# Оператор

Игорь Владимирович Русович

Пять континентов. Пять рас. Один год до конца света. Когда Марк приходит в себя среди бесконечного каравана обречённых, он не помнит ни своего прошлого, ни того, как оказался в этом мире. Здесь орки правят остатками цивилизации, древние технологии соседствуют с магией, а судьба целых народов зависит от таинственных Операторов - людей, способных управлять живыми армиями так же, как игрок управляет юнитами в стратегии. Получив наследие погибшего Оператора, Марк узнаёт страшную правду: над миром нависла угроза древнего спутника "Кара". Через год всё живое может исчезнуть. Чтобы предотвратить Апокалипсис, ему предстоит объединить тех, кто веками ненавидел друг друга, раскрыть тайну исчезнувшей цивилизации и стать сильнее тех, кого этот мир называл богами.

ОПЕРАТОР АПОКАЛИПСИСА

Роман в жанре технофэнтези / LitRPG

IgorWir

Когда миром правят операторы,

а над континентами нависла угроза древнего спутника,

обычный человек становится последней надеждой пяти рас.

## Пролог

Он открыл глаза и сразу пожалел об этом. Свет ударил в них, как раскалённое железо. Яркий, обжигающий, беспощадный. Настолько яркий, что мир распался на бесформенную белизну. Никаких линий, никаких границ только мутные, серые тени, медленно плывущие по ослепительному свету. Он попытался моргнуть, но веки будто налились свинцом, и свет всё равно просачивался сквозь них, прожигая сознание. Мысль появилась медленно, будто пробивалась через густой туман: где я? Но даже внутри собственной головы она звучала чужой и далёкой, словно принадлежала кому-то другому.

Сначала он почувствовал звук. Не услышал именно почувствовал. Тонкое дрожание, будто воздух вокруг начал вибрировать. Оно возникло где-то на краю восприятия и постепенно стало расти, наполняя пространство. В этом звуке не было ни ритма, ни смысла только рваные обрывки дыхания, хрипы, тихие всхлипы. Через несколько секунд он понял: это стоны. Много. Слишком много. Они доносились со всех сторон, словно окружали его плотным кольцом. Кто-то стонал глухо и низко, кто-то тихо всхлипывал, кто-то задыхался, издавая короткие, судорожные звуки. Казалось, сам воздух пропитан болью.

Он попытался повернуть голову. В ту же секунду тело ответило вспышкой боли резкой, горячей, как удар. Мышцы будто не принадлежали ему. Каждое движение отзывалось тяжёлым гулом в костях. Где-то совсем рядом кто-то захрипел, и этот хрип был настолько близким, что на мгновение ему показалось это он сам. Но затем звук повторился чуть дальше, и стало ясно: вокруг есть другие.

Свет всё ещё не позволял ничего разглядеть. Только серые пятна на белом фоне. Они медленно двигались, иногда дёргались, иногда оседали вниз, словно таяли. Одна тень согнулась пополам и повалилась на землю. Другая шатнулась и застыла. Они были неясными, размытыми, будто мир ещё не успел окончательно обрести форму.

Он сделал медленный вдох. Воздух оказался тяжёлым и горячим. В нём чувствовался странный привкус металлический, горький, почти осязаемый. Дышать было трудно, будто грудь придавливало чем-то невидимым. Мысли двигались так же медленно, как и тело. Память не откликалась. Внутри была только пустота и один-единственный вопрос, который снова и снова всплывал на поверхность сознания.

Где я?

Он попытался произнести слова вслух, но горло пересохло, и голос вышел хриплым, почти неузнаваемым.

Где я

Звук его собственного голоса растворился в чужих стонах. Никто не ответил. Никто даже не отреагировал. Мир вокруг продолжал наполняться болью и беспорядочным движением серых теней. Постепенно свет начал чуть слабеть, и белизна перестала быть сплошной. Тени стали плотнее, медленно приобретая очертания. Он всё ещё не мог различить лиц или форм, но теперь было ясно: это люди. Много людей. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее это слово казалось неправильным, потому что то, что разворачивалось перед ним, лишь отдалённо напоминало людей, и чем яснее становились очертания, тем отчётливее ощущалось это несоответствие.

Они двигались медленно и неуверенно, словно заново учились самому простому идти, удерживать равновесие, подчинять себе собственное тело, и серые силуэты, покачиваясь в белом свете, поднимались с земли и тянулись вперёд один за другим, как будто некая невидимая сила не просто вела их, но не позволяла остановиться.

Это было похоже на караван, однако в этом сходстве чувствовалась неправильность, потому что здесь не было ни цели, ни воли, ни даже осознания движения.

Длинная, бесконечная цепь тел растянулась в ослепительной пустоте, и люди или то, что когда-то было людьми поднимались, шатались, делали шаг, затем ещё один, при этом одни падали и больше не вставали, другие оставались лежать, медленно растворяясь в этом движении, но большинство всё же продолжало идти, словно само существование требовало от них этого усилия.

Стоны не прекращались, и теперь он слышал их яснее, потому что они больше не сливались в общий шум, а тянулись сквозь воздух, как ветер через сухую траву, тихие, хриплые, надломленные, лишённые смысла и обращения, так что никто не звал на помощь и никто не пытался говорить в этом мире не осталось слов, осталась только боль.

Он попытался приподняться, но мир сразу накренился, и перед глазами поплыли те же серые пятна, которые теперь складывались в фигуры: истощённые тела, согнутые спины, медленные, шаркающие шаги, и когда один силуэт прошёл совсем рядом, он смог разглядеть больше, чем хотел.

И тогда он понял, что это были не люди.

Когда-то возможно, очень давно да, но теперь перед ним двигались лишь их далёкие отголоски, пустые оболочки, в которых ещё теплилось движение, но почти не осталось жизни, потому что лица их были серыми, будто покрытыми пылью или пеплом, а глаза, если это были глаза, смотрели сквозь всё вокруг, не цепляясь ни за что, не выражая ни страха, ни удивления, ни даже простого понимания происходящего.

Они просто шли, и в этом движении не было выбора, потому что это был караван, который двигался не потому, что знал дорогу, а потому что остановиться уже было невозможно.

Один из них споткнулся и медленно опустился на колени, после чего остался там, слегка раскачиваясь и продолжая тихо стонать, однако никто не остановился и никто даже не повернул головы, так что цепь сомкнулась и продолжила своё движение, как будто ничего не произошло.

Шаг сменялся шагом, и этот ритм, повторяясь, создавал ощущение, будто невидимая нить тянет их вперёд через этот ослепительный и лишённый смысла мир.

Он почувствовал, как внутри поднимается холод, но это был не страх, а нечто иное глухое, тяжёлое понимание, которое медленно пробивалось сквозь боль и туман в голове, и вместе с этим пониманием приходило осознание, от которого невозможно было отстраниться.

Он был среди них.

Он лежал на той же земле, и его тело было таким же тяжёлым, а мысли такими же медленными, поэтому где-то глубоко внутри возникла пугающая мысль, от которой невозможно было избавиться: что, если он такой же, если он всего лишь ещё один шаг в этом бесконечном караване?

И именно в этот момент, когда эта мысль почти оформилась, совсем рядом раздался звук, который резко отличался от всего остального.

Это был не стон.

Это был шаг.

Звук вокруг вдруг изменился, и хотя стоны каравана по-прежнему тянулись сквозь белое пространство, наполняя его глухой, надломленной болью, сквозь них начал пробиваться другой звук тяжёлый, ритмичный, чуждый, настолько не похожий на всё остальное, что сознание сразу выделило его, отделило от общего фона. Это были не шаги людей, потому что в этих ударах ощущалась не просто тяжесть, а уверенность, спокойная и почти равнодушная сила, словно тот, кто двигался, не сомневался ни в себе, ни в своём праве быть здесь.

Медленная поступь раздавалась всё ближе, и каждый шаг отдавался в земле так, будто нечто огромное переносило вес с одной конечности на другую: глухой удар пауза ещё удар, и в этой повторяемости было что-то неотвратимое. Звук казался чужим, неправильным, но одновременно смутно знакомым, как забытое воспоминание, которое не удаётся ухватить, но которое всё равно давит изнутри.

Он попытался повернуть голову сильнее, и мир дрогнул, белый свет снова расплылся, но теперь сквозь него начали проступать формы, словно сама реальность нехотя собиралась обратно. Караван продолжал двигаться, согнутые фигуры шли вперёд, не поднимая голов, и казалось, что они либо не слышат этого звука, либо не хотят его слышать, потому что ни одна из них не изменила шага, не замедлилась, не остановилась.

А звук тем временем приближался тяжёлый, уверенный, лишённый сомнений, будто тот, кто шёл, точно знал своё место в этом мире и не нуждался ни в объяснениях, ни в оправданиях. Где-то глубоко внутри у него шевельнулась память, но это была не мысль, а скорее ощущение, зыбкое и неуловимое, как след сна, в котором он уже видел это раньше где-то, когда-то, но не в реальности.

Это была картинка, образ, пришедший из другого мира, из той жизни, которая теперь казалась далёкой и почти выдуманной, воспоминание о чём-то, что должно существовать лишь в книгах, на старых рисунках или в детских кошмарах, о чём-то, что человеческий разум допускает только как вымысел, безопасный именно потому, что он не может быть настоящим.

И всё же звук был настоящим.

Глухой удар отозвался в земле, и она едва заметно дрогнула под ним, словно откликнулась на тяжесть, которую несла эта поступь, однако серые фигуры вокруг продолжали идти, не изменяя ни шага, ни ритма, и ни одна из них не повернула головы, так что караван двигался, как прежде медленно и покорно, будто давно смирился со всем, что может появиться в этой ослепительной, лишённой смысла пустоте.

Шаг сменился ещё одним шагом, и именно в этом повторении, в этой неотвратимости движения, он наконец увидел тень, которая сначала казалась лишь искажением света, но постепенно обрела форму: огромную, значительно превышающую человеческий рост, широкую и неправильную, словно состоящую из нескольких тяжёлых, несовместимых друг с другом частей, соединённых в единое целое, тогда как свет позади неё расплывался, делая силуэт ещё более чуждым и нереальным.

Он смотрел на неё, и в нём поднималось странное чувство узнавания, не связанное с мыслью или логикой, а более глубокое, первобытное, как то, с которым узнают старый, давно забытый страх, и хотя он понимал, что уже сталкивался с этим образом, память отказывалась открыться, оставляя лишь тяжёлое ощущение неизбежности.

Тень остановилась, и стоны каравана продолжили течь мимо неё, словно вода обтекает неподвижный камень, тогда как люди или их бледные остатки проходили рядом, не поднимая глаз и не замедляя шага, будто присутствие этого существа не имело для них никакого значения.

Затем огромная фигура сделала ещё один шаг вперёд, и в этот момент, когда земля вновь глухо откликнулась на её тяжесть, он понял самое страшное: эта картина уже существовала в его памяти, но, несмотря на это, она не должна была существовать в реальности.

Тень приблизилась, и свет, обтекавший её силуэт, наконец начал уступать форме, словно сама реальность нехотя возвращала очертания тому, что до этого казалось лишь искажением, и сначала проступили массивные плечи слишком широкие, непропорциональные, затем тяжёлые руки, свисающие почти до колен и сжимающие что-то тёмное, похожее на оружие или просто кусок грубого металла, а кожа, если это была кожа, выглядела грубой и неровной, словно вытесанной из камня или обожжённой земли.

Он задержал дыхание, потому что в этом медленном проявлении формы было что-то угрожающее, и ещё один шаг окончательно вывел лицо из белого света: тускло-зелёное, изломанное, с тяжёлой челюстью и выступающими клыками, оно казалось одновременно живым и чуждым, а глубоко посаженные тёмные глаза, почти лишённые выражения, всё же несли в себе силу плотную, настоящую, неоспоримую.

Орк.

Слово всплыло само, как обрывок из прошлого, который не должен был иметь никакого отношения к происходящему, и вместе с этим словом пришло узнавание, потому что он уже видел это раньше в другой жизни, в мире, где всё подобное существовало лишь в виде изображений, в тех играх, где страх был безопасным, ограниченным рамками экрана.

Но сейчас перед ним стояло не изображение, не модель и не фантазия, а нечто реальное, и он чувствовал это всем телом в тяжести воздуха, в глухих ударах шагов, в том, как пространство вокруг этой фигуры будто сгущалось, подчиняясь её присутствию.

Орк остановился совсем рядом, и его взгляд скользнул по лежащему телу героя так же, как он скользил по другим, без интереса, без злобы, без эмоций, словно перед ним был не живой человек, а предмет или часть чего-то большего, уже давно лишённого значения.

Караван продолжал идти, и люди проходили мимо, не поднимая глаз, причём одни едва держались на ногах, тогда как другие двигались чуть увереннее, но ни один не пытался свернуть, остановиться или убежать, будто присутствие этого существа было для них не угрозой, а нормой или неизбежностью, к которой они давно привыкли.

Орк сделал ещё один шаг, и земля снова глухо отозвалась под его весом, и именно в этот момент герой понял ещё одну вещь, от которой холод прошёлся по позвоночнику: он не просто оказался в другом месте он оказался в мире, где всё, что когда-то было игрой, стало реальностью, и, судя по тому, как спокойно этот монстр смотрел на караван, они здесь были не игроками.

Орк прошёл мимо, даже не задержав на нём взгляда. Тяжёлая поступь удалилась на несколько шагов вперёд и вдруг оборвалась. В тот же миг раздался резкий звук, короткий, глухой, как удар по сырому мясу. Кто-то впереди упал. Он не видел этого ясно только резкое движение серых силуэтов, краткую суету, и затем снова всё сомкнулось. Караван не остановился, он просто закрылся, как вода, обтекающая камень, и пошёл дальше.

И тогда он понял.

Здесь не помогают. Здесь не ждут. Здесь идут. А тех, кто не может добивают.

Мысль пришла холодно и чётко, без паники, без крика, как неоспоримый факт. Если он останется лежать он следующий.

Где-то впереди снова раздался глухой шаг. Тяжёлый. Уверенный. Тот самый.

Он заставил себя вдохнуть глубже. Воздух обжёг лёгкие, тяжёлый, с металлическим привкусом, но это уже не имело значения. Нужно встать. Просто встать.

Он попытался пошевелить рукой. Сначала ничего. Затем пальцы дрогнули. Медленно, будто это было не его тело, а чужое, забытое, которым он только учится управлять. Локоть упёрся в землю. Боль вспыхнула снова, но теперь она только подтверждала он жив.

Подняться.

Любой ценой.

Он начал поднимать корпус. Мир накренился, свет поплыл, тени размазались, но он не остановился. Колени. Нужно на колени. Тело дрожало, не держало, словно в нём не осталось силы, но где-то глубоко было другое упрямство, чистое, животное.

Жить.

Он встал на колени. На мгновение всё потемнело, и ему показалось, что он сейчас снова рухнет, но дыхание выровнялось, и мир вернулся таким же чужим, таким же белым, наполненным стонами и шагами.

Караван шёл.

Все шли.

И он должен.

Он поднял одну ногу, затем вторую и, шатаясь, встал. Тело качнулось, но устояло. Первый шаг дался так, будто он нёс на себе весь этот мир. Нога едва оторвалась от земли, но всё же опустилась чуть впереди.

Он пошёл.

Среди них. Среди этих серых фигур, в которых едва теплилась жизнь. Среди тех, кем он мог стать через несколько шагов, если остановится.

Мысли начали возвращаться медленно, обрывками. Как он здесь оказался? Что произошло? Последнее, что он помнил ничего. Пустота. Ни лица, ни места, ни события. Только смутное ощущение, что это не его мир.

И ещё одно более важное.

Он не знал, где находится.

Но точно знал: здесь нельзя останавливаться.

Гризл, что так долго? голос прозвучал хрипло и глухо, будто его хозяин давно отвык говорить. Засмотрелся на люд? Не видел их давно?

Тяжёлая фигура чуть повернула голову, и на мгновение показалось, что взгляд орка скользнул назад, туда, где караван уже втягивал в себя ещё одну тень.

Не могу понять, ответил он после паузы, медленно, словно подбирая слова. Тот, что нашли недавно в объятиях мусао.

Второй орк тихо фыркнул.

И что с того? Они там все одинаковые. Полежал и пошёл, если повезло. Если нет сам видел.

Гризл покачал головой.

Знаю. Сок этого растения прежде всего сжигает волю. Не тело волю. После него и наши не всегда поднимаются. Даже орки. А люд он на секунду замолчал, глядя вперёд, но мысли его явно оставались позади. Люд обычно не встаёт. Или встаёт пустым.

Караван шёл, не обращая на них внимания. Шаг за шагом, одинаковый, бесконечный ритм.

А этот? лениво спросил второй.

Гризл ответил не сразу.

Этот встал.

Он снова посмотрел в сторону, откуда только что поднялся человек.

Встал и пошёл.

В голосе не было удивления. Только тяжесть.

И что?

И ничего, тихо сказал Гризл. Но он посмотрел.

Посмотрел?

Да.

Теперь второй орк повернул голову.

Ну и что? Смотрят они иногда. Пока не догорят.

Гризл медленно выдохнул.

Не так.

Пауза.

Осмысленно.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, чуждое.

Караван продолжал идти.

Не нравится мне это, добавил он наконец.

И на этот раз второй орк ничего не ответил.

Второй орк некоторое время молчал, шагая рядом, тяжело переставляя ноги. Караван тянулся мимо них, как бесконечная серая река, и в этом однообразном движении слова Гризла будто не имели значения. Но затем он всё же заговорил, тише, чем раньше.

Пророчество

Он усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

Это не может быть оно.

Гризл ничего не ответил.

Хотя орк чуть замедлил шаг, словно обдумывая. Не зря же они год от года вылавливают люд. Сгоняют их сюда, гонят через этот проклятый тракт он кивнул вперёд, где в белом свете едва угадывалась массивная, тёмная фигура. И мимо столба.

Гризл медленно поднял взгляд.

Там, вдалеке, сквозь размытый свет, действительно возвышалось нечто. Высокое, вытянутое, как обломок чужого мира, вросший в эту белую пустоту. Поверхность его была покрыта линиями резкими, ломанными, не похожими ни на один знакомый язык. Они не читались, но от одного взгляда на них внутри появлялось странное чувство будто ты должен понимать, но не можешь.

С непонятными иероглифами, продолжил второй орк. Год за годом.

Он сплюнул в сторону, но даже этот жест выглядел вялым, словно и у него самого не было особого желания двигаться.

После того как умер последний оператор.

Слово прозвучало чуждо.

Гризл сжал челюсть.

Не говори о нём.

Почему? второй орк чуть повернул голову. Потому что без него мы всё потеряли? Всё, чем пользовались, перестало нас слушаться или мы просто чего-то не умеем, не можем понять?

Он махнул рукой в сторону каравана.

Гонят их, как раньше. Смотрят. Ждут чего-то. А чего сами уже не знают.

Гризл молчал.

Где-то позади, среди серых фигур, один человек оступился, но сумел удержаться и продолжил идти.

Пророчество повторил второй уже почти шёпотом. Если бы оно было правдой, оно бы уже сбылось.

Гризл медленно покачал головой.

Или мы его не заметили.

Они снова пошли молча.

Тяжёлые шаги, ритм каравана, стоны всё сливалось в одно.

Но где-то позади, среди десятков таких же фигур, шёл тот, кто поднялся из объятий мусао.

И смотрел.

Старый шаман по прозвищу Хитрый Лис ждал караван с нетерпением, которого сам от себя не ожидал. Обычно он умел скрывать любые чувства, прятать их глубоко, за маской спокойствия и холодного расчёта, но сейчас внутри что-то беспокоилось, словно тихо царапало изнутри. Его третье чувство, то самое, которое не раз спасало ему жизнь и возвело туда, где он теперь стоял, говорило: произойдёт что-то важное. Что-то неправильное. Но что именно он, как ни старался, понять не мог.

Он стоял чуть в стороне от тракта, опираясь на посох, и наблюдал, как серый поток людей медленно тянется к монументу. Караван был таким же, как всегда. Те же пустые взгляды, те же согнутые спины, те же шаги, лишённые воли. Всё повторялось из года в год.

И всё же сегодня было иначе.

Он прищурился, пытаясь уловить это иначе, но оно ускользало.

Пророчество.

Слово всплыло в его голове, и на мгновение в груди что-то неприятно сжалось.

Он усмехнулся.

Пророчество, в которое верили и которого боялись многие он придумал сам.

Тогда он был ещё молод. Слишком слаб, чтобы взять власть силой, и слишком умен, чтобы не понимать этого. Ему нужен был страх. Нужна была вера. Что-то, что подчинит остальных без борьбы. И он дал им это. Слова, туманные намёки, образы будущего, которые каждый понимал по-своему и боялся по-своему.

Так он стал тем, кем является сейчас.

И потому он никогда не верил в это.

Ни в слова.

Ни в смысл.

Ни в исход.

Но был монумент.

Он перевёл взгляд вперёд.

Высокий, чуждый, покрытый странными линиями, которые резали глаз. Иероглифы. Не их язык. Не язык людей. Не язык мира, к которому он привык.

Этот камень не был выдумкой.

Он был реальным.

И эти знаки их мог читать только один.

Оператор.

Тот, кого они нашли много лет назад обессиленного, лишённого памяти после очередного катаклизма. Тогда это было удачей. Подарком. Или проклятием теперь он уже не был уверен.

Оператор долго молчал.

Слишком долго.

И когда наконец начал говорить, он не сказал им главного.

Он так и не объяснил, что написано на монументе.

Только одно слово он произнёс тогда, едва слышно, будто не хотел, чтобы его услышали.

Селла.

Странное. Чуждое.

Бессмысленное.

Но оно осталось.

Хитрый Лис провёл пальцами по посоху и снова посмотрел на караван.

Третье чувство не унималось.

Что-то должно было произойти.

И, возможно, впервые за долгое время он поймал себя на мысли, что боится не за власть.

А за то, что его собственная ложь может оказаться правдой.

Герой Марк. Кажется, так его звали в прошлой жизни, и это имя всплыло неожиданно, будто чужое, словно принадлежало не ему, а кому-то далёкому и почти забытому, однако за него можно было зацепиться, как за единственную нить, которая ещё не растворилась в этом странном, размытом мире.

Он очнулся не от крика и не от боли, а от едва заметного движения вокруг, от того слабого оживления, которое прокатилось по толпе, как тихая, почти неощутимая волна, и сразу понял, что что-то изменилось: караван больше не шёл, а люди или то, что от них осталось начали двигаться иначе, быстрее, беспокойнее, будто в их пустых телах на мгновение появилось что-то, напоминающее напряжение.

Он моргнул, и мир откликнулся на это движение, потому что свет уже не был тем ослепительным белым, который лишал формы и смысла, он стал тусклее, плотнее, словно сама реальность наконец начала собираться во что-то цельное, возвращая очертания предметам.

И только теперь он понял, что находится уже не там, где был раньше, хотя воспоминание о том, как он оказался здесь, отсутствовало полностью, словно этот отрезок времени просто вырезали из его сознания.

Сюда это

Марк медленно повернул голову, и пространство вокруг постепенно оформилось в нечто определённое: большое закрытое помещение с грубыми, тёмными стенами, которые казались сложенными из плохо обработанного камня и металла, тогда как воздух внутри был тяжёлым и затхлым, пропитанным запахом пота, пыли и ещё чего-то чужого, неестественного, что невозможно было сразу определить.

Барак.

Или казарма.

Длинный ряд двухъярусных кроватей тянулся вдоль стены, выстроенный ровно, почти по-человечески аккуратно, между ними оставались узкие проходы, а рядом стояли тумбочки настоящие, с ящиками, такими же, какие могли бы стоять в любом знакомом месте, и от этого ощущение нереальности происходящего только усиливалось.

Он нахмурился, потому что всё это не складывалось в единую картину: орки и кровати, орки и порядок, орки и это место, слишком человеческое, слишком правильное, слишком знакомое, чтобы существовать здесь.

Он поднял взгляд выше, и под потолком увидел светильники электрические, или, по крайней мере, когда-то бывшие такими, теперь они не горели, а просто висели, покрытые слоем пыли, словно их давно никто не включал, но сам факт их существования был слишком очевиден, чтобы его игнорировать: это была не магия, не факелы, а нечто из другого мира.

Электричество.

Слово отозвалось где-то глубоко внутри, как отклик памяти, которая ещё не до конца умерла.

Марк медленно повернулся к проёму в стене, и картина снаружи оказалась ещё более странной, потому что за пределами барака лежали песок, камни, разбросанный мусор и остатки каких-то конструкций, почти слившихся с землёй, словно их оставили здесь много лет назад и больше никогда не возвращались.

И дальше, на возвышенности, он увидел нечто, от чего замер.

Там стояла установка высокая, угловатая, с остатками антенн и металлических элементов, частично засыпанная песком и покосившаяся, будто её бросили и забыли, но форма её была слишком знакомой, чтобы ошибиться.

Радар.

Слово всплыло сразу, без усилий, как будто всегда было внутри него.

Радарная установка, немного странная, не совсем такая, какой он её помнил, но всё же слишком похожая, чтобы быть чем-то другим, и было видно, что её не использовали давно: песок забился в щели, металл потускнел, конструкции частично обрушились.

И всё же она стояла.

Как напоминание.

Марк медленно выдохнул, потому что мир не сходился: орки, караван, монумент и рядом с этим казарма с кроватями, электрические светильники и радар, и всё это не могло существовать вместе, не могло быть частью одного мира, но, несмотря на это, существовало.

Где-то рядом снова послышалось движение кто-то поднялся с койки, кто-то заговорил тихо и неуверенно, словно сам не верил в собственный голос, и Марк провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна или иллюзии.

Но это был не сон.

И впервые за всё время в его голове возник не просто вопрос, а мысль, тяжёлая и ясная, от которой уже нельзя было отмахнуться: если это не сон, то что это за место на самом деле?

Хитрый Лис шёл к бараку слову, которое помнил только он, старому и чужому, пришедшему из тех времён, когда многое ещё имело названия и смысл, тогда как остальные называли это место просто логовом или загоном, даже не задумываясь о том, что когда-то здесь всё было иначе.

Он двигался медленно, опираясь на посох, и его взгляд время от времени скользил в сторону возвышенности, словно притягиваемый чем-то, что давно должно было исчезнуть.

Гора.

Когда-то орки смотрели на неё со страхом давно, настолько давно, что молодые уже не верили в те времена, считая их всего лишь сказками стариков, однако он помнил, потому что видел всё своими глазами.

Там, наверху, стояло нечто.

Непонятное. Не живое.

Оно не говорило словами, не кричало и не угрожало, но его присутствие ощущалось так ясно и неоспоримо, что не оставляло выбора. Оно приказывало и орки шли, шли сражаться, шли умирать, шли делать то, что никогда не сделали бы по собственной воле.

И они подчинялись.

Как рабы.

Презренные, лишённые права выбора.

Они ненавидели это, боялись, но не могли сопротивляться даже он не мог.

Хитрый Лис на мгновение остановился, глядя на установку, частично засыпанную песком, и теперь она казалась ему мёртвой, пустой, лишённой той силы, которая когда-то держала их всех в узде.

После смерти оператора всё изменилось.

Связь оборвалась.

Гора замолчала.

И впервые за долгие годы орки остались сами по себе свободные или потерянные, и он так и не смог решить, что из этого вернее.

С тех пор многое перестало работать: то, что раньше подчинялось, больше не слушалось, а то, что направляло, исчезло, и никто из них не смог понять, как вернуть это обратно или хотя бы что именно они потеряли.

Хитрый Лис сжал посох крепче и снова двинулся вперёд, и ветер, подняв немного пыли, на мгновение создал ощущение, будто старая установка шевельнулась.

Он не обернулся, потому что слишком много лет прошло, чтобы верить в такие вещи, однако его третье чувство вновь подало голос, тихий, но настойчивый.

Что-то меняется.

И, возможно, уже слишком поздно это останавливать.

Молодой орк стоял у подножия горы и ждал, чувствуя, как ветер, тянущий с вершины, несёт сухой, горячий воздух, в котором было что-то неприятное будто сама гора всё ещё дышала тем, что когда-то скрывалось внутри. Он не любил это место, но приходил сюда снова и снова, потому что знал: именно здесь нужно ждать.

Он ждал Хитрого Лиса.

С детства он слышал его слова пророчество, которое старый шаман рассказывал у костров, в тени скал, перед походами и после битв, и эти слова, повторяемые вновь и вновь, врезались глубоко, становясь частью его самого.

Придёт новый оператор, который будет сильнее прежнего, и он выберет не всех, а только сильных, только храбрых, только тех, кто действительно достоин. И тогда эти воины станут чем-то большим не просто орками, не просто бойцами, а подобием богов на земле, теми, кто сможет остановить кары, приходящие с неба.

Он верил в это. Всегда верил.

И потому стоял здесь, глядя на гору, пытаясь понять, как это произойдёт, как распознать момент, когда всё начнётся, и, главное, как найти того, кого они ждали.

Как его найти? Где искать оператора?

Он стиснул челюсть, и его взгляд невольно скользнул вниз, к каравану, который медленно тянулся у подножия: слабые, ломкие, почти пустые существа, в которых едва теплилась жизнь, и мысль о том, что среди них может быть тот, кого он ищет, казалась невозможной.

Не могли.

Оператор должен быть другим сильным, могущественным, таким, как Грум.

Имя всплыло с уважением.

Грум из отряда Жестоких воин, которого боялись даже свои, тот, кто мог идти вперёд, когда остальные останавливались, кто не знал страха и не задавал вопросов, и именно таким, по его убеждению, должен был быть оператор.

Не этот жалкий люд. Не эти тени.

Он сжал кулак, чувствуя, как внутри поднимается упрямое напряжение.

Но Грум не верил.

Он сам слышал, как тот говорил коротко, резко, без сомнений: Сказки для слабых.

И всё же

Молодой орк снова поднял взгляд на гору, и в этом взгляде было не только ожидание, но и что-то большее, потому что он помнил: когда-то она заставляла их подчиняться, когда-то там было нечто, сильнее любого из них.

И если это вернётся если новый оператор действительно придёт

Он должен быть готов.

Он сделает всё, чтобы его заметили, чтобы выбрали именно его, потому что он не станет частью каравана он станет тем, кто идёт впереди него.

Ветер усилился, и где-то далеко раздался глухой звук, будто старая конструкция на вершине чуть сдвинулась под тяжестью времени.

Орк не отвёл взгляд.

Он ждал.

Хитрый Лис подходил к горе, где его уже ждал приёмный сын, и, приближаясь, он невольно залюбовался им, потому что в фигуре молодого орка было всё то, что когда-то было и в нём самом: сила, стать, уверенность, та естественная мощь, которая не требует доказательств.

На мгновение ему показалось, что время повернулось вспять, что он снова видит себя молодого, не сомневающегося, полного ярости и веры в собственную правоту, но это ощущение быстро ушло, оставив после себя лишь тяжёлое осознание: тогда он был не один такой в племени, а теперь теперь таких больше не появлялось.

С тех пор как они убили оператора, всё изменилось.

Молодые орки перестали рождаться, и те, кто уже жил, продолжали существовать, но не так, как прежде: они старели медленно, почти незаметно, их тела внешне почти не менялись, словно застыли во времени, однако сила уходила, ускользала, таяла изнутри, и никто не хотел этого признавать.

Особенно этот упрямец Грум.

Хитрый Лис невольно сжал посох крепче, потому что мысль о нём вызывала не злость, а усталую тяжесть. Дорого обошлась эта его выходка с оператором, слишком дорого для всех них, потому что тогда, в тот момент, нужно было не уничтожать, а удержать, понять, заставить говорить, но они выбрали другое.

Они захотели свободы.

Он и Грум два молодых, сильных орка, которые тогда верили, что сила даёт право решать, и что разрушение принесёт освобождение, не понимая, какую цену им придётся за это заплатить.

Хитрый Лис поднял взгляд на гору, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление, но он сразу подавил это чувство, потому что прошлое уже нельзя было изменить.

Оставалось только ждать, что будет дальше.

Мальчик мой ты снова здесь, Хитрый Лис остановился рядом, и в его голосе прозвучала не строгость, а усталая мягкость. Сколько тебе говорить: это опасное место.

Молодой орк даже не обернулся сразу, продолжая смотреть на вершину, и лишь спустя мгновение ответил, чуть пожав плечами:

Но ведь ничего не случается. И вообще я никого не боюсь.

Хитрый Лис тихо усмехнулся, и в этой улыбке было больше воспоминаний, чем веселья.

Да орки не знают страха и сомнений, произнёс он, словно повторяя давно знакомую истину, и лишь на короткое мгновение в его взгляде мелькнуло то, о чём никто не должен был знать. Кроме он не договорил, и пауза растворилась в ветре. Это неважно.

Он подошёл ближе, остановился рядом с приёмным сыном и на секунду задумался, будто решая, стоит ли говорить дальше, а затем всё же продолжил уже более тихо, но твёрдо:

Дар, завтра ты прогонишь новичков люда через столб. Несколько раз.

Молодой орк нахмурился, собираясь что-то возразить, но Хитрый Лис чуть поднял руку, не давая ему заговорить.

Не спорь.

В его голосе не было угрозы, но была такая уверенность, что спорить действительно не хотелось.

И да добавил он после короткой паузы. Если он побежит дай ему уйти.

Дар резко повернул голову.

Даже если это не понравится Груму?

Хитрый Лис кивнул, не отводя взгляда.

Даже если это не понравится твоему любимчику Груму.

Ветер усилился, и на мгновение между ними повисло напряжение.

Просто проследи за ним, продолжил шаман уже почти шёпотом. И не убивай. Ни в коем случае.

Дар смотрел на него внимательно, пытаясь понять, что скрывается за этими словами, и, наконец, спросил:

Но кто он?

Хитрый Лис чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то странное, почти тревожное.

Ты поймёшь.

Марк проснулся в холодном поту, резко вдохнув, словно вынырнул из глубины, где не было ни света, ни звука, ни самого времени, и ещё несколько секунд не мог понять, где находится, потому что тело помнило лишь боль и странное состояние, в котором его бросало то в холод, то в жар, словно из него вытягивали что-то важное, что-то внутреннее, без чего он почти переставал быть собой.

Он медленно сел и только тогда заметил, что вокруг него образовалась пустота, неестественная, слишком явная, словно за одну ночь всё живое отступило от него, оставив свободное пространство, в котором он оказался один. Те существа, что ещё вчера лежали рядом, теперь держались на расстоянии, и даже сейчас, когда он повернул голову, он увидел, как некоторые из них инстинктивно шарахаются, избегают приближаться, будто перед ними было нечто опасное, почти заразное, как от прокажённого, которого нельзя касаться.

Он нахмурился, и вместе с этим в сознании начала складываться картина: тот куст мусао. Именно он высасывал из него жизненные силы, медленно, беспощадно, сжигая волю и оставляя лишь пустую оболочку, и всё, что он чувствовал холод, жар, слабость было действием его яда. Но за эту ночь что-то изменилось, и теперь он ясно понимал: он избавился от этого яда, пережёг его, вытолкнул из себя, и потому остался жив.

Усталость исчезла.

Он медленно сжал кулак и почувствовал, как внутри него снова есть сила не та слабая, размытая, что была раньше, а плотная, уверенная, будто то, что у него забрали, вернули обратно, но уже иначе, глубже, крепче.

Он вдохнул полной грудью, и воздух больше не казался тяжёлым.

Он чувствовал себя лучше.

Сильнее.

Увереннее.

И вместе с этим внутри появилось чёткое, почти спокойное понимание: он больше не тот, кто просто идёт вместе с остальными, не тот, кто подчиняется и ждёт, что-то изменилось, и это изменение уже нельзя было остановить.

Марк поднял взгляд, и в нём не было ни страха, ни сомнений.

Он был готов бороться.

Против всех.

И против всего.

Снаружи послышались грубые голоса, и Марк с удивлением понял, что речь для него звучит ясно и чётко, будто он всегда её знал, причём слова передавали не только смысл, но и эмоции, скрытые намерения, само отношение говорящего к происходящему, словно понимание приходило напрямую, минуя привычные границы языка.

Орки.

Их было двое. Один огромный, тот самый, которого он видел вчера, воплощение страха, грубый, тяжёлый, с давящей, почти осязаемой силой. Второй моложе, такой же мощный, но в нём было что-то иное: меньше грубости, больше осмысленности, и когда его взгляд скользнул по Марку, на мгновение показалось, что в этих глазах мелькнуло нечто странное удивление.

Все на выход! прорычал первый, и голос его был тяжёлым, словно сам воздух сжимался под его звуком.

Это был Грум.

Он двигался быстро и резко, не давая никому времени опомниться, грубо выталкивая люд наружу, а тех, кто не успевал или не мог двигаться достаточно быстро, просто вышвыривал, как ненужные предметы, и в этих действиях чувствовалось не раздражение, а какое-то безудержное, почти жадное удовольствие.

Молодой орк следовал за ним, помогая направлять поток, но в его движениях не было той жестокости, и Марку показалось, что ему даже неловко за происходящее, словно он понимал больше, чем должен был, но не мог вмешаться.

Постепенно барак опустел, и очередь дошла до Марка.

Грум остановился перед ним.

Он внимательно оглядел его сверху вниз, и в этом взгляде впервые появилось нечто, похожее на интерес.

Ты сильный люд, медленно произнёс он, словно пробуя слова на вкус. Первый раз вижу, чтобы так быстро справились с ядом мусао.

Он на мгновение замолчал, затем ухмыльнулся шире.

Хотя нет. Первый раз вижу выжившего.

Пауза затянулась, и в ней было что-то опасное.

Но я это исправлю.

Грум засмеялся коротко, грубо и резко дёрнул рукой, собираясь выхватить своё оружие.

Дар следовал за учителем и не понимал, что происходит, потому что, хотя Грум всегда был груб с людом, сегодня в его действиях чувствовалось нечто иное, более опасное: не привычная жестокость, а направленное, холодное намерение, словно он шёл к цели так же, как в бою убирая любое препятствие на своём пути, не задумываясь, не останавливаясь, идя только для того, чтобы убить.

И в какой-то момент Дар поймал взгляд Марка, и этого оказалось достаточно, чтобы всё стало на свои места: он понял это тот самый, о ком говорил Хитрый Лис, тот, кому нужно дать шанс, тот, кто должен уйти любой ценой.

Он не успел обдумать это решение.

Он даже не осознал, как сделал шаг вперёд и поднял руку.

Его пальцы сомкнулись на запястье Грума ровно в тот момент, когда тот собирался нанести удар.

Оскорбление.

Самое тяжёлое из возможных.

Остановить орка в момент, когда он жаждет крови, значит лишить его права на силу, на победу, на то чувство, ради которого он живёт, и потому такой поступок не прощается.

Как он посмел?

Этот вопрос будто повис в воздухе, тяжёлый, опасный, но Дар уже не мог отступить, потому что его рука сжимала руку вождя и учителя твёрдо, не давая тому выхватить боевой топор странной формы, тяжёлый, изогнутый, созданный не просто для боя, а для разрушения.

На мгновение всё замерло.

И в этой неподвижности стало ясно: назад пути уже нет.

Суд чести. В день Кровавой Луны, холодно произнёс Грум, и в его голосе не было ни ярости, ни сомнения, только тяжёлая, неоспоримая решимость, от которой воздух будто стал плотнее.

На мгновение всё вокруг замерло, потому что эти слова означали больше, чем просто наказание они означали приговор, от которого нельзя было уклониться и который не оставлял места для прощения.

А затем он резко сорвался на крик, и голос его ударил по бараку, как удар металла:

Все на выход! Задержка смерть!

И в этом крике уже не было ни тени сдержанности, только власть и угроза, от которой невозможно было укрыться.

Марка и остальных согнали в кучу, не давая ни времени, ни возможности осмыслить происходящее, и, подгоняя криками и грубыми толчками, повели к стелле, возвышавшейся среди выжженной земли, как нечто чуждое этому миру. Их выстроили и заставили двигаться по утоптанной годами дороге, которая опоясывала камень, словно невидимая цепь, и приказали идти по кругу, не останавливаясь, не отворачиваясь, не сводя взгляда с поверхности стеллы.

Сначала Марк не понимал, что от них хотят, потому что, сколько бы он ни смотрел, перед глазами были лишь потрескавшиеся от времени линии, выжженные солнцем и иссечённые ветром, словно сама природа пыталась стереть всё, что было здесь когда-то написано. Камень казался мёртвым, лишённым смысла, и в этом было что-то раздражающее, потому что в действиях орков чувствовалась цель, а в самом объекте пустота.

Он шёл уже почти час, делая один и тот же круг снова и снова, чувствуя, как монотонность начинает давить на сознание, когда мысли становятся вязкими, а внимание рассеивается, но именно в этот момент он заставил себя сосредоточиться, отбросив всё лишнее и уставившись на стеллу внимательнее, чем раньше.

И тогда он увидел.

То, чего не замечал до этого.

На одной из граней, среди трещин и выцветших линий, проступали иероглифы сначала он не поверил, но затем понял: китайские, или, по крайней мере, очень на них похожие. Они были частично разрушены, но всё же узнаваемы, и это уже само по себе казалось невозможным.

Его погнали дальше, не давая задержаться, и следующая грань открылась лишь на мгновение, но этого хватило: арабская вязь, сложная, переплетённая, словно живая.

Ещё шаги.

Ещё поворот.

И вдруг английский.

Слово, которое он прочитал почти сразу, даже не задумываясь: убежище.

Сердце на секунду сбилось, но его снова толкнули вперёд, не позволяя остановиться.

Русский.

Чёткий, знакомый.

Радар.

Он прошёл дальше, и теперь уже смотрел жадно, цепляясь за каждую деталь, за каждую букву, за каждый знак, потому что понимал: это не случайность.

И тогда он заметил главное.

Цифры.

Огромные, выжженные в камне, одинаковые на каждой грани, словно повторяющиеся снова и снова, как код, как ключ, как что-то, что должно быть понято.

Он смотрел на них, не отрываясь, чувствуя, как внутри поднимается странное ощущение будто именно это важно, будто всё остальное лишь подготовка к этим цифрам, к их смыслу.

И в этот момент он понял: стелла не была просто камнем.

Она ждала.

Что делать этот вопрос встал перед ним резко и ясно, вытеснив всё остальное, потому что теперь он видел цель: радар, тот самый, который стоял совсем недалеко, всего в каких-нибудь ста метрах, и в этих ста метрах вдруг сосредоточилось всё шанс, риск, неизвестность.

Он шёл по кругу вместе с остальными, но теперь уже не смотрел на стеллу, потому что взгляд всё время ускользал в сторону, туда, где возвышалась покосившаяся конструкция, наполовину засыпанная песком, и чем больше он смотрел, тем сильнее сомнение начинало разъедать уверенность: а вдруг он ошибся, вдруг это просто остатки чего-то, что уже давно не работает, что не имеет никакого значения, что не спасёт его и не даст ответов?

Но вместе с этим сомнением внутри поднималось другое чувство упрямое, почти болезненное, потому что он уже видел это раньше, он знал, что это такое, и это знание не было случайным.

Радар.

Слово звучало слишком чётко, слишком уверенно, чтобы быть ошибкой.

Он снова посмотрел на расстояние.

Сто метров.

Всего лишь сто метров.

Но между ним и этой точкой была не просто пустота была цепь, караван, орки, порядок, который нельзя было нарушить без последствий.

И ещё силы.

Хватит ли их?

Он сжал пальцы, чувствуя, как внутри него всё ещё пульсирует энергия, возвращённая после яда, но теперь она уже не казалась бесконечной, потому что каждое движение, каждый шаг по кругу напоминал: тело только что пережило нечто, что должно было его сломать.

Он попытался представить это.

Рывок.

Бег.

Сто метров по песку, под взглядами, под криками, возможно под ударами.

Успеет ли он?

И если нет

Мысль оборвалась, потому что ответ был очевиден.

Он не имел права на ошибку.

Марк медленно вдохнул, стараясь унять дрожь внутри, и снова перевёл взгляд на стеллу, на цифры, которые будто продолжали давить на сознание, напоминая, что всё это не случайно.

Код? Ключ? Подсказка?

Он не знал.

Но одно он понимал точно: если он останется здесь, он так и не узнает.

А значит

Выбора у него нет.

Вспышка разорвала монотонность происходящего так резко, что на мгновение всё будто застыло, а затем столб яркого света ударил вверх, в самую высь, пронзая небо, и, хотя он находился далеко, его было видно ясно, почти болезненно отчётливо, как будто он находился совсем рядом.

Не успел свет начать гаснуть, как рядом с первым вспыхнул второй более мощный, более яркий, словно в нём было заключено больше силы, больше энергии, и от этого зрелища по коже пробежал холод, потому что это уже не могло быть случайностью.

Гномы! взревел Грум, и его голос раскатился, как удар грома.

В тот же миг всё вокруг пришло в движение.

Орки, в бой! Крушить!

И те, кто ещё секунду назад стояли, наблюдали, гнали караван, теперь взревели в ответ, единым, глухим, звериным голосом:

Крушить!

Этот крик прокатился волной, наполнил пространство яростью и силой, и орки, не колеблясь ни мгновения, сорвались с места и бросились вперёд, к светящимся столбам, к тому, что обещало бой, кровь и разрушение.

Марк понял: сама судьба дала ему шанс, потому что в тот самый момент, когда орки сорвались с места и, забыв обо всём, ринулись к светящимся столбам, порядок, державший его в цепи, рассыпался, и между ним и целью вдруг образовалась пустота.

Он видел радар совсем рядом, всего в каких-нибудь ста метрах, и теперь это расстояние перестало казаться недостижимым, потому что исчезло главное препятствие.

Но было одно, что всё ещё не давало ему покоя.

Основание стеллы.

Разрушенное.

Не ветром, не временем, не стихией нет, в этом разрушении чувствовалась рука, чья-то воля, чьё-то решение, и именно это было самым тревожным.

И всё же среди трещин и сколов уцелел один знак.

Иероглиф.

Китайский.

Он узнал его почти сразу, хотя воспоминание пришло из той далёкой жизни, где он когда-то пытался учить язык, не понимая, зачем это ему нужно.

Разрушение.

Смысл был ясен.

И это слово отозвалось внутри странно, словно предупреждение, словно ответ на вопрос, который он ещё не успел задать.

Но, вопреки этому, решимость не ослабла.

Наоборот.

Марк сжал кулак, вдохнул глубже и перевёл взгляд на цель.

Один шаг другой, и ноги вязнут в песке, словно сама земля не хочет отпускать его вперёд, а движения становятся тяжёлыми, заторможенными, будто каждый метр требует усилия, превышающего предел, однако цель всё равно приближается, медленно, но неотвратимо, и в этом есть единственное, за что можно держаться.

Осталось совсем чуть-чуть.

Марк уже видит дверь металлическую, врезанную в основание установки, с кодовым замком, таким знакомым и одновременно чужим, что на мгновение всё кажется почти простым: набрать цифры, приложить ладонь к считывающему устройству человеческую ладонь, потому что у орков нет таких, слишком крупные, слишком грубые.

Ещё несколько шагов и всё.

Удар.

Резкий, внезапный, обрушившийся сзади.

Нога подломилась, и он рухнул, даже не успев понять, что произошло, а затем пришла боль дикая, ослепляющая, такая, что на мгновение мир исчез, и осталась только она, потому что кость хрустнула и вышла наружу, разрывая плоть, и дыхание перехватило.

Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл.

Над ним раздался смех.

Грубый.

Тяжёлый.

Марк с усилием поднял голову.

Орк стоял над ним, нависая, как тень, и в его глазах не было ничего, кроме удовольствия.

Люд оцени мой бросок, проговорил он, ухмыляясь, и в голосе звучала та самая жестокая радость. Жаль, ногу не перерубил но так тоже неплохо.

Он перехватил дубину удобнее и замахнулся, чтобы нанести последний удар.

Марк выпрямился настолько, насколько позволяла боль, и поднял взгляд, не отводя его, не позволяя себе ни страха, ни слабости.

Пусть он примет смерть.

Но не отвернётся.

Он смотрел прямо в лицо орка, запоминая его эту голову с огромными клыками, эти глаза, эту гримасу, и в этот момент, когда удар уже должен был обрушиться, произошло то, чего не могло быть.

Голова орка вдруг исчезла из его поля зрения не от удара, не от движения просто сорвалась с плеч и упала к его ногам, а из мощной шеи ударил густой, горячий фонтан крови, заливая песок.

Тело ещё стояло мгновение.

А затем рухнуло рядом.

Позади стоял тот самый молодой орк Дар, и, хотя его лицо оставалось напряжённым, в глазах не было ни злобы, ни сомнения, только решимость, с которой он действовал, будто уже сделал выбор и не собирался отступать. Он без лишних слов подхватил Марка, словно тот почти ничего не весил, и быстрыми, уверенными шагами понёс его к двери.

Это тебе нужно, коротко сказал он, и в его голосе прозвучало что-то большее, чем приказ. Делай, что должен пока я не передумал.

Марк не ответил, потому что боль всё ещё рвала тело изнутри, но сознание оставалось ясным, слишком ясным, и он понимал: времени нет.

Дар поставил его прямо перед дверью, удерживая, чтобы он не упал, и отступил на шаг, давая возможность действовать. Металл перед ним был холодным и настоящим, и этот холод будто возвращал его в ту реальность, которая ещё недавно казалась утраченной.

Кодовый замок.

Марк поднял руку, и на мгновение пальцы дрогнули не от страха, а от напряжения, потому что цифры уже были в голове, всплывали сами, как нечто, что он уже видел и должен был запомнить.

Он начал набирать. Каждое нажатие отзывалось тихим, почти забытым щелчком, и этот звук казался чуждым всему окружающему миру, как эхо другой реальности, в которой такие механизмы были нормой.

Последняя цифра.

Пауза.

Ничего.

Затем слабый, едва слышный сигнал, и система словно начала просыпаться, нехотя, медленно, будто её долгое время держали в забвении.

Марк прижал ладонь к считывающему устройству, и холод металла прошёл по коже, словно проверяя его, признавая или отвергая, и это мгновение растянулось, превратилось в бесконечность, в которой он почти перестал дышать.

Щелчок.

Глухой, тяжёлый, но отчётливый.

Внутри что-то сдвинулось. Механизм, который не работал годами, ожил.

Дверь вздрогнула и медленно, с усилием, словно сопротивляясь, начала открываться, отрываясь от своего места с протяжным, скрежещущим звуком, а изнутри повеяло холодом другим, не таким, как снаружи, сухим и горячим, а глубоким, металлическим, наполненным запахом закрытого пространства и чего-то ещё, странно знакомого.

Марк сделал вдох.

Он открыл её.

## Глава 2

Здравствуй, мой юный друг. Если ты слышишь меня, значит, меня уже нет голос возник прямо в голове, спокойно и ровно, без надрыва, но в нём чувствовалась усталость, словно каждое слово было сказано слишком поздно. Что-то пошло не так.

Он звучал не извне, а внутри, будто принадлежал самому Марку, но при этом оставался чужим, отдельным, не подчиняющимся его воле.

Лежи. Не дёргайся, продолжил голос, уже чуть строже. Ты в медицинском блоке. Мы занимаемся твоей ногой.

Марк попытался пошевелиться и только теперь понял, что боль исчезла, уступив место странной, непривычной лёгкости, словно повреждение, которое ещё недавно казалось смертельным, больше не существовало.

Будет лучше, чем прежняя, добавил голос, и в нём на мгновение мелькнула почти человеческая удовлетворённость. И да я позволил себе небольшую вольность.

Пауза.

Имплант. У тебя в ноге. Точнее в основании кости.

Слова прозвучали так, будто это было чем-то естественным, не требующим объяснений.

Скажи удобно? в голосе появилась лёгкая ирония. Кость не даёт его просканировать, а значит найти. Это важно. Очень важно.

На мгновение всё стихло, но затем голос вернулся, уже более сосредоточенный.

Представлюсь. Билл Вашингтон. Не как президент а как город.

Короткая пауза.

Оператор северо-американского отделения.

Тишина.

Теперь уже бывший.

На твоём лице я вижу удивление, сказал оператор, глядя прямо на Марка, и в его взгляде мелькнула лёгкая, почти насмешливая улыбка. И это нормально. Я скажем так, нахожусь в твоём сознании.

Марк видел его ясно, будто тот стоял перед ним: человек в возрасте, с усталым, но внимательным взглядом, в котором читался опыт и что-то ещё то ли ирония, то ли скрытая горечь. Картинка была чёткой, слишком чёткой для воспоминания, и от этого казалась ещё более нереальной.

Это протокол, продолжил он, спокойно сцепив руки за спиной. Он запускается, чтобы ввести в курс нового оператора после смерти предыдущего.

Слова прозвучали так, будто это было частью давно отработанной системы, где всё уже происходило не в первый раз.

Твой юнит оператор чуть наклонил голову, будто вспоминая. Ну, тот орк, что притащил тебя сюда. Занятный тип.

На его лице появилась лёгкая усмешка.

Он даже не представляет, что привязка уже произошла. Теперь он верен тебе. До гроба.

Марк молчал, пытаясь осмыслить услышанное, а оператор внимательно наблюдал за ним, словно оценивая реакцию.

А у меня не получилось, добавил он чуть тише, и на мгновение в его глазах промелькнула тень. Они меня убили.

Пауза.

Он выпрямился, словно отбрасывая лишние мысли.

Ну да ладно.

И вдруг в его лице что-то изменилось: уголки губ чуть приподнялись, взгляд стал живее, почти лукавым.

Краткий курс истории сказал он, делая небольшую паузу. Кратенький.

И Марк ясно увидел, как оператор усмехнулся, словно собирался рассказать нечто, что изменит всё.

Представь себе мир, начал оператор, медленно проходя перед Марком, словно преподаватель перед учеником, в котором люди играют в стратегию, смешанную с другими видами компьютерных игр. Банально, да? Сидишь, смотришь в экран, а там копошатся маленькие юниты, выполняют команды, сражаются, умирают Он остановился и посмотрел прямо на него. А теперь убери экран. И замени этих юнитов на живых. Настоящих. Тех, кто подчиняется тебе беспрекословно. Короткая пауза. -- И все это в масштабах континента.

Слова прозвучали спокойно, но за ними чувствовалась тяжесть смысла, которую невозможно было сразу осознать.

Конечно, система даёт сбои, продолжил он, чуть пожав плечами. Всегда даёт. Свобода воли, ошибки, сопротивление слишком много переменных.

Он усмехнулся.

Тогда на помощь приходит генетика.

Оператор сделал жест рукой, и перед Марком словно ожили образы не чёткие, но понятные.

Можно создать биоматериал с заданными параметрами. Сильнее. Выносливее. Управляемее. Как в игре.

Он наклонил голову, будто наблюдая за реакцией.

И вот перед тобой уже не просто мир. А глобальная партия.

Его голос стал тише.

Осталось только поделить поле. Установить правила. И начать.

Он сделал шаг назад, и пространство вокруг будто расширилось.

Пять мировых локаций.

Он поднял руку, и с каждым словом в сознании Марка всплывали образы.

Америка. Безусловно сила. Орки лёгкая пауза, и в нагрузку гномы.

Россия. Благородство. Люди. И в нагрузку русалки и русалы.

Азия. Дух. Драконы, со своим инь и ян. И джины.

Африка. Мистика. Колдуны, управляющие насекомыми и демоницы. Милые, кстати.

Он усмехнулся, но быстро вернулся к серьёзному тону.

И, конечно, Европа. Коварство. Вампиры и, как ни странно, феи.

Марк молчал, а оператор сделал паузу, давая словам осесть.

У каждого оператора своя база, своя зона контроля, свои юниты он чуть прищурился. Но есть и центр.

Голос стал тише.

Место, где можно управлять карой.

Короткая пауза.

И он один.

А теперь самое главное, голос оператора стал тише, и в нём исчезла прежняя ирония, уступив место холодной серьёзности, от которой у Марка внутри всё сжалось. Он остановился напротив, будто отделяя эту часть рассказа от всего предыдущего. Кара. Спутник. Он должен был отвечать за мегаудары, быть сдерживающим фактором, чтобы операторы он чуть усмехнулся, не распоясались.

Марк видел, как лицо оператора стало жёстче. Но что-то пошло не так. Спутник сменил орбиту и ушёл в глубокий космос. Его пытались найти долго, упорно, используя всё, что было, но в итоге забыли.

Он покачал головой и добавил уже тише: А он нет. Через сто лет он вернулся. И ударил.

Перед глазами Марка будто вспыхнули образы неясные, но наполненные разрушением. По всему живому. Везде. Выжили только центры операторов. И он снова ушёл.

Оператор медленно прошёлся в сторону, давая Марку время осмыслить услышанное, а затем продолжил: Следующие сто лет центры готовились: строили защиту, искали способы противостоять, пытались понять, как остановить то, что не должно было возвращаться. Но когда Кара вернулась снова удары были ещё мощнее, ещё разрушительнее.

Его взгляд стал тяжёлым. Похоже, он накапливает энергию где-то там в глубине космоса. Выжили не многие.

Он остановился и посмотрел прямо на Марка. Следующего удара мир не переживёт. Но есть шанс. Нужно собрать по одному юниту представителю каждого континента, привести их в центр и совместно отключить спутник.

Он сделал шаг ближе. И эту миссию я доверяю тебе.

Марк почувствовал, как внутри всё сжалось, но оператор уже продолжал, не давая времени на реакцию: Маленькое замечание если у тебя не будет хотя бы одного из перечисленных юнитов, ничего не выйдет.

Короткая пауза.

И да, он чуть наклонил голову, на всё про всё у тебя один год.

Перед глазами появилась надпись: процесс восстановления завершён, и в тот же момент я открыл глаза. Комната была просторной, залитой мягким белым светом; стены гладкие, почти безупречно ровные, словно не имели ни швов, ни углов, а кресло, в котором я лежал, мягко поддерживало тело, будто подстраиваясь под каждое движение.

Что-то мешало видеть. Я нахмурился, сосредоточился и понял, что надпись всё ещё висит перед глазами; стоило лишь мысленно оттолкнуть её и она исчезла. Слишком просто.

Я медленно пошевелился, ожидая боли, но её не было. Нога ощущалась иначе не просто целой, а будто лучше прежней, словно в ней появилась скрытая сила, к которой я ещё не привык. Я сел, прислушиваясь к себе, к тишине вокруг, и попытался понять, где я и что произошло.

Где я и где Дар?

Ответ пришёл раньше, чем я успел по-настоящему сформулировать вопрос. Приятный женский голос мягко прозвучал у меня в голове не вторгаясь, а будто аккуратно касаясь сознания: Желаете ознакомиться со схемой базы? Дар находится в блоке 7 для юнитов. В данный момент проходит обследование.

Я замер, осознавая, что это уже не случайность и не галлюцинация. Система работала. И теперь я был её частью.

Схема оказалась простой и понятной: спальный блок, блок питания, тренировочный блок, блок обучения, склад, лаборатория, блок юнитов и командный отсек всё было выстроено логично, почти по-военному чётко, будто эта база создавалась не для жизни, а для выполнения задач.

И хотя я больше всего хотел сразу увидеть Дара, убедиться, что с ним всё в порядке, я заставил себя остановиться, потому что понимал: сейчас важнее разобраться, понять, где я и что могу, а уже потом действовать.

Поэтому первым делом я направился в блок обучения.

Похвально. Какое рвение, голос Билла прозвучал с лёгкой насмешкой, но без злобы; скорее, как одобрение, скрытое за привычной иронией. Моим гидом в блоке обучения был всё тот же Билл, и теперь он выглядел не как отголосок прошлого, а как наставник, который давно знает, чем всё это закончится.

Как я понимаю, начнём с азов, сказал он спокойно. Я рассказываю о твоих возможностях, ты пробуешь и задаёшь вопросы. В конце недели практические занятия.

Я молча кивнул, хотя понимал, что он и без этого считывает мою реакцию.

Из его объяснений быстро стало ясно: юнит не подчиняется мне слепо. Он не марионетка он выполняет приказы командира, то есть мои, но при этом сохраняет собственное восприятие, свою точку зрения, свой опыт. Это не инструмент, а скорее союзник, с которым придётся считаться.

Команды подаются мысленно, но это не просто слова: передавая приказ, оператор передаёт всё намерение, образ, ощущение, цель, даже эмоцию, как будто юнит становится продолжением тебя самого, вынесенным наружу.

Чем точнее ты сам понимаешь, чего хочешь, добавил Билл, тем лучше он это выполнит.

Я задумался, потому что это означало только одно: ошибаться здесь нельзя.

Но и ты не остаёшься прежним, продолжил он. Оператор должен развиваться, иначе он не сможет управлять тем, что ему дано.

Он сделал лёгкий жест, и пространство вокруг будто изменилось, стало глубже, плотнее, словно сама реальность подстраивалась под его слова.

Для этого существует тренировочный зал, сказал он. Там ты полностью погружаешься в среду континента со всеми его обитателями, условиями и законами. Это не имитация или почти не имитация.

Он посмотрел на меня внимательно, и в этом взгляде уже не было ни насмешки, ни лёгкости.

Ты будешь учиться не просто отдавать приказы. Ты будешь учиться быть оператором

Оператор это не тот, кто прячется за спинами юнитов, сказал он, делая короткую паузу, чтобы слова осели. Ты должен быть впереди.

Как вождь, как наставник, продолжил он спокойно, но его взгляд стал жёстче. Ты не просто отдаёшь приказы. Ты ведёшь. И если потребуется идёшь первым.

Тишина повисла на мгновение, и я вдруг ясно понял: здесь нельзя будет остаться в стороне здесь придётся стать тем, кто принимает удар.

Дар был счастлив. Он жил по-настоящему, так, как живёт только орк: в вечном, неотвратимом бою, где нет покоя и не может быть пощады. Вокруг были враги повсюду: мерзкие и хитрые гномы со своими безумными технологиями, орки из вражеских кланов, жаждущие крови, и среди всего этого он, стоящий в центре, покрытый кровью врагов, чувствуя, как в груди пульсирует ярость и сила.

Он рвался вперёд, на острие атаки, туда, где решается исход, где выживают только сильнейшие. И вот, когда он прорвался сквозь хаос битвы, ему навстречу вышел тот, кого он ждал и боялся одновременно его главный противник, его испытание. Тот, кого он втайне боготворил и кому однажды посмел перечить.

Грум.

Он стоял перед ним огромный, тяжёлый, с тем самым страшным топором в руках и тем самым неумолимым напором, который ломал любого.

Бой начался мгновенно. Дар обрушил на него град ударов, быстрых, точных, яростных, но Грум отбил их с пугающей лёгкостью, словно это была не атака, а слабая попытка. И сразу же перешёл в наступление, как делал всегда: напор, давление, шаг за шагом, не оставляя пространства для манёвра.

Удар.

Сильный. Тяжёлый. Неотвратимый.

Дар отступал, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как каждое движение становится борьбой. Но он ждал. Ждал того самого момента. Того самого удара, которому не мог противостоять ни один орк.

И этот момент настал.

Он ясно увидел, как топор в руках Грума описывает сложную дугу, как мышцы напрягаются перед решающим движением и время вдруг замедлилось.

В этот миг Дар понял.

Отступать нельзя.

Никогда.

Все до него отступали и умирали.

Но не он.

Он сделал шаг вперёд прямо под удар и, не размахиваясь, резко, почти инстинктивно, выбросил руку вперёд, нанося короткий, жёсткий тычок прямо в лицо врага.

Враг на мгновение замер, ошеломлённый неожиданным ударом, и этого короткого сбоя оказалось достаточно. Дар не упустил шанс он шагнул ещё ближе и, вложив в движение всю накопленную силу и ярость, повторил тот самый сложный замах, который столько раз видел у Грума. Лезвие описало дугу точную, выверенную и в следующий миг обезглавленное тело тяжело рухнуло к его ногам.

Наступила секунда тишины, будто сама битва на мгновение задержала дыхание.

А затем из груди Дара вырвался рык чистый, победный, полный силы.

Я Дар, окропивший своей кровью поле битвы, взываю к тебе, вождь всех орков, и дарую свою победу! Прими этот дар!

И в ответ грянул гром словно тысячи боевых барабанов ударили одновременно, сотрясая саму землю. Пространство дрогнуло, и сквозь этот грохот он увидел его.

Вождя вождей.

Яростный. Могучий. Огромный, как сама война. Но в его взгляде было нечто иное странно мягкое, почти доброе, как у отца, смотрящего на сына, который наконец стал достоин.

Он посмотрел на Дара и произнёс:

Я принимаю твой дар.

Голос его был тяжёлым, как камень, и в то же время спокойным, как нечто неизбежное.

Взамен возьми это.

В его руке появился топор тот самый, знакомый, но иной, будто вобравший в себя силу всех прошлых битв.

Он будет верным другом во всех сражениях, что ждут тебя впереди.

Запомни, Дар: частица меня всегда будет рядом с тобой.

Я смотрел на своего юнита через толстое бронированное стекло, и меня вдруг накрыло странное ощущение: казалось, я переживаю то же самое, что и он. Я видел бой его глазами но даже больше, чем видел, я чувствовал. Чувствовал напряжение мышц, вспышки ярости, холод расчёта в момент удара, и ту короткую, почти незаметную грань между жизнью и смертью, на которой он балансировал.

Это было не наблюдение.

Это было участие.

Я знал, что происходит внутри него: его мысли, его эмоции, его выбор всё это проходило сквозь меня, как будто мы на мгновение стали единым существом. И когда всё закончилось, когда топор нашёл цель и бой стих, я ощутил ту же самую тяжёлую, чистую волну победы, что и он.

Перед глазами вспыхнуло окно.

Юнит орк. Переход на среднюю степень развития завершён. Получен личный легендарный предмет.

Ниже шли сухие строки статистики цифры, показатели, параметры.

Прекрасные ощущения, правда? Билл усмехнулся, внимательно наблюдая за моей реакцией. Немного пугает но затягивает. У тебя, кстати, хороший юнит. Неожиданно хороший для новичка.

Он сделал лёгкий жест рукой, и перед глазами тут же вспыхнули строки параметров Дара сухие цифры силы, выносливости, скорости реакции, уровня синхронизации и ещё десятки характеристик, смысл которых я пока понимал лишь частично.

Смотри внимательнее на параметры, продолжил Билл. Тогда начнёшь чувствовать больше. Не просто видеть бой глазами юнита, а по-настоящему ощущать его: азарт, ярость, страх, удовольствие от победы. Именно так и рождались операторы.

Он на мгновение замолчал, словно вспоминая что-то далёкое.

Раньше операторы сами шли в бой. Не сидели в безопасности за стенами баз, а дрались рядом со своими юнитами, в первых рядах, где любая ошибка стоит жизни.

В его голосе появилась странная смесь уважения и сожаления.

И да иногда они умирали. Часто. Слишком часто.

Он криво усмехнулся.

Был такой грех у человечества считать себя бессмертным, пока смерть не подходила вплотную. Поэтому настоящих операторов становилось всё меньше и меньше. Сильных. Тех, кто действительно мог вести за собой.

Билл посмотрел на меня чуть внимательнее, будто оценивая, к какой категории однажды отнесут меня самого.

Но у меня остался для тебя небольшой подарок.

На его лице снова появилась хитрая улыбка.

Загляни на склад. Секция ноль-ноль.

Он сделал короткую паузу.

Думаю, это будет очень интересно и весьма полезно для твоего дальнейшего путешествия.

Ну что ж секция 00 действительно существовала, и, немного поколебавшись, я всё-таки решил туда пойти.

Дверь нашлась почти в самом конце складского блока. Она резко отличалась от остальных: массивная, стальная, будто влитая в железобетонную стену. Толстые запоры, потемневший металл, едва заметные следы старых повреждений всё это больше походило на вход в бункер, чем на обычной склад.

Я ожидал, что открыть её будет непросто, но дверь неожиданно легко ушла в сторону, будто система давно ждала именно меня.

Внутри оказалась обычная комната со стеллажами. Никаких сокровищ, тайных лабораторий или оружейных стоек только ровные ряды полок, уходящих вглубь помещения. Пыль здесь почти отсутствовала, словно кто-то продолжал следить за этим местом даже спустя сотни лет.

Я сделал несколько шагов вперёд, пытаясь понять, что именно должен найти, когда перед глазами внезапно вспыхнула подсветка.

Левый шкаф.

Стрелка мягко указала направление.

Я подошёл и открыл дверцу.

Внутри висел костюм.

На первый взгляд ничего особенного. Не скафандр, не тяжёлая броня, а скорее форма: брюки, китель, перчатки. Но стоило присмотреться внимательнее, как становилось ясно это не обычная одежда.

Материал был странным. Часть ткани выглядела мягкой и гибкой, а часть напоминала тонкие бронепластины, встроенные прямо в структуру костюма. Спину и ноги прикрывали тёмные сегменты, похожие на чешую или панцирь: они свободно сгибались вместе с телом, но при прикосновении ощущались твёрдыми, почти металлическими. Наколенники и наручи были более массивными, с матовой поверхностью, на которой едва заметно пробегали тонкие линии.

Шлема как такового не было. Вместо него на плечах лежал сложенный воротник, и, когда я коснулся его рукой, ткань дрогнула и начала раскрываться, поднимаясь вверх. Через секунду лёгкий капюшон уже закрывал голову и часть лица, оставляя лишь узкую прозрачную линию обзора перед глазами.

Надевай, прозвучал знакомый голос Билла.

Костюм оказался удивительно удобным. Он плотно облегал тело, но не стеснял движений, словно подстраивался под меня.

У него несколько режимов, продолжил Билл. Первый обучающий. Он будет постепенно давать нагрузку: как физическую, так и психологическую, заставляя твоё тело и разум привыкать к возможностям оператора.

Перед глазами вспыхнули строки интерфейса, а затем исчезли.

Второй режим защитный. Костюм сам анализирует угрозы и помогает организму справляться с повреждениями и перегрузками.

Я медленно сжал кулак, чувствуя, как ткань на руке едва заметно напряглась в ответ.

И третий Билл сделал короткую паузу. Боевой.

В его голосе появилась привычная усмешка.

Он усиливает рефлексы, помогает твоей мускулатуре и нервной системе работать быстрее. Ты станешь видеть больше, слышать лучше, двигаться быстрее. Для тебя время словно замедлится. Именно эта система когда-то делала операторов настоящими машинами войны.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

А теперь просто активируй зал и приготовься, сказал Билл уже серьёзно. Тебе предстоит первый бой.

Короткая пауза.

Против предыдущего оператора.

Три секунды.

Ровно столько я продержался в своём первом бою.

Это была не схватка скорее столкновение с чем-то, что находилось далеко за пределами моих возможностей. Такая мощь, такой напор, перед которым невозможно устоять. Предыдущий оператор двигался не как человек: слишком быстро, слишком точно, будто заранее знал каждое моё действие. Я даже не успел понять, в какой момент проиграл. Удар. Вспышка боли. Пол под ногами.

И тишина.

Неплохо для начала, спокойно произнёс Билл, наблюдая за мной сверху вниз. Большинство не выдерживали и секунды.

Я тяжело дышал, пытаясь прийти в себя, а костюм медленно ослаблял давление на мышцы, словно понимая, что тело находится на пределе.

Отныне этот костюм твоё второе я, продолжил оператор. А может и первое.

Сначала я не понял смысл этих слов.

А потом начались тренировки.

Каждый день. Каждый час. Иногда казалось каждую минуту.

Я жил в этом костюме. Спал в нём. Учился двигаться, думать, чувствовать иначе. Постепенно он перестал ощущаться чем-то чужим и начал становиться частью меня самого второй кожей, вторым телом, которое реагировало быстрее мысли.

Я сражался постоянно.

Против Билла. Против собственного юнита. Иногда вместе с Даром против других виртуальных орков, гномов и существ, которых создавал тренировочный зал.

Против всех.

И чем дольше это продолжалось, тем сильнее я понимал одну страшную вещь: оператором невозможно стать, просто научившись отдавать приказы.

Чтобы выжить в этом мире, нужно самому превратиться в оружие.

Прошло несколько недель.

После очередного боя мы сидели с Биллом на большом тёмном валуне и молча смотрели на виртуальный закат. Небо медленно наливалось багровым светом, длинные тени растягивались по земле, а ветер гнал по равнине сухую пыль. Всё выглядело настолько настоящим, что я уже давно перестал воспринимать тренировочный зал как симуляцию.

Я устало снял перчатку костюма и провёл рукой по лицу. Тело ныло после очередной серии боёв, но внутри всё ещё оставалось странное чувство удовлетворения будто каждая тренировка понемногу превращала меня в кого-то другого.

Некоторое время Билл молчал, глядя куда-то за горизонт, а затем неожиданно произнёс:

Тебе нельзя терять время.

Я повернул голову в его сторону.

Учиться тебе ещё многому, продолжил он спокойно. Но теперь это будет происходить уже в дороге.

Он чуть усмехнулся.

Не переживай. Я не покину тебя. Мой образ всегда будет рядом, если захочешь меня видеть.

Я молча кивнул, хотя внутри всё неприятно сжалось. За эти недели я слишком привык к его присутствию.

Броня у тебя уже есть, сказал Билл. Но теперь тебе нужно оружие. Настоящее. Твоё личное.

Он сделал короткую паузу.

И получить его ты сможешь только у них. У наших врагов.

Я нахмурился.

У гномов.

Перед глазами сразу всплыли образы маленьких бородатых существ из игр и книг, но Билл лишь усмехнулся, заметив выражение моего лица.

Забудь всё, что ты о них думаешь. Это не низкие человечки с кирками. Среди них есть экземпляры под два с половиной метра ростом.

Он поднял взгляд к небу.

И в этих телах интеллект, до которого большинству людей далеко. Они способны буквально на коленке собрать ядерный реактор и он будет работать.

Я невольно усмехнулся, но Билл остался серьёзен.

Альтернативные юниты изначально создавались для повышения эффективности основных рас. С ними можно было воевать. А можно было договариваться, как поступали многие операторы.

Он замолчал на секунду.

Но только не мы.

В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталость.

И теперь мы в глубокой осаде. Со всех сторон ловушки, лабиринты, укреплённые точки. Они медленно сжимают кольцо.

Перед глазами вспыхнули схемы местности: туннели, линии обороны, сложные конструкции, уходящие под землю.

Самое главное нам перекрыли выход к океану. А нам нужно именно туда.

Я почувствовал, как внутри снова появляется напряжение. Всё это уже не было тренировкой.

Это становилось настоящей войной.

И не забывай, продолжил Билл, тебе нужно получить оружие и ещё одного юнита.

Я хотел спросить, как именно собираюсь это сделать, но он опередил меня.

Задача перед Даром уже поставлена. Цель намечена.

На его лице появилась виноватая усмешка.

Извини. Это я сделал за тебя. Просто ты был очень занят.

Дар, надеюсь, ты понимаешь, что ждёт нас впереди и насколько важен этот поход.

Я смотрел на орка, пытаясь уловить его реакцию после всего, что рассказал ему: о спутнике, о других континентах, о необходимости собрать юнитов и о том, что теперь мы связаны гораздо сильнее, чем просто командир и воин.

Но Дар не выглядел испуганным или растерянным. Наоборот его лицо будто светилось изнутри. Огромные плечи распрямились ещё сильнее, хотя, казалось, шире они уже стать просто не могли. В его взгляде появилась такая уверенность, словно именно этого момента он ждал всю свою жизнь.

Я всё понял отец, произнёс он спокойно.

Я невольно замер, а рядом тут же послышался тихий смешок Билла.

О-о, поздравляю, с явным удовольствием протянул оператор. Он признал тебя окончательно. У орков словом отец называют высшее существо, за которым готовы идти до конца.

Дар, похоже, даже не понял, насколько сильно меня удивили его слова. Для него это было естественно. Он просто стоял передо мной огромный, спокойный, уверенный и ждал дальнейших приказов.

Завтра, продолжил он, нам нужно встретиться с шаманом.

Я заметил, как его голос стал чуть мягче.

Он воспитал меня. Я доверяю ему.

Где-то глубоко внутри я почувствовал странное напряжение. Хитрый Лис казался слишком умным для этого мира, слишком осторожным, чтобы ему можно было доверять полностью. Но Дар говорил о нём с такой уверенностью, что спорить сейчас было бессмысленно.

А значит, следующим шагом действительно должна была стать встреча с шаманом.

Положение Хитрого Лиса заметно ухудшилось после побега его воспитанника. Многие в племени открыто не решались обвинять старого шамана, но подозрения витали вокруг него всё чаще, а взгляды орков становились тяжелее и холоднее. Особенно его донимал Грум. Вернее тот, кем Грум стал после своего возвышения.

Когда-то они были товарищами. Молодыми, сильными, безрассудными орками, которые мечтали о свободе и верили, что способны изменить собственную судьбу. Теперь же между ними остались лишь старые воспоминания и растущее недоверие.

За Хитрым Лисом постоянно следили.

Он замечал это в мелочах: слишком часто рядом оказывались воины из отряда Жестоких, слишком внимательно прислушивались к его словам у костров, слишком быстро затихали разговоры, когда он проходил мимо. Даже у собственного жилища он всё чаще ощущал чужое присутствие.

Но, несмотря на это, Хитрый Лис не унывал.

Внешне он оставался всё таким же спокойным старым шаманом медлительным, хитро прищуренным, будто происходящее вокруг его только забавляло. Однако внутри он ждал.

Ждал и верил.

Он слишком хорошо знал Дара, чтобы сомневаться: мальчишка обязательно вернётся. Не потому, что обязан, а потому, что иначе просто не сможет. Воспитанник всегда шёл до конца, особенно если впереди была цель, в которую он верил всем сердцем.

А ещё Хитрый Лис чувствовал перемены.

Мир снова начинал двигаться. Медленно, почти незаметно, словно пробуждаясь после долгого сна. И старый шаман всё чаще ловил себя на мысли, что пророчество, которое когда-то было всего лишь красивой ложью ради власти постепенно перестаёт быть ложью.

Место, где они встретились, находилось далеко от стоянок племени среди старых каменных выступов, укрытых песком и редкими сухими деревьями. Когда-то они проводили здесь долгие часы: разговаривали, спорили, тренировались, молча смотрели на небо. О существовании этого места знали только двое Хитрый Лис и Дар, поэтому шаман не боялся оставлять здесь послания.

Небольшие знаки, вырезанные на камне, были почти незаметны для чужого взгляда, но Дар понял бы их сразу. И он понял.

В тот день Хитрый Лис ждал с самого рассвета. Старый шаман сидел неподвижно, опираясь на посох, и прислушивался к ветру, когда вдруг почувствовал знакомое присутствие ещё до того, как увидел фигуру среди скал.

Дар пришёл.

Но это был уже не тот юнец, которого он когда-то учил держать оружие. Перед шаманом стоял воин. Настоящий. Во взгляде появилась твёрдая уверенность в собственной правоте, движения стали спокойными и тяжёлыми, как у хищника, который знает свою силу. А главное оружие в его руках.

Хитрый Лис сразу понял: это не просто топор.

Это был статус. Подтверждение. Печать силы, которую невозможно получить случайно. Дар стал воином, отмеченным богом войны.

На мгновение старый шаман даже забыл вдохнуть.

Нам необходимо к побережью. Срочно, коротко произнёс Дар. Вместе с оператором. Пророчество правда.

Никаких долгих объяснений. Никакой лишней философии. Только факты.

И в этот момент у Хитрого Лиса будто упал камень с души. Где-то глубоко внутри он давно чувствовал, что всё закончится именно так. Что однажды ложь, придуманная ради власти, станет реальностью.

Он медленно прикрыл глаза и тихо усмехнулся.

Мир всё-таки решил сыграть с ним злую шутку.

Но шаман был готов.

У него уже существовал план. Продуманный, опасный, безумный и единственно возможный. Будто всё это время он ждал только одной команды, чтобы наконец привести его в действие.

Хитрый Лис излагал свой план в присутствии четырёх существ.

Сам шаман, Дар, оператор и ещё один.

Последнего Хитрый Лис не понимал до конца. Существо выглядело как человек, но одновременно казалось чем-то большим странным духом, существующим между мыслью и реальностью. Его взгляд был слишком внимательным, слишком спокойным, будто он видел шамана насквозь. И самое страшное старый орк чувствовал: этот дух знает его тайну.

по себе, словно его медленно загоняли в угол, из которого уже невозможно выбраться.

Но внешне он оставался спокоен.

Особенно внимательно шаман смотрел на оператора. Вернее на его доспех.

Этот костюм он узнал сразу.

Когда-то давно Хитрый Лис видел подобную броню на прежнем операторе ещё до того, как сумел втереться к нему в доверие, ещё до того, как начал понимать устройство старого мира. Тогда этот человек в броне казался ему почти богом войны.

Теперь перед ним стоял новый оператор. Молодой. Неопытный. Но доспехи были те же.

А значит, и сила, скрытая внутри них, осталась прежней.

Шаман слишком хорошо помнил, на что способны операторы в открытом бою. Эти доспехи делали их почти непобедимыми. Не сильнее орков физически нет, но быстрее, точнее, опаснее. Они превращали человека в идеального воина.

Хитрый Лис медленно провёл пальцами по посоху и продолжил объяснение.

План был безумным.

Но другого выхода он не видел.

Со всех сторон земли орков уже давно были окружены плотным кольцом сооружений гномов. Башни, укрепления, подземные переходы, ловушки и наблюдательные комплексы непрерывно отслеживали любое движение. Гномы медленно, но неотвратимо сжимали кольцо, перекрывая пути к отступлению и ресурсам.

Однако существовало одно место, где система давала слабину.

Центральная база гномов.

Именно там враг чувствовал себя в абсолютной безопасности. Кто осмелится напасть на сердце гномьего царства? На место, где сосредоточены их главные силы, мастерские и оружие?

Поэтому именно там охрана была менее внимательной. Не слабой беспечной.

Мы ударим в центре, спокойно произнёс Хитрый Лис. Прорвём кольцо и уйдём к побережью.

Дар слушал молча, но в его взгляде уже горело предвкушение битвы.

Когда окажемся на открытой земле, продолжил шаман, орки смогут поспорить с кем угодно. Ни один гном не выдержит прямого столкновения в поле.

Он перевёл взгляд на оператора.

Вот здесь у него оставались сомнения.

Даже несмотря на доспехи.

Даже несмотря на слова Дара.

Но молодой орк неожиданно шагнул вперёд и произнёс с такой уверенностью, что спорить не решился никто:

Оператор по силе может превосходить любого орка. Даже Грума.

На мгновение в пещере повисла тишина.

Потому что имя Грума среди орков всё ещё звучало как имя живой легенды.

Я в очередной раз обходил базу.

Операция по прорыву была назначена на завтра, на раннее утро, и внутри меня всё сильнее росло напряжение. Постоянно казалось, что я что-то упускаю, что-то забываю какую-нибудь мелочь, которая в нужный момент может стоить жизни всей группе.

По совету Билла я перенёс часть личных вещей в комнату-склад и надёжно закрыл массивную бронированную дверь. Это помещение находилось глубоко внутри базы и внешне ничем не отличалось от десятков других отсеков, но значение его было куда больше, чем казалось на первый взгляд.

Как объяснил мне прежний оператор, где бы я ни оказался хоть на другом конце света, у меня всегда будет доступ к содержимому этой комнаты. Всё благодаря чипу, который он встроил мне в кость во время операции. Стоило лишь сосредоточиться, и система позволяла извлекать нужные предметы прямо из хранилища, словно расстояние переставало существовать.

До сих пор эта технология казалась мне почти магией.

Немногочисленные обитатели базы были заняты каждый своим делом.

Дар сидел в традиционной позе воинов орков неподвижный, прямой как скала и уже который час точил свой топор, хотя его лезвие и без того было острым как бритва. Камень медленно скользил по металлу, издавая тихий, размеренный звук, и в этом действии чувствовалось нечто почти ритуальное. Дар готовился к бою так, как готовятся орки: телом, разумом и духом одновременно.

Хитрый Лис тоже сидел неподвижно, но совсем иначе.

Старый шаман расположился в углу зала, скрестив ноги, и уже несколько часов не двигался. Со стороны могло показаться, что он медитирует, но иногда мне казалось он просто сидит с отрешённым лицом и слушает что-то недоступное остальным.

Я смотрел на него и всё чаще задавался вопросом: правильно ли я поступаю, доверяя ему?

Слишком опытный. Слишком хитрый.

И особенно тяжело становилось после слов Билла.

А знаешь, мой юный друг неожиданно произнёс оператор, появляясь рядом со мной. Ведь именно этот шаман когда-то всадил мне нож в спину. Пока я сражался с Грумом.

Он говорил спокойно, почти без эмоций, но от этих слов по спине у меня пробежал холод.

Я вновь посмотрел на Хитрого Лиса. Старый орк по-прежнему сидел неподвижно, словно давно знал, что однажды этот разговор состоится.

Стоит ли ему доверять?

Я не знал.

Но выбора у меня действительно не было.

А значит завтра в бой.

## Глава 3

Привет, Карденхаир, произнесла вошедшая в центральную наземную часть бункера молодая гномиха.

Лээя, как всегда, двигалась быстро и уверенно, и даже тяжёлый рабочий комбинезон не мог скрыть её привлекательности. В мире гномов красота редко ценилась сама по себе куда важнее были ум, воля и способность выживать, но Лээя обладала всем сразу, и потому многие рядом с ней чувствовали себя неуютно.

Отшельник сегодня выходил? Или опять заперся у себя?

Карденхаир, сидевший за консолью наблюдения, устало поднял взгляд и покачал головой.

Нет. Сегодня я его ещё не видел.

Лээя раздражённо выдохнула и бросила перчатки на стол.

Да будет проклята эта суккуба

В её голосе звучала не столько ненависть, сколько усталость от старой боли, которая до сих пор не отпускала весь народ гномов.

Все знали эту историю.

Когда она появилась в лагере впервые, никто так и не понял откуда. Демоны всегда возникали словно из пустоты тихо, внезапно, будто сама реальность на мгновение давала трещину. Особенно суккубы. Прекрасные женщины-демоны, умеющие проникать не только в разум, но и глубоко в душу.

Франклин, вождь всех гномов, увидел её первым.

И сразу заявил на неё права.

Никому не уступил. Ни совету старейшин, ни собственным генералам. Тогда многие считали, что вождя просто околдовали, и, возможно, доля правды в этом действительно была. Но даже спустя годы никто не мог отрицать главного они были счастливы. По-настоящему.

А потом произошло невозможное.

Суккуба забеременела.

Для мира юнитов это было почти чудом. Рождение ребёнка между расами считалось невозможным без прямого вмешательства оператора, но у них получилось. И именно тогда Франклин окончательно потерял голову от любви.

Вот только демон оставался демоном.

Даже ожидая ребёнка, она не уходила с поля боя. Напротив будто искала опасность. Она презирала подземные бункеры и укреплённые командные пункты, предпочитая верхние рубежи, самые опасные участки обороны, где всё решалось лицом к лицу.

В тот день орки прорвали оборону сразу в нескольких точках.

Команда Франклина разделилась, и он отправил любимую в сектор, который считал самым безопасным в их каскаде укреплений. Но именно туда пришёлся главный удар.

Бой был страшным.

Орочий топор пробил грудь суккубы насквозь, чудом не задев ребёнка.

Она умерла прямо на поле боя.

С топором в груди.

И с только что появившейся на свет маленькой девочкой на руках.

После этого Франклин изменился.

Нет обезумел.

Он безумно любил дочь, но находиться рядом с ней долго не мог. Слишком сильно она напоминала ему погибшую женщину. И тогда вся его боль превратилась в ненависть.

Целью его жизни стало уничтожение орков. Полное. Окончательное.

Новые ловушки, укрепления, машины разрушения и подземные механизмы рождались в его голове один за другим. Кольцо вокруг земель орков сжималось всё сильнее, грозя однажды стереть этот народ навсегда.

А девочка росла.

От отца она унаследовала железную волю лидера, а от матери странный, почти сверхъестественный дар влиять на мужчин. Не магией, нет. Скорее присутствием, голосом, взглядом. Рядом с ней даже самые упрямые и сильные гномы начинали терять осторожность.

Многие горячие головы уже пострадали из-за красавицы-дочери вождя.

И, судя по всему, это было только начало.

Отец слишком поздно заметил, что происходит вокруг его дочери.

Сначала это казалось безобидным. Молодые гномы искали повод оказаться рядом с Карен, старались привлечь её внимание, спорили между собой, устраивали бессмысленные драки. Но со временем всё стало хуже. Намного хуже.

Даже опытные воины и инженеры, те, кто раньше жил только службой и войной, начинали терять голову рядом с ней. Кто-то забывал о постах. Кто-то срывал задания. Кто-то шёл на откровенные глупости, лишь бы заслужить её взгляд или улыбку.

И самое страшное Карен почти ничего для этого не делала.

Это было в ней самой.

Наследие матери-суккубы, которое с каждым годом проявлялось всё сильнее.

Франклин видел, как постепенно трещит дисциплина, как лучшие бойцы начинают вести себя словно мальчишки, и с каждым днём становился всё мрачнее. Он слишком хорошо понимал, к чему это может привести.

И однажды вечером терпение вождя закончилось.

Разговор произошёл в верхнем зале центрального бункера огромном помещении из металла и камня, где обычно собирались командиры гномов. Но в тот момент там были только двое.

Франклин стоял у стола, тяжело опираясь на него огромными руками, и в его взгляде уже не осталось прежней мягкости.

Ты выйдешь замуж, жёстко произнёс он. Твоя вольная жизнь закончилась.

Карен даже не вздрогнула.

Она смотрела на отца спокойно, почти холодно, и это спокойствие почему-то злило его сильнее любых криков.

Нет, тихо ответила она.

Франклин резко поднял голову.

Что?

Зачем? всё так же спокойно продолжила Карен. Чтобы он, как и ты, однажды не смог меня сберечь?

Слова ударили сильнее любого оружия.

Несколько секунд вождь молчал. В его огромной фигуре чувствовалось напряжение, будто он едва сдерживал ярость.

Но дочь уже сделала шаг назад.

А если тебе что-то не нравится её голос впервые дрогнул, тогда я уйду.

Она подняла взгляд прямо на него.

Уйду из этого племени. Уйду так, как умеют уходить только демониссы. В неизвестность.

Франклин шагнул вперёд, будто собираясь остановить её, но было поздно.

Я этого хочу.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

И в следующее мгновение Карен исчезла.

Не выбежала. Не скрылась за дверью.

Она просто растворилась в воздухе, словно её никогда здесь и не было.

После этого дня Франклин стал другим.

Словно постарел за одну ночь.

Его волосы быстро покрылись сединой, взгляд потух, а сам вождь, несмотря на свою чудовищную силу и огромный рост даже по меркам гномов, превратился в живую тень.

Он почти перестал появляться среди своих.

Люди вернее, гномы, начали называть его Отшельником.

Теперь его видели только перед боем или во время сражений, когда он коротко и точно отдавал приказы, после чего снова исчезал где-то в глубинах укреплений.

И всё же даже тогда, глядя на этого молчаливого седого гиганта, каждый понимал: внутри Франклина по-прежнему живёт прежний вождь.

Просто вместе с дочерью из него исчезло всё человеческое.

Вся эта история невольно пронеслась в голове Карденхаера, пока он смотрел на Лээю.

Он сам не заметил, как задержал взгляд чуть дольше положенного.

После исчезновения Карен прошло не так много времени, и многие гномы, когда-то потерявшие из-за неё голову, теперь боялись снова привязаться к кому-либо. Среди них был и сам Карденхаер. Слишком хорошо он помнил, как легко можно потерять разум рядом с женщиной, в которой течёт кровь демонов.

Но Лээя

Она действительно была красивой.

Не той холодной, почти опасной красотой, которой обладала Карен, а живой, настоящей. В её движениях чувствовалась энергия, в глазах характер, а в улыбке было что-то такое, отчего даже самые мрачные мысли ненадолго отступали.

И потому гном невольно отвлёкся.

Всего на мгновение.

Но именно в этот момент по бункеру ударил вой сирены.

Протяжный, режущий слух звук мгновенно заполнил всё пространство подземного комплекса, отражаясь от металлических стен и уходя далеко в глубины тоннелей.

Тревога.

Боевая тревога.

Лээя резко обернулась, а Карденхаер уже вскочил со своего места.

Через секунду вспыхнули красные сигнальные огни, и спокойный полумрак центрального зала окрасился тревожными отблесками.

Прорыв хрипло произнёс кто-то у дальней консоли.

Несколько гномов одновременно повернулись к экранам наблюдения.

Где?!

Ответ прозвучал не сразу, будто оператор системы сам не верил в увиденное.

В центре

Пауза.

В центре гномьего царства.

На несколько секунд в помещении воцарилась полная тишина.

Невозможная. Тяжёлая.

Гномы замерли, словно не сумев сразу осознать смысл этих слов.

Такого не могло быть.

Внешние рубежи да. Отдалённые укрепления возможно. Даже отдельные туннели иногда теряли под натиском орков. Но центр сердце их владений место, которое считалось абсолютно неприступным

Нет.

Это было невозможно.

И именно поэтому драгоценные секунды оказались потеряны.

Секунды, которые на войне иногда стоят целого народа.

План Хитрого Лиса почти сработал.

Вот именно почти.

Сначала всё шло так, как и рассчитывал шаман. Их небольшая группа сумела подобраться вплотную к укрепрайонам гномов, оставаясь незамеченной даже для сложных систем наблюдения. А дальше в дело вступило то, что старый орк называл чарами.

Морок.

Туман.

Отвод глаз.

Но были и другие заклинания новые, странные, пугающие даже самого шамана. Атака на систему. Вирус. Знания, полученные им в бункере от духа бывшего оператора, существа, которое одновременно казалось мёртвым и всё ещё живым.

Хитрый Лис до конца не понимал природу этих сил, но они работали.

Пространство вокруг группы словно расплывалось. Камеры наблюдения начинали видеть пустоту, датчики сходили с ума, а взгляд любого случайного наблюдателя просто скользил мимо, будто никого здесь не было.

Чары опутывали отряд плотным невидимым коконом.

Тихо.

Незаметно.

Они почти прошли весь рубеж.

Почти.

А потом взвыла сирена.

Резкий металлический вой ударил по ушам, разрывая тишину укреплений, и в тот же миг Хитрый Лис всё понял.

Их преследовали.

Жестокие.

Боевой отряд орков во главе с Грумом.

Они шли следом так же скрытно, как и группа шамана, выжидая момент, когда чары придётся использовать в полную силу. И когда Хитрый Лис ударил по системам гномов, скрывать сразу два отряда стало невозможно.

Система заметила возмущение.

И подняла тревогу.

Теперь оставался только один путь.

Прорыв.

Прямой, как рубящий удар орочьего топора. Без хитрости. Без скрытности. Только скорость, сила и напор.

Марк и Дар рванули вперёд одновременно, будто без слов прочитали мысли шамана.

Дар нёсся как живой таран, сжимая топор так, словно тот был продолжением его руки, а Марк в броне оператора двигался рядом быстрее человека, быстрее любого обычного воина.

А Хитрый Лис остановился.

Он смотрел им вслед всего мгновение, но этого хватило.

Шаман уже принял решение.

Единственно правильное.

Задержать Жестоких.

Дать уйти оператору. Дать уйти своему сыну Дару.

Отшельник смотрел на монитор и не мог понять, что происходит.

Немногочисленная группа орков сражалась будто с пустотой.

На экранах не было видно врага, но пространство перед наступающими вдруг вспыхивало молниями, и ослепительные разряды обжигали атакующих одного за другим. Некоторые орки уже лежали неподвижно, почерневшие от ударов энергии, однако остальные продолжали идти вперёд с той самой упрямой яростью, которой всегда славился их народ.

Поднять перископ, холодно приказал Отшельник.

Дежурный гном на мгновение замешкался.

Но мы раскроем позицию

Отшельник медленно повернул к нему голову.

А ты ещё не понял, произнёс он тихо, что для них мы здесь уже давно не секрет?

Спорить никто не стал.

Тяжёлый механизм загудел, и скрытая наблюдательная система начала медленно подниматься над укреплениями. Через несколько секунд изображение стало чётче.

И тогда Отшельник наконец увидел невидимку.

Шаман орков.

Старый. Сгорбленный. Опутанный странным мерцающим маревом, которое постоянно искажало пространство вокруг него. Его посох будто жил собственной жизнью, а воздух рядом дрожал от невидимой силы.

Странно

Но ещё страннее было другое.

Отшельнику показалось, что он уже видел этого орка раньше. Очень давно. В другой жизни.

Он нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание, но в этот момент перевёл взгляд дальше на атакующих орков.

И мир вокруг словно окрасился кровью.

Топор.

Тот самый.

Топор, который когда-то торчал из груди его умирающей жены.

Франклин узнал его мгновенно.

Теперь это оружие находилось в руках огромного орка, который шёл вперёд сквозь вспышки и смерть, будто сама ярость войны обрела плоть.

Что-то внутри Отшельника оборвалось.

В бой! не приказал, а буквально прорычал он.

Офицеры вокруг вздрогнули.

Но у нас прорыв! попытался возразить кто-то. Двое уже ушли вглубь, к океану!

В бой! Все силы! снова рявкнул Отшельник.

И в этот момент никто не осмелился спорить с ним.

Штурмовой отряд гномов во главе с Франклином ринулся навстречу оркам.

Если кто-то считает, что кирка всего лишь инструмент для добычи руды, то он никогда не видел гномов в настоящем бою.

В умелых руках, с правильно выведенной заточкой, кирка превращалась в страшное оружие. Её остриё легко пробивало броню, дробило кости и рвало плоть, а короткая рукоять позволяла наносить стремительные удары даже в самой тесной схватке.

И сейчас десятки таких кирок блеснули в красном свете тревожных маяков, когда гномы пошли в атаку.

Отшельник смотрел на монитор и не мог понять, что происходит.

Немногочисленная группа орков сражалась будто с пустотой.

На экранах не было видно врага, но пространство перед наступающими вдруг вспыхивало молниями, и ослепительные разряды обжигали атакующих одного за другим. Некоторые орки уже лежали неподвижно, почерневшие от ударов энергии, однако остальные продолжали идти вперёд с той самой упрямой яростью, которой всегда славился их народ.

Поднять перископ, холодно приказал Отшельник.

Дежурный гном на мгновение замешкался.

Но мы раскроем позицию

Отшельник медленно повернул к нему голову.

А ты ещё не понял, произнёс он тихо, что для них мы здесь уже давно не секрет?

Спорить никто не стал.

Тяжёлый механизм загудел, и скрытая наблюдательная система начала медленно подниматься над укреплениями. Через несколько секунд изображение стало чётче.

И тогда Отшельник наконец увидел невидимку.

Шаман орков.

Старый. Сгорбленный. Опутанный странным мерцающим маревом, которое постоянно искажало пространство вокруг него. Его посох будто жил собственной жизнью, а воздух рядом дрожал от невидимой силы.

Странно

Но ещё страннее было другое.

Отшельнику показалось, что он уже видел этого орка раньше. Очень давно. В другой жизни.

Он нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание, но в этот момент перевёл взгляд дальше на атакующих орков.

И мир вокруг словно окрасился кровью.

Топор.

Тот самый.

Топор, который когда-то торчал из груди его умирающей жены.

Франклин узнал его мгновенно.

Теперь это оружие находилось в руках огромного орка, который шёл вперёд сквозь вспышки и смерть, будто сама ярость войны обрела плоть.

Что-то внутри Отшельника оборвалось.

В бой! не приказал, а буквально прорычал он.

Офицеры вокруг вздрогнули.

Но у нас прорыв! попытался возразить кто-то. Двое уже ушли вглубь, к океану!

В бой! Все силы! снова рявкнул Отшельник.

И в этот момент никто не осмелился спорить с ним.

Штурмовой отряд гномов во главе с Франклином ринулся навстречу оркам.

Если кто-то считает, что кирка всего лишь инструмент для добычи руды, то он никогда не видел гномов в настоящем бою.

В умелых руках, с правильно выведенной заточкой, кирка превращалась в страшное оружие. Её остриё легко пробивало броню, дробило кости и рвало плоть, а короткая рукоять позволяла наносить стремительные удары даже в самой тесной схватке.

И сейчас десятки таких кирок блеснули в красном свете тревожных маяков, когда гномы пошли в атаку.

Орки бились как всегда яростно, жестоко, полагаясь прежде всего на собственную силу. Каждый воин сражался сам за себя, рассчитывая на мощь рук, скорость реакции и личное мастерство. В этом была вся суть орков: одиночная ярость, превращённая в оружие.

Гномы воевали иначе.

Они держались вместе. Поддерживали друг друга в бою так же чётко, как детали сложного механизма поддерживают работу единой машины. Во многом это позволяла их боевая кирка. В отличие от тяжёлых орочьих топоров, требующих широкого замаха, кирка имела короткую рукоять и легко использовалась одной рукой даже в самой тесной схватке.

Именно поэтому гномы предпочитали тактику троек.

Двое крайних постоянно наносили быстрые удары с боков, не позволяя противнику сосредоточиться, а третий центральный либо рубил сверху короткими тяжёлыми ударами, либо особым вращением кирки отражал атаки врага, сбивая ритм наступления.

Против большинства противников такая тактика работала безупречно.

Но сейчас поле боя дрожало от столкновения совсем других сил.

В самом центре сражения бились два гиганта.

Грум и Франклин.

Топор и кирка.

Жажда крови и праведная ненависть.

Грум всегда презирал гномов. Считал их жалкой пародией на воинов. Их построения, совместные действия и привычку атаковать втроём он воспринимал как слабость и унижение. Настоящий боец, по мнению Грума, должен был побеждать сам.

Именно поэтому он не воспринял всерьёз одинокого гнома, вышедшего против него.

Даже несмотря на размеры противника.

Франклин был огромен. Даже среди гномов его рост и сила казались ненормальными. Но Грум видел перед собой лишь очередную добычу.

Однако уже после первых ударов орк понял перед ним не обычный враг.

Напор Франклина оказался чудовищным.

Боевая кирка в его руках двигалась с пугающей точностью: короткие удары, резкие смены направления, неожиданные выпады. Он не просто атаковал он давил, ломал ритм боя, заставляя даже такого опытного воина, как Грум, отступать на полшага назад.

Это раздражало орка.

Он усилил натиск, пытаясь одновременно продавить защиту противника и получше рассмотреть его лицо.

И вдруг понял.

Перед ним стоял тот самый гном.

Муж той демониссы.

Женщины, которую он когда-то зарубил и чью смерть потом долго вспоминал с мрачным удовольствием, добавляя новые насечки на древко своего топора. Не каждый день удаётся убить демона, пусть даже это была женщина.

Но теперь, глядя в глаза Франклина, Грум впервые увидел не жертву.

Не врага.

Перед ним стоял воин, потерявший своё счастье.

Воин, который пришёл мстить.

И в этот миг в душе Грума вспыхнул страх.

Лишь на одно мгновение.

Но этого оказалось достаточно.

Страх мгновенно превратился в боль.

Грум даже не понял, когда именно пропустил удар. Только почувствовал тяжёлый толчок в груди и увидел торчащую из собственного тела кирку.

Мир вокруг начал медленно тускнеть.

И в последние секунды своей жизни Грум не увидел бога войны, которого всегда надеялся встретить после смерти.

Перед ним был только взгляд гнома.

Полный ненависти.

И боли.

Я не хочу видеть этот взгляд вечность

Это была последняя мысль Грума.

Бой был завершён.

Орки отступили.

Потеряв Грума, Жестокие дрогнули впервые за долгие годы. Их ярость всё ещё оставалась страшной, но вместе со смертью предводителя исчезло нечто куда более важное уверенность в собственной непобедимости. И потому остатки отряда начали отходить, медленно растворяясь среди камней и дыма.

Лишь один орк остался на поле боя.

Шаман.

Хитрый Лис лежал у разрушенного укрепления, тяжело дыша и едва удерживаясь в сознании. Сил почти не осталось. Всё, что он копил долгие годы, всё своё странное колдовство морок, туман, отвод глаз, атаки на системы гномов, новые заклинания, подаренные духом оператора, он истратил за этот короткий бой.

Теперь внутри была только пустота.

Старый орк чувствовал, как дрожат руки, как тяжелеет тело и как сама земля медленно тянет его вниз. Но глаза всё ещё оставались открыты.

Он видел всё.

Видел, как погибали его соплеменники.

Видел ярость гномов.

Видел смерть Грума друга, врага, соперника, с которым их связывала почти целая жизнь.

И самое главное он видел, как вдаль, к побережью, уходят две фигуры.

Марк и Дар.

Оператор и его юнит.

Они успели прорваться.

Значит, всё было не зря.

На губах шамана даже появилась слабая улыбка.

У него получилось.

Но Хитрый Лис понимал дело ещё не закончено.

Самое сложное только начинается.

Теперь оператору нужна помощь. Настоящая. И дать её мог только один человек вернее, один гном.

Отшельник.

Франклин.

Шаман медленно прикрыл глаза.

Совсем недавно, наблюдая за боем и за тем, как ненависть управляет вождём гномов, он вдруг понял одну важную вещь.

У любого существа есть слабость.

И у Отшельника она тоже была.

Теперь оставалось лишь заставить его помочь оператору.

И для этого у Хитрого Лиса уже появился план.

Хитрый Лис сидел в довольно удобном кресле посреди небольшой комнаты, словно находился не среди врагов, а в собственном жилище. Старый шаман выглядел уставшим, но спокойным, и только внимательный взгляд мог заметить, каких усилий ему стоит сохранять эту невозмутимость.

Напротив него стоял Отшельник.

Франклин заметно нервничал.

С ним такого не случалось уже очень давно. После смерти Грума из его души наконец ушло то, чем он жил последние годы, жгучая ненависть и бесконечное желание мести. Он добился своего. Орк, убивший его жену, был мёртв.

Но вместе с этой ненавистью ушло и то, что держало его на месте.

Теперь внутри оставалась только тревога.

Тревога за дочь.

Где она?

Жива ли?

Что с ней стало после исчезновения?

Он слушал шамана и всё яснее понимал странную вещь: этот орк, этот враг, с которым они столько лет проливали кровь друг друга, сейчас давал ему шанс. Призрачный, почти невозможный но всё же шанс найти Карен.

Оператор отправлялся туда, где до него ещё никто не был.

Туда, куда не добирались ни орки, ни гномы, ни разведчики, ни машины.

И где-то там возможно, могла оказаться она.

От этой мысли сердце Франклина впервые за долгое время сжалось не от ярости, а от надежды.

Он уже понимал, что не сможет остаться здесь. Не сможет снова запереться в своих подземных залах и делать вид, будто ему всё равно.

Тем временем шаман продолжал говорить, терпеливо и настойчиво пытаясь донести до него какую-то важную мысль.

Франклин отвлёкся от собственных мыслей и наконец внимательно посмотрел на Хитрого Лиса.

И не забудь захватить оружие, тихо произнёс шаман, слегка прищурившись. Думаю ты поймёшь, какое именно.

Несколько секунд Отшельник молчал.

А потом его взгляд медленно скользнул в сторону стены, где стоял старый посох.

Потемневший от времени.

С покрытой трещинами рукоятью и тяжёлым металлическим навершием, внутри которого когда-то скрывался сложный механизм управления. Этот посох мог видоизменяться в зависимости от пожелания его хозяина, но сама технология привязки оружия к хозяину давно утеряна.

Ты со мной? негромко спросил Отшельник, переводя взгляд на шамана.

Хитрый Лис медленно покачал головой.

Нет. Я нужен здесь.

Он устало опёрся на спинку кресла и на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями.

Склад почти пуст. После стольких лет войны у нас осталось слишком мало ресурсов, а оператору впереди предстоит путь, к которому невозможно подготовиться до конца.

Шаман снова посмотрел на Франклина, и в его взгляде появилась привычная хитрая искра.

Да и отношения с гномами пора налаживать. С твоей помощью это сделать будет гораздо проще.

Отшельник хмыкнул, но ничего не ответил.

Во всяком случае, продолжил Хитрый Лис, мы должны пополнить склад. Ему это очень пригодится впереди.

На несколько секунд в комнате повисла тишина.

Два старых врага смотрели друг на друга уже совсем иначе. Не как орк и гном. Не как шаман и воин.

Скорее как те, кто слишком многое пережил, чтобы продолжать жить одной только ненавистью.

Мы прорвались.

Вдвоём.

Живые, почти невредимые, мы уходили всё дальше от земель орков, и впереди уже лежала дорога к океану. Позади оставались дым, кровь, крики и смерть, а впереди неизвестность. Казалось, я должен был чувствовать облегчение.

Но внутри становилось только тяжелее.

Пустота медленно заполняла душу, вытесняя всё остальное.

Я не справился.

Да, мы выжили. Да, Хитрый Лис сумел дать нам шанс. Да, Дар шёл рядом уверенный, сильный, готовый разрубить любого врага, который встанет у нас на пути.

Но этого было мало.

Слова Билла снова и снова всплывали в голове.

Для остановки Кары нужны представители всех континентов. Все юниты. Без исключения.

А у меня не было гнома.

Я сжал кулаки так сильно, что почувствовал, как напряглись мышцы под бронёй.

Всё становилось бессмысленным.

Вся эта миссия.

Все смерти.

Всё, через что мы уже прошли.

Если в конце я всё равно не смогу остановить катастрофу.

Ветер с побережья становился всё сильнее. Он нёс запах соли и чего-то холодного, далёкого. Дар шагал чуть впереди, внимательно осматривая местность, а я всё больше уходил в собственные мысли.

Может, Билл ошибался?

Может, шанс был невозможен с самого начала?

Или я просто слишком слаб для всего этого?

В какой-то момент я остановился.

Дар сразу обернулся.

Он ничего не спросил, но его тяжёлый взгляд задержался на мне дольше обычного.

Мы возвращаемся, наконец произнёс я, сам удивившись тому, насколько глухо прозвучал мой голос. Нам нужен гном.

Дар остановился.

Ветер трепал его тяжёлые чёрные волосы, а рука всё так же спокойно лежала на рукояти топора. Несколько секунд орк молчал, глядя куда-то вдаль, будто прислушивался не ко мне, а к чему-то внутри себя.

Я уже хотел повторить сказанное, но не успел.

Дар медленно опустил голову.

На его лице не было ни раздражения, ни сомнений. Только тяжёлая сосредоточенность воина, который принимает решение перед битвой.

Прошла ещё минута.

А затем орк развернулся и сделал шаг обратно туда, откуда мы только что с таким трудом вырвались.

Ни слова.

Ни вопроса.

Он просто принял мой выбор как свой собственный.

И в этот момент я особенно ясно понял слова Билла: юнит не раб и не оружие.

Он идёт за тобой потому, что верит.

Пожалуй, этого вам делать не стоит.

Голос прозвучал совсем рядом, неожиданно и настолько спокойно, что по спине у меня сразу пробежал холод.

Мгновение и Дар уже стоял в боевой стойке. Его топор оказался в руках так быстро, что я даже не заметил движения. Я тоже напрягся, чувствуя, как броня слегка сжимается на теле, будто реагируя на опасность вместе со мной.

Это было слишком неожиданно.

Кто здесь? резко бросил я, вглядываясь в камни и редкие сухие кусты впереди.

Несколько секунд ничего не происходило.

А потом снова раздался голос высокий, неприятный, почти каркающий:

Кто-кто хозяева пустыни.

Из-за камней показалось существо невысокого роста.

Оно двигалось быстро и дёргано, слегка припадая на длинные тонкие ноги. Большие уши нервно подрагивали от ветра, крысиная морда вытягивалась вперёд, а маленькие глаза-пуговицы блестели мерзким, цепким умом.

Гоблин.

Я сразу понял это, хотя раньше видел их только в обучающих моделях Билла.

Крысиное отродье.

Отбросы генетических экспериментов.

Когда-то их создавали как дешёвый обслуживающий биоматериал, но со временем гоблины расплодились в огромных количествах и заняли необжитые побережья, развалины старых городов и пустынные территории, где не хотели селиться ни орки, ни гномы.

Они редко нападали на укреплённые поселения. Слишком трусливы для открытой войны.

Но вот одинокие путники

Для одиночек гоблины были серьёзной угрозой.

Потому что никогда не ходили по одному.

Дар медленно повёл топором, осматривая окрестности.

И я вдруг понял нас уже окружили.

Попытка договориться закончилась провалом.

Гоблин стоял напротив нас, скаля мелкие острые зубы, и мерзко посмеивался, потирая длинные костлявые пальцы. Его глаза-пуговицы блестели жадностью.

Что вы можете мне предложить кроме мяса? прокаркал он тонким голосом. Тёплого мяса и шкуры, которую носите на своих костях.

Он захихикал.

И этот отвратительный смех сразу подхватили остальные.

Вокруг барханов зашевелился песок. Из-за камней, из ям, из каких-то нор начали появляться новые гоблины. Десятки мерзких тварей с кривыми ножами, копьями и ржавыми крюками постепенно окружали нас.

Снова бой.

Теперь нас было двое спина к спине.

Дар тяжело повёл топором, внимательно отслеживая движения противников, а я невольно сжал зубы. Оружие у меня было неподходящее. Слишком короткое. Слишком неудобное.

С посохом в тренировочных боях я управлялся куда лучше.

Эта мысль только успела мелькнуть в голове, когда раздался хриплый крик:

Взять их!

Сразу пятеро гоблинов бросились вперёд.

И в этот момент я услышал другой голос:

Держи!

Что-то пролетело рядом.

Я резко повернулся и увидел летящий ко мне посох.

Тот самый.

Такой же был у меня в бесконечных тренировках в вирте. Тот же тёмный металл, те же едва заметные линии вдоль древка.

Это был он.

Я почувствовал это сразу.

Рука сама выпрямилась вперёд, а ладонь уверенно обхватила древко. Тёплое. Надёжное. Почти родное.

Мир будто замедлился.

Поворот корпуса. Разворот на сто восемьдесят градусов. Вторая рука скользит к основанию посоха. Удар.

Двоих гоблинов просто перестало существовать.

Их тела смяло так, словно они были тряпичными куклами. Изломанные туши отлетели за ближайший бархан, поднимая фонтаны песка.

Остальных уже добивал Дар.

Причём работал он не лезвием, а обухом топора, с чудовищной силой ломая кости и черепа.

Так эффективней, коротко рыкнул орк.

Но времени на разговоры не было.

Ещё десяток гоблинов вырос словно из-под земли.

Их становилось слишком много.

Перед глазами мелькали мерзкие морды, жёлтые клыки и десятки маленьких злых глаз.

И именно в этот момент передо мной вспыхнуло системное сообщение:

Привязка осуществлена.

Условие привязки во время боя выполнено.

Вы получили главное оружие оператора.

Я на мгновение завис, пытаясь осмыслить происходящее.

И едва не поплатился за это.

Гоблины ринулись вперёд общей волной.

Но внезапно прямо из-под их ног вверх ударили острые стеклянные шипы.

Раздался дикий визг.

Через секунду перед нами уже лежала груда изрезанного, бесформенного мяса.

Я резко обернулся.

Позади стоял огромный гном с не менее огромной боевой киркой. Нам не справиться! Их слишком много! прокричал он. К океану! Бегом!

Начало формы

Конец формы

Начало формы

Конец формы

Начало формы

Конец формы

Начало формы

Конец формы

Начало формы

Конец формы