# Чистые танцы

Сергей Николаевич Роман

1

Очередная сто раз смотренная серия "Каменской" закончилась.

Кофе из пакетика незаметно остыл.

Анна Васильевна вздохнула, напялила чёрное платье в жутких кремовых розочках, "детские" красные сандалии и устало оценила себя в зеркале.

На Анну Васильевну презрительно смотрела карга обыкновенная.

Пугающе худые руки. Выпирающие скулы. Длинная-длинная белоснежная коса. Красные от постоянной бессонницы глаза.

"Ведь некрасивых женщин не бывает", - старуха напела дрожащим голосом Шуфутинского и направилась к выходу из квартиры.

Напоследок она заглянула в ванную. Там уже второй месяц гнил домашний любимец Пушок. Соседи о чём-то догадывались, возмущённо что-то кричали при встрече в подъезде. А могли бы и поблагодарить. Пока в доме гниёт животное, нюхачи обычно держатся подальше. Думают, что, раз в квартире смерть, значит, поживиться здесь пока нечем. Весёлые, пока здоровые людишки им вкуснее, чем скорбящие о потере близкого существа. Да и само мёртвое существо их отпугивает. Впрочем, скоро Пушка пора выбрасывать: насекомцев вокруг него с каждым днём собиралось всё больше и больше. А это уже дискомфорт и для Анны Васильевны. "Ну что ж, пора отправляться!" - напомнила сама себе старуха.

Она покинула квартиру и медленно-медленно, аккуратно-аккуратно спустилась по лестнице (делать так, конечно, не следует, но если упасть, сломать что-то и остаться полностью беззащитной... нет, это будет ещё хуже!). Вышла из подъезда и тут же, не глядя ни на пенсионеров на лавочках, ни на детей, копошащихся в песочнице, как личинки в трупе Пушка, изо всех сил побежала к проезжей части. Надо сбить нюхачей со следа, нельзя дать им знать, где она живёт. И чем быстрее бежишь, тем больше шансов на успех.

Сегодня у Анны Васильевны особый день. Сегодня она должна встретиться кое с кем. Случится это часа через четыре, но до места встречи три километра, так что нужно поторапливаться.

Старуха горделиво подняла руку, повернулась в сторону проезжающих машин, кокетливо улыбнулась... И начался привычный танец.

То страстная сальса, то пленительная бочата, то проделки Джина Келли в "Поющих под дождём", то "Грязные танцы", то "Криминальное чтиво" (ну куда же без него!) - всё это мелькало в голове у Анны Васильевны Чемодановой каждый раз во время проведения ритуала. "Никто не задвинет Бейби в угол", - бормотала она и тут же напевала "I like to move it, move it". Впрочем, тематика "Грязных танцев" в потоке её мыслей заметно преобладала. Что поделаешь! Там сценаристка философствовала как могла. "Те, кто не слышит музыки, думают, что танцоры сошли с ума". Правда, те, кто слышат, тоже безумцы.

Годы, конечно, давали о себе знать, и все фантазии в итоге сводились к игривому задиранию ног, пошловатому потряхиванию подолом и плавным движениям рук, вызывавшим у Анны Васильевны, и только у неё, ассоциации с "Умирающим лебедем". "Композитор Сен-Санс, хореограф Фокин, исполняет Чемоданова!" - кричала Анна Васильевна вслед машинам. Машины не реагировали.

Прохожие тоже, как правило, делали вид, что ничего не происходит. Анна Васильевна продвигалась вперед так медленно, что те, кто хотел, успевали свернуть и обойти безумную бабку стороной. А местные уже давно привыкли к ритуалу. Некоторые даже улыбались и здоровались.

"Чудеса происходят, когда человек рискует всем ради мечты, которую, кроме него, не видит никто". Вот это тоже очень точно. Это уже из "Малышки на миллион". "Малышка", конечно, не про танцы, но мысль правильная. А танцы, как и бокс, занятие противоестественное.

"Тряси, как Бузова, своими арбузами", - вырвалось из Чемодановой что-то совсем уж неожиданное, и она остановилась перекурить. Первый перекур за день всегда особо неприятен. Вот ты в обычном мире, яркое солнышко приятно греет. Вот куда-то идет девочка в синих шортах и футболке с надписью "Little star". Но ты делаешь первую затяжку, и появляются нюхачи.

Странно, сегодня их немного. Всего-то два. До одного не добраться: он на балконе пятого этажа присосался к мужчине, поливающему цветы. А вот второй как раз рядом с той самой девочкой, которая, дурёха, никуда не торопится. Бредёт со своим пакетом из "Пятёрочки", как черепаха. Типа гуляет.

А сзади неё огромный нюхач. Он чует боль. Всю боль. И ты вместе с ним. Первая же затяжка напоминает о том, что мир наполнен болью. А боль - это запахи. Ногти девочки пахнут кисленьким. Это самый приятный сейчас запах. В младенчестве девочка болела корью. Теперь это видно. Ярко-розовая сыпь покрывает всё тело. Тело пахнет корью. Тело пахнет всеми болезнями, которые у него были. И ты видишь всё это тело. Очень схематично, как на плакатах в поликлинике. Но перед тобой каждый орган, и каждый орган сочится болью. Девочка пару лет назад успела переболеть аппендицитом, и её неприятный красный шрам является центром боли, приманивает нюхача.

Нюхачи похожи на огромных мудрых алкашей. Китайский философ Го Сян, умерший в четвертом веке нашей эры, едва ли мог предположить, что его керамическое изображение станет логотипом телекомпании "BИD". Ещё сложнее представить, что почтенный Го Сян знал, насколько он похож на нюхача. Впрочем, для нюхачей это комплимент. Омерзение, которое вызывает нюхач, сопоставимо с чувствами примерно тысячи детишек, одновременно любующихся тем самым логотипом. Нюхач живой и мёртвый одновременно. Нюхач идет за жертвой, оставляя за собой комки чёрной слизи, которую, впрочем, прохожие не замечают. Нюхач тянется к центру боли. Он любит вонь. И пока ты видишь нюхача, для тебя люди такие же мерзкие создания, как и нюхач. Даже хуже. Нюхач хотя бы не пахнет. А люди смердят. Болезнями, заботами, старостью, молодостью. Просто своим телом. И, как ни печально, особенно мерзок запах младенчества - запах непрерывной боли и бесконечных слёз. Первые месяцы Анне Васильевне буквально приходилось заставлять себя помогать таким же вонючкам, как и она сама. А потом она привыкла.

Самое сильное впечатление от Турции у Анны Васильевны было связано с порывом ветра, донесшим до неё запах верблюда. Верблюд лежал на вершине небольшого холма, примерно в сотне метров от Чемодановой. Но запах был омерзителен. В тот момент женщина подумала: "Если верблюд так пахнет для меня, интересно, насколько же мой запах отвратителен для него?". Впрочем, пастухи привыкают. Вот и Анна Васильевна теперь пастух. Пастух человеков. Почти Добрый пастырь.

Итак, нюхачи... Голова китайского философа и мохнатое тело Морры из советского мультика про муми-троллей. Ни жабы, ни шляпки на голове у них, впрочем, нет. Они тянутся к никуда не спешащим девочкам, к пенсионерам, еле бредущим в магазин, к влюблённым парочкам, часами сидящим на лавочках. Нюхачи весят килограммов триста, и торопиться они не могут. Они долго, старательно изучают запах, смакуют человеческую боль, а потом наносят резкий удар когтем. И теперь уже возникает новый центр боли. Человек умер, но пока не знает об этом. Нюхач найдет его повсюду, и никакие велосипеды, самокаты, самолёты его не спасут. Впрочем, даже если и не найдёт... Удар нанесён, и жизнь начинает уходить из человека тоненькой струйкой вони. Если нюхач рядом, он, довольно урча, вдыхает эту жизнь, иногда "по вкусу" расширяя шрам, но несильно. Человеку после удара осталось жить две недели, и эти две недели он изысканное, уникальное лакомство.

Сразу после смерти жертвы нюхач уходит.

Мёртвые тела ему отвратительны.

Нюхачу важна жизнь.

Жизнь полноценная, преодолевшая много боли, но забывшая о ней, не обращающая на неё внимания и на что-то надеющаяся.

Жизнь, которую он заберёт целиком.

Этот нюхач, очевидно, пёрся за девочкой уже давно.

Чёрная струйка боли, связывавшая нюхача и "Little star", была уже сантиметров пять шириной.

Нюхач сопел, получая огромное удовольствие и готовясь к удару.

И тут Анна Васильевна распевно заорала на девочку.

- Танцуй под Бузову! Под эту лёгкую музыку! - Далее старуха запрыгала на месте, скандируя "На танцующих утят! Быть похожими хотят! Быть похожими хотят! Не зря, не зря!".

Девочки тут же и след простыл.

А Анна Васильевна с чувством глубокого собственного достоинства сняла с плеча большую сумочку, деловито покопошилась в ней и извлекла поллитровую бутылочку из-под зеленого чая. Торопиться было некуда. Нюхачи соображают долго.

За одним исключением.

Когда на нюхача выливается пол-литра старушечьей настоявшейся мочи, вопят они моментально. А умирают быстро. Превращаясь в триста килограммов черной слизи на асфальте. Невидимая, быстро испаряющаяся тушка Морры с лицом китайского философа.

Выполнив работу, Анна Васильевна улыбнулась и запела что-то совсем неожиданное "Курт Кобейн пил мочу, Курт Кобейн пил мочу, Кобейн вернулся в родной город, чтобы выпить своей мочи".

А потом засвистела "Нервический твист".

2

Максим Петрович одиноко сидел на остановке, постоянно завидуя людям, которым были нужны какие угодно маршрутки, кроме "восьмёрки". Эти люди подходили и тут же исчезали. А вот "восьмёрка" проходила крайне редко и нужна была, судя по всему, только Максиму Петровичу. А впрочем... Жена умерла полгода назад. Детей нет. По законам кармы сиди и жди "восьмёрку". Чего ещё делать-то?

В какой-то момент Максиму вдруг померещился стук семенящих ножек. Как будто кто-то невероятно худой бежит к нему справа. Он неспешно повернулся.

И тут же рядом на скамейку плюхнулась бабка в чёрном.

"Сейчас будет про политику втирать", - уныло подумал он.

- Привет, Максимка, как жизнь? - задорно прокричала бабка.

Максим присмотрелся и не понял. Потом снова присмотрелся. А потом понял.

Анна Васильевна работала на кафедре лет десять назад. Это была огромная женщина, которая приходила, тут же садилась на стул и минут пять пыталась отдышаться. Тяжело ей было всё. Особенно работать. Потом у ней начались проблемы со здоровьем, причём психическим. Она начала чудить, принюхиваться ко всем, отгонять каких-то чертей, и в июне во время очередного конкурса на должность профессора пришлось от неё избавиться. Любой профессор важен и ценен вузу. Но не тот, который собирает мочу в бутылочку и плещет ей в сторону первого проректора.

Узнать Анну Васильевну теперь можно было только по голосу. Визуально её стало меньше раз в семь. Раньше на одной скамеечке они бы не поместились. Да и Максима Петровича теперь больше, чем было. Но только раза в два.

- Поправился, очки нацепил, - церемонностью Анна Васильевна не отличалась никогда. Всегда изображала каких-то купчих из пьес Островского. А теперь она ещё и курила что-то особенно мерзкое. Затянулась в ту же секунду, как только села, да ещё и дышит в его сторону. Как специально. Лишь бы мочой не плеснула!

Максим Петрович встал и отошёл немного подальше. Не помогло. Анна Васильевна тут же поднялась, подошла и задымила ещё сильнее.

- Не хочешь со мной разговаривать? Ну и ладно. Слышала я, что у тебя жена умерла? Одинокий ты теперь, Максимка. Вот я тебя и выбрала.

Плеснёт, обязательно плеснёт. И костюм жалко, и убегать неловко. Он же теперь тоже профессор. Да и бабушек-коллег обижать нехорошо.

- Максимка, а как ты относишься к творчеству Пелевина? Сразу говорю, чушь полная эта его структура мира. Особенно в последнем, "баночном", цикле. А вот Мамлеев что-то такое знал, да, знал.

"Баночный" цикл Максимка не читал и не планировал. Но ассоциативно, вспомнив далёкое детство и баночку мочи в школьном рюкзаке, подготовленную для сдачи анализов, отошёл ещё дальше.

- Ох, и глупый ты, Максимка! Никуда ты от меня не убежишь! Я теперь, знаешь, какая быстрая! Почитай, каждый день от кого-то убегаю. Я их спасаю, они на меня с матом. А я же старая. Вот она, жизнь-то! Разве ж я думала когда, что буду вот таким заниматься! Да скажи мне кто...

Максимка запрыгнул в "восьмёрку", уверенный, что бабка полезет туда вслед за ним. Но бабка этого не сделала. Она крайне неспешно достала бутылочку чая из коричневой сумки и полила жёлтой жидкостью дверь "маршрутки".

- Сука! - прокричал понимающий водитель. - Чего, приставала к тебе? Я эту старуху уже много лет знаю. В пятый раз, тварь, в пятый раз мне дверь поливает. Другой бы уже побил её слегка.

- Не уверен, она говорит, что очень быстрая.

Максимка был в шоке. На долю секунды ему послышался вой какого-то огромного существа, неизъяснимым образом убитого Анной Васильевной при помощи той самой бутылочки.

А потом он достал из чемодана сборник рассказов Шлинка и постарался погрузиться в неспешное чтение немецкого классика.

Получалось, признаться, на редкость плохо.

3

Анна Васильевна ошибалась в одном. Максим Петрович никогда не был одиноким и "на сторону" от жены ходил неоднократно. Было ему сорок пять лет, ругались они с женой по поводу любовниц на постоянной основе. И не только ругались! Максима Петровича, в согласии с русской традицией, много раз били сковородкой. Пару раз даже ударили маленьким "игрушечным" кухонным ножом. Неглубоко, конечно. Так, для острастки. Каждый раз болело долго. Как будто ядом смазывала. Короче, после смерти жены тосковал Максимка недолго и во многом воспринял это как освобождение. Вечером его ждали Просекко, пара приличных Фанагорий и лаборантка Галя с биохима. А до этого времени можно было и подремать, изучая курсовые.

Галя позвонила в дверь ровно в восемь вечера.

Звонок этот, однако, стал для Максимки своеобразным триггером.

Двухкомнатная квартира вдруг погрузилась в полумрак и заиграла неестественными тонами, как в советских экранизациях Достоевского. Пол стал ядовито-лиловым, потолок - насыщенно-чёрным. Из ванной начали доноситься капающие звуки. Зеркало в прихожей помутнело и покрылось коричневыми пятнами. Белая футболка показалась вдруг Максимке сначала полосатой, а потом ядовито-рыжей. Штаны же, напротив, стали белыми, но покрытыми многочисленными неприлично-коричневыми пятнами. В какой-то момент всё в прихожей залило синим цветом, на фоне которого на потолке стали отчётливо видны следы подозрительной биоактивности.

Максимка замер на месте в полуметре от входной двери.

Галя позвонила в пятый раз.

Максим Петрович подумал, что, если у него инсульт, на всякий случай дверь лучше открыть. А потом подумал про Анну Васильевну и вой существа, и инсульт неожиданно показался не самым плохим, даже, можно сказать, привлекательным вариантом.

Галя светилась изнутри. Нехорошим призрачным светом. От трёх невылеченных зубов сквозь рот Гали струился коричневатый дымок. Где-то в районе желудка ползали какие-то зелёные змеи, намекая то ли на гастрит, то ли на алкоголизм. Это бросалось в глаза сразу. В целом же Галя напоминала картину, на которую когда-то американский художник Джексон Поллок вылил три ведра краски да так и оставил. А потом всё завоняло и продолжает вонять.

Галя сердито втиснулась в дверь и начала ворчать.

- Ты чего, уснул, что ли? Я тут звоню, звоню.

И вот тут голос Гали вдруг сменился на странные звуки, больше всего напоминавшие ночные музыкальные этюды Шерлока Холмса. Слов было не разобрать, но о том, что Галя недовольна, догадаться было несложно. Зелёные змеи продолжали плясать странный танец, по которому Максим Петрович неизъяснимым образом понял, что Галя очень хочет выпить, и это желание заметно превышает стремление к ночи любви. Впрочем, сам Максимка понял, что с этой вонючкой он уже не сможет ничего.

Галя о чем-то скрипела, шуршала, пищала. В какой-то момент у неё неожиданно появился шанс: Максим Петрович вдруг почувствовал запах своего, "настоявшегося" тела. Тело пахло пиджаком, пельменями и гайморитом. Впрочем, это только основная гамма. Всё остальное было ещё хуже.

Где-то во дворе кто-то завыл истошным голосом. "Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?" - вспомнились Максимке знаменитые пушкинские строки.

Он метнулся на кухню, схватил большой пакет, благородно сунул в него Просекко и Фанагории, вручил всё это добро Гале, преодолел отвращение и лёгким движением выставил вонючку за дверь. Тут же он заперся и отошёл подальше. Ему казалось, что Галя сейчас просочится через замочную скважину и отравит его мощным поцелуем.

Галя кричала долго. Через металлическую дверь, и правда, просвечивало её отныне незабываемое тело.

А потом лаборантка ушла.

Бутылки, конечно же, забрала.

Ещё бы, у них зарплаты-то...

А выпить было надо и Максиму. Хорошо, что пара коньяков осталась с дня рождения.

Когда через полчаса постучали в дверь, Максиму уже было очень страшно. Электричество в этом артхаусном мире как будто не работало. Выключатель щёлкал, но от этого потусторонние краски становились только ядрёнее.

Телевизор не работал.

Ноутбук не светился.

Вечер становился аналоговым.

Максим открыл дверь, не раздумывая.

На пороге, конечно, пританцовывала Анна Васильевна.

- Ты чего не открываешь, Максимка? - старуха ворвалась в квартиру и тут же плюхнулась в кресло. - Ох, устала я за день, ох, устала. Ну у тебя как, уже блэкаут? Как курсовые-то теперь будешь проверять?

- Откуда? - устало забухтел Максим. - Откуда вы знаете мой адрес? Как вы узнали, когда я сегодня закончу? За что мне это всё?

- Одинокий ты, Максимка. Даже не знаешь, насколько одинокий. Вот ты мне скажи, Максимка, почему все мужики, что по бабам шляются, такие никакие? Сутулятся, шепелявят чего-то. Да в жизнь бы я на тебя не позарилась. А у меня-то какие-никакие друзья на кафедре остались. Хоть я и чеканутая для них. Они и оповестили обо всём.

- Может, вы выпьете вместе со мной? А то разговор у нас чего-то не клеится.

- Ну ты ж меня склеить не планировал, шалунишка? Точно не планировал? Ну тогда наливай!

4

Через пару часов пьянющие Анна Васильевна и Максим Петрович еле-еле спускались по лестнице, чтобы поохотиться на нюхача.

- А что ж вы не танцуете, уважаемая?

- А мне не надо. Нюхачи алкоголь не переносят. Им нужно свежее мясо.

- А я переношу. Вот прям сейчас переношу.

- Максим, я рецепт сигареточек оставила?

- Оставили, оставили. Шафран, ромашка, немного волос...

- Д-да, оставила. Максим, короче, курить три раза в день. Без этого ты не сможешь. Без этого у тебя блэкаут. Круглые сутки будешь всю эту байду видеть. Даже во сне. А так три раза в день обострение, десять минут иного мира, а дальше делай что хочешь. Практически нормальная жизнь.

- Какая же вы тварь, Анна Васильевна!

- Спасибо, Максимка, спасибо! Мне смена нужна, - вдруг голос Чемодановой стал удивительно серьезным. - Я совсем старая. А нюхачей всё больше.

- А зачем их убивать?

- Максим, ну ты же филолог. "Гармония мира не стоит слезинки замученного ребёнка"! Как прав, как прав был Карамазов! Я каждый день спасаю двух человек. Иногда трёх. И убегаю.

- Движение - жизнь, - подтвердил Максимка.

- Мы с тобой невидимые герои тайной войны.

- Красиво! А вас-то кто с миром нюхачей познакомил?

- Да так, была у меня одна соседка. Удружила. А я и не жалею. Здоровее стала. Разве ж я раньше бегала когда?

- Мы курить-то будем? Где эти нюхачи сейчас ошиваются?

- Ночью они обычно спят. Ночью редко кто медленно ходит. Одни бомжи дрыхнут. А бомжи им неинтересны. Наверное, слишком остренькие. Нюхачи радость любят. А у бомжей какая радость?

- А чего мы выперлись тогда?

- Я знаю, где они спят. Около пешеходного моста. Там у них целая стоянка. Лежбище. Я давно хочу как-нибудь их всех одним ударом. Но боязно чего-то. По одному как-то спокойнее. Может, мы вместе их когда... МАКСИМ!

Быстрый удар ножа.

Тяжелый звук падения тела в воду.

Внимательные настороженные глаза Максима Петровича.

Он знал, что лучше убежать.

И бежать как можно быстрее.

Но он должен был это увидеть.

Как пойдёт ко дну костлявое тело Анны Васильевны.

Как медленно намокнет чёрное платье в жутких кремовых розочках.

А она так нелепо удивилась напоследок.

Как будто чего-то другого ждала.

Благодарности, наверное.

- Тварь! Какая тварь! Думала, я с работы уволюсь и буду с ней на пару от прохожих убегать. С бутылками мочи по городу ходить, нюхачей поливать. Идиотка, господи, какая идиотка! Да хрен тебе! Достали, все достали. А она бы не отвязалась. Так и ходила бы каждый день по мою душу. Бегает она быстро! Ещё бы. Годы тренировок. Если я буду десять лет этой хренью страдать. Да щас прям! - бормотал потихоньку Максим Петрович, пытаясь понять, сошёл он уже с ума или ещё нет.

Приблизившись к дому, Максим Петрович закурил "ту самую" сигареточку. Никаких трёхсоткилограммовых объектов он рядом с собой не увидел. Но ему вдруг захотелось снова попасть в тот инфернальный мир, в котором он будет проводить теперь полчаса в день. И вот теперь, зная, что этот ужас не навсегда, он даже получил удовольствие от переливов красок, от чувства ускользающей ночной красоты. И от того, что, если его не найдут, у него останется работочка, зарплаточка, благодарные студенты, премии на День вузовского работника и на Новый год.

5

Через день в квартиру Максима Петровича под утро позвонили.

Хмурые полицейские предъявили соответствующий ордер и зачитали последнюю записку Анны Васильевны, лежавшую на столе в её однокомнатной квартире.

"Оповещаю все возможные органы о том, что в моей смерти виновен кандидат наук Максим Петрович Нестеров. Он отказался встать на путь Добра и убил старушку. Он такой не первый и не последний. Общество борцов с нюхачами не впервые сталкивается с подобным недостойным поведением. Поэтому оставляю эту типовую записку. Извини, Максимка, если что не так. Я лично в тебя верю. Не поднимется у тебя рука на меня, в жизнь не поднимется. А если поднимется - да будь ты проклят! В тюрьме ты сигареточек-то не добудешь. Так и сдохнешь в ином мире, кукухой поедешь. Ещё раз извини, что грубо. Но если что, заслужил".

- Ну и что это за бред? - попытался изобразить удивление Максимка.

- Бред не бред, а в тюрьме отсидишь, - с усмешкой сказал пожилой полицейский и превратился в нюхача. - Видели тебя свидетели, вот те крест видели, - нюхач подмигнул Нестерову.

- Да что ж такое-то? Да я вас-то, тварей эдаких, и не видел никогда. За что ж мне страдания-то такие?

И тут Максима Петровича осенило. Он быстро снял с себя черные спортивные трусы и начал с усердием поливать застывшего нюхача.

- Поливай, поливай, - откомментировал тот. - У тебя моча молодая еще. Не старушечья. В старушечьей самая соль. - Нюхач презрительно зевнул.

Максим Петрович остановился, опустил руки и обречённо проснулся.

По простыне растекалось предательское мокрое пятно.

6

Прошло два года.

Нестеров давно уже перестал напряжённо вспоминать о событиях той ночи.

Ему даже было интересно иногда проводить занятия, находясь в "ином мире", когда рядом для него нет ни одного работающего телефона, когда тебе никто не позвонит, не сорвёт с пары.

Он теперь точно знал, что он не тварь дрожащая. Что он не будет, как Анна Васильевна, устраивать бешеные пляски, лишь бы остаться незамеченным нюхачами.

Конечно, с тех пор он их видел, и не раз.

Но ему было просто любопытно.

Любопытно думать о том, что вот эта парочка через две недели целоваться уже больше не будет.

А вот этот гость конференции, двадцать пять минут вещающий ни о чём, возможно, в последний раз убаюкивает столь почтенную аудиторию.

Любопытно то, что другие этого не видят и даже не догадываются о том, что только что фактически умерли.

Нестеров чувствовал себя настоящим исследователем. Беспристрастным и внимательным.

Сегодня он проводил семинар про писателей-экзистенциалистов и сам немного чувствовал себя экзистенциалистом. Знающим, что смерть всегда близка, и спокойно принимающим это. Живущим свою настоящую жизнь. Почти стоик.

Дверь в аудиторию тихо открылась.

В аудиторию еле-еле вошла Надя Волкова.

Так же медленно за неё шествовал влюблённый в её запахи нюхач.

- Автобус сломался, - пробурчала Надя. - извините. - Надя плюхнулась на последнюю парту. - Можно реферат ответить? И за прошлое занятие?

- Да, Надя, конечно.

Надя неожиданно резко вскочила и собралась ломануться к кафедре. Нюхач ещё не нанёс удар и с такими темпами студентки мог спокойно и потерять свою жертву. Нестеров несколько раз видел, как в таких случаях монстры замирают на полминуты и растворяются в воздухе, чтобы тут же материализоваться где-нибудь в ста метрах.

- Да ладно, Надя. Давайте с места. У вас, кстати, ещё за март есть должок. Но про это, наверное, пока забудем. Рассказывайте, Надя, рассказывайте.

Преподаватель сел за стол и начал увлечённо следить за рассказом девушки. Судя по выражению его лица, никто и никогда ему не сообщал ничего более интересного ни про драматургию Сартра, ни про позднее творчество Хэмингуэя.

Надя всегда немного побаивалась Нестерова с его каверзными вопросами. Но сегодня он молчал, даже улыбался, и настроение у девушки заметно улучшилось. Майское солнце радостно светило в окна аудитории, сегодня у Нади было только две пары, а потом можно будет медленно идти домой, наслаждаясь первым по-летнему тёплым деньком.