# А.Ч.Суинбёрн. Заметки на стихотворения и рецензии

Александр Викторович Лукьянов

Заметки на стихотворения и рецензии


Это не моё желание, что я принимаюсь за работу, предложенную мне. Чтобы оправдать или защитить себя от нападок или обвинений людей, о которых, если бы не их критика, я, возможно, никогда не услышал бы, но есть долг, по которому я или любой другой писатель, кто уважает свою работу, не может без отвращения унижаться и не предпринимать чего-либо. Пока нападки на мою книгу - я видел несколько, мне сказали, что их много - были заключены в обычные границы анонимной прессы, я пропускал их мимо ушей без ответа, к которому они, казалось, стремились. Искренним или неискренним, наглым или почтительным, я позволяю своим обидчикам произносить их критику, оставляя её без внимания. Теперь же я взялся написать несколько слов об этом деле, но не в качестве защиты или оправдания, ответа или просьбы. Я ничего такого не могу предложить им. Большая часть критики, которую я наблюдал, - соответствует словам величайшего последователя Шекспира:


Если человек будет плевать против ветра;

То вся муть вернётся на его лицо (1) .


В знак признания справедливого отношения ко мне в этом вопросе моего теперешнего издателя, я непременно должен присоединиться к его пожеланию и пожеланиям моих друзей, чьи советы я ценю. Именно ради них, а не себя, насколько я их понимаю, я должен дать какой-то ответ на выдвинутые против меня обвинения.

Эта работа не приносит ни удовольствия, ни чести, ни выгоды, но, как и другие подобные задачи, она может быть не менее полезной и необходимой. Я сознаю, что её невозможно сделать без некоторого проявления эгоизма, и волей-неволей готов вынести за неё обвинение в высокомерии. Должность комментатора моих собственных произведений была навязана мне обстоятельствами, связанными с выпуском и переизданием моей последней книги. Я вынужден пристально вглядеться в неё и спросить, какой эпизод, какой намёк или какая фраза могли вызвать такой внезапный гром с безмятежных небес общественной добродетели.

С простыми пасквилянтами я не желаю встречаться; я предоставляю "святым" бороться со зверями в Эфесе (2) или ещё ближе. "Ибо в этих битвах и с такими людьми так же отчаянно рассчитывать на победу, как и иметь несчастье ввериться им" (3) . Некоторые мои стихотворения, кажется, подвергли сомнению судьи, с именем или без него, такие же непристойные или богохульные. Для меня, как я уже упоминал, их вердикт - дело бесконечного безразличия: мне одинаково неинтересно, кажусь ли я в их глазах нравственным или безнравственным. Христианином или язычником. Но, помня, что наука не должна гнушаться исследовать животных и инфузорий, я готов хоть раз сыграть роль анатома.

Что касается любого мнения, подразумеваемого или выражаемого на протяжении всей моей книги, я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь: книга драматична, многолика, многогранна; и ни одно выражение радости или отчаяния, веры или неверия не может быть должным образом принято за утверждение личного чувства или веры её автора. Если бы каждое стихотворение воспринималось как преднамеренный результат и результат убеждения автора, то не только мои, но и большинство стихотворений других людей не оставили бы после себя ничего, кроме ощущения туманного хаоса и самоубийственного противоречия. Байрон и Шелли, как мы знаем, говоря от своего лица и с таким возвышенным эффектом, открыто и оскорбительно высмеивали и поносили то, что англичане того времени считали самым священным. Я этого не делал. Я не говорю, что, если бы я оказался перед выбором, я не сделал бы этого в меру своих сил; я говорю, что до сих пор я не считал нужным делать ничего подобного. Остается выяснить, что же в этой книге может быть достаточно оскорбительным для английского читателя. Чтобы решить эту проблему, я не буду вылавливать ни одну из эфемерных грубостей, рождённых только для того, чтобы жалить, если они могут, и забываться, как они и должны. Я возьму одну статью, которая лежит передо мной; работа (я признаю) врага, но работа (я признаю) джентльмена. Я не могу принять её как правильную; но я охотно допускаю, что она не содержит и не предполагает ничего ложного или грязного. Поэтому я обращаюсь к нему, а не к кому-то другому, с моей просьбой. Два моих стихотворения, оказывается, по его мнению, "особенно ужасны"*. Хорошо. Хотя эта фраза несколько "невыразительна", я доволен тем, что встречаюсь с ним на этой почве. Это кое-что - нет, это даже много - найти противника, который обладает достаточным чувством честности и чести, чтобы отметить перечень того, где он, претендент, желает встретиться с оспариваемым противником.

Кажется, первое из этих особенно ужасных стихотворений - "Анактория". Мне сообщили, и я не позаботился проверить это утверждение, что это стихотворение возбудило среди целомудренных и искренних сегодняшних критиков более яростное осуждение, более добродетельный ужас, более страстный призыв, чем любое другое из моих произведений. Как бы я ни был горд и рад этому отличию, я всё же должен, хотя и неохотно, спросить, какие заслуги или недостатки принесли мне столь неожиданную честь. Я не стремился к этому, я не стыжусь этого, но я подавлен этим. Я никогда не жаждал похвалы рецензентов; я никогда не боялся их оскорблений; но я хотел бы знать, почему стервятники собираются здесь со всех мест; какую родственную им падаль чуют они, кто может различить такой запах (как утверждается) в любом розарии. И после некоторого размышления я действительно знаю или догадываюсь.

Добродетель в том виде, в каком она предстает воплощенной в британской публицистике, и столь многословной благодаря этому отвратительному органу, представляет собой нечто вроде сложного существа -


"глыба ни живая, ни мертвая,

С собачьей головой, с глазами на груди, с птичьими лапками" (4) .


Ни одна драконья пасть не издавала при случае более сильных и странных звуков и запахов. Но, вдыхая эти запахи не без удивления и отвращения, я наконец-то могу анализировать их составные части. Какой смысл заложен в моём стихотворении, если любой читатель захочет получить объяснение, я готов объяснить, хотя и озадачен намёком на то, что объяснение может потребоваться. Что именно предполагали некоторые рецензенты, я не в состоянии объяснить, да и не хочу представлять. Очевидно, я недостаточно добродетелен, чтобы понять их. Я благодарю небеса, что это не так. Ma corruption rougirait de leur pudeur (5) .

Я не учился в тех школах, откуда этот оперившийся Феникс - "добродетель профессиональных журналистов" - поднялся, хихикая и кукарекая, с навозной кучи, с места своего рождения и своего смертного одра. Но есть птицы с иными перьями, если не более высокого полёта; и я хотел бы теперь вспомнить их не в курятнике или моём заповеднике, а в открытом и общественном поле, где все могут найти пастбище, солнечный свет и свежий воздух; в месте, куда не могут последовать похотливая чопорность и ядовитая добродетель журналистов и их наймитов; в атмосферу, где клевета не может говорить, а глупость не может дышать; одним словом, где клеветникам и тупицам невозможно находиться.

Я не надеюсь и не желаю изменить неизменяемое, очистить нечистое. Примирить их, оправдать себя в их глазах - вот задача, до выполнения которой я не снизошел бы, даже если бы был уверен, что справлюсь. В этих стихотворениях я просто выразил или попытался выразить ту жестокость чувства между влюблёнными, которое застывает в ярости и усиливается в отчаянии.

Основная мысль, которой я здесь коснулся, была уже давно высечена Сапфо (6) . Нас в Англии учат, заставляют под страхом наказания выучить, истолковать и повторить, как школьников, нетленные и несравненные стихи этой великой поэтессы; и я, по крайней мере, благодарен за обучение. Я желал и даже осмеливался надеяться, что со временем смогу перевести на более низкий и поздний язык божественные слова, которые даже в детстве не мог не признать божественными. Эта надежда, если я вообще осмеливался питать такую надежду, вскоре оказалась ложной. Перевести две оды и оставшиеся фрагменты Сапфо - задача совершенно невыполнимая, и в качестве свидетеля этого я приведу одного из величайших поэтов. Катуллом "переведенная" - или, как сказали бы теперь его соотечественники, "переданная" - "Ода к Анактории": Εις Ερωμεναν (7) : более прекрасного перевода никогда не было и не будет; но по сравнению с греческим она бесцветна и бескровна, раздута дополнениями и ослаблена изменениями. Пусть кто-нибудь противопоставит друг другу две первые строфы, латинскую и греческую, и произнесет. (Это было бы слишком много, чтобы требовать от всех моих критиков; но некоторые из английских журналистов могут быть способны выполнить эту не непомерную задачу.) Там, где Катулл потерпел неудачу, я не мог надеяться на успех. Вместо этого я попытался воспроизвести в разбавленной и расширенной форме дух стихотворения, который не мог быть воспроизведен в теле. Итак, ода Εις Ερωμεναν - "Ода к Анактории" (как она называется по традиции) - стихотворение, которое английские мальчики должны выучить наизусть - стихотворение (и это более важно), которое не имеет во всем мире поэзии ни друга, ни соперника, кроме "Оды к Афродите", было, по крайней мере, дважды переведено или предано огласке. Я не знаю, чтобы мистер Эмброуз Филлипс или месье Николя Буало-Депрео (8) когда-либо подвергались импичменту перед судом присяжных моралистов за своё достаточно тяжкое преступление. Любой суд присяжных, состоящий из поэтов, несомненно, признал бы обоих виновными. Так вот, того, что они сделали, у меня нет.

В меру своих способностей (а плохое - это самое лучшее) они "перевели" на плохой французский и плохой английский те самые слова Сапфо. Чувствуя, что хотя я мог бы сделать это лучше, но не сделал бы хорошо, я отказался от идеи перевода- έκων αέκωντί γε θυμώ (9) . Тогда я попытался написать какой-нибудь парафраз фрагмента, который судьба и христиане пощадили для нас, но я не сказал, как Буало и Филипс, что говорящая "обливается потом и падает в обморок" (10) при виде своей любимицы рядом с мужчиной. Я воздержался от того, чтобы касаться таких подробностей, по той причине, что я чувствовал себя неспособным дать адекватное выражение по-английски буквальным и абсолютным словам Сапфо; и не хотел бы исказить и унизить их до более гнусной формы. Никто не может чувствовать так глубоко, как я, неадекватность моей работы. Это не Сапфо, - сказал мне однажды мой друг. Я мог только ответить: "это так близко, как я могу подойти; и ни один мужчина не может подойти близко к ней". Её дошедшие до нас стихотворения - высший успех, последнее достижение поэтического искусства. Но это, может быть, и не по делу. Я постараюсь к нему приблизиться; хотя переход этот несоизмерим от стихов Сапфо к моим или к любому другому автору, я стремился вложить свой дух в её образ, выразить и представить не стихотворение, а поэта. Я не думаю, что это необходимо для того, чтобы обезобразить страницу сносками, где я вновь вернулся к оригинальному тексту. Нет нужды говорить, что здесь и там я перевел на английский язык именно слова Сапфо. Я также пытался работать над своими собственными фразами, чтобы эффектно выразить действие: привести доказательства того, что больше, чем у кого-либо другого, её стихи поражают и побуждают память в уединенных местах или у моря, среди возвышенных зрелищ и звуков, - которые кажутся сродни огню и воздуху, будучи сами "всем воздухом и огнем" (11) ; другой стихии в них нет. Что же касается гневного воззвания к высшей тайне угнетающего неба, которое я отважился вложить в её уста только в тот момент, когда наслаждение достигает кульминации в боли, чувства гнева и желания в отчаянии. Что же касается "богохульств"!! против Бога или богов, в которых здесь и в других местах обвиняют меня,- то они должны быть восприняты как первый результат или вспышка расстроенной и бесплодной страсти, испытывающей отвращение к самой себе. После этого дух находит время вздохнуть и отдохнуть над всеми болезненными чувствами измученного тела, над всеми горькими трудами восставшей души; гордость поэта возвращается, возвышенное сознание непобедимого бессмертия в воспоминаниях и устах людей.


!! Поскольку я не буду возвращаться к этому обвинению в "богохульстве", я приведу здесь примечательный пример того, что кажется допустимым в этой строке английскому читателю. (Нет нужды говорить, что я не ставлю под сомнение право автора и издателя выражать и издавать то, что им угодно, которое было бы отвергнуто лицемерием и раболепием). Я не осуждаю, но требую для всех людей свободы говорить и свободы слышать. Это демаркационная линия, которая допускает, если преступление существует, более крупного преступника и отвергает меньшего - вот этого я не понимаю. После многих чередующихся проклятий и отрицаний Бога великий поэт говорит о Христе, "скрывающем свою ужасную божественность", о его "злобной душе", о его "богоподобной злобе". Шелли пережил все это и многое другое, но Шелли написал все это и многое другое. Неужели ни одно общество по подавлению здравого смысла - ни один комитет по пропаганде Канта - не позаботится об этом немного, или они уже не пробовали свои силы и не сломались? Ибо стихотворение, содержащее вышеприведенные слова, продолжает и по сей день приносить кредит и прибыль своим издателям - господам Моксону и Ко.


Что же в этом есть ужасного? выражение неистовой нежности, пылкость страстного отчаяния? Неужели они настолько неестественны, что вызывают страх или отвращение? Где тут грязные подробности? где непристойный намёк? Такие гнусные писаки как мои критики, могли бы, конечно, сочинить на эту или на любую другую тему мерзкое стихотворение; я этого не сделал. И если переводить или перефразировать Сапфо будет являться преступлением, то обвините более тяжких преступников, которые занимались этим вопросом и перефразировали его в своих жалких версиях оды. Является ли моё стихотворение более страстным в деталях, более очевидным по теме? Я утверждаю, что нет; и то, что я утверждаю, я доказал.

Следующим в списке обвинений стоит стихотворение "Долорес", сущность и смысл которого я бы счёл достаточно очевидным, если бы рассматривал его в свете других, предшествующих и следующих за ним. Я стремился здесь выразить то преходящее состояние духа, через которое, предположительно, может пройти человек, неудачный в любви и утомленный любовью, но ещё не ждущий покоя. Он ищет прибежища в тех "бурных наслаждениях", которые "имеют бурный конец" (11) в яростном и явном сладострастии, которое, во всяком случае, признаёт, что оно не больше, чем оно есть. Это стихотворение, как и "Фаустина", настолько символично и причудливо, что не может быть справедливо оценено как исследование в школе реализма. Дух, склонившийся и побледневший от страданий и страсти (что на самом деле одно и то же и то же самое слово), играет некоторое время со своим блаженством и своею болью, смешивает и искажает их с чувством наполовину юмористическим и наполовину скорбным, ликует в горьких и сомнительных эмоциях -


"Настроения причудливой печали, ничего не стоящей" (13) .


Он резвится в печали и шутит над самим собой; взывает к свободе и исповедует оковы; украшает себя именем богини, венчает заново, как мистическую Котито (14) , некую женщину, реальную или идеальную, в которой воплощена гордость жизни с сопутствующими ей похотями. В полузакрытых глазах возлюбленной преображается её неистовая, бесстыдная красота, в жестоких чувственных зрачках видны выразительность и влечение; в поцелуях её губ таятся воспоминания и тайны. Она - тёмная Венера, вскормленная всесожжением и кровавой жертвой; завуалированный образ того наслаждения, которое люди, движимые сытостью и извращенные властью, искали такими же странными путями, как путь Нерона до и после него; дочь похоти и смерти, и хранящая в себе обоих своих родителей; Богоматерь боли, одинаково враждебная незначительным грехам и добродетелям: ни Дева, ни самая нечестивая из людей; ни матерь богов или Бога; ни Кибела, которой служат бесполые священники или монахи, обожаемые Оригеном или Атисом (15) ; ни её подобие в Диндимусе или Лорето (16) .

Следующий акт в этой лирической монодраме страсти представляет собой новую сцену. Поклонение желанию прекратилось; безумное смятение чувств вырвалось наружу; дух, очищенный от прежнего сожаления, которое толкало его на такие жестокие испытания, ради передышки, исцеленный от лихорадки, что растрачивала его в поисках облегчения среди яростных фантазий и бурных удовольствий, мечтает теперь о найденной истине и обретенном покое. Не мученический пыл бескорыстной любви, а бесполезное пламя, которое выгорало и не приносило пользы, не бурная ярость наслаждения, которая, казалось, ненадолго делала плоть Божественной, облекала обнаженные чувства огненным одеянием веры; но безжалостная любовь, безобидное желание. "Гесперия", самый нежный тип женщины или мечты, рожденной на западных "островах блаженства" (17) , где тени всех счастливых и святых созданий живут вне заката священной и вечно бодрствующей жизнью, где на их глазах загорается западная заря, восходящая, когда угасает огненный день страсти, и восходящая там, где он затонул. Здесь, между восходом луны и заходом солнца, живёт любовь, нежная и верная, не дающая слишком много и не просящая-скорее невеста, чем любовница, скорее сестра, чем невеста. Но не сразу и не навсегда прошлое может быть погублено и похоронено; здесь же искусительница следует за своей летучей добычей, раненая и ослабевшая, еще свежая от клыков страсти; жестокие руки, влюблённые глаза все ещё сверкают и манят. Qui a bu boira: (18) ноги тянутся назад к древним путям. Только благодаря полету в течение всей жизни, рядом с освобождающей богиней, буду её рабом давнишнего побега от уничтожения: даже если таким образом смогу спастись, даже опережая кровожадных созданий.

Это миф или легенда моего стихотворения. И не без умысла я вставил между первой и второй частью стихотворение, названное "Сад Прозерпины", ярко выражающее, как я и полагал, ту краткую абсолютную паузу страсти и мысли, когда дух, не боясь и не надеясь ни на добро, ни на зло, алчет и жаждет после всего только совершенный сон.

Итак, что есть во всем этом неподходящего для написания - что есть здесь неприличного в манере или отталкивающего в сюжете - я, по крайней мере, ещё не вижу; и прежде чем я смогу увидеть это, мои глаза должны быть очищены евфразией и рутой (19) , которые держат ясными более чистые глаза профессиональной добродетели. Понимание зла целомудренными и требовательными журналистами, их острый нюх на возможные или невозможные загрязнения, их тонкий слух, улавливающий звук или шепот неправды-все это знание "слишком чудесно и превосходно для меня; я не могу достичь его (20) ". В одном, действительно, кажется, я ошибся: я забыл добавить к своему произведению своевременное предостережение великого поэта и юмориста:-


J"en préviens les mères de famille,

Ce que j"écris n"est pas pour les petites filles

Dont on coupe le pain en tartines. - mes vers

Sont des vers de jeune home (21) .


Я упустил из виду свидетельство, которое с каждым днем становится все яснее, что в наше время есть место только для тех, кто довольствуется тем, что пишет для детей и девочек. Но эта оплошность - суть моего проступка. Казалось бы, издать книгу равносильно тому, чтобы насильно сунуть её в руки каждой матери и кормилицы в королевстве, как подходящую и необходимую пищу для девочек. К счастью, нет никаких опасений, что предложение молока для младенцев ещё какое-то время будет отставать от спроса. Там уже достаточно, по совести говоря, нравственных "молочников", расхваливающих свой товар на улицах и в переулках; свежая или несвежая, кислая или сладкая, необходимая жидкость вытекает из обильного источника. Возможно, в своё время требовательные врачи назначат более строгую диету своему ипохондрическому пациенту, читающему миру; или гигантская malade imaginaire (22) , называемая публикой, может восстать против еженедельного зелья или ежедневного лекарства господ Пургона и Диафуаруса (23) . Между тем мы, утверждающие, что не имеем дела ни с ядом, ни с детским питанием, не можем поневоле оставаться в стороне. Пусть читают те, кто хочет, и пусть воздерживаются от чтения. Будьте бдительны. Никто не хочет насильно загонять взрослую пищу в глотки младенцев и грудных детей. Стихи, проанализированные в прошлый раз, несомненно, были написаны без морального или аморального замысла; но результат кажется мне скорее моральным, чем аморальным, если необходимо одно или другое, и если (в чем я не могу быть уверен) я правильно истолковываю эти несколько туманные и изменчивые термины. Эти стихи, таким образом уничтоженные, являются (как мне сказали) теми, которые нанесли наибольшее публичное оскорбление продажной добродетели журналистики. Поскольку мне не приходится пересматривать своих рецензентов, мне нет нужды долго опровергать каждую преднамеренную ошибку или бессознательную ложь, которую склонный к таким делам работник мог бы вытащить на свет божий. Для меня, как и для всех других, кто может прочесть то, что я пишу, всё это должно продолжать казаться слишком жалким и тривиальным, чтобы тратить на это слова или мысли, которые мы можем не тратить. Но, приступив к этой задаче, я добавлю вам пару слов из аннотации. Я слышал, что даже небольшое стихотворение "Фаустина" явилось для некоторых читателей чем-то таким, что у них мурашки бегали по коже и леденела кровь. Оно было издано без такого намерения. Я также не помню, чтобы кто-нибудь поднял на неё голос или каблук, когда оно впервые появилось - новорожденное и девственное стихотворение - в газете Spectator за 1862 год. Добродетель, казалось бы, неожиданно взметнулась вверх за четыре года или меньше - ранг и резвость выросли, бесплодные и гнилые на корню. Фаустина - это грёзы человека, взирающего на горькую и порочную прелесть лица столь же обыкновенного и дешёвого, как мораль рецензентов, и мечтающего о прошлых жизнях, в которых это прекрасное лицо могло занимать более благородное или более достойное положение; императорский профиль мог принадлежать Фаустине, жаждущие губы - менаде, когда она впервые научилась пить кровь или вино, растрачивать любовь и разрушать человеческие жизни; через Грецию и снова через Рим она могла пройти с тем же лицом, которое теперь предстаёт перед нами обесчещенным и опороченным. Каковы бы ни были достоинства или недостатки этих стихотворений, идея, которая даёт им такую жизнь, достаточно проста: переселение одной души, обречённой как бы случайно от начала до конца на всякое зло, а не на добро, через многие века и формы, но всегда облачённой в один и тот же тип плотской красоты. Случайность, которую внушило мне это стихотворение, была одной из тех, что могут случиться в любой день с любым человеком - внезапное видение живого лица, которое напомнило хорошо известное подобие другого мёртвого на протяжении веков: в данном случае благородный и безупречный тип старшей Фаустины, который можно увидеть на монете и в бюсте. Из этого случайного взгляда и внезапного воспоминания возникли и выросли эти стихи. О стихотворении, в котором я ещё раз попытался воплотить легенду о Венере и её рыцаре, мне нужно сказать только, что моей первой целью было переосмысление старой истории на новый лад. Мне казалось, что трагедия началась с возвращения рыцаря к Венере - началась там, где до сих пор казалось нам, что закончилась. Бессмертная агония человека, утратившего всякое раскаяние - низвергнутого из страшной надежды в бесстрашное отчаяние, уверовавшего во Христа и привязанного к Венере, жаждущего покаянной боли и обречённого на безрадостное наслаждение, - таково было в моих глазах ядро мифа, сравнимого только с историей о неразумных девах (24) , несущих такое же бремя. Трагический штрих этой истории заключается в том, что рыцарь, отрекшийся от Христа, верит в него; влюблённый, обнявший Венеру, не верит в неё. Тщетно и в отчаянии будет ли он делать лучшее из того, что самое худшее - тщетно упрекать Бога и спорить на стороне той, кого он покидает. Стоит только принять или допустить малейшую примесь языческого культа или современной мысли, и вся история станет пеной и обратится в дым. Только тогда, когда я закончил своё стихотворение, я получил из рук её автора замечательную брошюру Шарля Бодлера о вагнеровском "Тангейзере" (25) . Если кто-нибудь пожелает познакомиться с выраженным лучшим языком, чем мой, образом средневековой Венеры, который я намеревался воплотить в стихи, пусть обратится к великолепному отрывку, в котором мсье Бодлер описывает падшую богиню, названную дьявольской в те века, что не признавали её божественность. В другом месте, как я потом обнаружил, я согласен с великим музыкантом и его великим панегириком. Я сделал Венеру единственной любовью её рыцаря на всю жизнь, как Марию Стюарт из "Шастеляра"; я посылал его, поэта и воина, неопытным в её яростные объятия. Таким образом, только легенда и символ кажутся мне благородными и значительными. Светлая любовь и безобидные заблуждения не должны касаться избравших Рай или Ад. Царица зла, владычица похоти не потерпит иного соперника, кроме Бога; и когда наместник Бога отвергает его (Тангейзера - А.Л.), только к ней он может вернуться, чтобы провести день своего суда в истощении, печали и страхе. Эти стихи не кажутся мне достойными осуждения, если только они не основаны на плохой поэзии; и на любое обвинение такого рода я, конечно, так же не состоянии ответить, как и по принуждению. Но я, конечно, был ещё менее всего готов услышать, как батареи добродетели откроют огонь в другом месте.

Скульптура, которую я знал, была мёртвым искусством; похороненная на века глубоко вне поля зрения, без ангела, охраняющего скульптуру; её похоронные одежды разделены спорящими и бессильными сектантами, и нигде не видно никаких шансов на воскресение. Я знал, что вера в телесность - это тайна скульптуры, и что прошлый век аскетов не мог ни уничтожить, ни заполучить её, как нынешний век лицемеров. Я знал, что современная мораль и новейшие религии были, вероятно, более чужды этому физическому и языческому искусству, чем другим; но насколько чужды, я не знал. Нет ничего прекраснее, как нет ничего более знаменитого в позднем эллинском искусстве, чем статуя Гермафродита (26) . Никто не сравнил бы его с величайшими произведениями греческой скульптуры. Никто не поднимет Китса на один уровень с Шекспиром. Но судьба позволила нам обладать одновременно Отелло и Гиперионом, Тесеем (27) и Гермафродитом. В Париже, Флоренции, Неаполе тонкая божественность этого произведения всегда притягивала к нему взоры художников и поэтов . Только существо одновременно грязное и мрачное может извлечь из столь прекрасного зрелища, из столь благородной фигуры самую слабую, самую мимолетную мысль о нечистоте, которая должна оставаться ниже понимания и ниже замечаний. Такого не может быть, чтобы даже самый подлый человек извлекал из этого образа нечто иное, чем чувство высокого и благодатного наслаждения. Запах, цвет и музыка не более нежны, и не более чисты. Насколько любимым и частым было у греков желание видеть соединения полов в одном теле совершенной красоты, никому не нужно говорить. У Платона легенда приобрела форму грубую, жесткую и абсурдную (28) . Теория о том, что Бог расколол надвое прообраз мужчины и женщины, изначального гермафродита, который должен был разделиться на женское и мужское тело, достаточно отвратительна и нелепа. Но воплощённая таким образом идея, буквальная или символическая, просто прекрасна. Я не первый, кто перевёл в письменный стих это скульптурное стихотворение: другой до меня, как он говорит, не раз "ласкал его любовью скульптора" (29) . Она действительно среди статуй, - как лирика среди трагедий; она стоит ниже Ниобы, как Симонид - ниже Эсхила, как Корреджо - ниже Тициана (30) ; печальная и тонкая мораль этого мифа, на которую я хотел указать в стихах, состоит в том, что совершенство, однажды достигнутое со всех сторон, есть вещь, отныне лишённая пользы или плода; тогда как разделённая красота между женщиной и мужчиной - вещь низшая и несовершенная - может служить всем поворотам жизни. Идеальная красота, как и идеальный гений, живёт отдельно, как бы по принуждению; превосходство - это одиночество:


Грудь слегка поднята его достигшей полноты молодостью,

Выражение лица было таким, какое мог бы отобрать

Любой художник, чьё мастерство никогда не умрёт,

Изображая такую совершенную чистоту.

"Ведьма Атласа", строфа, xxxvi


Но Шелли не изучал непорочность в школе рецензентов. Хорошо, что у нас есть учителя, способные просветить нашу тьму, иначе Бог знает, в какое заблуждение не впадёт такой, как он, или такой, как я. Возможно, со временем мы даже придём к мысли, что можно наслаждаться обнажённой красотой статуи или картины без какого-либо добродетельного видения за ней грязной фантазии; что было бы аморально.

Но, оставляя эту символическую сторону вопроса, я не могу понять, почему эта статуя не должна быть текстом для ещё одного стихотворения. Если к ней относиться серьёзно и целомудренно, как к важной "прекрасной сущности" (31) , которой вечно аплодируют и которой наслаждаются, она не может оскорбить никого, кроме слепых и похотливых. Ибо ни для одного из этих типов людей я никогда не писал и никогда не напишу. "Омерзительным и ужасным" - и полным "невыразимых мерзостей" (32) должен быть ум того человека, который мог бы здесь найти порок; нечистое и бесчеловечное животное, которое могло высосать из этой мистической розы древней красоты мерзкие и прогорклые соки непристойной фантазии. Это была должность мусорщика - спускаться с факелом или лопатой в такие глубины умственной канализации, погружаться или заглядывать в подземные трясины разума, которые невозможно ни осветить, ни очистить. Теперь я перечитал стихи, которые, как я слышал, навлекли на себя большую вину; заслуженно или нет, я показал. Что же касается терминов, в которые некоторые критики облекли свои чувства, то я не питаю к ним недоброжелательства: они приветствуются, когда я пишу без помех, пока они придерживаются простой грубости. Я надеюсь, что это доставляет им удовольствие; я предполагаю, что это приносит им прибыль; и знаю, что это не влияет на меня. Абсолютная ложь может, если она того стоит, вызвать неприятие и опровержение; но просто обзывать дурными словами - это детская уловка, за которую мелкая рыбёшка из журналов и газет должна получить детскую правку от умелых редакторов; стоя так, как подобает этим джентльменам в родительском или педагогическом отношении к своим нежным подопечным. Судя по тому, что я вижу и слышу, они были достаточно непристойны - один или два в особенности.


Однако от одного преступления они освобождены;

Они не наносят удар брату, а бьют меня (33) .


Я дам им взамен только один совет; боюсь, что милосердие будет бесполезно, но оно не будет с нами:


Зачем им лавр и лотос ты не дал,

О рот беззубый иль свинячья пасть,

Ты не жалел им бубенцы, коралл,

Соломы и корыт им было всласть.


Создания свинарников и стойл,

Приятно в конуре вам и в хлеву,

За крошками же - мордой и под стол,

Лежите, чтоб не лгать вам наяву.


Однако у всего этого есть и серьёзная сторона. Вопрос, о котором идет речь, шире, чем любой другой между одним писателем и его критиками, или же его вполне можно было бы опустить. Он заключается в следующем: не должно ли быть первым и последним требованием искусства - не оскорблять; не должно ли поэтому быть изгнано из библиотеки все то, чем нельзя шелестеть в детской или трогать пальцами в классной комнате; не должен ли домашний круг быть для всех людей и писателей внешним пределом и крайним горизонтом мира их творчества. Ибо к этому мы пришли; и все изучающие искусство должны смотреть на дело так, как оно есть. Кто не слышал, как она в последний раз спросила торжествующим тоном, может ли эта или та книга быть прочитана вслух молодой девушке её матерью? может ли такая картина должным образом предстать перед глазами молодых людей? Если вы ответите, что это ничего не значит, то вы сразу попадёте в ряды безнравственных людей. Никогда до сих пор, и нигде, кроме Англии, не могла столь чудовищная нелепость поднять на миг свою уродливую, безглазую голову. Ни в одном из прошлых столетий художникам не предлагалось работать на таких условиях; и сейчас они не работают, разве что среди нас. Болезнь, конечно, поражает самые низменные части тела с наибольшей силой. Нигде ханжество не бывает так сквернословно и так чопорно, как в копеечной, двухпенсовой, трехпенсовой или шестипенсовой прессе. Ничто так не благоприятствует мелколесью подлинной непристойности, как эта затеняющая листва вымыслов, эта искусственная сеть приличий. L'Arioste rit au soleil, l'Aretin ricane a l'ombre. (34) Чем безупречней гроб снаружи, тем зловонней гниль внутри. Каждое прикосновение "замазки" - это признак прогрессирующего упадка. Добродетель наших критических журналов - это вдова с несколько сомнительной репутацией: каждый день, который истончает и сморщивает её щёки, сгущает и затвердевает краску на них; она потребляет больше мела и белил, чем целая камарилья придворных. "Так оно и есть", конечно, можно предположить, что в её случае "не все так приятно, не все так звучно" (35) . Пятно на её засиженной мухами репутации трудно преодолеть с помощью белил и парфюмерии. Литература, чтобы быть достойной людей, должна быть обширной, либеральной, искренней и не может быть целомудренной, если она ханжеская. Чистота и чопорность не могут вместе содержать дом. Там, где свобода слова и честная игра запрещены, грязные намёки и порочные предложения вынашивают зловонную жизнь. И если литература действительно не имеет дела с разнообразным человеческим существованием и всей природой вещей, то пусть она будет отброшена вместе с розгами и погремушками детства. Как бы это ни было, учить или развлекать - это одинаково тривиально и презрительно для нас; только меньше, чем обвинение в безнравственности. Против скольких действительно великих имён не был брошен этот маленький и покрытый грязью камешек! Репутация кажется несовершенной и без этой дани: один драгоценный камень нуждается в короне. Хорошо, когда тебя хвалят те, кого все люди должны хвалить; лучше, когда тебя поносят те, кого все люди должны презирать. Различные случайности и причины должны объединиться, чтобы породить состояние веры или чувства, которое превратило бы всё наше искусство и литературу "в детские стишки". Одна из них может быть такова: там, где небеса изобретательно поддерживают одновременно большое число звёзд, нет никакого страха, что самые высокие и самые большие либо удалят, либо уведут на свою орбиту все меньшие светила. Каждый из них движется своим путём и излучает свой собственный блеск. Но там, где на небе господствует только один человек, его окружает бледная процессия спутников: лун, наполненных упрощённым и украденным сиянием. Таким образом, в настоящее время у английских стихотворцев в моде только идиллическая форма. Один великий и преуспевающий поэт как-то выдал мелодию, и хриплый хор подхватил её. Его высочайшее лирическое произведение остается неизменным, будучи в основном неподражаемым. Но уловку тона, которая подходит идиллии, легче предположить; и нота звенела так часто, что самые визгливые певцы волновались, чтобы не сфальшивить. У нас есть идиллии хорошие и плохие, уродливые и прекрасные; идиллии фермы и мельницы; идиллии столовой и благочиния; идиллии сточной канавы и виселицы. Если муза мгновения не пирует с "музыкантами" и их жёнами, она должна скорбеть с уличными торговцами и их шлюхами. Боюсь, что более древние музы не являются гостьями ни в доме скорби, ни в доме пиршества. Что касается меня, то я никому не завидую ни его вкусу, ни его успеху; я могу наслаждаться и аплодировать любой хорошей работе и всегда, когда это возможно, буду получать за неё полную оплату. Среди поэтических произведений того времени есть много прекрасных и замечательных стихотворений: никому они не доставили бы большего удовольствия, чем мне, и ни у кого, а я писатель, которому открыты все пути, не вызвал бы бурных аплодисментов. Я никогда не мог понять, что должно привлекать людей в профессии критика, кроме благородного удовольствия похвалы. Но я не имею права претендовать на место в серебристой стае идиллических лебедей. Я никогда не работал ради похвалы или вознаграждения, но просто по импульсу, и чтобы угодить самому себе, я должен поэтому, как это ни страшно, оставаться там, где я есть, отгороженный от общения с ними. Во всяком случае, меня не заставят подражать работе других людей лаем выпущенных на волю гончих. Есть те, с кем я не хочу встречаться, чтобы разделить похвалу своих панегиристов. Я довольствуюсь тем, что выношу совсем другое суждение:


Я пишу так, как писали другие.

На высотах Суниума (36) .


Мне не нужно быть чересчур осторожным, чтобы оправдывать свои поступки в глазах других людей; мне достаточно того, что они также творят как могут и зарабатывают одобрение, трудясь на основе законов их собственного народа. Идиллическая форма лучше всего подходит для бытовой и пастушеской поэзии. Она, естественно, находится на более низком уровне, чем уровень трагического или лирического стиха. Её нежные девичьи губы несколько узки для потока и несколько холодны для огня песни. Она хорошо подходит для исключительной диеты девушек; но не очень годна для единственной пищи мужчин. Когда в Англии снова появится такая школа поэзии, возглавляемая и преследуемая ею, как это было, по меньшей мере, дважды, прежде или как теперь во Франции; когда все высшие формы различных искусств будут включены в более широкие рамки более сильного направления; затем, если такой день когда-нибудь настанет или вернётся к нам, мы еще раз вспомним, что служение искусству для взрослых не является ни детским, ни женским, но мужественным; что его чистота - это не чистота монастыря или гарема; что все вещи хороши в его глазах, из чего может быть создано отменное произведение. Тогда пресса, как и кафедра, будет бессильна диктовать законы и устранять поворотные пункты искусства; и будут смеяться над теми, кто требует от одного - качество другого, кто ищет проповеди в сонетах и нравственности в музыке. Тогда вся общепринятая работа будет благородной и целомудренной в широком мужском смысле, не усечённой и урезанной, а откровенной и зрелой; искусство будет чистым благодаря инстинкту и плодотворным благодаря природе, не урезанное и не принуждённое к развитию нездоровой жарой и спёртым воздухом; низость и избитость оставят его и будут забыты; и тогда никому не нужно будет выступать в защиту творчества, которым занимаются ради него самого, ради простых законов своего искусства, что никому не будет позволено оспаривать.


А.Ч. СУИНБЁРН.


Примечания:


(1) Цитата из пьесы английского драматурга Джона Уэбстера (1578- 1634) "Белый дьявол" (1612).

(2) ...бороться со зверями в Эфесе... ("1-е Коринфянам, 15:32).

(3) Фраза из заключительного раздела "К читателю" в сатирической пьесе "Рифмоплёт и его обвинение" (1601) английского драматурга и поэта Бена Джонсона (1572 -1637).

(4) Цитата из поэмы Перси Биши Шелли "Ведьма Атласа", созданной поэтом в 1820 г. и изданной посмертно в 1824 г.

(5) Моя порочность покраснела бы от их скромности (фр.).

(6) Сапфо - знаменитая древнегреческая поэтесса (около 630 г. до н. э. - 572/570 гг. до н. э.).

(7) Εις Ερωμεναν - это название одного из самых известных фрагментов Сапфо, обращённого к своей подруге, и сохранённого древнеримским ритором Кассием Лонгиным (213-273), неоплатоником III века. Этот фрагмент Сапфо был переработан Катуллом и включён в его стихотворение No51 из его "Книги стихотворений".

(8) Суинбёрн ссылается на английского поэта Эмброуза Филипса (1674-1749), который перевёл данный фрагмент Сапфо, и французского классициста Николя Буало-Депрео (1636-1712), переводчика трактата Лонгина Traité du Sublime ("Трактат о возвышенном").

(9) έκων αέκωντί γε θυμώ - Добровольно, хотя без желания (греч.). Здесь ссылка на "Илиаду" Гомера (IV, 43). "Град сей тебе я предать соглашаюсь, душой несогласный" (Пер. Н. Гнедича).

(10) Ссылка на строки фрагмента Сапфо: κὰδ δέ μ᾿ ἴδρως κακχέεται, τρόμος δὲ // παῖσαν ἄγρει, χλωροτέρα δὲ ποίας - Потом жарким я обливаюсь, дрожью // Члены все охвачены...(Пер. В. Вересаева).

(11) Слова английского поэта Майкла Дрейтона (1563-1631) о драматурге-елизаветинце Кристофере Марло (1564 - 1593) в своей элегии, обращённой к Генри Рейндолсу (1621).

)12) Аллюзия к Шекспиру. "Ромео и Джульетта", акт II, сцена 6:9. Слова брата Лоренцо "These violent delights have violent ends - У бурных чувств неистовый конец (пер. Б.Пастернака).

(13) Строка из стихотворения английского поэта Мэтью Арнольда (1822 - 1888) "К цыганёнку на морском берегу".

(14) Котито (Котис) - фракийская богиня, чей культ был распространен в Древней Греции. Подробней см. примечание к стихотворению "Долорес".

(15) Христианский богослов Ориген (ок. 185- ок. 254) - греческий христианский теолог, философ, учёный. Упоминается как религиозный евнух (по сообщению Евсевия в его "Церковной истории" Ориген попросил отрезать ему гениталии) наряду с мифическим Атисом, который, доведенный до безумия богиней-матерью Кибелой, кастрировал себя.

(16) Самое раннее святилище Матери богов Кибелы стояло на горе Диндимус во Фригии. В Лорето, Италия, стоит базилика, в которой, находится Святая хижина (итал. Santa Casa) - одна из величайших святынь католического христианства, жилище Девы Марии, якобы привезенное из Назарета ангелами.

(17) Байрон ссылается на "острова блаженных" ("Дон Жуан", III, 700), имея в виду древнегреческие упоминания о них. Имя Гесперия используется для западных земель - Италии по Вергилию ("Энеида", III, 163).

(18) Qui a bu boira - кто пил, тот будет пить (лат.)

(19) См.: "...затем очистил с помощью Ефразии и Руты // Зрительный нерв..." - Строки из поэмы Мильтона "Потерянный рай", XI, 414-415. Ефразия и рута - травы, использовавшиеся для очистки глаз.

(20) Ср.: "Дивно для меня ведение (Твое), - высоко, не могу постигнуть его!" (Псалтырь, 138:6)

(21) "Я предупреждаю матерей семей,

То, что я пишу, - не для маленьких девочек,

Чей хлеб нарезан ломтиками; мои стихи -

Это стихи молодого человека".

Эти четыре строки из строфы XCVIII поэмы "Альбертус" (1832) Теофиля Готье.

(22) malade imaginaire - болезнь воображения (фр.). Характеристика г-на Пургона из комедии Мольера "Мнимый больной".

(23) Диафуарус - лекарь в комедии Мольера, зять г-на Пургона.

(24) Аллюзия к Евангелию о мудрых и неразумных девах (Мф. XXV 1-12).

(25) Шарль Бодлер был наиболее известен в Англии своим сборником стихов "Les Fleurs du mal" (1857). А здесь речь идет о композиторе Рихарде Вагнере, статью о котором Бодлер впервые опубликовал в апреле 1861 года в журнале "Revue Europeens". Затем в переработанном виде переиздал в том же году в виде отдельной брошюры под названием "Рихард Вагнер и Тангейзер". Опера Рихарда Вагнера "Тангейзер" была впервые поставлена в 1845 году.

)26) Суинбёрн в марте 1863 г. видел в музее Лувр древнеримскую статую "Спящий Гермафродит" (II в. до н. э.).

(27) Здесь аллюзия к пьесам Шекспира "Отелло" и "Сон в летнюю ночь" (Отелло и Тесей) и поэме Джона Китса "Гиперион" (1820).

(28) Здесь ссылка на "Пир" Платона, миф об андрогинах (189 е - 192е).

(29) Здесь ссылка на миф о Пигмалионе, который изваял из слоновой кости прекрасную девушку, влюбился в неё, постоянно гладил её тело, и по милости богини Венеры, статуя ожила.

(30) По древнегреческой легенде, плачущая Ниоба, безутешная после смерти своих детей, превратились в камень, из которого бежала вода. Контекст предполагает, что Суинбёрн имел в виду греческую скульптуру "Гибнущие Ниобиды" (около 450 - 440 до н. э.) в музее Делле Терме (термы Диоклетиана) в Риме. Симонид Кеосский (556 - 468 до н. э.) - незначительный лревнегреческий лирический и элегический поэт. Эсхил (525-456 г. до н.э.) - знаменитый древнегреческий драматург, считается отцом европейской трагедии. Корреджо (Антонио Аллегри, 1494-1534) был художником Пармской школы; Тициан Вечеллио (1477-1576) - венецианский живописец, один из самых великих художников всех времён. Рубенс назвал Тициана "королём живописцев и живописцем королей".

(31) Аллюзия к первой строке поэмы Китса "Эндимион" (1818) "A thing of beauty is a joy for ever - "Прекрасное пленяет навсегда" (Пер. Б.Пастернака).

(32) Это цитаты из критической статьи Джона Морли в Saturday Review 4 августа 1866, xxii, 145-7 // Swinburne: The Critical Heritage / ed. Clyde Hyder (London: Taylor & Francis e-Library, 2005). Р. 34-35.

(33) Строки из стихотворения Уолтера Севиджа Лэндора (1775-1864) в сборнике "Hellenica" (1847).

(34) Ариосто смеется на солнце, Аретино усмехается в тени (фр.). Смысл фразы в том, что итальянский поэт Лодовико Ариосто (1474- 1533) сочинил поэму "Неистовый Роланд", где изображена чистая любовь между дамами и рыцарями. А итальянский писатель Пьетро Аретино (1492- 1556), его современник, известен своими непристойными "Похотливыми сонетами".

(35) Строка из пьесы английского поэта и драматурга Бена Джонсона (1572-1637) "Эпицина или Молчаливая женщина" (1609), акт I, сцена 1.

(36) Это строки из стихотворения Уолтера Сэвиджа Лэндора. Сунион (или Суниум) - древнегреческое религиозное святилище, посвящённое богам Посейдону и Афине и расположенное на мысе в Южной Аттике.