# Сибил Шеперд. Неповиновение Сибил

Юрий Ржепишевский

!!! НОВОЕ !!! ПЕРЕВЕДЕНА ВСЯ КНИЖКА ЦЕЛИКОМ !!! Автобиографическая книга американской актрисы Сибил Шеперд, выпущенная издательством HarperCollins в 2000 году. Актриса известна по фильмам "Последний киносеанс" П.Богдановича, "Таксист" М.Скорцезе, а также по "Детективному агентству "Лунный свет", сериалу, который многие считают одним из пиков телевидения 80-х, и где она занята в главной роли. Перевод любительский, с сокращениями, и не претендует на уровень магазинной книжки. В квадратных скобках - примечания переводчика. Не удосужился снести их в низ страницы или в конец книги, сорри. Они следуют непосредственно за поясняемым словом или выражением. Читать немножко сложно, но можно.

Сибил Шеперд

в сотрудничестве

с Эйми Ли Болл


НЕПОВИНОВЕНИЕ СИБИЛ


или

КАК Я ПЕРЕЖИЛА

КОНКУРСЫ КРАСОТЫ,

ЭЛВИСА, СЕКС,

БРЮСА УИЛЛИСА,

ЛОЖЬ, БРАК,

МАТЕРИНСТВО,

ГОЛЛИВУД,

И НЕУДЕРЖИМУЮ ПОТРЕБНОСТЬ

ГОВОРИТЬ ТО, ЧТО ДУМАЮ


Глава первая

"Кто прекрасней всех на свете?"


ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ ПЕРЕЖИВАЛИ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ полагают, что одна из главных его характеристик это шум и грохот: звон бьющегося стекла, симфония физического разрушения, жуткие стоны зданий, конструкции которых, сталь, дерево и бетон, подвергаются невероятным нагрузкамер. Но все это быстро заканчивается. Что шокирует гораздо больше, так это наступающая вслед за этим жуткая тишина - из-за сбоя электропитания прекращается гудение холодильников и кондиционеров, умолкает музыка, останавливается метро, движение на дорогах. Это как если бы вдруг нажали кнопку "mute" для всего мира.

Примерно то же самое бывает, когда заканчивается работа над телевизионным сериалом. Свет гаснет, люди уходят, магия исчезает. И шоу "Сибилл" [речь идет о комедийном телесериале "Сибилл", авторском сериале С. Шеперд. - переводчик] не было осторожным. Я не выбирала себе дороги с осторожностью. За тридцать лет своей карьеры мне приходилось умирать не раз - некрасиво, на публике, с постыдными эмоциями - и в руках критиков, и в билетной кассе, - однако на сей раз кончина была на редкость болезненной. Я дала свое имя и большую часть своего "я" сериалу, где грань между моей реальной жизнью и фантазией была гораздо более расплывчатой, чем это обычно принято на телевидении. Все двери на нашем этаже студии CBS были снабжены табличками "СИБИЛЛ" - имя внутри синей звезды, точно такой же, как те, что покрывают голливудскую "Аллею славы". На этой же студии восемнадцать лет подряд снимался сериал "Дымок из ствола" [Gunsmoke - популярный телевизионный сериал-вестерн, выпускавшийся в 1952 - 61 гг. Снято 480 эпизодов. - прим. пер.], но не осталось и следа от этой иконы американского телевидения. Когда я уезжала оттуда в последний раз, я уже представляла себе, сколь быстро испарятся все признаки моего присутствия - стоит лишь студийному отделу обслуживания удалить все эти таблички и транспарант "СИБИЛЛ" позади сцены.


Критика отнеслась к нашей работе не слишком доброжелательно. Хотя настоящие причины преждевременной кончины шоу так и не были обнародованы, меня обвинили в профессиональной паранойе и мании величия, в том, что я (как леди Кэролайн Лэмб хорошо сказала о лорде Байроне) была "скверной, злой и опасной для общества". Меня заклеймили ревнивой самовлюбленной сучкой, которая занялась саморекламой - ну и еще несколько подобных, хорошо подобранных эпитетов. Произнеси я их в детстве, меня заставили бы вымыть рот мылом "Camay". Все эти ядовитые выпады критики я сохранила как факт, как веское доказательство того, что я пережила, и того, что я не параноик.

Было ясно, что я слишком раздражаю всех, совершая подобные непростительные проступки. И такое было уже не в первый раз. Причина, которая ввергала меня в подобного рода неприятности, притом всегда и неизменно - это непослушание. На шоу "Сибилл" я представляла собой 57 видов непослушания. С самого начала моей стратегией был вызов, хотя всегда с юмором - вызов расхожему мнению о предметах, которые "отвечали" бы телевизионной аудитории. Я была первым бэби-бумером [бэби-бумеры - люди поколения конца 40-х - начала 50-х - прим.пер.], имеющим высокие показатели вечернего рейтинга. В нашем сериале мы бросили вызов традиции, согласно которой женщин за сорок в природе не существует. Я убедила сценаристов включить в сценарий некоторые идеи из моей собственной жизненной коллекции, например культ почитания трех символических периодов в жизни женщины: девочки, матери и старухи. (Ладно-ладно, есть там еще короткая чирлидер-фаза, которую тоже нельзя не учитывать). Я имела неосторожность стать бабушкой на американском телеэкране - единственный пример, не повторенный больше в реальной жизни никем; однако когда моя героиня говорит своей телевизионной дочери: "Ты даже замуж вышла первой!" - это не что иное, как ироническая ссылка на мою собственную добрачную беременность. Когда два бывших мужа моей героини встречаются в гостиной, и в этот момент на пороге появляется ее нынешний ухажер, искусство оказывается зеркальным отражением жизни - моей собственной жизни. Примерно то же самое было и с эпизодом, где говорится о мужской импотенции (в шоу сей казус элегантно именуется "сбоем программы").


Странно было бы думать, что эти темы могут волновать руководство сети и рецензентов, но так или иначе, приходится признать: в мире визуальных коммуникаций не слишком рады женщинам с завышенной комплекцией и возрастом. После того, как я почти десять лет шептала в микрофон: "Я ВЕДЬ ДОСТОЙНА ЭТОГО...", меня уволили из L`Oreal по той простой причине, что мои волосы состарились - почти так же, как и я сама [С.Шеперд долгое время была рекламным лицом компании L`Oreal, рекламируя шампуни для волос. - прим.пер.]. Встать ранним утром и выглядеть, как Роберт Митчум, - это нормально для Роберта Митчума, но не так уж нормально для меня. В конце концов, я ведь не Роберт Мичум? Мои поклонники часто спрашивают меня, почему мы с Брюсом Уиллисом не сделали римейка "Moonlighting" [в российском прокате - "Детективное агентство "Лунный свет"" - прим.пер.] для большого экрана. Ответ простой: студийные боссы сочли бы меня сейчас слишком старой. Американское телевидение стало бермудским треугольником для женщин за сорок, за немногими исключениями. В 1998 году там было еще довольно много женщин-актрис среднего возраста, но все они исчезли к 1999-му. Не только "Сибилл", но и "Мерфи Браун", "Эллен", "Розанна", "Грейс Под Огнем", "Доктор Куинн", "Женщина-врач" - все эти сериалы, где главные героини в возрасте, исчезли в одно и то же время. Конечно, эти шоу были в обращении и позже, и их могут еще показывать, поэтому, когда мы видим, что пришло им на смену - "Фелисити", "Дарма и Грег", "Мойша", "Элли МакБилл", "Сабрина маленькая Ведьма", "Баффи Истребительница Вампиров" и эти довольно хиленькие "Друзья" - эта лебединая песня приобретает еще более глубокий смысл. Совершенно понятно, что никто старше тридцати там не востребован.

Однако я бросила вызов этому принципу - как и к самому подходу к содержанию сериала. Скажу честно, мне хотелось, чтобы у нас был актерский ансамбль, чтобы у каждого была своя большая роль - разумеется, имея в виду и себя тоже. Мне хотелось, чтобы у главной героини сериала был забавный текст, осмысленное развитие характера, интересные завязки, причем без забивания кого-то палками или оглупления других персонажей. Я настаивала, чтобы в сериале была тема взрослой женской дружбы, как его основа, где можно было бы найти пространство для всяких смешных находок; последний раз такое было, когда Люси Рикардо берет Этель Мертц работать на кондитерской фабрике. Но ведь сериал назывался "Я люблю Люси", а не "Люси и Этель".

И вот, когда я пыталась выступать в качестве адвоката своего персонажа, стараясь удержать сериал в определенных рамках, и говорила о том, что юмор стал плоским и предсказуемым, мои усилия были восприняты почему-то как местнические, как претензии моего раздутого эго, боящегося оказаться в тени. Три моих продюсера покинули проект, все в раздраженных чувствах. Один заявил, что не сумел спасти меня от себя самой; другой обвинил меня в бездушии, которое граничило якобы с антисемитизмом (видимо, он был не в курсе, что человек, которого он сменил, тоже был еврей, и что у меня двое наполовину еврейских детей); третьего выволокли из моего присутствия с криком - "Все равно я гораздо лучше вас!" Студия, которая продюcировала мой сериал, избавилась от меня, поставив буквально на колени - и именно в тот момент, когда я была не перед камерой, а отстаивала свой авторитет исполнительного продюсера. А моя коллега, которую пригласили на роль и щедро вознаградили за хорошую работу деньгами и наградами, демонстративно ушла с репетиции последнего эпизода.

Словом, это был хаос, неразбериха года. Через десять дней после съемок последнего эпизода "Сибилл" я оказалась в больнице с мучительной болью в кишечнике. Доктор, которого я никогда раньше не видела, сказал, что я нуждаюсь в срочной операции брюшной полости и что останется заметный шрамер. Мой кишечник, казалось, был скручен в нечто, напоминающее "фузилли маринара" [вид спиралевидных макарон - прим.пер.] - это, пожалуй, самая подходящая метафора для моего желудка, готового в буквальном смысле идти под нож - в то самое время, когда меня резали и убивали на CBS.

Пока все это происходило, выяснилось еще одно: что мои наихудшие ренегаты не там, а гораздо ближе, буквально под боком. И пару месяцев спустя, с безупречной хирургической точностью (это здесь последняя метафора, обещаю!) меня покинул человек, который, как мне казалось, станет ответом на все мое восхищение им и моим последним призом в Доме престарелых актеров. Он был моим любовником, моим другом, моим коллегой и моим предполагаемым спутником жизни. Но он завершил со мной все дела, и, убедившись, что ему заплатили, объявил, что наши отношения закончены. Прекрасным субботним полднем он исчез с моего горизонта в мгновение ока.


САМЫЙ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ И САМЫЙ СУЩЕСТВЕННЫЙ пример непослушания в моей жизни связан с сексом. Курс морального компаса "Южной Сексуальности" был отрегулирован в нашей семье до тонкости, и хоть я строго следовала ему, однако никогда не считалась с общепринятыми сексуальными нормами. Я жила так, как мне нравилось, а что мне действительно нравилось, так это секс - сначала с человеком, который, как я по наивности думала, был любовью всей моей жизни, а позже - с его необязательными правопреемниками. В моем поколении свободный секс стал политизированным и легальным, а с изобретением противозачаточных средств - еще и безопасным. Однако подобная точка зрения все еще вызывала сомнение у многих, в том числе и у моих родителей. Для них я была очень-очень плохой девочкой, которая осмелилась игнорировать главную заповедь женщин 1970-х: секс и любовь - не обязательно одно и то же.

Не знаю, может, у меня было больше любовных потерь, чем мне положено по жизни, но есть во мне что-то от блондинки с приветом. Мужчины, с которыми я спала, не раз приводили меня в замешательство: я не могла понять, действительно ли это Я их привлекаю, или же исходный импульс нашей близости - это их` привлекательность для меня. Похоже, шальная парочка мулов по дороге торкнула меня в голову, поэтому я теперь на них больше не катаюсь.

В одном из малых кругов жизни я кажусь себе сексуальным ретроградом из 90-х - как была ненасытной хищницей в 60-е. В наши дни общество больше не идеализирует моногамию и тому подобные добродетели, так почитаемые нашими предками. Тем не менее, сейчас я сплю в одиночестве. Иногда я просыпаюсь среди ночи, наношу голубые тени на веки и пытаюсь изучать народные танцы у телевизора. В конце концов, на телевидении присутствуем не только мы одни, там есть и другие.


Я не сразу поняла, насколько важно для меня выстоять и суметь принять одиночество, спутника всей моей жизни, насколько важно не оказываться постоянно перед выбором, шарахаясь от этого ужасного призрака. Быть ребенком у родителей, чье внимание занято в основном собственными проблемами - это тоже одиночество. Теперь, когда моя взрослая дочь уже вылетела из гнезда, а ее младшие брат и сестра расправляют крылышки, я снова думаю: интересно, что же дьявол придумает на этот раз? Хорошо ли это для женщины - быть одинокой? Действительно ли моногамный союз так необходим? Буду ли я чувствовать себя в безопасности с партнером, если между нами будет расписано все до мелочей - "это твое", "это мое", "это наше"? Смогу ли я доверять кому-то, у кого не так много потерь? И кто будет этот "кто-то"?


Тридцать лет назад я влюбилась в женатого мужчину, который ради меня перевернул свою жизнь верх дном. Он казался мне одним из самых важных людей моей жизни, наставником и другом до конца дней, однако время шло, и постепенно я превратилась для него в домашнего вредителя, в кого-то, кто явился непрошеный, с корыстными мотивами - а это уже граничило с аморалкой и нарушением всех принятых норм. После этого мне стало казаться, что я останусь плохой девочкой навсегда. Люди говорили: "У нее нет права, чтобы..." - остальное впишите сами. И все же я решила, что должна доверять себе; это привело к нескольким неловким взлетам и падениям. У меня было два неудачных брака и несколько столь же провальных мыльных опер вне его. В Голливуде есть люди, которые не отвечают на мои звонки или же бегут из комнаты с криком при одном упоминании обо мне. Тем не менее, я появилась в нескольких фильмах, которые вполне могут служить образцом, и в таком количестве телефильмов, что и не перечислить.


Мне трудно избавиться от ощущения, что судьба как-то связана с внешностью, с поверхностным восприятием личности или с заслугами, основанными на чисто внешних достоинствах. Долгое время я зарабатывала на жизнь своей внешностью и чувствовала, что это может показаться кому-то обидным: действительно, почему качества, которые не требуют никаких усилий или умений, должны вознаграждаться? Однажды [весьма невзрачный собой] помощник учителя английского языка поставил мне оценку "C" за написанные мной стихи, притом что за те же самые стихи сам учитель поставил мне позже "А+", [т.е., максимальный балл - прим. пер.]. Люди редко позволяют обнаружить свою зависть столь беззастенчиво.


В мои восемнадцать моя внешность казалась почти совершенной, тем не менее, я была глубоко неуверенна в себе, понимая, что красота это все, что у меня есть, и что восемнадцать лет - это не навсегда. Бывало, я носила свою красоту подобно магистерской мантии, с некоторой долей неловкости. Из-за такой женщины люди, особенно мужчины, с радостью готовы пожертвовать своим комфортом, однако расплачиваться придется ей, тем или другим образом. Я всегда знала, что сила, которую я черпаю из красоты, на самом деле карликовая - на фоне любых других достижений. Неважно, насколько хороша я была в профессии, меня всегда готовы были взять только из-за внешности. Похоже, мне на роду написано не испытывать нехватки сексуальных партнеров, но при всем при том я редко могла понять, кто из них действительно готов заботиться обо мне. У Йейтса я узнала: "Только Бог, дорогая, будет любить тебя только за то, что ты есть, а не за твои светлые волосы". Тщеславная губительная завистница, королева из "Белоснежки", травит ядом юных красоток, но когда ей говорят, что ее соперница мертва, она по-прежнему не чувствует себя в безопасности. Она снова и снова смотрит в зеркало, спрашивая, "Кто красивей всех на свете?" Я выросла с этой сказкой в голове и с презумпцией женской завистливости. Эти культурные представления были впитаны моей матерью с молоком и, конечно же, переданы мне, но хотелось бы думать, что я смогла защитить от них моих дочерей. Когда я смотрю на свою старшую дочь, я абсолютно точно знаю, ктó она, эта свежая юная красавица, и принимаю это без нудного ворчания. Я уже побывала в этой роли, и предпочитаю не играть злую королеву опять, по крайней мере, не в жизни.


ЕСТЬ У "DIXIE CHICKS" ПЕСНЯ С МУДРЫМ УТЕШИТЕЛЬНЫМ текстом, где говорится: "Тебе придется совершить большие ошибки". Свою их долю я уже совершила, и прошу мне нотаций теперь не читать.

Казалось, успех в жизни мне дарован свыше. Cоблазнительную философию нарциссизма я усваивала легко и c жадностью, а идея поклонения кумиру, который быстро меняет или бросает своих поклонниц, [не казалась мне чем-то странным]. Каюсь, мне не всегда удавалось вести себя разумным образом. Сейчас я смотрю на собственную траекторию жизни в надежде различить Сибилл Хорошую и Сибилл Плохую и пытаясь разобраться - чтобы в свою очередь быть понятой. Мне хочется выяснить, каким образом я превратилась вдруг в одну из Фурий - тот самый человек, который в 1959-м году голосовал за Общественный Кооператив в лагере бойскаутов Пиквик.


Могут спросить, зачем я делаю себя объектом публичных признаний, когда есть много причин этого не делать: это может причинить мне боль, я слишком молода, меня будут осуждать. Однако события последнего года, оставившие по себе память в виде не очень красивого шрама (и это значит, что мне больше никогда не носить бикини), вынуждают меня признать, что в наше время на планете нет никаких гарантий.

В прошлом году я поехала на передачу "С добрым утром, Америка!", чтобы обсудить там проблему менопаузы, а также опубликованный недавно список наших женщин секс-символов старше пятидесяти. В то время я не претендовала на свое присутствие в этом списке - просто стеснялась своего пятидесятилетия, - но если меня не будет там и в следующем году, то мне придется открыть рот и напомнить о себе. Черт возьми, если в него записали судью Джуди, то почему бы не включить и меня!

Прежде чем мы отправились на интервью, ведущая Дайана Сойер наклонилась ко мне и спросила: "Если бы тебе нужно было выбрать песню, только одну, чтобы подвести итогом всю свою жизнь, что бы это было?" Пару секунд я лихорадочно соображала, и наконец вспомнила: "Все что мы знаем, это всего лишь сон, мы придем и уйдем, как волна в приливе..."


Собственно, по этой причине мне и хочется сейчас рассказать свою историю. На самом деле я пишу свою биографию перед обществом уже давно, но если говорить о мемуарах... они ведь могут и испугать иногда кого-то. Память это ревизионист, она избирательна по натуре, а это ведет к тому, что приходится собирать композицию из неприятных, нелицеприятных и "о-чем-я-тогда-думала" частей. "Расскажи все это бабушке", - посоветовала мне моя старшая дочь. (Кому? Моей матери? Боже, нет, ни за что на свете, я бы закончила в тюрьме!) Мне пришлось здесь дать вымышленные имена нескольким ключевым персонажам, которые не заслуживают, чтобы называть их настоящими. Все изложено так, как я это запомнила. Ну а если моя мать будет возражать против каких-то моментов в этих воспоминаниях... значит, этого просто не было.


Глава вторая

"Stay Puuuuure Vanilla" [Будь слаааадким зефирчиком]


ОДНА КАРТИНКА ВЫГРАВИРОВАНА В МОЕЙ ПАМЯТИ достаточно ярко, чтобы вызвать в воображении некий определенный запах (красная виниловая кожа хорошо послужившего кресла) и некий звук (щелчок держателя сигареты на металлической пепельнице) - это образ меня двенадцатилетней, долговязой - и нет больше славной белокурой головки, к большому огорчению моей матери, воспринявшей естественное потемнение моих волос чуть ли не как неисполнение дочернего долга. Вдобавок, к ее ужасу, я совершенно не обращала внимания на девчоночьи игрушки, зато фанатично увлекалась лошадьми. Школьный библиотекарь в течение многих лет смотрел на меня косо - видимо, считал, что это я стащила копию Олимпийского Всадника (сознаюсь, это и была я). Пятаки, которые выделялись мне на апельсиновое мороженное, я не тратила, а копила, а потом покупала на них миниатюрных пластиковых лошадей в "Poplar Plaza Shopping Center" и книжки из серии "Черный Жеребец". Временами я превращалась в лошадь, галопом мчась вокруг дома со скакалкой во рту и с ковриком для ванной вместо седла. Из живой изгороди, которая отделяла наш двор от улицы, мне хотелось устроить стипль-чез с препятствиями, а на вопросы отвечать лошадиным ржанием.


Однако иметь лошадь - это была экстравагантность за пределами возможностей среднего класса, иначе говоря, моих родителей, для которых даже консервирование спаржи было роскошью. Впрочем, карманы моего деда были достаточной глубины. Мы его называли "Да-ди" (ударение на второй слог), а мать моей матери всегда звалась "Мома" [Мама], не желая именоваться "бабушкой"; более формальное "Мазе" [Мать] оставалось для ее дочери. Вне семьи деда с бабушкой звали Си и Томми - по именам, которые они получили от родителей. Дед, Норвель Шаплей "Cи" Шоб, сын птицеводов из Миссури, был специалистом в электронике. Еще в детском возрасте он делал первые в Канзас-Сити выпуски радионовостей, собственноручно собрав первое в стране любительское радио. Чтобы послушать это хрипло вещающее чудо, к нашему крыльцу съезжался на повозках народ из полудюжины округов. Когда семья переехала в Арканзас, Да-Ди влюбился там в пятнадцатилетнюю Глэдис "Томми" Толер, чей отец владел мануфактурной лавкой, и не прошло и года, как он на ней женился. (В то время понятие "невеста-бэби" было скорее привычно-обиходным, чем уничижительным.) Для молодоженов Мемфис был поистине Городом с большой буквы, принято было говорить, что "дельта Миссисипи начинается в золотом холле отеля Пибоди" [местная поговорка в Мемфисе - прим.пер.] - в любом случае Мэмфис был там единственным подходящим местом для молодого человека со способностями.


Деда назвали в честь хозяйственного магазина, где его отец в свое время заработал деньги на собственную птицеферму. Благодаря рекомендательному письму г-на Шаплея он был удостоен собеседования в универсаме "Orgil Brothers Hardware" в Мемфисе и согласился работать у них продавцом - при условии, что они начнут продавать его радиоприемники. Оттуда он и начал свой собственный бизнес - доставка и оптовая продажа бытовой техники, - и это дело процветало: в 1950-м, т.е., в том же году, когда я родилась, компания "Шоб, Инк.", заработала 5 млн. долларов. Полвека назад это было целое состояние. (Логотип компании, петушиное бахвальство - "We`re crowin because we`re growin" ["Мы напеваем, потому что растём"] - был увековечен в витраже всех оттенков красного стекла над входной дверью в доме моей бабушки.) Одним словом, дед был тем самым "горшочком меда", который мог дать мне и лошадей, и уроки верховой езды, о которых я так мечтала.

- Иди в гостиную, - прошептала мне Мома конспиративным тоном, - и обними Да-ди с любовью. Он даст тебе все, что ты хочешь.


Дед был худым, призрачным человеком, угловатые контуры его тела сливались со знакомыми изгибами и вмятинами старого красного кресла, стоявшего на втором этаже в студии, этой его "sanctum sanctorum" [святая святых, лат.]. Любимыми его развлечениями были стрельба из ружья и полеты на аэроплане, так что он так и сидел там, под своими ружьями на стене и под своей пилотской картой Соединенных Штатов. Его одежда издавала смешанные запахи табака и цикорного кофе, когда я, нелепо взрослая для этого, забралась к нему на колени и, уткнувшись носом ему в шею, пробормотала свою просьбу.

На все эти мои "с шоколадом сверху, пли-и-из" он ответил сначала тихим рычанием, скорее театральным, чем пугающим, выбивая правой рукой остатки "Кэмела" из трубки в хрустальную пепельницу. Затем эти постукивания прекратились, а его мускулистые руки сжались вокруг моих запястий. Он не отвечал, но и не отпускал меня. Просто держал меня на коленях, а его тело замерло. Каким-то образом я поняла, что надо бежать от этих неожиданных объятий, не осмеливаясь предположить, что они означают простой обмен денег на женские прелести. Много позже я узнала, как именно называется подобная сделка. Пока я пыталась вывернуться из его рук, все мои мысли о лошадях испарились. Я выбежала из комнаты, а его приглушенный смех несся мне вослед.


"Обними с любовью Да-ди". Эти слова, больше, чем любые другие, вызывают в памяти главную истину и главный девиз моего детства: я хороша собой, и моя внешность - это валюта. Никому не было дела до того, что я сделала, что я сказала, что прочла, но красота была сама по себе магической силой, своего рода фокусом, особенно эффективным с мужчинами. Это было как обучение двойной бухгалтерии. В тот момент мне следовало обнять моего деда не потому, что это было выражением симпатии, а потому, что у меня были волосы блонд и голубые активы глаз, за которые я могла получить лошадь.

Все это звучит забавно, если учесть, что даже не предполагалось, что родится девочка. С момента рождения моей старшей сестры (при крещении названной Глэдис, в честь Момы, хотя обычно ее звали Терри) у моей матери дважды в течение четырех лет случился выкидыш. Ее неожиданную беременность мною приписали священной обязанности обеспечить моего отца сыном, однако эти надежды рухнули, как только доктор вгляделся в младенца и произнес:

- Похоже, это девочка.

(Четыре года спустя, когда Мать произвела-таки наследника мужского пола, она не преминула воспользоваться случаем, чтобы слегка подначить отца. Когда моего брата Билла принесли из госпиталя домой, к его лысой головке розовой лентой-скотчем был приклеен ярлычок с надписью "отвали". Тонкий намек на то, что мальчишки лучше, чем девочки.)


Кажется, я еще в пробирке почувствовала, что мой пол станет разочарованием для семьи. Я не спешила выйти в мир и буквально рвалась обратно, выходя наружу задом (не самой маленькой частью в моей анатомии).

- С тобой легче было иметь дело, - сказала мне Мать много позже, - пока ты не начала рождаться.

[...] Пока моя семья решала, как же назвать этого ребенка женского пола, в течение нескольких дней я оставалась просто "девочкой Шеперд". В конце концов мое существование признали, наградив именем, в котором объединились имена моего деда (Си) и отца (Билл).


Еще задолго до того, как я смогла ясно это сформулировать, я инстинктивно понимала свое предназначение в семье: быть совершенством. Если я не могла быть мальчиком, то, по крайней мере, я могла быть супер-девочкой: дерзкой, вежливой, обаятельной, уступчивой, и, прежде всего, приятно выглядящей. (Считалось, что моя сестра свободна от этой последней обязанности, поскольку была крупнее, мускулистей, и при этом брюнеткой.) Совершенно ясно, что я не могла позволить себе сказать или сделать что-нибудь сомнительное или не подобающее девочке.

- Сибоней, - говорила мне бабушка нараспев, образуя ласковое имя из песни "Сибоней", неофициального гимна Кубы, где бабушка с дедом часто отдыхали. - Не отклоняйся ни слишком влево, ни слишком вправо. Всегда держись середины. Stay puuuuure vanilla... [Оставайся всегда нашим сладким зефирчиком].


Я носила белые хлопчатобумажные перчатки и дымчатые платья в цветочек. Несмотря на мои яростные протесты, мои волосы закручивали с помощью горячей завивки в пугающую массу локонов - это считалось более женственным, чем мои естественные прямые волосы с непокорной волной на затылке. Когда мне исполнилось десять, моя крестная мать, Мари Сено, предложила мне выбрать себе в магазине столовый набор серебра "Шантильи". Танцевать я училась, стоя на черно-белых крыльях отцовского самолета и покачиваясь там под звуки "Just the Way You Look Tonight" - пока моя мать прихорашивалась для вечернего выхода.

Ясно, что выбор для девочки вроде меня был там ограниченный - отчетливо понималось, что максимум, чего ты можешь достичь в жизни, это стать в конце концов прославленной Мисс Хлóпок (хлопок - благословенный символ важнейшей экономической отрасли Мемфиса), королевой, избранной публично, или даже (страшно подумать!) самой Мисс Америка - и это единственное, что могло послужить оправданием тому, что ты родилась женщиной.


Казалось, все, абсолютно все вокруг вступало в диссонанс с моими природными задатками. Я прыгала с веток самых высоких деревьев, одолела пешком старую военную тропу Шайло, носила на шнурке на шее ключ, которым затягивались металлические коньки-ролики (из-за них у меня были вечные ссадины на локтях и на коленях), отказывалась причесываться, пока меня не заставляли это делать, и носила одну и ту же пару изодранных комбинезонов - до тех пор, пока они вдруг не исчезли из моего шкафа (моя мать потихоньку сожгла их в камине). Не желая одеваться, я убегала голышом в соседский двор и сидела там на качелях до тех пор, пока моя мать не соглашалась, чтобы я надела вещи, казавшиеся мне более приличными - розовое платье с пышными оборками на рукавах и мои любимые красные кроссовки.

- Взгляни, Шеп, - обращалась она к моему отцу с таким видом, словно я напялила на голову абажур, - это она сама выбрала.


Что до деда, то он сжимал мои руки в своих, с неизменной неприязнью к моим обгрызенным ногтям (кутикулам, надкожицам), говоря при этом: "Настоящую леди узнают по ноготкам". Кукол я решительно отвергала, особенно этих новых грудастых Барби, о которых грезила толпа моих пубертатных ровесниц. Все мы по-прежнему носили футболки с надписью "Fruit Of The Loom" на плоской груди. А когда мой брат получил в подарок электропоезд (мне он при этом насмешливо сказал: "Это только для мальчиков"), я на пару недель надулась и все обдумывала разные способы его крушения. Кроме поезда ему подарили еще набор беговых магистралей, значок с Рин Тин Тином [Рин Тин Тин - легендарный пес-овчарка, герой многих популярных амер. приключенческих кинофильмов, радиопередач и комиксов в 1920-30 гг., - прим.пер.] и игрушечный Форт Апачей. Мне же достались лишь гигиенический тальк и рукавица для ванной.


Темперамент сорванца, так раздражавший мою мать, весьма недурно помогал мне в моих отношениях с отцом - даже после того, как мой брат появился на свет. Отец поддерживал мой интерес к спорту, он не находил ничего плохого в том, чтобы сыграть со мной в футбол на лужайке перед домом, еще подарил мне бейсбольную перчатку и причащал к особому таинству: нужно было натереть перчатку маслом и на протяжении ночи сжимать в ней мяч, чтобы она приобрела нужную форму. Когда он услышал о том, что я поколотила битой маленького хулигана по имени Крис Крамп (тот засунул руку моего младшего брата в муравейник), то прямо-таки возгордился. В далекие времена, когда я еще выполняла роль "суррогатного заменителя сына", отец разрешал мне сопровождать его по субботам на склад, которым он управлял, работая на Да-ди, по этим дням там было довольно спокойно и я могла кататься по проходам на вертящемся кресле секретаря. Он учил меня плавать, напялив на меня оранжевый "мэй уэст" [спасательный жилет; название происходит от имени киноактрисы Мэй Уэст, которую он напоминал своими пышными формами, - прим.пер.] и бросив меня в воду с пирса у летнего дома моего деда.


Для великого французского писателя Марселя Пруста дверь в прошлое открывалась благодаря вкусу пирожных Мадлен. Для меня это "Доктор Пеппер" ["Dr Pepper" - популярный газированный безалкогольный напиток - прим. пер.] - один его глоток, и я снова возвращаюсь к тому летнему дому на узком рукаве Теннесси-ривер в Алабаме, под названием Шолс Крик. Дом был построен в 1930 году на удаленном мысу как домик для охоты - вокруг шумел лес из кедра, сосен и огромных дубов. Однако первоначальный владелец чувствовал себя там слишком уединенно, почему и продал эти пять акров владений моему деду по выгодной цене 1950 года - 35 тысяч долларов. В детском возрасте я не выговаривала букву "л" [L], поэтому называла этот дом "yake house" вместо "Lake house" [т.е. "дом согласия", вместо "дом у озера" - прим.пер.], это название в семье так и осталось.

[...]

Да-ди прибывал домой в стиле истинного лендлорда: сажал свой двухмоторный "Beechcraft Bonanza" на взлетно-посадочной полосе за ручьем - весь дом содрогался при этом, - и Мома должна была поджидать его там же, на полосе, когда аэроплан касался земли.

В начале лета, по утрам, еще до того, как влажность успевала накрыть все вокруг, словно библейская чума, Да-ди и я вставали раньше всех остальных, чтобы усесться на затененном ширмами длинном крыльце и смотреть, как изменчивая поверхность воды, исполосованная первым светом, дрожит и переливается, словно тысячи сверкающих зеркальных осколков; этот свет был настолько ярким, что приходилось щурить глаза. Мы брали комочек хлеба, сажали липкий шарик на крючок и забрасывали тростниковые удочки в воду, после чего шлепались на раскладные стулья на пирсе и ждали, пока клюнет сом, лещ или краппи (лакомство, еще не оцененное поварами). [...] Возле дома, под навесом, покрытым брезентом, стоял огромный черный котел, в котором жарили рыбу, тут же рядом возились щенки; в этом же котле готовили хрустящие хлопья из кукурузной муки - чтобы успокаивать ими собак, беснующихся от запахов готовящейся еды. Эта кормежка для собак с тех пор изменила статус, теперь ее потребляют и люди.


Мома держала козлят (они постоянно объедали декоративные кусты возле дома) и павлинов, чьему пронзительному крику я научилась почти идеально подражать. Куры у нас считались, скорей, чем-то вроде домашних животных, чем обычными птицами с насеста, на ночь они устраивались на деревьях вокруг дома. На ужин часто готовили какую-нибудь безымянную утку или перепелку, подстреленную Да-ди (несколько таких, битых им тушек, как правило, висело на кухне), и летом мы никогда не садились за стол, чтобы не было там блюд с помидорами, часто это были жареные зеленые помидоры, их готовили даже на завтрак. В качестве салфеток нам служили красные платки с индийским орнаментом, бывало, я делала из них растяжки для своего велосипеда или стропы для якобы сломанной руки.


Именно там, на Shoals Creek, дед мой выглядел вполне довольным жизнью. Только слегка задумчивым. Он всегда был погружен в себя, лишь иногда его молчание прерывалось загадочным: "Все будет хорошо!", обращенным то ли к самому себе, то ли к кому другому. Я никогда не считала его замкнутость свидетельством душевной неудовлетворенности - он имел все мыслимые формы комфорта и был избалован женой, которая каждый день вставляла запонки в рукава его свежих рубашек.

Годы cпустя отец говорил мне, что, по его мнению, причиной странной задумчивости Да-ди была женщина по имени Дэйзи, занимавшая квартиру в центре Мемфиса, с договором аренды на имя деда. Когда Мома обнаружила prima facie [признаки, улики, (лат.)] преступления, то отослала чемодан мужа в отель Пибоди - чтобы он там хорошенько подумал на досуге. Я своими ушами слышала, как она угрожала снять с него шкуру и повесить выпотрошенные тела Да-ди и его любовницы над гранитным камином в Доме Согласия, рядом с головой оленя. В конце концов Дейзи исчезла, а вместе с ней и изрядная часть оптимизма моего деда. Когда он уже лежал на смертном одре, под наркотиками, имя этой женщины не раз всплывало в его бессвязной болтовне - к тому времени, я думаю, он уже понял, что терять или скрывать ему уже нечего.


Впрочем, Мома не собиралась отказываться от преимуществ, которые может дать "компромиссный" брак. Что ни говори, их продолжительный союз подтверждался более чем сотней пар женской обуви, заполнявших целых три шкафа - от украшенных драгоценными камнями "Duchess-of-Windsor" [известная обувная фирма - прим.пер.] до липких "Chiquita-banana" [экстравагантные босоножки для "банановых" карнавалов - прим.пер.]

[...] Большинство ее гардеробов были доставлены прямым ходом из 'Хелен Шоп' - шифоновые блузки цвета шербета для благотворительных балов, кашемировые дамские сумочки на жемчужных пуговицах, шарфы в тон каждому из нарядов, дорогой мех шиншиллы, добавьте к этому длинный пояс, призванный скрадывать полноватую талию от бюста до... до чуть выше колен. Когда Мома надевала этот пояс, был один набор звуков, когда же она отчаянно стягивала его с себя - другой, застежки и подвязки отпечатывались в ее мягкой коже, как в дрожжевом тесте.


В одном из шкафов стояли два кожаных чемодана с желтыми бантами на ручках, полностью упакованные на тот случай, если у Да-Ди возникнет желание лететь на "рандеву" - одно из этих пати, которые устраивались Ассоциацией Летчиков-Спортсменов по всей стране, со "шведским столом" прямёхонько в ангаре. Меня подростком однажды взяли на такое пати, и, помнится, джин с тоником там начинали литься раньше, чем переставали крутиться пропеллеры.


Мома, как и я в детстве, тоже была чем-то вроде спортсменки, - склонность для ее поколения довольно редкая, - до тех пор, пока сердечный приступ после ее сорока не прекратил разом все ее спортивные занятия. Разве что гольф у нее еще оставался. Мне нравилось играть с ее трофеями с разных клубных спортивных соревнований по гольфу, всеми этими кубками, увенчанными маленькими позолоченными статуэтками мускулистых женщин, облаченных в брюки и размахивающих клюшками над головой. Хотя в брюках (это была единственная одежда, которую я признавала) я видела свою бабушку лишь однажды, на День Леди в клубе.


Она презирала духи и прочие парфюмы, всю эту женскую литургию салонного гламура, предпочитая ей собственный Aqua Net [туалетная вода - прим.пер.], и утверждала, что своему нежному розовому цвету лица она обязана кольдкрему "Леди Эстер" на ночь. Притом что раз в неделю она оставляла его на весь день, гуляя вокруг дома с жирной маской на лице. Пару лет до этого она, следуя моде того времени, выщипала себе брови, и теперь ей оставалось только рисовать их. Бывало, я наблюдала, как она использует Max Factor, коричневато-черный карандаш для бровей, и одновременно мы пели с ней дуэтом "Знаю, Иисус любит меня", и я старалась идти с ней в гармонию. Мома очень любила музыку, еще подростком она самостоятельно научилась играть на церковном органе. Когда я приходила к ней домой, не было такого случая, чтобы она не села за орган или за пианино - сыграть и попеть с нами, детьми, евангелистские песни и гимны. Через несколько лет после ее смерти моя мать наткнулась на запись, нацарапанную на желтом листке в блокноте и содержащую единственное бабушкино сожаление, - что она, мол, "не была настойчива и не получила от музыки всего, что могла бы". [...]


Мома выросла в небольшом городе Карлейль в штате Арканзас. После эпидемии гриппа 1918 года тамошний погост был заполнен до отказа; эта эпидемия унесла и ее мать. Моме в то время было всего семь лет. Когда она услышала странный стук из гостиной, где лежало тело, она не поверила, что это просто хлопнуло окно; в страхе перед спектральными духами, которые якобы не до конца рассеялись, она решила, что это призраки сбросили гроб со стола. Когда матери не стало, на этого ребенка свалились все заботы по уходу за тремя младшими сестрами, что в итоге привело к ужасным последствиям: сестра ее, маленькая Эдит, сидела однажды слишком близко к камину, и у нее обожгло ногу, да так, что ее пришлось потом ампутировать выше колена. В моем детстве тетушкин протез меня просто завораживал, и я постоянно подсматривала за нею, стараясь поймать момент, когда она окажется без протеза. Впрочем, великая тетя Эдит не могла позволить, чтобы ее левая нога диктовала, как ей жить. Она стала впоследствии изящной танцовщицей, вышла замуж за Сола Барлея, который печатал "Вестник Арканзаса" и уже имел четверых детей, весьма в жизни преуспевших: один был пилотом авиакомпании, другой врачом, третий юристом, четвертый (или, верней, четвертая) - старшей медсестрой в клинике сердечнососудистой хирургии.


Но вернемся к бабушке. Как малолетняя хозяйка дома, Мома пользовалась определенными преимуществами, но вместе с тем и обязанностями - например, она должна была сопровождать своего овдовевшего отца на каждом сельском празднике. Когда отец женился вторично, и ее свободное положение оказалось вдруг под угрозой (из-за мачехи, разумеется), она взбунтовалась, причем протест ее выразился в том, что она съела однажды целую партию зеленых бананов, предназначенных для хранения. Ее тут же отправили в Литтл-Рок, предоставив жить там одной в маленькой хижине, которая принадлежала какому-то другу семьи.


Как-то раз она отправилась потанцевать в Общество Молодых Мужчин ДеМулэй [DeMoolay Young Men's Organization], и в ее билете оставалась всего одна свободная линейка [приглашения кавалеров на танец в то время дамы записывали в порядке очереди в специальный билет - прим.пер.], когда она попалась на глаза громадному белокурому парню со слоновьими ушами и убийственной улыбкой, старше ее на два года и вполне готовому для женитьбы. Вероятно, в браке с умным и амбициозным "флэйбоем", "летающим мальчиком", она увидела свой билет в будущее. На его самолете они облетели вместе всю дельту Миссисипи вдоль и поперек, буквально каждую квадратную милю; самолет был покрыт холстом красного цвета и в нем было две открытые кабины.


Их малышка, Патрисия Корнелия Шоб, не слишком стесняла им жизнь. Мою будущую мамочку часто оставляли на ферме у бабушки с дедом, души в ней не чаявших, и она поджидала там родителей, пока они не спланируют на самолете в открытое поле и не заберут ее. У меня есть фотография, на которой они все вместе - Томми, Сай и Пэтти [т.е. Патрисия, прим.пер.], когда она была еще малышом; там они выглядят истинным воплощением Американской мечты - восхитительный портрет, достойный размещения на какой-нибудь торговой этикетке или на почтовой марке.

[...]


Патрисия Шоб, моя мать, не была создана для ухода за животными, хотя, если взглянуть с другой стороны, то была - но только за животными другого сорта. В 1943 году она была помолвлена с одним парнем, отпрыском видной в Мемфисе семьи банкира. Этот парень тоже был летчиком ВВС и в тот момент воевал в Европе. Однажды она достала из кедрового шкафа красивое платье, надела его и, подобно другим молодым дамам в округе, отправилась на Миллингтонскую авиабазу, - ее отец служил там в качестве старшего летного инструктора, - чтобы помочь развлекать тамошних военнослужащих. Пока она стояла в уголке и покачивалась под мелодию Глена Миллера, ее заметил один красивый молодой курсант. И пригласил ее танцевать. Это был Уильям Дженнингс Шеперд из города Букингем Кортхауз, штат Вирджиния. (Этот город, кстати, получил свое имя от названий двух своих самых престижных зданий, которые были спроектированы Томасом Джефферсоном. Городок был настолько мал, что по переписи населения в нем указывалось только две фамилии: Спенсеры и Шеперды.)

- Вы знакомы с Сай Шоб?" - спросил у Пэтти ее кавалер.

- Это мой отец.

- Ой, да ладно! - ответил тот. - Уже пять девушек сказали мне то же самое.

Похоже, имя моего деда девчонки использовали нспроста: им хотелось внушить танцующему с ними парню должное представление, как ему следует вести себя с ней.

[...]

Билл сделал Пэтти предложение буквально на третий день знакомства, добавляя при этом, что хотел бы получить ответ прежде, чем его отправят сражаться в Европу. Она дала согласие, и вместе они отправились в городской банк, к боссу, отцу ее прежнего ухажера-летчика. Нужно было побеспокоиться, чтобы ее письмо о расторжении прежней помолвки было срочно переслано адресату: "Дорогой Джон, прости, я влюбилась в другого".

Когда она узнала, что бедняга летчик сбит в небе над Германией и находится в плену, она почувствовала себя вдвойне виноватой. В конечном счете, моему отцу так и не пришлось пересечь океан и принять участие в боевых действиях, тогда как бывший узник вернулся домой героем войны, а потом женился на маминой подруге детства. Эта женщина и теперь, - хотя с тех пор прошло уже более пятидесяти лет, - встречая иногда мою мать на улице, вздыхает:

- Знаешь, Пэтти, он все еще влюблен в тебя.


Все, что отец мой умел делать, это тренировать мальчишек на школьном футбольном поле и натаскивать курсантов в кабине самолета. Он вполне мог бы работать и в "Шоб, Инк.", (что подразумевалось как бы само собой), однако эта возможность растворилась в классическом: "зять, который хочет получить все задаром". Пора ужина в нашем доме часто сопровождалась тирадами отца о скупости Шоба - хотя тот, что ни говори, самостоятельно прошел путь от мальчика на складе до исполнительного вице-президента. [...]


Основную часть жениного приданого дед мой, Да-Ди, получил наличными, плюс целое состояние в виде склада AT&T - фортуна, увязанная в холстину табачных мешков, - так что мои родители не переставали надеяться, что какая-то часть от этого богатства когда-нибудь перепадет и им. Тем не менее, Шобы, хоть сами ни в чем себе не отказывали, но давали ясно понять, что дарить бесплатные подарки, пусть даже своему сыну или своим внукам, они не обязаны. Может они еще не успели забыть, что в Мемфисе, если деньги не достались тебе благодаря хлопку, ты не можешь считаться настоящим богачом, а только лишь 'nouveau' [новобогачом, фр. - прим.пер.] Похоже, менталитет Великой Депрессии, присущий их поколению, вызрел постепенно в канон о несовершенстве мира, согласно которому удача преходяща, а плохие времена - это навсегда. Или может, это просто было такое соревнование, типа "кто пи́сает дальше", между моим отцом и дедом. Но только у Шобов, в отличие от моего отца, был один маленький, но незаменимый талант: участие в прибылях.


Большую часть детства я провела в одноэтажном кирпичном доме на Хайленд Парк Плейс (можно было стоять в дверях и глазеть через весь двор), с фальшивым камином, пластиковыми фиалками в вазе и механической птицей в клетке, которая умела петь (подарок бабушки). Одним из немногих подлинных предметов мебели был стол с обтянутой кожей столешницей; этот аристократический шик обернулся в результате конфузом: вся поверхность стола была сплошь покрыта следами от бокалов с коктейлями. Дорогую лампу с шелковым абажуром моя мать получила в магазине заказов на Юнион-Стрит, выменяв ее там на зеленые марки S&H, которые она собирала и клеила в альбомы.

[S&H Green Stamps - торговые льготные купоны в виде марок, популярные в США в 1930-1980 гг., предшественники современных торговых купонов. - Прим.пер.]

В те вечера мне приходилось часто принимать холодные ванны - ранг моей сестры, как первенца, давал ей право купаться первой, а горячей воды, чтобы наполнить ванну во второй раз, не хватало. Не хватало и денег на уроки фортепиано, о которых я так мечтала, а уж тем более на сам инструмент. Мне ничего не оставалось, как позаимствовать у бабушки старое укулеле [род маленькой гитары, гавайская гитара - прим.пер.] и песенник, который я нашла у нее в мансарде, после чего я выучилась играть на этом инструменте самостоятельно и могла петь под него все что угодно - от "Вечером при лунном свете" до "Джэ-Да". Всякий раз, когда мои родители принимали гостей, тут же звали меня, чтобы я их поразвлекала. Чувствовалось, что гости не в восторге от моего пения, и это, конечно, подрывало мою уверенность в себе. И все же мне казалось, ничто и никогда не помешает мне петь, это было что-то такое, что я просто обязана была делать - как ходить или дышать.


У бабушки с дедом, в отличие от нас, имелись инструменты в каждом из их трех домов - в Мемфисе, в Шоэлс Крик и в Форт Лодердейл - фортепиано и органы - в том числе один орган вишневого цвета, любимого цвета Момы. Моя мать терпеть не могла этот цвет, поэтому после бабушкиной смерти мне отдали этот орган с обязательным условием, что я полностью очищу его от краски и отполирую. На мой десятый день рождения нам с сестрой подарили настольные клавикорды, отделанные искусственным шпоном, и песенник к ним, в котором было подробно расписано, как нажимать кнопки уже готовых настроенных аккордов. Закладки в нотах всегда были заложены на двух мелодиях, которые мы играли по десять раз в день: "На вершине старого Смоуки" - это для Терри, и "Liebenstraum" [Сон любви, нем.] - для меня. (Когда я впервые прочла название этой песни, то решила, что это ода, посвященная сыру Liederkranz, вонючему продукту, который моя мать обожала, а отец решительно изгонял из дома.)


На расстоянии меньше мили от нас, на Ист-Драйв, - но одновременно на расстоянии многих световых лет, - находился шикарный трехэтажный особняк в стиле тюдор, дом моей бабушки, с литерой "S" (как Шоб, Shobe) на маркизах, с принтом "арлекин" на оконных шторах, с восточными коврами жемчужных тонов и хрустальными люстрами. Столовое серебро там было золоченое, а мебель - из дорогой древесины и отделанная, как на мой вкус (и тогдашний и нынешний), слишком богато и пышно, однако самым недвусмысленным образом демонстрирующая богатство. Визит к ним выглядел как визит в Вальгаллу, соблазнительную и сомнительную одновременно. У них считалось, что средства нужно вкладывать в такие вещи, которые, как они полагали, хороши для бизнеса или для социального статуса - как, например, членство нашей семьи в Чикасоу Кантри Клаб - хотя там ежемесячно приходилось платить взносы, существенно отнимающие пищу от нашего стола. В этом клубе, ребенком, я на весь день наедалась сэндвичами с сыром, поджаренными на гриле у бассейна, и восхитительным помидорным мороженым в кафе; я могла по часу стоять там под душем в женской раздевалке, где, в отличие от нашего дома, горячая вода никогда не кончалась.


Поскольку нашим семейным бизнесом были бытовые приборы, не мудрено, что старики Шобы гордились тем, что телевизоры у них стояли буквально в каждой комнате, даже в ванной (хотя в познавательной ценности эти светящиеся полированные коробки могли соперничать лишь с книжкой "Шутки для Джона, который жил на крышке плетеной корзины"). Моим родителям тоже удалось добиться стойкого престижа в нашем квартале - после того как они установили в нашем доме телевизор (первый, кстати, на Хайланд Парк Плейс и вечно настроенный на соревнования по боксу или же на "Сети зла" [ТВ-сериал 50-х гг., прим.пер.]), а также первый кондиционер. Кондиционер этот стоял в спальне родителей, и мы все собирались там, когда беспощадный августовский зной выдавливал последний кислород из остальных помещений.


Так или иначе, мы старались принимать посильное участие в беззаботном празднике жизни моих деда с бабушкой. Что за удовольствие для желудка были, к примеру, дивные фрукты ambrosia с зефиром, кокосовые орехи, орехи пекан или же всевозможные разновидности "turkey dressing" [амер. блюдо из мяса и хлеба, традиционное в праздники - прим.пер.], не говоря уже о веренице пирогов на День Благодарения!

Возможно, причиной тому было чувство неравенства (особенно болезненное при сравнении со стонущим от еды столом наших стариков), но мне всегда казалось, что в доме у нас еды маловато; наши вылазки в рестораны вроде "Joy Young Chop Suey" и "Pappy"s Lobster Shack", эти экзотические дворцы удовольствия, были довольно редкими. Но что у нас никогда не кончалось, так это соленья, свиные шкварки и консервы с венскими сосисками. Часто мы ели также яйца под названием "шлеп со стула" (сваренные всмятку и с маслом); название произошло от того, что когда Мать в первый раз их готовила, мой брат шлепнулся с табуретки.


Примерно раз в месяц бабушка брала меня на городскую толкучку, куда местные фермеры привозили свой товар. Она покупала там большую охапку собранной на лугах зелени под названием "polk salad" (которая именовалась у нее "весенний тоник" - своего рода эквивалент к выражению "весенний веник"), и там же у крупного мужчины с невероятным именем "мистер Хэм" мы брали тонко нарезанные бутерброды с ветчиной и толстым слоем майонеза сверху.

У моей матери был вкус к сложным продуктам, как например артишоки, которые на юге были тогда еще не так популярны. Вдобавок это было настолько дорого, что она проверяла наши тарелки, не осталось ли там пропущенных нами микроскопических съедобных частиц.

- Ты не доела свою тарелку до конца, - строго говорила она. - Знаешь, сколько это стóит?

[...]

А неподалеку от нас, в какой-нибудь полумиле, в доме моей лучшей подруги Джейн Говард, чего только не было: и ароматный домашний сыр в традиционном глиняном горшке, и тушеная с помидорами бамия, и бесконечные ломтики бекона на завтрак, - и это только часть той спасительной поддержки, которую Джейн оказывала мне в моей тогдашней жизни. В пятом классе, где мы с нею несли свои привычные тяготы учебы, она, как любимица преподавателя, удостоилась права собирать кошельки девочек после обеда - чтобы потом, во время перемены, сложить их в гардеробе - целая куча детских кошельков из пастельного пластика и черной лакированной кожи. Джейн нужен был помощник, и она выбрала меня.

Очень скоро мы обнаружили обоюдную страсть к чтению книжек, каких угодно - от "Тайн Нэнси Дрю", до "Грозового перевала" Эмилии Бронте. Описанные в этих книжках девочки-южанки пользовались нашим особым интересом, хотя, по правде говоря, своей слащавостью эти персонажи могли вызывать только тошноту. Способность Джейн воровать в магазине солодку, набивая рот сразу огромным куском, приводила меня в восторг. Однажды на уроке она не могла уяснить до конца принцип сегментации грейпфрута в домашних условиях и попыталась его развалившиеся дольки собрать вместе - к вящему возмущению преподавательницы, миссис Кернодель.

- Эти девочки слишком много веселятся, - недовольно заметил как-то наш сосед моей матери.

Джейн продолжала и позже блюсти этот славный подход - даже с моими детьми, которых она учила отрыгивать по команде; по ее теории, существуют в жизни вещи, которые просто необходимо знать каждому. Помню, как мы с ней играли в солдатики на пропыленном чердаке, на третьем этаже дома моих пращуров, там лежали немецкие памятные вещи с войны: некоторые парни, которые в свое время стажировались под руководством Да-Ди, привозили с собой в конце войны всевозможные памятные сувениры.


Однажды летом мы присоединились с ней к "Коричневым" [лагерь бойскаутов - прим.пер.], предполагая, что нас там будут учить вязать узлы и разжигать костры, однако начальница отряда решила, что ориентировка на местности будет для нас более важным предметом. Еще она заставляла нас наносить водозащитный слой лака на бумажные мешки 'Piggly-Wiggly', - ей казалось это интересным занятием, - якобы затем, чтобы потом мы могли садиться на эти мешки, не запачкав униформы.

Нередко выговоры и наказания от родителей и учителей я получала из-за проступков, на которые меня сподвигла именно Джейн (как-то она подговорила меня съехать по школьным перилам, и меня тут же отправили в кабинет директора), при этом сама она умудрялась выходить сухой из воды. У нее было завидное умение игнорировать правила взрослых, причём так, чтобы не выглядеть при этом невежливой хамкой. Однажды моя мать попыталась привлечь ее к уборке дома после вечеринки: пустые бутылки из-под 'Wild Turkey' на подоконнике, груда окурков в керамической пепельнице, настолько огромная, что готова была рассыпаться по пути к мусорному баку.

- Извините, миссис Шеперд, - заявила Джейн. - Я этого не делала и не стану это убирать.


Ежедневно в одиннадцать вечера у моей матери наступало время кока-колы. Я готовила иногда кока-колу по ее рецепту: охлажденную содовую нужно лить, как пиво - на стенку высокого бокала, чтобы сохранился каждый бит карбонизации. Что до коктейлей, то там были свои правила. Следовало знать, как выбрать стакан для хайбола (невысокий, но и не слишком невысокий), как отмерить порцию виски и как наполнить стакан льдом, чтобы осталось немного места для содовой. Ни разу не видела, чтобы Мать когда-либо пила пиво, но однажды я столкнула чье-то пиво с подноса, и она заметила:

- Это лучшее, что ты могла бы разлить. В ковре запах пива не держится.

До сих пор я говорю всем то же самое, хотя понятия не имею, так ли это на самом деле.


"Счастливые часы" начинались в моей семье с "Кровавой Мэри" еще до полудня - это по выходным, а в будние дни - обычно вечером, на закате. У нас было беззастенчиво легкомысленное отношение к пьянству, без осознания его грозных подводных течений. В "Lake house" существовал запрет, выраженный в максиме "Никаких напитков до пяти!", с изюминкой в виде цифры 5 на каждом из двенадцати пунктов циферблата, а также на салфетках для коктейля, где были напечатаны мудрые инструкции "Как поправиться от похмелья". У Да-Ди имелся бар в комнате позади его кабинета, этой тускло освещенной скинии, где поклонялись спиртным напиткам и мужскому эго; еще там была табличка, восхваляющая "мужчин, которые объединяются и находят УДОВЛЕТВОРЕНИЕ прежде, чем СПОСОБНОСТЬ". Мне нравилось взбираться незамеченной на высокие табуреты у бара и дотрагиваться до пивных кружек, ручки у которых были в виде голых дам.


У пьянства Да-Ди вырисовывалась предсказуемая и не слишком тревожная закономерность: сползание вниз, в угрюмое одиночество. Мома просто старалась не отставать от него. Однажды ночью в "Lake house" я проснулась, услышав злобные проклятия; сестра сказала мне, что это призрак со дна озера (она была еще под впечатлением от недавних сообщений о Лох-Несском чудовище). На самом деле причиной переполоха были пьяный рев Момы и ее попытки самостоятельно перетащить диван на верхний этаж. На протяжении двадцати лет она решительно отказывалась пить, после чего стала принимать "всего глоточек", а в конечном итоге все закончилось стаканом в двенадцать унций и превращением подвала в винный погреб, где потолок был покрыт гроздьями пластикового винограда, а полки уставлены исключительно ее любимым сортом, "Синей Монахиней".


В шутку говорилось, что мой отец мог находить дорогу к дому, чувствуя обочину ногой. Как-то на День Благодарения он свалился у входа в парадную прихожую, его инертное тело заклинило открытую дверь, - и он так и лежал там, пока холодный наружный воздух не потревожил домашних. Мой брат ухватил его за руки, сестра и я - за лодыжки, и мы оттащили его подальше, чтобы закрыть наконец дверь. Потом мы выключили свет и игнорировали все телефонные звонки, делая вид, что никого нет дома. Во время этих их безумных вечеринок я забивалась в кровать и пела там с комками ваты в ушах, чтобы не слышать хриплого смеха на первом этаже.


Однажды утром я проснулась и обнаружила огромный овальный кратер в стене прямо напротив спальни моих родителей. Выяснилось, что моя мать заперлась в спальне от моего отца, и в результате его пьяных попыток вышибить дверь его рикошетом отбросило назад, на противоположную стену, в результате чего и образовалась дыра. На следующий же день дыра была заделана и забелена, но все мы отлично знали, что она все еще там - как закрашенное pentimento [раскаяние - ит.] на повторно использованном холсте художника. Последствием этого происшествия для меня был повторяющийся иногда кошмарный сон. Якобы я бегу от двери к двери в доме, где я выросла, - а им нет конца, - лихорадочно проверяя, заперты ли они. Но всегда остается одна дверь, которую я не успеваю закрыть, и в нее входит кто-то или что-то, и я с криком просыпаюсь.


Мужчинам, сверстникам моего отца, едва ли приходилось слышать выражение: "Что именно тебе непонятно в моем "нет"?" Став взрослой, я убедилась, что бывают такие места в соглашении партнеров, где "нет" может звучать эротично, а сексуальные фантазии не всегда политкорректны. Возгласы во время секса могут сбить с толку ребенка, который может не увидеть разницы между наслаждением и болью. Однажды, когда я, ничего не соображая, попыталась влезть между родителями, мой отец отшвырнул меня прочь, а потом заорал: "Черт с вами обеими!", после чего скрылся из комнаты. До сих пор не могу объяснить себе или забыть момент, когда я вошла в спальню родителей и увидела, что мать плачет, а мой отец и дед, стоя у края ее кровати, смеются.


Говоря в целом, дома у нас происходило нечто труднообъяснимое: любящий человек, который тренировал нашу команду софтбола, учил меня танцевать и покрасил мой ржавый велосипед в ярко-красный цвет - да так, что он стал как новенький, - внезапно исчезал, а от того пьяного самозванца, который занимал его место, определенно стоило держаться подальше. Прикинув все логически, я предположила, что если всей этой отравы, из-за которой он ведет себя, как ненормальный, в доме не будет, мой "настоящий" отец возьмет в нем верх. Поэтому однажды ночью я собрала все бутылки из бара и "творчески" попрятала их - под диванными подушками и в чучела зверей, которые застегивались на молнии и выполняли роль "pajama-buddy" на моей кровати.


Отцу удалось обнаружить одну бутылку, которую я запрятала под сливом умывальника, и он пробормотал что-то вроде того, что ему, мол, повезло, и что он еще не так пьян, как этот чертов слив. Наутро после таких эпизодов он появлялся обычно в кухне с виноватым видом, с гладко выбритым бледным лицом, и лишь смутно припоминая вчерашнее. Он незаметно подкрадывался к моей матери сзади и, обхватив ее рукой за талию, одарял быстрым поцелуем в шею. Она как могла отталкивала его локтем, однако по мере того, как готовился завтрак, ее тон становился все миролюбивее, а выбор между Замороженными Хлопьями Kellogg и Rice Krispies [рисовый готовый десерт - прим.пер.] уже не выглядел вопросом, не заслуживающим внимания. Отец выпивал свой кофе, после чего устраивался за газетой, делая вид, что не замечает общего молчаливого остракизма.


Как бы на основе негласного соглашения мы трое - сестра, брат и я, старались игнорировать трения между родителями и никогда не обсуждали их алкогольные пристрастия - разве что называли флоридский кондоминиум наших стариков "Форт Ликёрдейл" вместо - Форт Лодердейл. Иногда мои бабушка и дед, на данный момент еще ясные и трезвые, загоняли нас в свой белый кадиллак с его сиденьями цвета шоколадного мороженого, и предоставляли нам безопасную гавань в своем доме. Мома оставляла нас в гостевой спальне, где мы смотрели по телевизору "What's My Line" [амер. комедийный сериал - прим.пер.], а она приносила нам туда тонко нарезанный сырой картофель [в США ели раньше и сейчас еще изредка едят сырой картофель. - прим.пер.] и редис в ледяной воде. Это наше деткое соглашение имело некое сходство с молчаливым игнорированием реальности у взрослых: если для проблемы не придумано названия, то может быть, ее и не существует, или же она пройдет само собой, - в любом случае не слишком тактично говорить о ней. Южный этикет не требует анализа всяких неловких ситуаций или моральной близорукости взрослых, которая в один прекрасный момент облекается, к примеру, в витиеватое публичное обсуждение "мертвой белки моей матери" (при этом все присутствующие из чувства приличия игнорируют замершее существо на диване).

Казалось, наши семейные неурядицы остаются незамеченными и в других домах на Хайленд Парк Плэйс. Начальник полиции, живущий от нас через улицу, говорил так же как обычно - "Привет, Шеп!" - моему отцу, когда они оба выходили на работу утром. Я же была всего-навсего маленькой белокурой девочкой, лазящей по деревьям; иногда взобраться на соседский вяз было самым безопасным способом укрыться от родительских баталий.


Когда к нам на дом доставили две новые кровати (точно такие же, как у Люси и Рики Рикардо) [персонажи телесериала "Сибилл" - прим.пер.], я не придала этому ровно никакого значения. Мне трудно было представить, что любой брак (наших родителей или чьих-то еще - кроме разве что брака Элизабет Тейлор) уязвим, что и для него могут наступить тяжелые времена. Мои отец и мать могли быть счастливы или нет, довольны или нет, но слово "дисфункциональный" входить в расчет не могло. Их старую двуспальную кровать перенесли в комнату, которую делили мы с сестрой, и это было так волнующе, в возрасте четырех лет - оставить свою детскую кроватку, чтобы забраться в это огромное ложе, и перебирать затем толстые синие пуговицы на выцветшем стеганом изголовье. Я была уже под одеялом, когда к ночи вернулась Терри. Я протянула руку, чтобы приласкаться к ней, однако она оттолкнула меня и с криком: "Оставь меня в покое!" стала меня колотить. Сжавшись на краю матраса, я проскулила всю ночь. Когда отец увидел синяк у меня на голени и мои красные глаза, он приказал Терри нагнуться, руки к лодыжкам, и отшлепал ее ремнем.


Ее наказывали всякий раз, когда она преследовала меня по всему дому и нападала на меня. А такое случалось довольно часто, поскольку я постоянно ее провоцировала (ужасно глупо, ведь она была старше, больше, сильнее и быстрее меня). И всякий раз, когда ее наказывали и она вопила вовсю, я пряталась за напольной печью в коридоре и разговаривала со своими пластиковыми лошадьми, надеясь избежать чего-то подобного. Впрочем, я редко оказывалась битой - ведь я была Мисс Совершенство. Бывало, я выписывала карандашом на стене гостиной свои самые вопиющие грехи, а затем подзуживала брата, чтобы он "наказал" меня. Но стоило ему начать, как я тут же бежала на него жаловаться. А позже, когда я уже не плакала во время наказаний, они вообще прекратились.

[...]

Естественно, когда в семье так много анархии, так много скрытого, то естественная способность к тесному общению, к конструктивным связям нарушается. По той простой причине, что каждый человек - сам по себе.


И все же каждое воскресенье наши сердца невольно отзывались на перезвон городских колоколов (считалось, что в нашем городе церквей больше, чем автозаправочных). Мы умывали свои лица от слез, надевали одежду, пахнущую спреем "Ниагара", и в священном молчании усаживались в епископальной церкви Святого Причастия. Я пела в хоре - идеальное место, чтобы видеть всю свою семью прямо перед собой, восседающую на передней скамье этой церкви, нищей, но просиянной, за фасадами Донны Рид [амер. актриса кино и ТВ - прим.пер.]. Какая бы буря ни пронеслась над нашими головами дома, после церкви я чувствовала себя отдохнувшей и прощеной - той церкви, суть которой выражена в экзотических, супер-эротичных образах, где едят тело и пьют кровь Иисуса Христа. Казалось, само Святое Причастие, благословенное таинствами, обращено ко мне: "Всемогущий Бог, от которого нет скрытых тайн, очистит помыслы наших сердец". Тихо молясь про себя, я шла на фаустовскую сделку:

- Я буду хорошей, Боже, только, пожалуйста, сделай так, чтобы Терри не била меня, и чтобы мама и папа прекратили воевать. И, пожалуйста, сделай так, чтобы все перестали пить. Я буду хорошей, я буду очень-очень хорошей!

Конечно, я была тогда всего лишь подростком, и "быть хорошей" подразумевалось как бы само собой.


Глава третья

"Весь путь до конца"


Нет, наверно, такой чуши о сексе, которую я не изрекла бы, - и вовсе не с целью получить работу или что-либо еще, а главным образом затем, чтобы иметь побольше секса. Подозреваю, что я всю жизнь пыталась переписать уроки своей матери на эту тему, уроки, которыми она пыталась меня припугнуть. Когда мне было десять, я застала ее в ванной комнате, где она намыливала для бритья ноги, одной ногой балансируя на краю ванны; я воспользовалась моментом, чтобы спросить ее, откуда берутся дети. С неудовольствием щурясь, она сказала: мужчина берет свою штуку и помещает ее вот сюда, - указывая при этом куда-то в область, покрытую кремом для бритья, и давая понять, что находит эту тему в целом неприятной и не намерена ее развивать.


На ночном столике матери, рядом с ее кроватью, я нашла томик "Любовника леди Чаттерлей" и ужаснулась, обнаружив там слова, которые в нашем изысканном южном обществе никогда бы не произнесли (притом, что Джон Томас [американский детский писатель - прим. пер.] был потерян для меня навсегда). Наши общие с Джейн познания о плотской стороне жизни подруга помогла пополнить, стащив из дома иллюстрированное издание "Унесенных ветром", где было много вздымающихся грудей и где нас учили, что секс это что-то вроде взбучки Скарлетт О"Хара в сцене супружеского насилия.

Чуть более пространным было обязательное сексуальное образование в школе, куда я стала ходить в подготовительный класс. Это происходило в цокольном этаже школьного здания. С помощью 8-миллиметрового проектора нам показывали подробнейшие анатомические рисунки: треугольный фрагмент утробы, пятнышки с хвостами как у бумажного змея, плавающие вдоль труб. Сперматозоиды и яйцеклетки имели антропоморфные мужские и женские черты, условно обозначавшие мужчин и женщин нашего юга: у сперматозоидов было агрессивное выражение, у яйцеклеток едва ли не скорбное. Не было, конечно, никакого обсуждения удовольствия, никакого упоминания о женском оргазме или о каком-то "моральном компасе", кроме одного очевидного совета: не пытайтесь делать этого раньше, чем выйдете замуж, и не дразните зря петушка.


Когда мне было одиннадцать и я отдыхала на каникулах в летнем лагере, вопрос, откуда вдруг взялась кровь на моих трусах, застал меня врасплох - эту деталь образования моя мать упустила полностью. Мне представилось, будто это своего рода стигматы, расплата за сознательную хулиганистость, или, может быть, симптом редкого и неизлечимого расстройства желудка. Я стояла в кабинке школьной уборной, словно замороженная, набираясь смелости небрежно пройти к мусорной корзине со своим комочком использованных гигиенических салфеток (ну и как тут переоценить изобретение поглощающих тампонов!) Я старательно терла себя туалетной бумагой - до тех пор, пока воспитательница не заметила, что причина дефицита бумаги в туалете это я, и не провела со мной запоздалый урок биологии. Когда я набралась смелости сообщить о своем новом статусе матери, та только покачала сочувственно головой, бормоча что-то о "вечном проклятии".

До менструаций я была развитой физически, спортивной и сильной, могла бегать, прыгать, могла забраться на дерево выше, чем любой мальчишка. В лагерном Клубе Акул я проплыла самую большую дистанцию и этим заработала себе членство, а в плавательном бассейне могла поспорить в сумасбродных лихачествах даже со взрослыми мужчинами-спасателями. И тут вдруг оказалось, что у меня нет иного выбора, кроме как заделаться леди. Опасное сужение перспективы!


Учитывая, что уроков правильного воспитания у нас дома мне явно недоставало, приходилось пополнять их в особом загородном клубе, в так называемой "Школе шарма" - виртуальной чашке петри для молоденьких барышень-южанок. Сидя на складном деревянном стуле, я, с другими девчонками, дочерями членов клуба, практиковалась в том, чтобы скрещивать ноги в лодыжках, одновременно балансируя с книгами на голове - плечи назад, грудь вперед, подбородок повыше - и все это для того, чтобы получить правильную плавную походку настоящей леди. Иногда проводился тест-драйв нашего мастерства в общих танцевальных классах: хихикающие девочки с плохими домашними завивками и прыщавые мальчишки с голосами кастратов, неловко сутулясь, танцевали под боссанову, лили марлен или банни-хоп.


Казалось, мое тело меняется у меня на глазах. Годом раньше моя грудь казалась мне неприлично большой, а в следующем году - уже недостаточно большой. В объявлениях рекламировались чудо-бюстгальтеры "Cross-Your-Heart" и трусики-пояса 18-часового использования. Разумеется, это было ужасно и не достойно леди - иметь ягодицы, которые покачиваются под одеждой при ходьбе, но еще хуже, когда Да-ди, с усмешкой глядя на мои новообретенные формы, говорил:

- Сибилл, у тебя, кажется, прорезается T-задница!" [по аналогии с T-shirt, майкой с прямыми короткими рукавами, в виде буквы Т - прим. пер.]

Когда на мой двенадцатый день рождения он объявил о своем желании подарить мне ружье двадцатого калибра и взять меня в Мемфисский Ружейный Клуб, чтобы пострелять там на стенде и по летящим тарелкам, моя мать сочла это высокой честью для меня, чуть ли не королевским эдиктом. Перспектива заиметь собственное ружье приводила меня в восторг, однако беспокойство, которое я испытывала в присутствии деда, было трудно объяснить. Так что, пока мы ехали с ним в поезде на эти самые стрельбы, я просто стояла, отвернувшись от него и прижавшись к вагонной двери.


Возможно, у матери были упущения по части моего полового воспитания, зато ее представления о красоте были неизменно твердыми и безапелляционными.

"Дорогая, чтобы быть красивой, нужно страдать", - говорила она, покуда мы ехали с ней в "Lowenstein's department store", покупать бюстгальтеры на косточках. Там она закрыла меня в кабинке для переодевания, и, пока я пыталась затолкать свою непослушную грудь в жесткий эластик, сама дымила сигаретой в компании скучающей продавщицы.

Перед сном мать обычно заворачивала свои свежевымытые волосы в папильотки из туалетной бумаги, тогда как я накручивала толстые щеточные бигуди, мучительно врезающиеся мне в голову. Что касается сестры, то я не раз видела ее спящей с бледно-розовым пластиковым феном на голове; фен был в виде капота и соединялся с теплопроводным шлангом. Однажды я проснулась от запаха чего-то жженого и тут же растолкала Терри, чтобы сообщить ей, что ее шляпка вот-вот расплавится от жара.


Вполне сознавая, что в семье красота моя была моим железным щитом, надежной защитой, чем-то таким, что неизменно гарантировало мне статус идеального ребенка, я, тем не менее, ставила ее под угрозу с завидной регулярностью. Не знаю, почему я никогда не замечала ржавых концов колючей проволоки, торчащих из забора с виноградными лозами на ферме моей тетушки Гвен. Однако оседлать этот забор мне, разумеется, нужно было просто позарез. И я, разумеется, не заметила крови, которая полилась вдруг на мою новую белую виниловую спортивную куртку. Зато вот ужас на лице матери, когда та увидела клочок плоти, свисающий с моей верхней губы, я разглядела очень хорошо. Врач неотложки из местной районной больницы отказался меня зашивать, говоря, что здесь нужны руки пластического хирурга. С пакетом льда на физиономии я улеглась на заднее сиденье нашего "универсала", и так мы добрались до Мемфиса, где доктор Ли Хейнс провел срочную операцию, сделав мне более двухсот стежков на пространстве с половину десятицентовика. Когда я возвращалась домой, под носом у меня красовался огромный темный комок в пунктире черной нитки, и пока я плакала, глядя на себя в зеркало, слезы с неприятным привкусом лекарства катились по блестящей липкой мази прямо мне в рот.

Однако мое отвращение к своему зеркальному двойнику было ничем по сравнению с тем отвращением, которое мне пришлось увидеть на лицах моих родителей, бабушек и дедушек. Едва раздавался звонок в дверь, как я тут же пряталась подальше, предполагая, что явились наши соседи с вопросом: "Что случилось с вашей прекрасной девочкой?"

Понадобилось целых три года, чтобы шрам сошел совсем, только чуть-чуть пониже носа осталась слабая отметина в виде треугольника. И все же благодаря этому случаю я усвоила важный урок - что всякая красота преходяща. Мое уникальное положение в семье в одно мгновение оказалось под угрозой. Уродливое ведь никому не нравится. И мне никогда не стать снова совершенной.


Однажды я попробовала зажечь газовый гриль нашего дворового барбекю и при этом припалила себе ресницы и брови. Я аккуратно протерла их вазелином - средство, которое я иногда применяла на лошадях, чтобы шерсть у них лучше росла на местах ссадин. Когда ресницы у меня снова отросли, еще длиннее и гуще, чем прежде, моей матери оставалось лишь рекомендовать своим друзьям припаливание как вид косметических процедур.

С этими ее постоянными переживаниями о цвете моих волос, ее заинтересовал как-то новый продукт под названием "Летняя Блондинка".

- Это и в самом деле замечательное средство, - сказала она мне доверительным тоном, увлекая за собой в ванную, с коробкой волшебного эликсира в руках. - Все, что нужно, это распылить его тебе на волосы, и больше нам не придется волноваться, что они потемнеют.

На протяжении всей моей жизни стоило мне сказать, что у меня натуральный цвет волос, как меня тут же встречало недоверие. И что же, теперь мне придется врать?

- Интересно, что я должна говорить, если у меня спросят, крашу ли я волосы? - спросила я с ехидцей.

- Это не краска, - настойчиво повторила мать, - это осветлитель. Все равно, как если бы ты посидела какое-то время на солнце.

С материнского благословения этой "лжи во благо", я стала послушно распылять на себя это средство. Спустя годы, когда FDA [The Food and Drug Administration - федеральное агенство Департамента здравоохранения и социальных служб США - прим. пер.] стало более жестким в отношении товарной маркировки, выяснилось, что это не что иное, как обычная перекись для волос.


Шопинг в компании моей матери, как правило, включал в себя магазин "Casual Corner" на Юнион-авеню, а затем обед в "Pig'n Whistle Bar-B-Q", куда маман ходила, когда была еще ребенком. Наша обязательная школьная форма состояла из белой оксфордской блузки с круглым воротником на кнопках, свитера-кардигана и гольфами в тон к нему, накидки-пледа и широкой юбки. Наряд этот включал в себя также черно-белые туфли с каблуком или ботинки от Bass Weejuns [фирма в США, производящая элегантную обувь. - прим. пер.] Я предпочитала носить обувь на завязках с кисточками, а не с обычными шнурками, которые продеваются в дырочки, - вставить монетку в щель автомата всегда было для меня проблемой. В том, что касается моды, мы были вообще из молодых да ранних, но иногда я выглядела прямо-таки бунтовщиком. Однажды меня отправили домой из школы за то, что я надела юбку-брюки, которую сочли слишком похожую на брюки. Завуч позвонила матери, чтобы сказать: "Пожалуйста, зайдите за девочкой и верните ее обратно в юбке". Мать решила, что все это просто смешно, и вместо того, чтобы сделать, как нам было велено, мы тут же отправились с ней на барбекю.


"Мужчины редко обращают внимание на девушек в очках".

Говоря это, мать не подозревала, что буквально цитирует Дороти Паркер. Оно и понятно, ведь тогда еще не было очкастых кукол Барби. Мне исполнилось пятнадцать, и я провалила тест на зрение, который был нужен для получения водительских прав. Отказываясь верить результатам теста, мать обратилась к другу семьи, глазному доктору, и тот написал мне справку, удостоверяющую, что для того, чтобы ездить за рулем, очки мне не нужны. На служащего Теннессийского Дорожного Патруля эта справка не произвела ровным счетом никакого впечатления. Как не помешала мне провалить этот тест во второй раз.

Наконец мне разрешили обратиться к окулисту, поскольку очки мне, безусловно, были небходимы: много лет мне приходилось щурить глаза при взгляде на классную доску, на киноэкран, или же во время игры на баскетбольной площадке. Мать со стоически-обреченным видом сидела рядом со мной в кабинете окулиста, тогда как на голове моей красовалась черная конструкция в виде металлической рамки с линзами, делавшая меня похожей на сову. Вот вам чудный образ хорошенькой маминой дочурки!

Когда я доложила матери, что сдала тест на зрение с третьей попытки, она только и протянула в ответ: "хорошо!" - скучным тоном, подразумевающим, что на самом деле - ничего хорошего.

Заповеди красоты казались нам более суровыми, чем церковные, но мне некогда было ждать, пока придет далекое будущее, чтобы пожинать в нем достойные плоды. Несмотря на мои очки, авансы от мальчиков не прекращались. А я, судя по всему, была рождена, чтобы их принимать.


Я МОГЛА БЫ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ПЕРЕУЛКУ памяти, просто проходя мимо отдела мужской парфюмерии в любом универмаге. Одеколон "Каноэ" - это Сэм. "Английская Кожа" - это Майк. "Нефритовый Восток" - это Лоуренс...

От первого моего поцелуя меня не то чтобы стошнило, но я добрых пять минут плевалась в раковину, после чего истратила по назначению еще и полтюбика зубной пасты "Crest". Мне было четырнадцать, и это случилось поздно вечером на переднем крыльце нашего дома, после бейсбольного матча низшей бейсбольной лиги с участием "Мемфисских Цыплят". Мне надоело смотреть на любовные сцены со стороны и я поклялась разделаться с этим раз и навсегда.

Может показаться, что те примеры, которые я в избытке видела у нас дома, станут для меня надежной вакциной против алкоголя, но это далеко не так. Пятнадцатилетней девчонкой я смешалась с публикой, слоняющейся у магазина "Ликеры Джо", стараясь найти там кого-то, кто согласился бы купить для нашей компании литр виски "Miller Black Label". Пожилой мужчина, стоявший рядом со входом, прислонясь к неоновому знаку в виде "спутника", быстро поддался на мои уговоры (с помощью небольшой взятки), и вскоре мы уже распивали свое "горючее" прямо из бутылки, завернутой в коричневый бумажный пакет.

Эффект был почти моментальный. Через какое-то время я уже танцевала под мелодию "When a Man Loves a Woman", уткнувшись в приятно пахнущую шею девятнадцатилетнего парня со слегка недопеченной плюшкой вместо подбородка, с губами Мика Джаггера и осветленными, зачесанными в длинный кок волосами. Через пару дней Майк явился к нам домой, чтобы пригласить меня в кино. Ему удалось обнаружить перед моими родителями столь заметные достоинства (как для первого моего ухажера), что они возненавидели его с первого взгляда.


Чтобы встречаться с Майком, мне приходилось выходить из дома под разными предлогами, часто используя при этом Джейн в качестве алиби - тогда-то и начались мои традиции секса и вранья. Джейн была передо мной в долгу, однажды я спасла ее из волн Shoals Creek: она прыгнула с пирса в реку, чтобы вытащить игрушечный футбол, который мой младший брат туда закинул. Она уже устала бороться с течением и в любой момент могла уйти под воду, когда я бросилась к ней со спасательным кругом.

О своей роли в качестве прикрытия Джейн и не подозревала - тем не менее я ссылалась на нее почти каждый раз, когда мне выпадал шанс увидеть Майка. Мы с Майком постоянно придумывали какие-то новые места для встреч, и однажды он оставил для меня на крыльце дома Джейн записку о новом свидании; однако вышло так, что ее отец обнаружил записку раньше, чем она.

Машина Майка, "MGB" [двух-дверная спортивная машина, выпускавшаяся компанией British Motor Corporation (BMC) в 1962-80 гг. - Прим. пер.], могла стоять в любой точке города - стекла запотевшие, а наши руки-ноги - в самых невероятных положениях, когда эта идиллия вдруг прерывалась лучом полицейского фонарика. Но самое излюбленное наше местечко было за домом моих бабушки с дедом, когда им случалось уехать из города. Спрятавшись за портиком входа и укрытые от случайных взглядов с улицы, мы с Майком чувствовали там себя в полной безопасности.


Я была совершенно потрясена удовольствием, которое могут доставлять поцелуи и объятия, эти интуитивные находки, которых я никак не ожидала, учитывая скучные наставления моей матушки. За шесть месяцев самых изощренных ласк мы успели испробовать буквально все - разве что только не дошли еще "до самого конца". Одной ясной холодной ночью я вышла на нашу лужайку перед домом, - трава была хрустящей от мороза, - я смотрела на ночное звездное небо, и стала договариваться с Богом способом, который впоследствии назовут клинтонианской логикой.

- Это не будет intercourse, - говорила я Богу, - а всего лишь outercourse. А потом я больше не буду этого делать.

[Intercourse - половое сношение с пенетрацией члена; outercourse - сексуальный контакт без пенетрации - прим. пер.]

Затем я вернулась в дом, посмотрела на фотографию Майка - я прятала ее в бумажнике, под библиотечным удостоверением, - и подумала, кого я хочу обмануть? Я взяла свои ролики, засунула их в сетку для волос и положила все это на подушку, затем свернула одежду в комок и накрыла все одеялом так, чтобы это напоминало человеческую фигуру. После чего вылезла из окна и забралась в машину Майка, которая поджидала меня за углом.

После своего "первого раза" я чувствовала себя странно отрешенной - словно это был некий ритуал посвящения или пункт, который теперь можно просто вычеркнуть из списка, а не какое-то там невероятное сексуальное приключение. Правда, Майк предупредил меня, что вообще-то из этого можно извлечь и больше.

Когда я влезала обратно в окно своей спальни, неожиданно вспыхнула лампа под потолком, и я увидела перед собой отца. Ни слова не говоря, он прошел по коридору в комнату, где хранились инструменты, и его молчание было гораздо страшнее, чем обычная вспышка гнева. Мне казалось, что горло у меня запечатано сургучом, но все же я пробормотала через силу:

- Что ты это делаешь?

- Забиваю окна, - ответил он.

- А вдруг начнется пожар? - спросила я беспомощно. - Я же не смогу выйти отсюда.

Не глядя на меня, он взял молоток и стал забивать окно.

- То, о чем я беспокоюсь, дорогая, совсем не пожар.


Однако думать о сохранности моей добродетели было уже поздно. Мы с Майком подыскивали подходящие места для следующего и следующего, и следующего раза, изучая разные варианты "переулка влюбленных". Я выходила в парадную дверь, чтобы тут же увидеть его - вся такая свежая и жизнерадостная за тщательно выстроенной решеткой из лжи. Дома у меня произошли неуловимые перемены: стоило мне стать "сексуальным объектом", как я тут же почувствовала, что больше не являюсь кем-то, достойным восхищения. Мой отец, конечно же, понял, что действовать в качестве круглосуточной охраны он не сможет, но это не мешало ему сердито хмуриться в мою сторону через стол и общаться со мной короткими отрывистыми фразами - так, словно этот разговор дорого ему обходится. Я заметила, что ящики в моем столе поменялись местами, и поняла, что мать рылась в них и нашла письма от Майка. Однако в разговорах она довольно осторожно касалась моего поведения - обиняками, с тонко завуалированными ссылками на мужчин, которые "не станут покупать корову, если можно получить молоко бесплатно". Я продолжала участвовать в этой комедии и при этом носила школьное кольцо Майка, с подкладкой из белой медицинской ленты-липучки - чтобы плотнее сидело. Дома я носила его на цепочке под блузкой, а в школе надевала на палец.


Наибольшую безопасность и уединение мы с Майком находили в новых кварталах Уолнат-Гроув-Роуд, улицы там были уже замощены, а дома еще не построены. Когда погода была теплая, мы проводили все выходные в кинотеатре для автомобилистов, чему весьма способствовал новый "Nash Rambler" Майка с его откидными сиденьями. Мы были там едва ли не единственными подростками, занимающимися противозаконным сексом в субботний вечер; к утру вся территория "драйв-ин" была усеяна попкорном и использованными презервативами, причем презервативов было гораздо больше, чем попкорна.


Увлекаемые желанием, мы решили добавить к нашему репертуару еще и вечер среды и настоящую кровать: родители Майка и его младший брат как раз в это время уходили в церковь на вечернюю службу. Понаблюдав из машины, как их семейный автомобиль съезжает с подъездной дорожки, мы с Майком оставили "Rambler" внизу у обочины и затем осторожно, словно грабители, прокрались в дом.

Едва мы успели раздеться, как у парадной двери раздался щелчок открываемого замка, который ни с чем нельзя было спутать, и затем - голос мальчишки, жалующегося на боль в животе. Схватив одежду, мы лихорадочным шепотом стали обсуждать план бегства. Мне пришлось лезть через окно с высоким, по грудь, подоконником, потом бежать полуголой через пустырь за домом и ждать там, скукожившись за магнолией, пока ко мне присоединится Майк.


В поисках такого места, где нас не поймали бы и не арестовали, мы набрели на мотель "Rebel" на Ламар-авеню - это шоссе, идущее на юг вдоль Миссисипи. Заехав на стоянку, мы увидели знак в виде большой, мигающей неоном кепки солдата Конфедерации и надпись: "Есть свободные места". Хотя нас там вряд ли мог увидеть кто-то из знакомых, однако формально я была несовершеннолетней, поэтому, пока Майк расплачивался за номер, я сочла за лучшее спрятаться под приборной панелью. Комнатушка со стенами из блоков, выкрашенных в белесые цвета айсберга, обошлась нам в девятнадцать баксов.

К потрепанным седеющим полотенцам я отказалась прикасаться, а отвращение, которое вызывала кровать с серыми простынями в тон, и матрац, пропахший плесенью и провалившийся посередине, словно taco [традиционное мексиканское блюдо - прим. пер.], словами было не передать. Преодолеть его могли помочь разве что накопленные нами огромные запасы гормонов. Так или иначе, уединение и отсутствие помех взяли верх над недостатком эстетики. Для нас это был настоящий "первый раз". Когда мы приехали, было еще светло, а когда выходили оттуда, уже спустилась ночь. Меня это даже как-то поразило.


Что касается безопасности секса, то Майк был слегка помешан на этом: у него всегда был наготове презерватив, но он не применял его до самого последнего момента - полагался на свой заведомо ненадежный метод "досрочного извлечения". А я ему по своей наивности доверялась. Из-за этого каждый месяц мне приходилось потом проходить через безнадежный страх ожидания месячных. Стоило менструации задержаться на день, и я уже не могла ни есть, ни спать. Случилась задержка в три дня - и я, подавленная, спотыкаясь брела по выложенным зеленой плиткой коридорам школы, упрекая Бога за то, что он объединил радости плоти с воспроизводством потомства, необходимость в коем бывает лишь иногда. Пятидневная задержка - и я отрекалась от секса навсегда, в убеждении, что жизнь моя кончена. При первом же намеке на предменстрационную боль мне становилось легче дышать, а при появлении крови я падала на колени в благодарной молитве: "Аллилуйя!" Боязнь беременности изменила мое отношение к менструации навсегда - не "проклятие", как считала моя мать, а повод для радости.


Когда я рассказала матери, что у меня нерегулярные месячные, она записала меня к своему врачу, другу семьи, который обычно бывал полезен тем, что мог организовать охоту на белок или приглашал нас на барбекю у себя во дворе.

Нат Атертон в ширину был таких же размеров, что и в высоту, по окружности лысого как биллиардный шар черепа шла узкая полоска растительности, делающая его похожим на монаха. Но когда он приступил к расспросам, то выглядел мягким и добродушным - видимо, понял, что я уже сексуально активна.

- У тебя есть парень? - спросил он.

Не в силах поднять на него глаза, я пробормотала:

- Да.

- Ты что, влюбилась?

Я снова сказала "да" и заверила его, что мы с парнем планируем пожениться. Он написал что-то неразборчивое на рецептурном бланке, и, отправившись затем в аптеку, я беспечно протянула этот бланк тому же аптекарю, который когда-то (когда мне было пять) продавал мне пенициллин, таблетки от бесчисленных детских вирусов и "Жана Нейта" ["Жан Нейт" - духи или одеколон. Ж. Н. - известный производитель парфюмерии для женщин - прим. пер.] к многочисленным Дням Матери. Когда я заглянула в пакет и увидела там розовый пластиковый контейнер с тридцатью маленькими круглыми таблетками, у меня перехватило дыхание. Я позвонила Майку и хриплым от волнения голосом прошептала:

- Майк, мне кажется, это противозачаточные!

Мы поехали на другой конец города, и пока я сидела в машине, сжавшись в комок, он отправился выяснять, действительно ли это те самые чудодейственные таблетки. Оказалось, так оно и есть. Что ж, теперь я могла быть по крайней мере уверена, что не наткнусь на своего отца в нашем магазине, где мне пришлось бы их покупать.

До сих пор поражаюсь этому предупредительному, тактичному отношению со стороны доктора. Он сразу понял, в чем я нуждалась - в простом и надежном средстве защитить себя от нежелательной беременности, - причем избавил меня от прямого разговора и, вдобавок ко всему, спас меня от конфронтации с матерью, позволив ей и дальше вести свою страусиную политику. Двадцать пять лет спустя я спросила у нее:

- Ты знала, что когда мне было шестнадцать, доктор Атертон давал мне противозачаточные?

- Нет, не знала! - ответила она, а выражение ее лица при этом говорило: "Пожалуй, это была неплохая идея".


ТЕМ ЛЕТОМ РОДИТЕЛИ И РОДИТЕЛИ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ собрались на открытие Конвенции [Конвенция - гавайский праздник Philco Hawaiian Holiday - прим. пер.] Они решили взять с собой и меня; это приглашение было, разумеется, лишь камуфляжем их заговора, имевшего целью вбить клин между Майком и мной. Хотя это их намерение было для меня совершенно ясным, я посчитала, что истинная любовь переживет и каникулы, и что вряд ли стоит пропускать поездку в Гонолулу, ведь севернее Мейсон-Диксон я не бывала ни разу.

Когда мы вышли из самолета, нас встретила прекраснейшая женщина с блистающей кожей, - она воодрузила на наши шеи венки ароматной белой плюмерии, - а также привлекательный молодой мэйнлендер [mainlander - житель США с континентальной части страны], представившийся как Иосиф Грэм Дэвис. Он был студентом юридического факультета Колумбийского университета и на лето устроился в том самом агентстве, которое организовало нашу поездку. Он называл себя Грэй - патрицианское имя, вполне соответствующее его одежде "преппи" [preppy - субкультура, ассоциируемая с престижными частными университетами северо-востока США, особенно популярная четверть века назад - прим. пер.] - хлопчатобумажной майке, заправленной в шорты цвета хаки, и его растрепанной шевелюре, как у Кеннеди. Он предложил показать мне остров, после чего мы довольно быстро (с моей нетерпеливостью и с моим чувством быстротечности отпущенного нам времени) нашли с ним общий язык, плавно переходя от коктейлей на террасе бара с видом на океан, к страстным поцелуям на пляже Вайкики Бич.


Вечером мы вернулись в отель, и первое, что увидели - это моего отца, нервно расхаживающего по фойе вместе с охранником; тот переговаривался по местной связи со своими коллегами на территории отеля, и от его мобильной рации едва не летели искры. Мои родители посмотрели на мою помятую одежду, на мои туфли и карманы, полные песка, и решили, что до конца поездки мне не следует удаляться от них дальше, чем на расстояние выплюнутой арбузной косточки.

Пока шла посадка на самолет в обратную сторону, мне удалось передать Грэю записку со своим адресом, и уже потом мы обменялись с ним длинными философскими письмами - о своих амбициях и жизненных целях (его письма были написаны на желтых офисных бланках, так что когда он их писал, клеркам в нью-йоркской конторе, где он работал, вероятно, казалось, что он занят своим обычным тяжким трудом). Нашим отношениям, судя по всему, суждено было остаться чисто эпистолярными; но два года спустя, когда я приехала в Нью-Йорк, то была очень рада снова его увидеть: передо мной стоял законченный, вполне готовый к употреблению бойфренд.


Мы поехали в пустой дом его родителей в округе Вестчестер и забрались в их кровать - старомодной конструкции, с матрацем, расположенным высоко от пола. Однако наши ласки, едва начавшись, были прерваны неожиданным возвращением родителей - классический сценарий моей сексуальной жизни. Я нырнула под кровать за секунду до того, как в комнату вошла его мать, и лежа там и затаив дыхание, могла изучать ее розовые туфли. Затем она удалилась в ванную по своим нуждам, дав мне возможность сбежать. Несколько дней спустя мы с Грэем предприняли новую попытку - в их семейном пляжном домике на побережье Джерси, который зимой пустовал. Однако оба почувствовали, что слишком напряжены, и все дело закончилось тем, что мы уснули в разных кроватях. Молчание на обратном пути в Нью-Йорк было явным контрастом нашему оживленному разговору до этого, когда мне так хотелось выглядеть сексуальной. Грей Дэвис всегда ездил со скоростью на двадцать миль быстрее дозволенной, и при этом всегда опаздывал на пару часов. Полагаю, он больше не превышает скорости и более пунктуален, чем в те времена, ведь теперь он губернатор Калифорнии.


К великой радости моих родителей, поездка на Гавайи положила конец моему роману с Майком. Это, конечно, лирический момент с привкусом горечи, признание того факта, что первая любовь - это всего лишь первая любовь и ничего больше. Человек, который вызывал у тебя такое чувство голода и тоски, и такую безоглядность эмоций, не обязательно должен сопровождать тебя и дальше. Будут и другие, с голосами tupelo honey [Tupelo Honey - пятый альбом ирландского певца Вана Мориссона, изд. 1971 - прим. пер.], чьи прикосновенья заставят твои ладони взмокнуть. Так что, расставшись с Майком (на удивление легко, по телефону), я потихоньку двинулась дальше.


Сэм пользовался одеколоном "Каноэ", одевался в аккуратные преппи-блейзеры от Братьев Брукс и был членом-основателем молодежного клуба под названием "Полуночные Гуляки", известного своими вечеринками. Он был одним из тех самых спасателей, которых я когда-то топила время от времени в бассейне в Chickasaw Country Club.

Мои родители сочли Сэма вполне социально приемлемым, поэтому я получила разрешение сопровождать его на осенней встрече выпускников университета Теннесси в Ноксвилле, что у подножия гор Smoky Mountains.

Казалось, весь кампус залит каким-то неземным сиянием: большинство студентов было в одежде, в которой преобладали ярко-оранжевый и белый, цвета школы. Перед самым началом футбольного матча Сэм вручил мне корсаж [маленький цветочный букет для особых церемоний, который женщины прикалывают к одежде; в данном случае букет был, как видно, больше обычного - прим. пер.] - огромную белую "мамочку", обвязанную оранжевыми и белыми лентами. Я сидела на скамье стадиона, поджариваясь на горячем солнце и погружая лицо в цветы, вдыхая их мягкую прохладу. Наблюдение за нами было постоянное и весьма усердное - так что единственный раз, когда нам удалось прикоснуться друг к другу, это во время танцев. Прокторша [инспектор-надзиратель - прим. пер.] из общежития Сэма даже написала письмо моей матери, чтобы выразить ей свое восхищение такой воспитанной гостьей, как я.


Когда Сэм приехал домой в Мемфис на выходные и праздники, не было уже никакого наблюдения. Мы "арендовали" с ним подвал в доме его бабушки - самый последний образец "логова греха", где имелись камин, бильярд, телевизор, барная стойка и мягкий плюшевый диван. Бабушка редко покидала второй этаж своего обветренного белого кирпичного дома, только иногда кричала нам сверху: "Эй, у вас там все в порядке?" На что Сэм откликался с преувеличенным энтузиазмом: "Все нормально, Джим Денди!", одновременно извлекая меня из одежды под аккомпанемент пластинок с Фрэнком Синатрой и Эллой Фитцджеральд. В отличие от моих подруг, за которыми мальчики волочились под "Four Tops" и "Temptations" [амер. вокальные группы 60-х - 70-х гг. - прим. пер.], меня обхаживали под музыку моих родителей.


Сэм выяснил, что путь к моему сердцу лежит через желудок, и я согласилась поужинать с ним в "Justine's", где нам подавали "pompano almondine" [рыбное блюдо - прим. пер.] и три вида устриц - "бьенвилль", "казино" и "рокфеллер". (Должна заметить, "Justine's" это самый эксклюзивный ресторан Мемфиса, он расположен в довоенном особняке, где имеется даже розовый сад; в этом ресторане не раз бывали мои бабушка с дедом.) По рецепту, списанному с бутылочной наклейки темного сиропа Каро, мать Сэма выпекала вкуснейший пекановый пирог, которому я поклонялась, словно какому-то божеству. На День Валентина Сэм принес к моей двери плитку шоколада "Whitman's sampler" прямо-таки титанических размеров и еще огромное деревянное сердце на штоке, с надписью "I LOVE YOU", которое он воткнул в мерзлую землю на лужайке прямо перед домом.


Казалось, все идет как нельзя лучше, однако я была довольно непоседливая особа, и секс с примерным мальчиком из колледжа казался мне скучным. Через пару месяцев я заканчивала школу, и несмотря на несколько открытых мною способов писать "миссис" перед фамилией Сэма в своем блокноте, ничуть не сомневалась, что единственное подходящее определение для нашей с ним будущей совместной жизни это "клетка". Холодным осенним днем мы сидели в его "мустанге", и обильные слезы катились по его сморщенному от обиды лицу; впрочем, когда я начала врать, что имела с Богом беседу о грехе добрачного секса, он не поверил ни единому слову.

Через месяц (или около того) после нашего расставания я целовалась у своей двери с новым "бо", зашедшим пожелать мне спокойной ночи. Собираясь уже идти в дом, я взглянула в сторону улицы и увидела там наблюдавшего за нами Сэма, одетого в свой парадный смокинг и хмурого, словно Хитклиф [персонаж из романа "Грозовой перевал" Эмилии Бронте - прим. пер.].


Лоуренс пользовался одеколоном "Нефритовый Восток". Он приехал в штат Флорида с восточного побережья, обосновался здесь, профессионально играл в гольф и водил бледно-голубой "тандербёрд", который мы с ним парковали, бывало, в самых глухих уголках Galloway Golf Course [обширные поля для игры в гольф частного клуба в Мемфисе - прим. пер.]. В своих сексуальных предпочтениях он был, скорее... эзотериком.

- Я покажу, как мне нравится, - произнес он однажды в момент, когда наше возбуждение, казалось, достигло предела.

Он расстегнул пуговицы на запястье своей рубашки и медленно закатал рукав выше локтя.

- Просто погладь мне руку.

Я подумала тогда: "Действительно странноватый парень. Не желает ничего делать сам". Но я все же сделала, как он просил, погладила, хотя, видимо, неправильно - сначала слишком сильно, потом слишком мягко, - потому что он сказал:

- Позволь мне тебе показать...

С вершин десятилетий моего эротического опыта поглаживание руки выглядит все-таки невероятной утонченностью, не говоря уже о прогрессе, которого мы достигли за последние годы в области безопасного секса. Так что я все больше прихожу к мысли, что гольф, к примеру, тоже может считаться вполне сексуальным занятием. По крайней мере, вас за него не арестуют.


В МОЮ ЖИЗНЬ СЕКС ПРИШЕЛ СЛИШКОМ РАНО И ВСЕГДА был слишком неотложным делом, и мне теперь любопытно - а что, если бы моя сексуальная энергия проявила себя чуть позже или же имела какой-нибудь другой выход? Когда я росла, мы еще не слышали ни о какой Джоселин Элдерс [амер. детский врач и обществ. администратор в области здоровья, известна своими спорными заявлениями о необходимости легализовать наркотики и ввести продажу контрацептивов в школах. Род. 1933. - Прим. пер.], которая поощряла бы мастурбацию, а не номера в мотеле. Эта оригинальная идея могла бы заинтересовать академиков (немного отвлечься всегда неплохо), но к девицам из нашей семьи имела весьма отдаленное отношение.


150 долларов стипендии, выделенные мне для посещения частной средней школы, не покрывали всей стоимости обучения, однако мои старики не слишком торопились выкладывать дополнительные деньги. У нас дома было множество изданий "Collier Junior Classics" и "Reader"s Digest Condensed Books" [Серийные издания классики для детей и серия популярных романов в сокращенном изложении, высылаемых по почте. - Прим.пер.]. Я прочитала все, что было у нас в шкафу ("Девочка головой всегда в книжке", - заметила как-то моя мать, но это совсем не означало комплимента). Я научилась даже читать на ходу в автомобиле, притом, без всякой головной боли. Оказавшись впервые в филиале публичной библиотеки Мемфиса на Хайленд-авеню, я была ошеломлена: "Выходит, я могу взять столько книг, сколько захочу?" Мне было трудно понять, почему меня наказывают за плохое поведение, (меня заставили нагнуться и отшлепали ремнем), в то время как мою подругу Марту - за то, что не выучила на память "Ворона" [известное стихотворение Эдгара А.По. - Прим. пер.].


С подругами мы, как девочки еще невинные, болтали о "going all the way" ["пройти весь путь до конца"] не располагая при этом никакой информацией. Но когда я начала заниматься этим реально, то сразу же прекратила об этом говорить. И, если нужно, не останавливалась даже перед тем, чтобы соврать своим лучшим подругамер. Уверена, что любая девчонка из "моей стаи" - а все они были хорошие южные девочки - переживала то же, что и я, но при этом немыслимо было, чтобы кто-то из нас стал делиться своим личным интимным опытом. Даже в моей ближайшей троице - Джейн, Пэтти, Марта - наши сплетни о чьих-либо отношениях всегда имели молчаливые границы, за которые мы не смели выходить, твердо держась правила: "не спрашивай других и не болтай сама". Только много позже я уяснила себе, что действительно далеко опередила в этой сфере всех прочих.


Конечно, "Дельта-Альфа-Дельта" были организациями девственниц. [Дельта-Альфа-Дельта, Альфа-Дельта-Пи, Сигма-Альфа-Дельта и т.п. - женские филантропические организации в США, на основах отношений "сестер", чаще всего при амер. колледжах и университетах. Некоторые из них были основаны еще в 19 веке. - прим. пер.] Эти школьные женские клубы, заветное наследие Мемфиса, были организациями с твердо фиксированным протоколом, не допускающим ни малейших отклонений. В один прекрасный день девушек-кандидаток, будущих участниц общества, с тематическими бэйджами на платьях (в виде барабанов бонго или, скажем, головы Нефертити), приглашали в дома старших "сестер" - отведать сэндвичей с огурцом и "Rotel dip" (приготовленный из банки тушеных перчиков "Rotel" и из помидор, растопленных с сыром "Velveeta"). К выходным голоса обычно были уже подсчитаны, поэтому каждая из девушек ждала у себя дома, надеясь на приглашение. О том, что она приглашена, извещала вереница машин у ее подъезда, ленты серпантина и громкие звуки рожка. (У каждого из клубов были особые сигналы рожка, их можно было различить за квартал.)


Я не только присоединилась к Д.А.Д., я стала президентом альфа-класса и полностью погрузилась - как того требовали ее достойные традиции - в благотворительную работу и благотворительные пати. Мы создали музыкальную группу из белых девчонок, нечто вроде собственной Мотаун-группы [Motown - амер. студия звукозаписи, специализирующаяся на продвижении чернокожих певцов и музыкантов; создана в 60-х гг. - прим. пер.]; эта группа выступала в больницах и в домах престарелых. Чтобы собрать деньги для наших пати, мы устраивали ужины с продажей блинов и мыли машины на автостоянке, а раз в месяц я поднималась в пять утра и ехала в "Krispy Kreme" [крупная амер. компания, специализирующаяся на продаже кофе и пончиков - прим. пер.], чтобы забрать там шесть сотен (а может, и шесть тысяч) пончиков, которые мы затем продавали.


Несмотря на все мои успехи и на все эти школьные ритуалы благонравия, мои оценки по физкультуре оказались для меня настоящим "ватерлоо". Не знаю, чем руководствовалась эта супер-пупер-кинетическая учительница гимнастики, придумывая нам подобное задание, - оно выглядело странным даже по меркам 1960-х. Нам нужно было собрать информацию о современной одежде, прическах, макияже и тому подобных женских штучках, и как-то все это наглядно представить. Конечно, это были вещи, которыми я занималась, что называется, с колыбели, но мне, тем не менее, показалось, что задание глупое, и я выполнила его кое-как, наспех наклеив на плотную бумагу страницы из "Гламур", "Мадемуазель" и из "Семнадцати" [амер. женские и подростковые журналы. - прим. пер.]. В итоге я заработала "F". [В амер. школе оценка "F" означает Fail, "неуд." - прим. пер.]. (Добавлю без малейшей иронии: меньше чем через три года моя скромная особа была на обложках всех этих журналов.) Вообразите: я играла в церковных командах софтбола и баскетбола, установила рекорд района в прыжках в длину (раньше его называли прыжок в ширину, пока не решили, что термин не вполне точный) - словом, претендовала на звание лучшей спортсменки, но, несмотря на это, как раз гимнастику мне и удалось провалить.


Мой отец был возмущен и явился в школу, чтобы защитить меня, в уверенности, что с помощью своего всесильного родительского авторитета сможет все исправить. Меня переполняли гордость и самодовольство, когда, щелкая модными туфлями, он вошел в спортзал, чтобы встретить лицом к лицу воплощенное зло, миссис Хотчкисс, испуганно прижавшуюся к стене. Вдвоем они скрылись в помещении где-то за девчоночьей раздевалкой, слишком далеко, чтобы я могла что-либо услышать. Когда миссия была завершена, отец вышел, поймал мой взгляд и с виноватым видом сказал:

- Извини, Cи, мне не удалось ее переубедить.

С этим "неудом" я была изгнана из команды черлидерш (что было уже окончательным позором), а в следующем семестре, когда все мои друзья учились печатать на машинке, я должна была отрабатывать гимнастику. К выпуску мне все равно не хватило половины балла, - недостача, которую дирекция решила великодушно проигнорировать. В одном из повторяющихся снов моей взрослой жизни (о них я уже рассказывала), я, в магистерской шапке и в мантии, марширую в зале под звуки "Pomp and Circumstance" ["Пышность и Великолепие" - один из известной серии военных маршей композитора Эдварда Элгара - прим. пер.], и только успеваю повернуться, чтобы сесть с приготовишками, как беззубая миссис Хотчкисс, [устремляет на меня свой указующий перст] и, выпучив свои круглые глаза, бормочет, словно злая ведьма из сказки:

- Ты еще попляшешь у меня, красотка!


Глава Четвертая

"И победителем становится..."


О ЧЕЛОВЕКЕ СО СЛИШКОМ БОЛЬШИМ САМОМНЕНИЕМ бабушка обычно говорила: "Как-то его многовато..." Мне, разумеется, приходилось тратить массу времени и энергии на свою внешность - я поддалась на аргумент матери, что женщине, чтобы быть красивой, необходимо страдать. При всем при том результатами гордиться никогда не следовало. Эта огорчительная дилемма явилась причиной моего полного безразличия к конкурсам красоты, хотя у нас в городе они были довольно обычным явлением (обычным для 1966 года; существовали конкурсы вроде "Мисс Магнолия" или "Мисс Местного Магазина Карбюраторов", о которых чуть ли не каждую неделю, захлебываясь от восторга, писали газеты). Мне самой конкурсы красоты казались полной чепухой, да и вообще я была настроена против истеблишмента: провалила гимнастику, дурачила преподавателя латыни, курила с Джейн сигареты "Принц Эдвард" и тайком сбегала из дому, чтобы заняться сексом по-быстрому. Игнорируя мое нежелание участвовать в чем-то подобном, мой двоюродный брат Том Барли (сын "великой" тети Эдит, той самой, которая пострадала в горящем камине) решил, что я все-таки идеальный кандидат для "Мисс Подросток Мемфиса". Он постоянно ходил за мной с условиями этого конкурса в руках, без конца повторяя: "Все, что тебе нужно - это подписать". Я подписала, хоть и без всякого энтузиазма.


Каждый аспект конкурса регулировался самым тщательным образом. Письменные инструкции, выработанные администрацией в местном Sears Garden Center, способны были вызвать улыбку:

"Чтобы подготовиться к испытанию, определенного метода не существует... Платье необязательно, но постарайтесь выбрать из тех, что получше... Вы сможете пообщаться с другими девушками, наслаждаясь бесплатным "Dr Pepper"...

На такие, например, вопросы: "Что бы вы сделали, чтобы достичь полного мира на земле?" я отвечала на полном серьезе, без тени иронии.

Каждой девушке для демонстрации талантов отводилось ровно две минуты (вся программа еще в начале недели была записана на пленку). Я пела "Майкл, Правь Лодку к Берегу", подыгрывая себе на гавайской бас-гитаре. (То и дело в динамиках раздавались какие-нибудь дурацкие команды, типа: "Все немедленно надели костюмы!.. и расслабились!"). В тот день я сильно нервничала, но от предложения матери принять успокоительные таблетки отказалась (она пыталась меня убедить, говоря, что, мол, все остальные девочки их приняли). Меня одели в выбранную нами белую с золотом униформу, а затем отправили к парикмахеру, который сделал мне идеальное каре. У меня самой оно почему-то никогда не получалось. Финал конкурса показывали в прямом эфире на WHBQ, местной телевизионной студии Эй-Би-Си. ("Будьте самими собой!.. Используйте для подготовки всю доступную информацию!..") И вот, наконец, Джордж Кляйн, ведущий церемонии, объявил в микрофон: "И победителем становится..." Когда он произнес мое имя, я огляделась по сторонам - нет ли тут еще кого-нибудь по имени Сибил Шеперд. Мои присутствующие здесь же, в студии, родители выскочили из своих металлических складных кресел, сияя улыбками и бешено аплодируя, тогда как другие семьи хлопали уже далеко не так восторженно. На следующий день наш почтальон доставил к нам домой пару десятков поздравительных телеграмм - от местных политиков, салонов красоты, церковного ректора, и даже от Криса Крампа, которого я когда-то поколотила битой.


Настроения тех дней хорошо передают слова одного друга нашей семьи, обращенные ко мне:

- Поскольку твои родители, бабушки и дедушки в этом заинтересованы, то ты уже, можно считать, стала Мисс Подростком Америки. Ведь ты такая славная, сообразительная американская девочка! Если захочешь продолжать в том же духе, - а я уверен, ты захочешь, - то никогда не окажешься среди проигравших!

Моими призами были гардероб из "Сирса" [Sears - крупная торговая компания со своей сетью универсальных магазинов, - прим.пер.] и год бесплатной поставки "Dr Pepper": коробки с бутылками штабелем громоздились на нашем крыльце чуть не до крыши. Я получила также право представлять Мемфис на конкурсе "Мисс Подросток Америки", который проходил в Далласе и где ставки были значительно выше: $10,000 на образовательные стипендии, портфель ценных бумаг и автомобиль. Всех "юных леди" на далласском конкурсе сопровождали их мамаши. С одной стороны от нас сидела Мисс Индианаполис со своей мамочкой, с другой - Мисс Спокан [Спокан - город на северо-западе США, штат Вашингтон, - прим.пер.]. Всякий раз, отправляясь куда-нибудь из отеля, - на такие, например, мероприятия, как Черепаховые Бега (каждая участница должна была иметь свою черепаху и питание для нее из "Gourmet Turtle Food".) - мы ехали в кавалькаде бирюзовых и голубых "комет", в сопровождении студентов Техасского университета A&M. В моем дневнике за ту неделю сохранилась запись рецепта "авокадо дип" плюс купон на бесплатный ужин, и еще моим корявым почерком добавлено: "То ли использовать купон, то ли вообще ничего не есть - вот в чем вопрос".

Жюри без особых церемоний было представлено нам на коктейль-пати, там еще подавали заливное под маринадом, приготовленное в виде броненосца. Меня прямо-таки лихорадило от возможности увидеть Дика Кларка [известный амер. ведущий на радио и ТВ, - прим.пер.], хотя на практическом уровне мне был больше интересен директор Американского колледжа стюардесс; вариант с карьерой стюардессы всегда казался мне вполне реальным - по крайней мере, для того, чтобы уехать из Мемфиса.


Когда объявили финалисток, меня между ними не оказалось. Вместо этого меня номинировали на "Мисс Конгениальность", одно из почетных, но сомнительных поощрительных призовых мест, среди которых были также "Мисс Личность" и "Мисс Спортивное Мастерство". Выдумывая что-то на ходу корреспонденту "Memphis Press-Scimitar", который брал у меня интервью, я открыла шлюзы:

- Это самое грандиозное из всего, что когда-либо со мной случалось. Все участницы конкурса уже успели стать самыми лучшими подругами. Вчера у нас было ночное пати, а сегодня вечером мы будем танцевать в другом месте, тоже очень крутом, но только парни туда не допускаются. Хорошо, что придумали "фруг" [frug - довольно смелый танец середины 60-х гг. - прим.пер.], но если девушкам приходится танцевать одним...

В этот раз мне не удалось стать победительницей конкурса, и сознание этого было обидным подтверждением того факта, что до совершенства я не дотягиваю. Грустная и жалкая, я нехотя проглотила разочарование и продолжала участвовать в остальных торжествах и репетициях. С девушками мы пели хором песню о национальном спектре участниц: "Не только Балтимор - но и Санта Розу, и Луисвилль, и Буффало, и Пондерозу они украшают собой..." Победительницей стала в итоге независимая кандидатка из Милпитаса, штат Калифорния, чей талант явил себя в "аутентичном" гавайском танце "хýла", под мелодию Дон Хo.


Хоть я и вернулась в Мемфис с поражением, однако кое-что изменилось, и возврата к прошлому уже быть не могло: я была знаменита, публично, на глазах у всех, признана красавицей и награждена за это - не такая, как все, отдельная от всех. Представьте себе дружеский голос, ставший вдруг чуть терпким и придирчивым, немедленно пресекающий любую жалобу на усталость или скуку, или же на плохой день для волос.

Президент конкурса предложил мне на летний период работу - в представлениях, которые он продюсировал для парка "Шесть Флагов над Техасом" ["Six Flags Over Texas" - крупный парк развлечений в г. Арлингтоне, штат Техас, - прим.пер.]; для меня это было первое профессиональное предложение. Однако мои родители не разрешили, чтобы я жила одна вдали от дома. Для организаторов "Мисс Подросток Мемфиса" я все еще представляла интерес: меня попросили появиться в следующем году на вечеринке, которую устраивали для новых кандидаток конкурса. "В самом деле, нам так хотелось бы снова увидеть вашу очаровательную улыбку, когда вас представят публике," - говорилось в письме менеджера по связям с общественностью, - "и когда вы будете общаться с девушками, убеждая их принять участие".

Очаровательная улыбка - похоже, только в этом и был мой талант.


КАЖДЫЙ РЕБЕНОК В МЕМФИСЕ РОС С СОЗНАНИЕМ ТОГО, что этот город - хлопковая столица мира, что урожай хлопка определяет экономику и даже социальный состав города - еще со времен Гражданской Войны, когда главный невольничий рынок давал промышленности необходимую рабочую силу, а хлопковые брокеры буквально заполонили окрестные берега, проворачивая дела на хлопковой бирже, способной вполне конкурировать с Уолл-стритом. "Король Хлопок" был по-прежнему главным поводом для Хлопкового Карнавала, самого большого праздника года. Помню, как еще маленькой девочкой я стояла на берегу вместе с толпой, поджидая Короля и Королеву карнавала; их выбирали обычно из самых богатых и влиятельных в городе семей. Они прибывали на барже, украшенной цветами, - в ослепительном освещении, в блестящих костюмах со стразами, - прямо к причалу в историческом центре города (причал был вымощен булыжником, который, по слухам, привозили в Северную Америку в давние времена, в качестве балласта на испанских галеонах, и который на мулах перетаскивали вверх по реке).


"Принцесс" в королевскую свиту выбирали, как правило, местные региональные клубы, и именно таким образом Совет директоров Чикасоу в 1968 году выбрал меня своей представительницей на эту должность - привилегия, от которой нельзя было отказаться, несмотря на всю мою нелюбовь к подобным мероприятиям.

После того, как я получила листочек с инструкциями, мне пришлось записаться к модистке, которая создавала костюмы 'принцесс'; инструкция была отпечатана на мимеографе:

"Вам нужно принести из дома белые матерчатые перчатки с кнопками для вечерних костюмов и белые короткие перчатки для дневных, всего их должно быть шестнадцать (16). Необходимо также принести маленькие жемчужные серьги-кнопки (только не подвесные или болтающиеся!)... Тиару со стразами следует носить с вашим вечерним костюмом... Необходимо внести сумму в размере 5 долларов... Вы отвечаете за наличие двух пар обуви - принесите обычные туфли-лодочки с закрытой пяткой и с закрытым носком. НИКАКИХ БОСОНОЖЕК ИЛИ БАЛЕТОК! Чулки для вашего дневного костюма вам дадут... ОЧЕНЬ ВАЖНО: на примерках или когда с вас снимают размеры, обязательно надевайте предоставленные вам вещи, если планируете носить их с костюмом!".

Чернокожие в карнавале не участвовали - у них был свой отдельный Праздник Работников Хлопка; должна сказать, единственные черные, которых я знала, это были работники склада в "Shobe, Inc." или наша домашняя прислуга...


[Далее у С.Ш. следуют несколько абзацев о положении негров на Американском Юге в те времена, о расовой сегрегации, движении Черных Пантер, Мартине Лютере Кинге и т.п., которые я пропускаю, поскольку они не имеют прямого отношения к данной биографии и вряд ли будут так уж интересны читателю. Желающие могут обратиться к английскому тексту, который имеется в доступе. - Прим. пер.]


...В качестве подарка на мой выпускной дедушка с бабушкой оплатили мне путешествие в Европу: трехнедельный тур с группой учащихся из местных школ - Лондон, Женева, Мадрид, Лиссабон. Париж нам пришлось пропустить из-за начавшихся там студенческих выступлений против вторжения США во Вьетнам, однако это компенсировалось дополнительным временем в Италии и первым моим знакомством с живописью, скульптурой и архитектурой ее мастеров. Удивительно, но у меня хватало энергии для всего - для музеев и базилик, панорам и площадей, для никогда не просыхающего нижнего белья на балконах Джульетты и для черноволосых мальчиков, флиртующих с очаровательным акцентом и весь английский которых состоял из двух слов: "Хелло, бьюти!"

Поездка эта оказалась поводом к моему прозрению. Глядя на сводчатый потолок Сикстинской Капеллы, я была потрясена мощью этих фресок - сотворение Адама мановением Божьей десницы и картина Высшего суда - однако мой взгляд привлекла расположенная сбоку, особняком, фигура полуодетой женщины.

- Простите, - обратилась я к гиду, - что это за женщина, крупная и мускулистая, которая читает свиток?

- Это Дельфийская Сивилла [Delphic Sibyl], - ответил он.


Мое имя, которое я ненавидела и которое всю мою жизнь коверкал каждый почем зря, оказывается, было известно самому Микельанджело! Однако каким образом этот варварский оракул оказался на потолке христианской капеллы? Дело в том, что это была Сивилла, предсказавшая пришествие Христа. И, как выяснилось, нас, Сибил, там было предостаточно. В римской мифологии, как объяснил нам гид, Кибела [Cybele] была божеством, известным под именем Великая Мать Богов, в ее честь даже построен был храм на территории, которую теперь занимает Ватикан. Этим же именем звались высшие жрицы в Древнем Риме - Сивиллы [Sibyls], и их пророчества воспринимались римлянами настолько всерьез, что они оказывали влияние даже на политику римских императоров.


Я понимаю, насколько претенциозно и мелодраматично это может звучать, но что-то во мне ёкнуло в этот самый момент и в этом самом месте, полном такого величия и красоты. Я никогда не была накоротке с изящными искусствами, самое близкое, с чем я была знакома в музыкальной классике, была "101 струна" Мантовани [видимо, имеются в виду альбомы записей оркестра популярной музыки "101 струна" под управлением Аннунцио Мантовани; издавались в 60-х гг. - прим.пер.]. Это было так, как если бы мир вокруг был черно-белым, и вдруг все окрасилось в разные цвета. В этой капелле мне словно дано было услышать особое, лично мне, послание: существование в дохристианские времена божеств женского рода символизирует безграничную силу и потенциал женщины. В самом деле, если Бог это мужчина, получается, что женщины не созданы "по образу и подобию его", ограничены прозрачным небесным сводом. Но если высшее из высших существ - женского рода, тогда женщинам подвластно все. У меня есть один забавный приятель, который говорит, что не верит в Бога, а только лишь в его знамения. Я верю и в то, и в другое, так что эти самые Сивиллы были для меня слегка как бы визитной карточкой от Создателя.

Визуальные стимулы великого искусства оказались мощными и чувствительными и дали мне основательный творческий толчок. Но о чем я думала тогда меньше всего - так это о работе моделью.


ЕСЛИ ГОВОРИТЬ О РАБОТЕ МОДЕЛЬЮ, ТО ОНА ИМЕЛА в нашей семье забавную предысторию: когда мой дед был совсем еще малышом, он оказался на рекламном плакате товаров Шейпли: в широкополой панаме на голове он тащил там игрушечный красный вагончик. Моя же первая оплаченная работа была для "Coppertone" [Coppertone - торговая марка американского солнцезащитного крема. Косметика Coppertone использует различные брендинги, в том числе логотип девушки Coppertone и характерный аромат. - прим.пер.], и выполнена мемфисским отделом Plough Corporation. (Для создания необходимого антуража к студии задним ходом подкатил самосвал, груженный доверху белым песком и искусственными пальмами).


По-видимому, интересных новостей в тот день было не слишком много, потому как Кен Росс, штатный фотограф местной газеты, попросил меня бесплатно попозировать ему для нескольких снимков, где я должна была изображать испуг при виде гоблинов Хеллоуина. Этот фотограф как раз подыскивал девушек-моделей для Карнавального Шествия Года в Нью-Йорке, а идея этого шоу принадлежала человеку по имени Стюарт Кавлей, который владел в Нью-Йорке собственным модельным агентством. Так что Кен тут же внес мое имя в список будущих кандидаток.

Когда этот самый Стюарт Кавлей позвонил нам домой, мои родители сочли, что я еще слишком молода, чтобы покидать родной очаг, однако решили все же соблюсти приличия и встретиться с ним в отеле "Пибоди", когда он приедет, чтобы взглянуть на местные достопримечательности. Назначенная им встреча совпала как раз с ритуальным маршем уток по холлу отеля "Пибоди".


(В 1930-х годах один из управляющих отеля как-то вернулся с воскресной охоты, немножечко перебрав виски "Тенесси", и ему пришла в голову мысль, что будет забавно пустить парочку живых уток (эти утки служили ему в качестве уток-манков) в богато украшенный мраморный фонтан в холле гостиницы. При виде такого зрелища гости отеля пришли в восторг, и это положило начало традиции: каждое утро в одиннадцать, под наблюдением гостиничного боя с должностью "утиный директор", стайка английских уток спускается в лифте из своего дома на крыше, чтобы провести день, плавая и бултыхаясь в фонтане. А в пять часов вечера вся команда тем же путем возвращается обратно. Это один из популярнейших сюжетов для фотосъемки в Мемфисе).


Стюарт Кавлей до II мировой войны был театральным агентом и обладал определенными талантами: в его гостиничном номере имелись фото двух пуделей в рамке - больших и совершенно одинаковых. Я была не в курсе, но идею конкурса "Модель года" его конкуренты, похоже, не оценили, дав ей почетный титул "Дурости Стюарта". Мои же родители просто сказали ему: "Возможно, на следующий год".


Первый конкурс "Модель года", когда его показали по "CBS", привлек огромное внимание - весьма странно для "Дуростей Стюарта", не так ли? Хотя нашелся все же один человек, который обвинил Кавлея, что тот украл его идею, и ему пришлось провести столько времени в суде, занимаясь тяжбами, что его окрестили Suin" Stew, ["Тушенка из ответчика"]. Когда Кавлей вернулся в Мемфис в следующем году, я была целиком поглощена своими планами изучать историю искусства в университете штата Луизиана, и по-прежнему относилась свысока ко всему, что имело хоть какую-то связь с конкурсами красоты. Однако моя мать настояла, чтобы я оказала мистеру любезность и нанесла ему визит. Из чувства протеста я отправилась в отель в вызывающе неухоженном виде: обрезанные джинсы, загорелое до красноты лицо, и немытые, обожженные на солнце волосы.


Сидя у него в номере, мы попивали сладкий чай со льдом - по южной традиции с избытком сахара - в то время как Кавлей болтал о наградах, ожидающих победителя: контракт с агентством и гарантированные 25 тысяч долларов вознаграждения в первый же год. Я самодовольно произнесла небольшую заранее отрепетированную речь о своем высшем предназначении - изучать итальянское искусство.

- Мне действительно неинтересно становиться моделью, - заявила я.

- Очень жаль, - ответил Кавлей. - У тебя хорошие шансы выиграть здесь, в Мемфисе, а потом отправиться в Нью-Йорк. - В глазах у него появились хитрые огоньки, и он выложил свою козырную карту: - К тому же в Нью-Йорке ты будешь гораздо ближе к Италии, чем в Батон Руж, Луизиана.


Когда я вернулась домой с местного конкурса "Модель года", отец занимался стрижкой газона, а мать сидела в кованом металлическом кресле на веранде перед домом. Я приехала на "форде фэрлейн" 1960-го года, который унаследовала от бабушки, и в котором, всякий раз как машина бежала быстрее, нужно было сильно прижимать пол ногой. Из окна авто, со стороны пассажирского места, торчала огромная охапка желтых роз.

- И что означает этот желтый? - поинтересовалась мать, как только я въехала на подъездную дорожку.

- Я победила! - ответила я.


Стюарт Кавлей остудил мой пыл холодным душем реальности.

- Тебе придется сбросить, по крайней мере, тридцать фунтов, - сказал он и вручил мне распечатанный на мимеографе текст о грейпфрутовой диете.

Теперь мое ежедневное меню составляли два ломтика ветчины, плюс мизерная порция консервированного тунца и огурцов, запитых чашкой черного кофе, - при том что каждая трапеза завершалась ритуальной половинкой грейпфрута (иногда, для экзотики, поджаренного). Во время этой голодовки я, лежа где-нибудь у себя дома, читала - в виде своего рода извращения - разные поваренные книги и еще 25-центовый буклет под названием "Посчитайте свои калории", где подробно объяснялась разница между вареным свиным окороком (185 калорий) и маринованным свиным окороком (именно то, что мне нравилось, 230 калорий). Я не могла думать ни о чем, кроме еды. Однажды я прокралась в кухню в три часа утра, чтобы подчистить там остатки ягненка, которые, к удовольствию моей матери, не успели доесть вечером.

Я потеряла 12 фунтов, но в заявлении на конкурс "Модель года" сообщила о двадцати восьми, и в сентябре, вместо того, чтобы записаться на историю искусств в Государственном Университете Луизианы, я отправилась в Нью-Йорк, на финал конкурса.


Вид Нью-Йорка с птичьего полета был мне знаком по фильму "Кинг-Конг", одному из самых любимых в детстве, но к виду города из окна самолета, кружащегося над аэропортом "Ла Гуардия", я не была готова: вырастая из своего узкого, ненадежного ложа между двумя речными рукавами, Манхеттен лежал передо мной как на блюдечке, весь целиком, - с его толкотней, со странным менталитетом населяющих его людей, которым позарез необходимо устраивать давку у дверей - у каждого входа и выхода.

В отель "Уоллдорф-Астория" конкурсантки вселялись вместе со своими мамашами - при том, что все эти девчонки выглядели невероятно взрослыми. В панике я тут же позвонила домой, и моя мать прибыла следующим же рейсом. Через лобби отеля она проходила, минуя одну Мисс Такую-то за другой.

- Клянусь тебе, - говорила она позже отцу по телефону, сообщая о своем благополучном прибытии, - я не понимаю, что здесь делает Сибил, рядом со всеми этими красивыми дамами.


Стены "Модельного агентства Стюарта" были увешаны вселяющими благоговейный страх фотографиями Твигги, Джин Шримптон, Ширил Тигс и Марисы Беренсон [известные американские модели того времени. - прим.пер.] - и тут же агенты-букеры, с их прикрепленными к плечу телефонными трубками и с большими расчетными картами для каждой из девочек [rate cards - расчетные карточки или прейскурантные карточки; девочки-модели находятся на почасовой ставке, которая и указывается на карте. - прим.пер.]. Их там так и называли - "девочки", больше никак. У звезд никаких тарифных карточек, разумеется, не было. Их доходы не подвергались сомнению и никем не обсуждались.

Мои надежды немного окрепли, когда я оказалась на студии "CBS" и стала примерять там наряды. Глядя в зеркало на свое золотое в блестках бикини и длинную ярко-розовую накидку с капюшоном от Олега Кассини, тоже усыпанную мерцающими блестками, я подумала: "А что, может, и у меня есть шанс?". И еще: "Проигрыш - это действительно неприятная вещь, давай-ка попробуем победить для разнообразия!"


Недавно я посмотрела видео с этого конкурса, записанное с экрана. Это похоже на археологические раскопки - так, словно извлекаешь на свет непонятные черепки из далекого прошлого. Программа, сменяющая на экране "Мэнникс" ["Мэнникс" - американский детективный сериал 1967-1975 гг. - прим.пер.], начинается песней: "Что это за девчонка шагает по улице, такая классная, в заводном ритме... Смотри на нее сколько хочешь, она не против, вся такая круто одетая..." Затем поднимается серебряный плиссированный занавес и перед зрителем предстает изгибающаяся группа танцоров "гоу-гоу", а за ними - девушки-конкурсантки, которые стоят, как замороженные, на ступенчатом подиуме за сценой. Ведущая Эрлин Даль, со своей похожей на шлем прической, сидит за столом, огражденном жалкой композицией из гвоздик, стратегическое предназначение которой, похоже, единственно в том, чтобы камуфлировать ее раздвинутые ноги. Второй ведущий, Джон Дэвидсон, с ямочками на щеках и с подобной же прической, бодро начинает:

- Итак, сбылись мечты ценителей женской красоты!

Затем следуют рассуждения о профессиональных амбициях конкурсанток.

- Как вы думаете, эти девушки захотят навсегда остаться моделями? - с серьезной миной спрашивает Дэвидсон.

- Не обязательно, Джон, - отвечает Даль. - Некоторые из них хотели бы стать медсестрами, бортпроводницами, а иные, может, и кинозвездами.

Конферансье Джек Линклеттер приглашает каждую девушку в центр сцены для небольшого интервью, и при подходе каждая делает по инструкции реверанс.

- Хотела бы ты иметь большое семейство, много детей? - спрашивает он у одной из них.

- Нет, - отвечает та без тени иронии. - Ну разве что семь или восемь.

Девушку из Айовы он просит изобразить кудахтанье курицы, готовой снести яйцо, а о другой замечает:

- Это очень амбициозная девочка, я хочу сказать, у нее большие амбиции.


У каждой из нас было столько краски и теней на глазах, а к тому еще и накладные ресницы, что все мы выглядели, как шизанутые лунатики. Дэвидсон и Даль продолжали что-то говорить о нарядах и бижутерии.

- В этом году мы делаем акцент на цепóчках, - говорит Даль. - Можно обвязать цепочкой талию или запястье, или просто привлечь с ее помощью взгляд к приятному лицу.

- Или держать девочку на цепочке дома, - не задерживается с остротой Дэвидсон.


Когда подошла моя очередь, я приблизилась к Линклеттеру, разодетая в мятый красный бархатный плащ, черные перчатки, сапоги и казацкую шапку - вообще-то довольно элегантный наряд, если учесть возможности, которые у нас там были. Выбирать приходилось из двух вариантов: или тот костюм, что был на мне, или "тэм-о-шентер" в комплекте с оранжевыми кожаными сапогами [tam-o`-shanter - шотландский берет с помпоном на макушке - прим.пер.] Другие участницы обречены были на куда менее выигрышные одеяния - парней-ковбоев и героических космонавтов в скафандрах. На девушке, которая выступала сразу за мной, была прямо-таки ужасная шляпа, не хватало только ценника, чтобы девица превратилась в Минни Перл [популярная американская комедийная актриса Sarah Ophelia Colley Cannon, известная как Минни Перл, 1912-1996 - прим.пер.]. Нечего и говорить, что, выйдя на сцену, я дрожала от страха, была вымотана, подавлена происходящим, и уж конечно, очень голодна - и именно так и выглядела.


- В прошлом году на конкурсе "Мисс подросток", - обратился ко мне Линклеттер, - ты была избранная Мисс Конгениальность. И ты совершила путешествие в Европу.

- О да, - радостно подтвердила я. - Это было чудесно.

- Какой мужчина тебе больше по душе: американский или европейский?

- Оооо, мне нравится и тот, и другой, - просипела я охрипшим от волнения голосом.

- Но чем-то они отличаются?

- Оооо, это совсем разные разновидности, американский мужчина и европейский мужчина.

- Видите, насколько она конгениальна? - сказал Линклеттер, обращаясь к публике.


В разделе программы "А теперь повеселимся" меня попросили пройтись, как если бы я была гейша - и я плыла по сцене, не касаясь пятками земли. Свой усыпанный блестками плащ - на этот раз я была именно в таком - я распахивала перед каждой встречной поверхностью, способной что-то отражать, пока меня не вытолкнули на сцену, где я и продала упаковку со всем содержимым. Пристроившись в хвост шеренги на подиуме, я усердно демонстрировала публике свой плоский живот, который не был таким плоским с тех пор, как мне стукнуло десять, и который никогда уже не будет таким.

Победа - это всего лишь тщательно просчитанная операция, однако эмоциональные нагрузки оказались куда сильнее первоначальных моих снисходительных ожиданий. Как бы то ни было, свои чувства мне приходилось сдерживать до самого момента триумфа, когда я уже могла облегченно улыбаться и делать нужные поклоны и реверансы. Есть что-то разрушительное в победе - все равно, как если бы ты с факелом в руках шел по телам соперников, чувствуя свою ответственность факелоносца за красоту Олимпийских игр. Все это действительно сложно пережить. Когда вы видите плачущую победительницу конкурса, это отнюдь не крокодильи слезы, они настоящие. А когда проигрываешь, плакать совсем не хочется.


О юной Грейс Келли известно, что по приезде в Нью-Йорк она благополучно устроилась в Барбизон-отеле. Этот же отель сочли вполне приемлемым и мои родители, когда Стюарт Кавлей предложил его в качестве места, где я могла бы пожить. Вероятно, Грейс очень нравились розовые тона. Мой номер выглядел прямо как бутылочка 'пепто-бисмола' изнутри [пепто-бисмол - лекарство, продается в ярко-розовых бутылках, - прим.пер.], с его единственной узкой кроватью и огромной ванной в конце коридора.

Решение об этом принималось в спешке: конкурс я выиграла в субботу вечером, а уже во вторник утром была выброшена как десант на песчаные дюны Джонс-Бич - для рекламы блузок "Ship "n" Shore". Моя начальная ставка составляла 20 долларов в час, и в течение первого месяца я заработала 6000 долларов. Я тут же потратила целое небольшое состояние на реквизит, который, как я надеялась, мне очень скоро пригодится: самоклеящиеся ногти, электро-бигуди, косички, ленты, "лошадиные хвосты", лак для волос, гребни, и такое количество грима, что хватило бы зашпаклевать проезжую часть. Чтобы таскать весь этот арсенал с собой, я купила рыбацкую сумку цвета хаки в "Аберкромби &Фич", магазине на Пятьдесят седьмой улице, культивирующем ценности патриархального досуга - только вытащила из нее пластиковую подкладку для рыбы.


Одна женщина из модельного агентства сказала, что мне, чтобы выглядеть гламурно на улицах Нью-Йорка, следовало бы заиметь меха. Она тут же позвонила и договорилась о визите в магазин "Меха и Спорт от м-ра Фреда", где я закупила три (именно так: три!) шубки - одну из кролика, одну из опоссума и одну из белого барашка. Эта наша шоп-экспедиция оказалась подходящим материалом для шестидюймовой статейки в газете в моем родном городе. Вот только шубку из опоссума, которую я выбрала (не длинная и не короткая, скорее, средней длины), в ней сочли "слишком шикарной для деликатной светлой блондинки". (Однажды я надевала эту шубку, чтобы поприветствовать публику с парома в День Благодарения в Шарлоттесвилле, штат Северная Каролина - присутствующие там официальные лица пришли в ярость от невозможности увидеть мои сиськи и задницу. Они делали мне отчаянные знаки, чтобы я сбросила шубку и показала короткое платье под ней, однако мой индивидуальный набор сисек и задницы был временно закрыт для обозрения).


Искусству смотрин я научилась довольно быстро. Мне велели купить небольшой блокнот для записи назначенных встреч, и каждый день я должна была звонить в агентство, чтобы получить список (с дюжину, не меньше) издателей журналов и менеджеров по работе с клиентами, которым не терпелось взглянуть на меня. Чтобы ориентироваться в пространстве, мне приходилось повторять как мантру: "Гудзон-Ривер - это на запад, Гринвич-Вилидж - на юг, Пятая Авеню - посередине..." Часто случалось такое: я оказывалась на Западной 54-й стрит, в то время как встреча была назначена на Восточной 54-й стрит.

Я постоянно чувствовала дискомфорт, похожий на тот, что сопутствовал мне в детстве, когда я знала, что физические достоинства это единственное, что принимается в расчет. Однако мой первый не слишком обнадеживающий наскок на модельный бизнес оказался для меня чудесной прививкой к отказам любого рода. Иногда я понимала причины отказа, иногда нет. Рекламировать жевательную резинку "Dentyne" меня приглашали трижды, в разное время, но дело так ничем и не кончилось. Босс из агентства командовал мне: "Ну-ка, улыбнись!.. Пошире!.. А теперь не так широко..." Вероятно, я выгляжу смешно, когда что-нибудь жую.


Однажды меня позвали в офис Даяны Врилэнд, яркой женщины-редакторши из "Vogue". Она вручила мне бикини, которое выглядело, как три соединенных вместе кусочка от нарезанного батона, и велела мне переодеться в кабине. Мои ягодицы оттопырились назад, что, конечно, не могло пройти незамеченным, скорее, выглядело неприлично. Хотя у нее самой была довольно странная фигура - все члены тела прямые, без утонений, и лицо, словно выглаженное утюгом.


Чего многие о модельном бизнесе не подозревают, так это того, что съемки для журналов мод это работа, которая оплачивается хуже всего. Каталоги модной одежды - хлеб с маслом для этого бизнеса, однако подход к фотографии там довольно шаблонный, главное - показать недорогие наряды с наиболее выгодной стороны. Обычно мы работали в студии на фоне огромного рулона "безшовной" бумаги, свисающего прямо с потолка. Едва я пыталась сделать непринужденное движение, как одежда тут же покрывалась складками, и фотограф возвращал меня к прежней позиции: "Пожалуйста, одну руку на бок, другую - к шее".

Места съемок были порой интересными, хотя изучить их и получить от них удовольствие времени чаще всего не хватало. В Каракасе, например, я должна была появиться самолично, как Модель Года. Мне в основном запомнился там густой сладкий кофе, который моментально стряхнул с меня муть часовых поясов. В Лос-Анджелесе, где я делала рекламу зубной пасты 'Ultra Brite', меня поселили в отель "Континенталь Хайат" на Бульваре Заходящего Солнца; после того, как его разгромили проживавшие в нем рок-группы, он получил прозвище 'Дом Беспорядков'. Помню, как меня беспокоили мои глаза, опухшие от слез по причине моего полного одиночества там; ко всему на лбу у меня вскочил прыщик, похожий на третий глаз. В Баварии я снималась в сессии "Девушка с обложки". Большие пивоваренные компании делают там очень крепкое пиво для праздника Октоберфест, а официантки разносят его в продымленных пивнушках и кафе-барах - по три кружки в каждой руке, в то время как народ веселится и танцует на столах. Из этой поездки запомнилось главным образом то, как я куталась в перину на своей постели, пытаясь согреться в ледяном гостиничном номере.


В те времена мне не слишком удавалось заводить друзей. Конкурсы превращают всех остальных девочек в твоих соперниц: даже в тех местах, где мы снимались вместе, получалось что-то вроде состязания - чьи фото лучше и чьих снимков появится больше в журнале. Модель нуждается в постоянной поддержке, а это превращает некоторых в льстецов и лицемеров, по крайней мере до того момента, пока они не получат того, что хотели. Я не доверяю редакторам и менеджерам по связям, которые, пока вы работаете вместе, ведут себя так, словно ты у них в лучших друзьях, а когда работа закончена, исчезают, не оставив никаких следов. Поначалу я боялась смотреть в камеру из опасения, что фотограф подумает, что я смотрю именно на него и делаю ему авансы. Потребовалось время, чтобы убедиться, что фотографы не обязательно хотят переспать со мной. Вообще, что касается общения с северянами, то здесь я была совершенно запуганной, боялась вступить в разговор - многим мой густой южный акцент казался свидетельством легкой умственной задержки.


Один из немногих, кто не делал таких предположений, это молодой деятель с "CBS", по имени Джеймс Кэсс Роджерс. Он совсем недавно окончил Драматическую Школу в Йельском университете и был выбран на телекастинг конкурса "Модель года". В один прекрасный день во время перерыва в репетициях я сидела в уголке, уткнувшись носом в книгу, когда он обратился ко мне:

- Что-то вы не похожи на тех девушек, что читают "Признания Ната Тернера".

- Что, правда? - ответила я. - И как же они выглядят, эти девушки?

Сейчас наши дружеские отношения развиваются уже по третьему кругу. Джеймс всегда относился ко мне с дружелюбной критичностью - по-моему, ничего ценнее этого и быть не может. Он понимал мои чувства, когда я говорила ему, что модельный бизнес меня унижает. Разумеется, эта работа давала мне финансовую независимость и временами простор для творчества, однако в основном во мне видели призовую телку, которую холят и готовят для ярмарки, разве что не обрекают на заклание. Джеймс заставил меня вспомнить, какие учебные предметы мне нравились в школе и что доставляло наибольшую радость. Совет, который он дал мне - снова вернуться к учебе, - у всех в агентстве вызывал лишь иронические улыбки. Та самая женщина, что посоветовала мне купить меха, заявила:

- Манекенщицы всегда говорят, что хотели бы вернуться в колледж, но никогда этого не делают. Деньги модельного бизнеса - приятные деньги, и работа в нем совсем не пыльная.

Когда я избавилась от своих детских потуг " быть всегда хорошей", моей новой реакцией на слова "Ты этого не сможешь..." стало: "А посмотрите на меня!"


"Агентство моделей Стюарта" требовало от меня три дня работы в неделю во исполнение контракта, так что когда Джим предложил мне начать с отдельного курса английской литературы в вечернем классе Хантер-колледжа, я ни минуты не колебалась. Книги всегда были моими лучшими друзьями в хаотичном мироустройстве, где люди говорят, что они счастливы, но действуют так, как если бы было наоборот. Книги никогда не разговаривали со мной снисходительным тоном, их не заботил цвет моих волос, они и по сей день остаются моим самым ценным приобретением. В этом колледже у меня была возможность поглощать классическую литературу тоннами, жить внутри нее. Из "Портрета Дориана Грэя" Оскара Уайльда я узнала, что во имя молодости и красоты люди могут заключать трагические, непоправимые контракты. В "Сердце Тьмы" Джозеф Конрад, казалось, обнажает пугающе неисследованные, никому не ведомые области моей психики. В романе "Что знала Мэйзи" Генри Джеймса меня вводили в тревожный мир девушки, чьи родители, едва разведенные, воюют между собой за ее любовь и привязанность - мир, аналогичный моему собственному. В "Обители радости" ее автор, Эдит Уортон, казалось, обращается прямо ко мне, рассказывая о привлекательной девушке-аутсайдере, которая пытается вписаться в светское общество Нью-Йорка, и ради этого готова пойти на все. Единственная книга, с которой у меня не нашлось ничего общего, это "Беовульф" [англосаксонская эпическая поэма средневековья, действие которой происходит в Скандинавии - прим.пер.]. Написанная на староанглийском, с равным успехом она могла быть на древнем суахили - я не поняла в ней ровным счетом ничего.


В следующем семестре я поступила в колледж Нью-Рошель. Это маленькая прогрессивная католическая школа для девушек в Вестчестер Каунти, в часе езды на север от Манхеттена. Она была более удобна для моего насыщенного рабочего расписания. В его женском общежитии, в котором все дрожало и тряслось от стереофонического грохота, я провела всего одну ночь. Голосу Грэйс Слик [американская рок-исполнительница и автор песен, род. 1939 - прим.пер.], несущемуся снизу из холла, я пыталась противопоставить всю мощь оперы "Кармен" и экспериментировала с восковыми ушными затычками, которые застревали у меня в ушах. Казалось бы, все ничего, однако смириться с общими душевыми и туалетами было выше моих сил. Я тут же уехала из Барбизона (никогда не задерживалась долго в местах, куда не допускались мужчины), и сняла квартиру на паях с другими манекенщицами. Так что для занятий в колледже пришлось вернуться к прежней схеме и ездить туда поездом с вокзала Гранд Сентрал Стейшн. К счастью, я была освобождена от предметов математического курса, к тому же получила возможность пропустить общее "Введение в искусство" и сразу перейти к истории итальянского Ренессанса.


По всей стране, на всех студенческих кампусах время было очень напряженное. Вместе с сокурсницами я голосовала за проведение студенческой забастовки против войны во Вьетнаме - это был мой первый политический протест. В остальном я представляла собой своего рода аномалию: активная студентка, которая не озабочена оценками или получением аттестата, а просто хочет учиться. Мне вменили в обязанность думать, и это было самое счастливое время в моей жизни.


Чувствуя себя лягушкой, которая ищет себе пруд побольше, я поступила в Washington Square College Нью-Йоркского университета и переключилась там на английскую литературу. Изучение истории искусств подразумевает чтение критических работ по теме, большинство из которых сухи, как обглоданная кость. Тогда как литературная критика использует тот же инструмент, тот же медиум, который она и комментирует. Занимаясь изучением литературы, я изучаю не то, что одни личности говорят о других, творческих личностях, а только сами слова, написанные творческими личностями. Сидеть в театре, глядя пьесу Шекспира никогда не было моим любимым времяпрепровождением, однако изучение его работ было для меня шансом проштудировать и проанализировать универсальный "Sturm und Drang", актуальный и сегодня: едва ли проходит неделя без того, чтобы ложь и предательство этой ужасной троицы - Отелло, Яго и Дездемоны, не приходили мне на ум.


В курсе антропологии можно найти частички откровенной, доступной всем информации: где-то на земле обитают женщины, которые могут обнажать свою грудь без всякого чувства вины и в то же время стыдливо прячут свои лодыжки. Я знаю, например, что можно определить национальность женщины по тому, какую часть тела она постарается прикрыть в первую очередь, если вдруг окажется без одежды: американка прикроет свою грудь, европейка - гениталии, арабка - свое лицо. В каких-то странах женщину могут забить насмерть, если ей вдруг вздумается обнажиться, - так определено культурой, религией или принятыми обычаями. Идея, что в наготе нет ничего принципиально правильного или неправильного, могла бы объяснить наиболее важные решения, которые я отважилась принять много позже.


У Стюарта Кавлея был адвокат, а у этого адвоката был приятель, чьим лучшим приятелем был Джон Бруно, богатый ресторатор, который ездил на "феррари" и управлял семейной закусочной под названием "Ручка и Карандаш". Он казался мне слишком вежливым и слишком приземленным: на 10 лет старше меня, итальянец, родившийся и выросший на Манхэттене. На одном из наших первых свиданий он надел белый халат и повел меня в свои ресторанные кладовые - показать, как он лично инспектирует мясо и ставит на нем штампы со значком ресторана. Однажды вечером после закрытия ресторана мы остановились за полквартала от него, чтобы пошпионить за работниками, которые воровали мясо. (Джон сказал мне, что все работники воруют мясо, и что это часть бизнеса; главное тут было определиться, сколько он мог себе позволить, чтобы было украдено, и при этом остаться с прибылью). Он любил Нью-Йорк, и мы с ним часто шлифовали подошвами городской гранит - тут и там, в подземке и в театре, в Центральном Парке и на плаза с фонтанами у Сиграм Билдинг [С.Б. - один из редких небоскребов в Н.Й, перед которым имеется площадка, плаза, что считается здесь довольно необычным. Автор здания Сиграм - арх. Мис Ван-дер-Роэ. - Прим.пер.]. На Четвертое Июля [праздник Дня Независимости в США - прим.пер.] плаза у Сиграм была совершенно пустынной, и мы забрались в фонтаны и ходили по ним вброд - было такое чувство, что город принадлежит только нам одним.


Я делила квартиру на Саттон Плейс с тремя другими девушками-моделями (две спальни, две ванные комнаты, два замка на двери). Когда у меня случилось воспаление горла, Джон принес мне туда итальянский куриный суп и сидел со мной, пока я не уснула. Мне всегда казалось, что предварительный любовный дивертисмент должен быть похож на хорошую еду: вы переходите от супа к... орешкам, так что, когда я поправилась, наши отношения продолжались. Покидая квартиру (в ушах звучал унисон голосов "Ты заставляешь меня чувствовать себя настоящей женщиной"), мы уходили бродить к Ист-Ривер, не замечая ни пасмурного неба над головой, ни собачьего дерьма под ногами - конечно, пока не успевали в него влезть. (Закон Pooper-scooper* еще не вступил в силу, однако позже я узнала об одном традиционном суеверии у людей театра: что если по дороге на представление наступишь на собачье дерьмо, то тебя ждет удача).

[Закон Pooper-scooper*, обязывающий владельцев собак убирать за ними в общественных местах. - прим.пер.]


В конце концов я попросила Джона помочь мне подыскать лично для меня маленькую квартиру, а затем и переехала в нее - студио на Шестидесятой Восточной-стрит, со спальной в верхнем этаже и с крошечной кухней. Эта квартира обходилась мне в 500 долларов в месяц (моя дневная ставка составляла тогда 60 долларов). Там я могла предаться своей обычной праздной безответственности, с пустым кухонным холодильником и с объедками на столе, идентифицировать которые уже невозможно. (Может, этот зеленый пушистый шар был когда-то куском сыра?)


Мне не приходилось слышать раньше о домах "brownstones", - они возведены из камня, что добывают в карьерах вверх по Гудзону, - пока я не увидела жилище Джона на Верхнем Ист Сайде. ["Brownstones" - так называют таунхаусы 19-го века, 3-4-этажные жилые постройки из красновато-коричневого камня-песчаника, стоящие и по сей день в некоторых районах Нью-Йорка; отличаются высоким качеством строительства и отнесены к городским достопримечательностям - прим.пер.]. Он повел меня с ознакомительным туром вверх по спиральной лестнице, мы оказались в комнате с огромными зеркалами в золоченых рамах, с плюшевыми гнутыми диванчиками и викторианскими фаянсовыми безделушками.

- Здесь живет моя мать, - объяснил Джон. - А я живу этажом выше.

Я чуть не поперхнулась. Он живет с матерью?!..


Я немного успокоилась, когда увидела его собственную холостяцкую берлогу, полную медвежьих шкур на полу и драпировок из леопарда. Даже ванна в ванной комнате была накрыта леопардом. Ну, а мать Джона была одним из самых ценных его активов. Звали ее Фрэнсис Бруно, она была на голову ниже меня и сложена как борец сумо - казалось, она способна опрокинуть любого, кто встанет у нее на пути. У нее был крупный нос, короткие темные волосы и хриплый голос бывшего курильщика, с раскатами низкого, как бы "необработанного" смеха. Она принимала участие в каждой мелочи ресторанного бизнеса, и тут для нее не было ничего несущественного: даже обивку кресел в дамской туалетной комнате она перетягивала самолично. Она страдала от артрита и иногда присоединялась ко мне в плавательном бассейне в Барбизоне, даже когда я уже там не жила; на ней была обычно толстая белая резиновая шапочка (хотя она никогда не окуналась с головой) и купальный костюм со "вставкой целомудрия" [портновский термин: специальная вставка в пройме женского платья или купальника, прикрывающая грудь до шеи - прим.пер.]. Ее уличная одежда больше соответствовала современной моде.


Много лет назад она была главной закройщицей в универмаге "Сакс, Пятая авеню", и однажды взяла меня туда с собой - взглянуть, как во времена, когда компьютеризация еще не была тотальной, продавцы отправляли деньги покупателей в кассу по системе хрупких блестящих пневматических труб. Ей нравилось делать покупки, бывало, она протягивала мне замшевую куртку или жемчужное ожерелье со словами:

- Извини, но я просто не могла не купить это для тебя.

Все, что Фрэнсис делала, отличалось изысканностью - не только, к примеру, наш визит в "Метрополитен Опера" в Линкольн-центре, но и наш ужин в ресторане, поздним вечером после спектакля. (Когда я была маленькой, мы ужинали обычно в шесть). В ресторане она заказала себе мясо по-татарски, я - тоже. Что такое еда по-татарски, я не имела понятия, ну и как тут не промахнуться? Когда нам на стол принесли эти куски сырого мяса, мне не захотелось сознаваться, что я в этом полный профан. Я откусила кусочек, с трудом его проглотила, после чего поинтересовалась:

- А что, для вас это мясо не сыровато?

У Фрэнсис была привычка доливать воды в свой бокал с вином, говоря при этом:

- Иначе буду совсем пьяной...

В выражении эмоций она была экспансивна и совершенно непосредственна. Я чувствовала, что отношения с ней, ее радушные объятия начисто лишены какой-либо ревности или задних мыслей.


Какое-то время я проводила в Мэмфисе со своими родителями, которые, стоило коснуться темы физической стороны любви, деликатно от тебя отстранялись. Нас разделяли моя незрелость и отсутствие искренности между нами. Рождество 1968-го должно было стать для меня апогеем моего триумфального возвращения домой. Когда к нам на дом доставили "Commercial Appeal", [местный мемфисский журнал общего содержания - прим.пер.], на обложке журнального приложения было мое фото. После ужина мы с отцом отправились на нашу обычную прогулку по окрестностям; в результате строительного бума там появилось много новых построек. Не успели мы выйти со двора, как он заявил:

- Знаешь, твоя мать меня больше не привлекает.

Последовала длинная пауза. Первой моей мыслью было: "Я не хочу это слышать". Я чувствовала себя так, словно наблюдала за происходящим извне, как зритель в театре, а сцена казалась маленькой и далекой, как будто я смотрела на нее не с того конца телескопа. Кое-как я нашла в себе силы спросить:

- А кто же привлекает?

Он ответил:

- Ее зовут Элен, это моя секретарша. Она немного моложе меня.

Отец не мог нас бросить, это было просто немыслимо - и неважно, как он относился к матери, неважно, случалось ли ей изменять ему. Как-никак они были лучшими танцорами 'джиттербага' в Мемфисе! [Джиттербаг - амер. танец, возникший в 1935-49 гг., предшественник рок-н-ролла. Исполняется под музыку типа свинг. - прим.пер.]. Много лет спустя я поинтересовалась у матери:

- Почему же тогда вы с отцом оставались вместе, если были настолько несовместимы?

Она ответила:

- Это был идеальный союз. Мы так любили друг друга!


Помнится, где-то я читала, что стремление оправдать себя в своих неудачах может быть в человеке настолько сильным, что он начинает придумывать себе другой мир, создает у себя в голове некую модель отрицания очевидного, предназначенную для широкой публики. О добродетелях отца мать питала какие-то мифические представления. Только годы спустя, когда я открылась ей в том, что мучило меня на протяжении всей жизни, она согласилась признать, что ее иллюзии в отношении отца были ошибкой и что оставаться в браке ее вынуждал страх общественного мнения. "Ты видишь человека, который прячется под маской плохого парня, - сказала она, - и ты остаешься с ним, надеясь, что там, под ней - кто-то на самом деле хороший, кто действительно любит тебя и никогда не бросит".


Мой отец любил говорить, что он уехал из Мемфиса в чем был, чуть ли не в одной рубашке. На самом деле он уехал в белом форде LTD, с большим количеством вещей, полученных при разводе. Хотя контроль над "Шоб, Инк.", принадлежавшей Да-Ди, ему так и не удалось получить. Он женился на этой самой Элен, затем развелся с ней, потом снова на ней женился, в результате чего у них родилась дочь, Мэри Кэтрин. Они поселились в Сент-Луисе, и он перестал платить моей матери алименты. Я умоляла ее не претендовать на его зарплату, иначе его уволили бы из компании, где он работал - из-за тамошней корпоративной политики. Привычка к выпивке, не оставлявшая его всю жизнь, привела к проблемам с печенью, и доктор сказал, что он умрет в течение года. Этот диагноз, похоже, произвел-таки на него впечатление. Он прекратил пить, и я навестила его, когда он снимал домик для отдыха в Понка, штат Арканзас, глубоко в Озарке [О́зарк (англ. Ozark) - крупное известняковое плато в центральной части США, культурно-исторический регион и область для туризма и отдыха, со своими природными парками. - прим.пер.]. В противоположность известному "in vino veritas" [истина в вине, лат.], спиртное может скрывать истинное лицо человека. В трезвом состоянии мой отец мог быть живым, умным, добрым, простым и веселым, но, главное, будь он трезвенником, он мог бы еще жить.


ДЖОНУ БРУНО НРАВИЛИСЬ СТРОЙНЫЕ МОДЕЛИ, ТЕМ НЕ МЕНЕЕ кормил он меня основательно, много лучше, чем требовалось. Он принадлежал к старейшему в мире обществу гурманов, именуемому "La Chaine de Rotisseurs" [Цепь жаровен, фр. - прим.пер.], и предпочитал каждый вечер ужинать в новом ресторане. Блюда были всегда великолепными - нежный копченый лосось с каперсами в "Колонии", фуа-гра и утка "l`orange" в "Quo Vadis" - но губительными для моей фигуры. Парадокс был в том, что, работая моделью, я представляла собой некую путеводную звезду, образчик женской красоты, "продавала" иллюзию совершенства, и рекламный ролик или коммерческий рекламный буклет с моим изображением как бы заключали в себе молчаливое обещание, что и другие женщины могут выглядеть так же - однако в реальности даже мне самой не удавалось выглядеть так, как на рекламе. К моменту окончания конкурса "Модель Года" я снова стала набирать вес, восстанавливая свои прежние "доголодовочные" фунты. По уикендам я выходила побегать в район Центрального Парка, ко мне присоединялся Джон, однако в рабочие дни он не мог этого делать, и тогда я не чувствовала себя в полной безопасности. Каждый день на просмотрах я видела более худощавых, более молодых, более интересных девушек, чем я, а тут еще и Джон делал пренебрежительные комментарии о моих толстых бедрах - при этом заказывая нам обоим суфле 'Grand Marnier' у одного из своих приятелей гурманов. Дважды было так, что после ужина я засовывала себе палец в горло, чтобы меня стошнило, однако этот опыт оказался слишком неприятным, чтобы его продолжать. Средняя девушка-модель моего роста весила не больше 108 фунтов [49 кг - прим.пер.], 110 было уже многовато, а я весила 150 [68 кг - прим.пер.]. Вечно что-нибудь не так. Вот и со мной то же самое. На фотосъемках для "Vogue" ассистенту пришлось даже разрезáть платья у меня на спине и прикреплять тесемки к моей коже липкой лентой.


Иной раз, когда мы делали фотосессию на улицах Нью-Йорка, журнал арендовал для этой цели большой черный лимузин. Он служил нам как кабина для переодевания: водитель отворачивался, я переодевалась, выскакивала наружу, мы делали снимок, и потом я возвращалась обратно в лимузин. Как-то во время съемок для "Гламур" [амер. журнал мод. - прим.пер.] редакторша вручила мне блузку с длинными рукавами, которые еле доставали мне до локтей, и брючки, едва прикрывающие колени.

- Что это за размер? - поинтересовалась я, копаясь в поисках бирки.

- Это французская одежда, - сказала она, насмешливо фыркая.

- Да, но не на французскую женщину, - ответила я, - скорей, на ребенка. Или тогда моя рука - как у француженки нога.

- Ладно, можешь отправляться домой, - со вздохом сказала редакторша, - вся остальная одежда такая же. А сессию тебе оплатят.

Мне платили за то, чтобы я могла идти домой! - такие моменты в бизнесе я любила больше всего.

И еще один похожий случай. Как-то из Нью-Йорка я отправилась сниматься на Мартинику, где лучшим отдыхом было загорать, валяясь на пляже. Одна из моделей провела там к тому времени больше полугода, главным образом сидя на солнце и намазываясь детским кремом для загара. А ведь была как раз середина нью-йоркской зимы! Лежа с ней рядышком на пляже, мы выглядели как белая и черная клавиши у фортепьяно, и я сказала себе, что не уйду с пляжа, пока не стану такой же как она. В том, чтобы загорать на солнце, у меня в течение долгих лет не было никаких проблем, однако на этот раз наступила непонятная аллергическая реакция, мои глаза стали вдруг опухать и веки почти совсем слиплись. Мне пришлось провести в номере больше суток, с компрессами из влажных мешочков чая на глазах, однако это не слишком помогло. В тот раз мне тоже заплатили за время, что я не работала.


Многие девушки-модели иногда принимали таблетки для подавления аппетита - после приема они быстро давали ощущение сытости. Я называла это "еда хомячка". Практически каждая из них курила, чего я старалась избегать ввиду пережитой в детстве пневмонии; была и еще одна причина: сухой кашель моей матери, который был как побудка по утрам и отбой по вечерам - из-за ее трех пачек в день. В Ки-Вест, где проходили съемки для "Гламур", моей соседкой по комнате была бывшая Мисс Вселенная, она уговаривала меня попробовать прописанные ей таблетки-амфетамины.

- Ты уверена, что от них не будет плохих последствий? - спросила я. - Они не вызовут привыкания?

- Вовсе нет, я принимаю их каждый день!

Заверив меня, что никаких побочных эффектов можно не опасаться, она уснула тихо, как ребенок. Я понаблюдала, как она спит, а затем, отбросив сомнения, проглотила несколько таблеток. После чего мне пришлось лежать всю ночь без сна, глядя в потолок и потея, сердце у меня колотилось, словно вот-вот выскочит из груди, а зубы скрипели, как у голодного бобра.

Когда она проснулась, то первым делом у меня спросила:

- Хочешь еще?..

- Нет-нет, спасибо! - поспешно ответила я.


Фотографом на съемках в Ки-Вест был мужчина по имени Фрэнк Хорват - неопрятный и толстый, неаккуратно выбритый, одетый в большегрузные темные армейские штаны, совершенно непривлекательный; он сразу же заинтересовался мною. Когда я в первый раз увидела его в темном офисе редакции журнала, он окинул меня взглядом сверху донизу, пожал плечами и пробормотал:

- Ладно, вроде годится.

После чего вышел из комнаты.

Мы работали в резиденции Хемингуэя в Ки-Вест, с ее домашней коллекцией шестипалых кошек, живущих в саду. Ничуть не заботясь о том, чтобы постучать в дверь, Хорват, входил в комнату, где меня одевали ассистенты, и, не обращаясь ни к кому в частности, спрашивал:

- Ну что, она уже готова?

Съемки происходили на двухэтажной веранде. Не отсняв еще и одной-единственной кассеты, он заявил мне:

- У тебя не слишком хорошо получается.

Пораженная этой его примитивной откровенностью, я молча уставилась на него.

- Ты позируешь, а этого не нужно, - продолжал он. - Слишком стараешься, можешь приобрести плохие навыки. Просто старайся думать о том, что ты делаешь в эту минуту. Живи в моменте, а не позируй, старайся видеть то, на что смотришь.

Тогда я этого не понимала, но он преподал мне мой первый урок актерского мастерства. Камера фиксирует все, о чем вы думаете, поэтому лучше думать о чем-нибудь постороннем, например: "если я буду держать руки таким вот образом, то буду выглядеть стройнее". Джимми Кэгни говорил, что актерская игра это - стоять выпрямившись, смотреть партнеру прямо в глаза и говорить правду, как она есть. [Джеймс Фрэнсис Кэгни-младший - американский актёр театра и кино, артист водевилей и танцор. Звезда 30-40-х годов. - прим.пер.] То, чему научил меня в тот день Фрэнк Хорват, было своего рода "photographie verity" ["правдивая фотография" - по аналогии с известным фр. выражением cinéma vérité - " кино-правда". - Прим.пер.]


"Гламур" поместил меня на обложку номера, и еще 101 моя фотография оказалась на страницах журнала (так сосчитала моя мать), после чего последовали еще семь обложек "Гламура" в этом же году. Эпоха Твигги и Джин Шримптон [Твигги и Джин Шримптон - иконы моды 60-х гг. - прим.пер.] закончилась, и приоткрылось окошко для моделей более здоровой внешности, таких в частности, как Шерил Тигс и я. У каждого человека, вероятно, есть профиль более выигрышный для съемки, меня, например, для обложек всегда фотографировали с левой стороны. Однако для Ричарда это было как вызов. Чуть ли не каждый раз, когда мы с ним работали вместе, он говорил: "Давай попробуем снять тебя справа". Однако эти фото никогда не использовались для журнальных обложек, поскольку издатели не привыкли видеть меня с этой стороны.

Иногда я вообще выглядела другим человеком на фотографии. Когда ваши снимки ретушируют, то устраняют все недостатки внешности, асимметрию и тому подобное. С вашего лица стирается все сомнительное, всякие мелкие штришки несовершенства. Я до сих пор в шоке от того, чего смог добиться Кодак на полнометражном плакате с моим изображением (плакат представлял первую камеру "Инстаматик" и его можно было видеть в то время в каждом драгсторе). На моем лице не было ни морщинки, оно было гладким, как полированный мрамор. На рабочей версии плаката присутствовала еще и механическая рука, держащая камеру, камера покачивалась вверх и вниз, оставляя на моем лице неопрятные полосы.


От бабушки по наследству мне достался рубильник, который стоял у нее в гараже (всякий раз, когда она его включала, она говорила ему: "Привет!"); как-то под Новый год мой охранник надел на ручку рубильника шапку Санты и табличку с надписью "ВСЕХ С РОЖДЕСТВОМ!" У меня сохранился также оригинал моего портрета "Breck girl" (breck girl - привлекательная девушка-модель с рекламного плаката, употребительное амер. выражение - прим.пер.) - там я вся в голубой дымке, с мерцающими глазами, идеальная, как Степфордова жена [Степфордова жена - женщина, которая подчиняет свои жизненные цели желаниям мужа и детей; нарицательный образ. - прим.пер.]. Все эти реликвии стоило бы перевезти в мой дом в Мемфисе. Может они станут там разговаривать друг с другом, когда меня не будет рядом, как те игрушки в мастерской Санты, которые оживают по ночам.


О своем будущем, помимо работы моделью, я не имела никакого представления, и не потому, что меня устраивал имеющийся статус кво - я отчаянно пыталась определиться, в чем же мое предназначение во Вселенной. Стюарт Кавлей создал у себя дивизион талантов, пытаясь сориентировать девушек-моделей в коммерческое телевидение или в кино. Он предположил, что я смогу найти человека, который сделал бы жесткий низкобюджетный фильм, пользующийся успехом, и уже приготовился к тому, чтобы режиссировать сиквел.

Украшенный золотыми листьями гостиничный номер был несколько роскошнее того, что я ожидала от магната из списка "Б" [из списка "Б" - т.е. персона из "второго эшелона", по сравнению со списком "А"; список "А" и "Б" - своего рода иерархия в амер. шоубизнесе - прим.пер.]. Стюарт поднялся со мной по лестнице наверх, однако, лишь только я уселась там на диванчике, он неожиданно оставил меня одну, прошептав:

- Сейчас вернусь!

И тут появился мистер "список Б". Во время разговора со мной он взял меня за локоток и подвел к одному из высоких окон, обращенных к Центральному парку. Затем его рука переместилась с моего локтя на мое плечо, он прижался ко мне и сунул мне в рот язык. Еще довольно наивная тогда, я спросила у него, что это означает.

- Это сцена из нашего нового фильма, - ответил он. - Мне кажется, мы можем порепетировать?

Я оттолкнула его со словами:

- Не думаю, что эта работа мне подойдет.

В это время послышался стук в дверь, извещающий, что Стюарт вернулся.

Я притворилась, что мне срочно нужно кое-куда, и когда мы со Стюартом уже были в холле, я прошипела ему:

- Не оставляй меня никогда наедине с такими извращенцами.

Мне так и не довелось узнать, было ли внезапное исчезновение Стюарта спланировано или всего лишь такой вот невинной промашкой.


Эта сцена была еще свежа в памяти, когда я с трепетом узнала, что Роже Вадим предлагает мне пройти пробы для фильма под названием "Перил". Я тут же настояла, чтобы лететь в Лос-Анджелес в сопровождении шаперона [шаперон - сопровождающий; обычно взрослый, сопровождающий юную девушку или мальчика в целях безопасности. - прим.пер.], а именно - с моим букер-агентом, Донной ДеЧита (Бернадетт Питерс - ее сестра). Мы остановились в седом от старости отеле "Шато Мармон" на Сансет-бульваре, где некоторые из его постоянных обитателей непринужденно разгуливали по вестибюлю в купальных халатах. Поскольку сценария еще никакого не было, мне было предложено репетировать сцену из "Кошки на раскаленной крыше". Я сидела на лужайке с помощником Вадима, заучивая текст, после чего он повез меня на экранные пробы в Малибу.


Вадим был высоким, худощавым парнем, с истончившимися волосами, в кремовой рубашке, которая, как он объяснил, была сшита из египетского хлопка. Три года занятий французским в мемфисском колледже не помогли мне понять ни слова из его разговора с Кристианом Марканом, французским актером (тоже высоким и стройным, с истончившимися волосами), чей дом мы использовали для проведения проб. Однако выражение "ménage a trios" [букв. "хозяйство втроем", или шведская семья - форма брачного союза, при котором три человека разного пола живут вместе - прим.пер.] было мне хорошо известно, и я была рада, что я там не одна, а в сопровождении шаперона.

В основном пробы состояли из сцен, где не было текста, я танцевала под пение Роллинг Стоунз "(I Can"t Get No) Satisfaction." (Режиссеры старого Голливуда, многие из которых немцы по национальности, называли такие пробы "M.0.S."- mit ohne sound.)

[M0S - жаргонный термин на кинопроизводстве, означает обычно 'снято без звука' - прим.пер.]


Фильм так и не был снят, мне сказали, что якобы провалилось финансирование. Зато у меня началось кое-что интересное с помощником режиссера (он был пониже, помоложе и гораздо волосатее, чем те, другие, французы). Как говорила моя подруга Ванда: "Подходит ли тебе обувь, узнаешь, когда примеришь".

Через пару недель я наврала что-то Джону Бруно и умотала с помощником режиссера в Сан-Франциско на выходные. Он посадил меня на мотоцикл, а мой чемодан был привязан сзади. Пока мы ехали, я постоянно оглядывалась назад, ожидая увидеть шоссе, усеянное моими бра и лифчиками.

Позже Вадим предложил мне роль в фильме "Если ты веришь, девчонка" [амер. название "Pretty Maids All in a Row", 1971 - прим.пер.], однако оказалось, что мой персонаж по роли должен умереть жестокой преждевременной смертью в женском туалете колледжа. Я полагала, что гожусь на что-то большее, чем смерть на унитазе, и потому отказалась. На этом моя кинокарьера встала, застряв, что называется, задницей в воротах.


Глава пятая

"Помните, там много обнаженки!.."


"Гиперреализм" Голливуда являет себя, в частности, в следующем: есть такое правило - на месте съемок никаких имен. В кинобизнесе это правило известно каждому. Актеры и все остальные члены киногруппы заключают между собой негласный договор о полной и безусловной секретности всего, что может иметь какое-либо отношение к феномену "стонущих матрацев", к тому, что кого-то видели выходящим из трейлера той или другой звезды, или же из комнаты босса в мотеле "Б". Съемочная площадка чем-то похожа на рождественскую вечеринку в офисе, где нескромные проступки прощаются, лишь только вечеринка закончилась, или на миниатюрный городок вокруг игрушечной железной дороги, о котором я так мечтала в детстве. Это своего рода сообщество тщеславных петушков, собравшихся для радости и развлечений. У всех у них имеется общая цель, каждому платят, чтобы он был покреативней, и каждый претендует быть кем-то. Фантастический микрокосм личностей, совершенно свободных от семейных обязательств или от обязательств ответственных взрослых людей. Мне было всего двадцать, когда я вошла в этот мир, беспечный и до крайности эгоцентричный.


Весной 1970 года в углу моей комнаты высилась целая куча сценариев, настолько пугающая своей величиной, что я практически ее игнорировала. Хотя я, конечно, рада была предоставить у себя местечко кинобизнесу. Люди из Голливуда, которых я знала до этого, были скользкими, не внушающими доверия типами, а каждая моя знакомая девушка-модель брала уроки актерской игры. Что до меня, то я была полна решимости идти собственным путем. Мой приятель Джим Роджерс предложил мне помочь отсеять плохие сценарии и нашел один, который, по его мнению, стоило рассмотреть. Он назывался "Последний киносеанс" [англ. The Last Picture Show] и был написан по роману Ларри МакМёртри - о жизни подростков, школьных выпускников из маленького городка в Техасе в 1951 году. Мне предназначалась в нем роль Джейси Фэрроу, самовлюбленной девицы, чей неосмотрительный образ мыслей и поведения оказывается весьма губительным для ее близких друзей и соседей.


Я отправилась на встречу с режиссером Питером Богданóвичем в его фешенебельный номер в отеле "Эссекс-Хаус", с окнами на Центральный парк. Одежда на мне должна была свидетельствовать о том, что все происходящее меня мало волнует: джинсовые брюки и куртка, простиранные до белых прожилок в стиральной машине со стиральным порошком и камнями, деревянные сандалии "Dr. Scholl"s" [Бренд британской обувной компании. - Прим.], плюс ко всему - книга в мягкой обложке.

Философы Дзен говорят о том, что можно попадать в цель, не целясь - именно так у меня и получилось. Хотя вообще-то мне была неприятна идея играть эту Джейси, эгоцентричную холодную "принцессу", (чью персону часто ассоциировали со мной - как я полагаю, ошибочно). Она использует мужчин, манипулируя ими и соблазняя, а затем спокойно движется дальше - как это часто делают мужчины с женщинами, - однако найти такого, кто ее наконец устроил бы, она не в состоянии. К тому же в сценарии было две сцены с обнажением, а это казалось мне абсолютной ересью. Нагота, как природная концепция естественности - это одно, а падение моего нижнего белья перед объективом - совсем другое.


Питер открыл мне дверь, и я вошла в номер. Выглядел он лет на тридцать, шести футов ростом, с высоким лбом, темными глазами, с шапкой черных густых волос, которая повергла меня в шок, и с глупой улыбкой. Привлекательность его была столь сильной и быстродействующей, что я совсем смутилась.

- Что это ты читаешь? - поинтересовался он.

- Достоевского.

- Что именно?

- "Войну и мир".

Я была так взволнована, что могла перепутать и свое собственное имя, не только что имя Толстого. Но мы оба только рассмеялись, и он пригласил меня сесть. Сам он направился к диванчику, а я устроилась на полу, рядом с кофейным столиком, на котором стояли остатки завтрака и маленькая хрустальная ваза с единственной алой розой. Пока шел наш разговор о фильме, я вытащила цветок из вазы и стала потихоньку общипывать у него лепесток за лепестком и бросала, так что на полу образовалась из них красивая россыпь, вроде узора. Позже Питер рассказал мне, чтó именно ему при этом представилось: я проделывала с цветком то же самое, что Джейси с каждым мужчиной.


Еще до того, как готовый сценарий оказался у меня в руках, произошло немало забавного. Странички нового скрипта курсировали между Богдановичем в Калифорнии и Ларри МакМёртри в Техасе. Тот впервые работал как сценарист, печатал свои диалоги на дешевой желтой бумаге. Вдвоем они разработали основной сюжет, который существенно отличался от книжного (в фильме это год по времени - от одного футбольного сезона до следующего), добавили несколько существенных сцен (например, сцену школьного выпуска) и начали подбирать актеров на главные роли. Клорис Личмен и Элен Бёрстин должны были играть двух женщин среднего возраста, восполняющих свой лишенный любви брак интрижками на стороне. Роль Сэма "Льва" (морального стержня и оплота Анарины, Техас) предназначалась Бену Джонсону, актеру, который до этого снялся в нескольких вестернах Джона Форда рядом с Джоном Уэйном. В сценарии "Киносеанса" ему не понравились слова из четырех букв ["слова из четырех букв" - американское выражение, обозначающее широкоупотребительные или сленговые ругательства. - Прим.], он заявил, что не станет произносить что-то подобное перед женщинами и детьми. Словом, отказался участвовать. Так что Питеру пришлось просить Форда, чтобы тот ему позвонил. Что Форд и сделал. Строгим тоном он поинтересовался у Джонсона:

- Послушай, ты ведь хочешь остаться лучшим другом Дюка до конца жизни? ["Дюк" (т.е. Герцог) - так называли Джона Уэйна; фактически Форд спрашивает: ты хочешь и дальше у меня сниматься (с Уэйном)? - Прим. пер.]

- Ладно, только пусть они перепишут диалоги, - ответил тот.

Богданович сделал все, что нужно, и затем позвонил Джонсону, дабы сообщить ему, что некоторые из нежелательных фраз убраны.

- Надеюсь, ты понимаешь, - сказал ему Питер внушительно, - что за эту картину ты получишь "Оскара".

- Проклятье, - ответил Джонсон. - Не роль, а проклятье какое-то.


Питер жевал в те дни зубочистки, это было частью его программы отказа от курения, и он остановился, чтобы взять немного зубочисток у продуктового универсама "Food Giant" в Сан-Фернандо Вэлли. Стоя в очереди к кассе, он увидел мое лицо на обложке "Гламура" - волосы в завиточках над воротником розовой с белым рубашки, и поверх фотографии - многократно повторенное "I LOVE YOU". Со снимка веяло незатертой опасной сексуальностью, и он тут же подумал о Джейси Фэрроу. На эту роль у него было намечено две кандидатуры: первая - Сисси Спэйсек и вторая, по имени Пэтси МакКленни, (пока она не переименовала себя в Морган Фэрчайлд, снимаясь в мыльных операх).

Много позже я поняла, что эта его мгновенная реакция на обложку была дезориентирующей, чем-то вроде невольного самообмана - того самого самообмана, который Джейси способна была вызывать в мужчинах. Если попытаться изобразить некую видимость полноты при полной внутренней пустоте, то это и будет Джейси Фэрроу. Разумеется, Питер не знал, что в то время я мало чем от нее отличалась.


Ему казалось, что отсутствие актерского опыта не помешает мне успешно сыграть роль. А возможно, даже поможет, поскольку у меня с самого начала не будет предвзятых представлений о персонаже. Я была чиста как белый лист, податлива, как свежая глина в руках скульптора. Еще он не хотел, чтобы мне устраивали экранные пробы - однако продюсер Берт Шнайдер был в этом не так уверен. Он даже откопал где-то пленку с пробами, которые я делала для Роже Вадима, пытаясь с их помощью убедить Питера, что врожденного таланта у меня явно не достаточно, чтобы компенсировать мой непрофессионализм.

Это был единственный раз, когда Питер во мне засомневался. Меня попросили поучаствовать в пробной читке в Калифорнии с Джеффом Бриджесом, который был уже выбран для роли Дуэйна Джексона, грубоватого парня, склонного к агрессии, и с двумя молодыми актерами, предварительно намеченными на роль более чувствительного и уязвимого Санни Кроуфорда; это были Джон Риттер, сын Текса Риттера, звездного музыканта, исполнителя кантри, и Крис Митчем, сын Роберта Митчема. В конце концов эту роль отдали Тимоти Боттомсу, который только что исполнил заглавную роль в фильме Далтона Трамбо "Джонни берется за ружье", о Первой мировой войне.

[Johnny Got His Gun, 1971. Далтон Трамбо - сценарист и писатель, это его единственная работа как режиссера. Он автор сценария "Римские каникулы", в 1993 г. получил за него премию "Оскар" (посмертно), которая до этого формально принадлежала другому сценаристу. - Прим.]


Стюарт Кавлей, мой неизменный агент по модельному бизнесу, дал распоряжение своему представителю в Лос-Анджелесе встретить меня в аэропорту. Лишь только я успела сойти с трапа самолета, как тот объявил:

- Для вашего первого завтрака здесь я отвезу вас в "Пинки".

"Пинки" - это такой известный местный ориентир для любителей поесть чилли-догов. В Лос-Анджелесе я бывала и раньше, по командировкам, связанным с рекламными съемками, однако теперь это был Голливуд! Тинсельтаун! [Тинсельтаун - второе употребительное имя Голливуда, как центра кинопроизводства - Прим.] Возьмите солнечный свет, смешайте немного с городским смогом, и город сразу предстанет загорелым, как отпускник на пляже! Я была беспокойна, взбудоражена и голодна, поэтому проглотила сразу несколько чилли-догов с сыром, добавив к ним капусты и горчицы. Затем мы снова сели в машину, я стала копаться в своем кошельке в поисках мятных лепешек для рта и не заметила, как мы подъехали к офису Би-Би-Си. Молодой человек с худощавым лицом, залысинами на лбу и ослепительной улыбкой полулежал в кресле, задрав ноги на стол и непринужденно потягивая косяк. Я уже успела посмотреть "Беспечного ездока" и "Пять легких музыкальных пьес", поэтому сразу узнала в нем Джека Николсона. Он вскочил с кресла и отвесил мне в знак приветствия церемонный поклон. Я не очень поняла шутки, но тем не менее мы с ним рассмеялись.


Итак, я получила работу, хотя не обошлось без того, чтобы Шнайдер [один из продюсеров фильма. - Прим.] не бросил недовольно Питеру:

- Помните, там много обнаженки!..

Мой начальный гонорар составлял пять тысяч долларов за двенадцать рабочих недель - сумма, которую я могла заработать за неделю, снимаясь манекенщицей. [Не слишком-то щедрая оплата за главную роль в фильме!] Однако к тому времени я начала понимать, что история этих подростков, чей жизненный выбор ограничен пределами их пыльного душного городка, - история трудная, в чем-то мучительная, но рассказать которую очень важно. Возвращаясь памятью вспять и вспоминая великолепные картины с большегрудыми красавицами, которые я видела в больших музеях Европы, я для себя решила, что сцены с обнажением никак не соотносятся с критериями морального или аморального.

Однако Джон Бруно был другого мнения.

- Если весь мир увидит мою будущую жену голой, можешь со мной попрощаться!

Каково услышать такое от человека, который считает себя интеллигентным!

На самом-то деле меня никогда особенно не интересовала размеренная семейная жизнь - ни с Джоном, ни с кем-либо еще: современный брак являет собой кабалу взаимных обязательств, ничего больше. И в этом представлении я не одинока. Атмосфера конца 60-х годов была насыщена духом сексуального либерализма - начиная со стикеров MAKE LOVE NOT WAR на бамперах автомобилей - до новейших форм коллективного времяпрепровождения (обмен партнерами, коллективный секс и key parties, когда пары разыгрывают лотерею, бросая свои ключи от машины в один горшок, после чего каждая из женщин вытаскивает наугад один из ключей и отправляется домой с мужчиной, его владельцем).


В одной из песен Билли Холидей есть такие слова: "Благославит господь дитя самостоятельное". Мне не требовалось вспоминать эту песню, чтобы понять, что первое, о чем мне следует подумать в этом мире, так это о том, чтобы самой позаботиться о себе - только тогда я ничем не буду обязана мужчине. Что касается Джона, то он не на шутку беспокоил меня своим отношением ко мне, довольно-таки собственническим. И еще своим настойчивым требованием - с самого начала нашего романа - что если один из нас настроен заняться любовью, то другой обязательно должен подключиться. Не слишком-то вдохновляющая предпосылка для страстных объятий! Однако окончательным толчком к нашему расставанию послужил мой разговор с его матерью, Фрэнсис Бруно.

- Если ты хочешь сниматься в этой картине, снимайся, - сказала она. - Ты знаешь, что я тебя люблю, только не позволь, чтобы Джонни заставил тебя отказаться.

Я хорошо понимала, почему мне не следует сниматься в "Если ты веришь, девчонка", прекрасно понимала также, почему я обязательно должна сняться в "Последнем киносеансе".


Съемки начались в том же октябре, в северной части центрального Техаса - время золотого индейского летнего солнечного света, соединенного с пронизывающе холодными ветрами. В местном обществе нас считали в некотором роде "персонами нон грата". Местных жителей возмущало, что Ларри МакМёртри, сценарист, рисует, как им казалось, в основном их пороки и недостатки. Позже, когда Богданович повстречал как-то отца Ларри, старший МакМёртри даже выразился о своем сыне-сценаристе в таком духе: "Если ты прольешь на него керосин, я буду первый, кто чиркнет спичкой".

Город, изображенный в фильме, называется Анарена, на самом же деле это город Арчер-сити. Нашей временной обителью стал мотель "Рамада Инн" в Вичита Фоллс - двухэтажное строение из красного кирпича, с наружным бассейном без подогрева. На протяжении первых двух недель я ежедневно занималась с ассистентом в своем унылом номере (у его двери, снаружи, стоял автомат безалкогольных напитков), пытаясь исправить свой южный акцент. Репетиции проводились в "Президентском" номере - весьма оптимистичное название для назойливого оранжевого кошмара, в котором поселился Богданович вместе со своей женой Полли. (Она была занята на картине в качестве художницы-постановщицы). Питеру, когда он женился, было двадцать три; за три месяца до начала съемок у него с Полли родилась вторая дочь, Александра, которую они оставили на попечение родителей Питера в Аризоне, вместе с ее трехлетней сестрой Антонией.


Гостей, приходящих ко мне домой, я, бывает, прошу прикоснуться рукой к патине бесценных холстов, полученных мною от отца Питера, Борислава Богданóвича, талантливого и эксцентричного художника, который работал в пижаме и не позволял никому дотрагиваться до своих волос. Его жена происходила из процветающей еврейской семьи в Вене, но большинство ее родственников погибли при Холокосте, и ей пришлось бежать в Америку. К тому времени она уже была беременна Питером...


У Питера случилось когда-то прободение язвы, и с тех пор ему следовало быть осторожным в еде. По этой причине он не мог присоединяться к нам по утрам, когда все мы, актеры и остальная команда, завтракали яйцами и овсянкой в гостиничном буфете, который специально для нас же и открывали. До Арчер-Сити нас везли на стареньком автобусе 50-х годов - чиханье его дизельного двигателя в предутренней тишине было для меня как звон будильника. Я заплатила 25 долларов за подержанный велосипед с толстыми шинами и без передач скоростей, и могла изучать на нем окрестности - хотя кроме трейлерных поселков и свалок смотреть там было особенно нечего. Свободного времени хватало, поэтому я могла беспрерывно читать - прочла "Политику полов" Кэйт Миллет, "Женщину-евнуха" Жермен Грир, "Мистику женщин" Бетти Фриден. Эти три феминистские книги, в перспективе рисующие его историю [т.е., "мужчины" в общем смысле - прим. пер.], буквально перевернули мое сознание. Я будто родилась заново - как радикальная феминистка - и взялась за свое собственное исследование ее истории [т.е., "женщины" - прим. пер.].


Моя комната для переодевания располагалась в старом потрепанном отеле, первый этаж которого представлял собою закусочную, торгующую гамбургерами; гамбургеры там клали в бумажные мешочки, которые пропитывались жиром в одно мгновение. Мой гардероб состоял из тонких хлопковых платьев, купленных в винтажном магазине одежды, и нескольких пар джинсов с колумбийского кладбища разносортного барахла, который (не иначе как по ошибке) назывался "Дебби Рейнольдс". [Дебби Рейнольдс - амер. актриса, звезда, популярная в 50-60 гг., исполнительница гл. роли в ф-ме "Поющие под дождем" - Прим.]. Все эти джинсы были на несколько дюймов короче и на несколько размеров шире, чем мне было нужно.


В первой моей сцене, где я впервые выступаю как актриса, я сижу в авто с откидным верхом, прямо в открытом поле - якобы на прогулке с Тимоти Боттомсом, который должен залезть мне под лифчик и лапать меня за грудь. Был слушок, что Тим отказался мыться в знак протеста против его любовных сцен с Клорис Личмен. Хотя мне его запах был приятен, и сам он, яростно жующий "резинку" на протяжении всей репетиции, выглядел не менее напряженным, чем я.

Техасская глубокая осень вступила в свои права, и солнце на равнине было таким ярким, что невозможно было открыть глаза; чтобы убрать все рефлексы, мобилизовали чуть не полгорода - держать полотнища-маски из тяжелой непрозрачной ткани под названием "дюбатин". Прежде чем сказать, наконец, "Мотор!", Питер наклонился ко мне и тихо произнес: "Никакого языка". Я молча повиновалась.


Впрочем, я прислушивалась почти ко всему, что Питер говорил мне на съемочной площадке, - как провести дубль или как поддержать диалог с другим актером, как причесать волосы в промежутке между сценами, чтобы это соответствовало содержанию следующего эпизода; он объяснял, каким образом поставленная задача или часть костюма, или даже сам городской пейзаж помогают выявить характер персонажа. Когда Джейси как бы между прочим принимает у Санни его фляжку со спиртным, шумно тянет из нее последние капли, демонстрируя свою мнимую преданность - все эти мелочи ироничным образом подчеркивают, что Джейси привыкла получать все, что ей хочется, не задумываясь о том, что станет потом с ее жертвой.


Питер любил повторять - вслед за Орсоном Уэллсом, - что у хорошего режиссера любая непредвиденная случайность всегда под контролем. Во время сцены между Санни и Сэмом "Львом" у водонапорной башни солнце начало играть с нами в кошки-мышки, то показываясь, то скрываясь в облаках. Вместо того чтобы скомандовать: "Стоп, снято!", Питер дал знак всем не останавливаться, продолжать. Ему нравилась драматическая светотень, образуемая контрастным светом. Именно за такие моменты он и уважал великого американского режиссера Джона Форда. Более двадцати лет назад, во время съемок фордовского фильма "Она носила желтую ленту" [She Wore a Yellow Ribbon, 1949 - Прим.] (с Беном Джонсоном, который был тогда, разумеется, гораздо моложе) надвинулась ужасная гроза. Форду понравился грозный вид потемневшего неба, и он решил продолжать снимать, несмотря ни на что. Опасаясь за свою репутацию, оператор прямо на отснятой пленке нацарапал: "Снято при моем активом протесте". И он же получил потом за свою работу "Оскара".


Что такое режиссер, поглощенный творческим процессом, можно представить по следующему эпизоду. Богданович заметил детей, играющих возле дома, - а тот как раз попадал в поле зрения кинокамеры, - и скомандовал: "А ну, пацаны, брысь отсюда!" Ребятишек как ветром сдуло. Такой вот забавный образ безграничной и никому не подотчетной режиссерской власти.


С каждым проходящим днем я чувствовала, что все больше и больше вовлекаюсь в съемочный процесс, в голове у меня то и дело возникало: "О, боже, и это он собирается снимать!", или: "Кончится, наконец, этот дождь, чтобы мы могли отснять сцену?" Чтобы не уснуть и посмотреть на ночные съемки, я предпринимала все, что можно, большими чашками пила бренди и кофе. Мне нравилось наблюдать, как извиваются на мокром шоссе электрические кабели (для ночных съемок шоссе поливали, и отражения и блики делали его визуально живописней), как работают тяжелые ветровые машины (чтобы передвинуть один такой агрегат, требовались руки трех крепких здоровяков), как в холодном ночном воздухе поднимается дым над мощными дуговыми лампами.

Питер надумал делать картину в черно-белом разрешении, это позволяло более правдиво изобразить 50-е годы, но еще и потому, что цвет мог бы отвлекать аудиторию. Черно-белая гамма позволяет зрителю сосредоточиться на драматическом содержании и на игре актеров - в большей степени, чем это могли бы сделать красная помада актрисы или ее красное платье. Резкость и глубина тона черно-белой кинопленки никогда не были превзойдены в цветном кинематографе.


После нескольких недель съемок Питер получил от Берта Шнайдера запрос: "Стивен Фридман интересуется, как там у вас дела. Может, он смог бы приехать, понаблюдать?" Фридман был одним из продюсеров - только по той причине, что у него были права на книгу. Так что Питеру, хоть и с неохотой, но пришлось согласиться, чтобы тот приехал на пару дней. Как-то после обеда Фридман пригласил меня пройтись, и сделал мне при этом несколько замечаний по поводу моей игры.

Вернувшись в гостиницу, я встретила Питера.

- Как ты считаешь, в моей игре достаточно экспрессии? - спросила я у него.

- С кем ты разговаривала? - тут же спросил Питер.

Когда я сказала, что с Фридманом, мне показалось, что у него дым повалил из ушей. Он немедленно пересек гостиничный холл и влетел к Эллен Бёрстин с криками:

- Фридман!.. Фридман!..

- Кто такой этот Фридман? - поинтересовалась Эллен. - Продюсер? Или кто?

- Ну да, номинальный продюсер, - ответил Питер.

- Он помогает мне с текстом, - заметила она. - Рассказывает мне, какие строчки в книге его самые любимые, и как, по его мнению, их следует произносить...

Услышав это, Питер окончательно вышел из себя и побежал звонить Берту Шнайдеру.

- Если этот сукин сын не уберется из Техаса этим же вечером, я возьму у одного из здешних парней охотничий нож и прирежу его.

На следующее утро Фридман уехал, и больше мы его не видели - до самой церемонии "Оскара", где он появился, выряженный в зеленый фрак.

Когда фотограф на площадке решил заговорить со мной о моих сценах, Питер прогнал и его. В ходу была шутка: если хочешь, чтобы тебя выкинули с картины, поговори с Сибил Шеперд.


Первое появление Джейси на экране - это когда она приходит в кинотеатр, где идет "Отец невесты" ["Father of the Bride" - фильм-комедия режиссёра Винсента Миннелли, 1950 г.]. В этом же зале, в последнем ряду, Санни нежничает со своей подружкой, косясь время от времени на экран, на Элизабет Тейлор, с которой ему на самом деле хотелось бы целоваться. А Джейси с Дуэйном идут по проходу, и, заметив Санни, Джейси с ехидцей замечает: "Чем это они там занимаются, в темноте?"

Когда этот эпизод снимался, я сидела в кресле, а прямо позади меня сидел Питер, и мы оба ждали, пока этот все не будет отснято к удовлетворению оператора Роберта Сёртиса (будущего трехкратного оскароносца, кстати). Питер наклонился над истертой бархатной спинкой кресла и тихо, прямо у меня над ухом, спросил:

- Ну, как ты?

- Немного нервничаю, но, в общем, в порядке, - ответила я. - А ты как?

Он облокотился на спинку и подпер щеку рукой.

- Не знаю, с кем бы мне больше хотелось переспать, - сказал он, - с тобой или с твоим персонажем.

Момент был настолько эмоциональный, что я спрятала лицо в ладонях, чтобы скрыть смущение. И тут же с другого конца зала услышала: "Мы готовы, Сибил, можешь начинать".

Даже если Питер и не имел этого в виду, его слова послужили отличным импульсом для моей следующей сцены. Я чувствовала себя привлекательной, игривой, одушевленной. И не могла прекратить думать о нем, об уголках его рта, пока он говорил - и пока я не закрыла глаза.


Вскоре после этого Полли уехала, чтобы присмотреть места для будущих сцен, а Джефф Бриджес уехал на неделю по военной повестке, как резервист-военнообязанный. Мы с Питером болтали о планах на предстоящий день, когда он спросил:

- Ты, вероятно, одна сегодня вечером?

Это был его первый намек на наш с Джеффом секрет (хотя мы, в общем, ни от кого не скрывались) - после работы мы с Джеффом общались и проводили время вместе.

Конечно, Джефф был неотразим, но с Питером никто не мог сравниться. К тому же у него было что предложить: авторитет, зрелость, способность влиять на людей и магнетический шарм. Притяжение, которое возникло между нами в Эссекс-Хаусе, когда я перепутала название книги, усилилось теперь до такой степени, что даже от Полли это не укрылось - она едко заметила, что Питера всегда тянет к женщинам с большим бюстом и с маленькими ступнями (чего у нее самой не было - ни того, ни другого).

Последовала пауза, прежде чем я ответила:

- Да я здесь каждый вечер одна.

Казалось, освещение в комнате вдруг переменилось, все погрузилось в темноту, и в луче прожектора остались только мы двое.


Мы решили отправиться вечером за город - поужинать вдвоем в одной из закусочных для ковбоев, где, как мы надеялись, никто из съемочной группы нас не увидит. Я нервно перетасовывала вещи в чемодане, выбирая, что мне надеть, пока не остановилась на голубых джинсах. В Техасе в это время температура падает быстро - словно камень, подброшенный вверх - однако, когда я увидела сидящего в машине Питера, дрожь, пробежавшая у меня по спине, имела совсем другую причину.

В этой равнинной местности небо кажется огромным, а закат накрывает все как золотой купол. Мы остановились у моста, переброшенного через Красную реку, наблюдая, как солнце опускается за горизонт. По дороге домой, в машине, Питер пел мне a cappella - "Я глупец, что влюбился в тебя" и "Рад быть несчастным". Ни один из моих ухажеров не пел мне таким образом, это было самое романтическое ухаживание, какое только можно себе вообразить. Вернувшись в мотель, мы сразу пошли ко мне.


Восторженный археолог-изыскатель, теоретик кино, может долго рассуждать о том, сколь много вложено в мифологию "Последнего киносеанса" и в его главную героиню, воплощение нарциссизма. По своему легкомыслию Джейси не задумывается, когда наносит людям из своего окружения серьезные психологические травмы, однако затем видит, что ей также приходится за это платить. Джейси действовала так на киноэкране, я - в реальной жизни; и она и я сознавали, что причиняем боль другим, но не в силах были остановиться. Один из существенных признаков нарциссизма это нежелание знать правду о себе, и я так и жила - следуя за своими желаниями и не стараясь оценивать свои поступки со стороны. Классифицировать участников любовного треугольника, казалось бы, просто: невинная жертва - жена, вероломный муж и женщина-вертихвостка, воплощение бездушного секса. Однако роли способны мутировать, и я не уверена, что если один из участников этой этой пьесы вдруг прекратит играть свою роль, то и остальные не бросят.


Когда Полли вернулась из своей разведочной поездки, она уже не могла игнорировать того, что происходит. Мы с Питером ничего не делали в открытую - наоборот, старались вести себя еще осторожней, держались друг от друга подальше, - однако когда наш противозаконный роман приблизился к апогею, энергетика стала совсем другой. Полли позже расскажет Питеру, что она все поняла, когда заметила в их гостиничном номере коробку конфет - ее любимых, но не ей предназначенных. Как-то вечером она ужинала в ресторане у Трейдвиндс-мотеля, и увидела, как мы с Питером входим в двери. Понимая, что, пока фильм не закончен, конфликта лучше не начинать, она скрылась из ресторана незаметно, чуть ли не ползком. От Питера она перебралась в другую комнату отеля, надеясь, что брак удастся все же спасти, когда наши страсти на съемочной площадке немного утихнут.


На тех таблицах, на которых измеряют напряжение жизни, и где смерть супружества оценивается в сто баллов, а плохая стрижка в три, Питер парил где-то на самом верху диаграммы, и он буквально слетел с нее пулей, когда получил известие, что его отец лежит в коме после удара. В уик-энд он на пару дней поехал в Аризону, но три дня спустя, как он вернулся к работе, его отец скончался.

Смерть отца Питера сблизила нас еще сильнее, а меня наделила способностью поддерживать и утешать его. Но сопровождать его на похороны мне было абсолютно невозможно - кто я была такая - потаскушка, которая разрушила его брак! Полли тоже отказалась ехать, так что он не имел в этой поездке никакой поддержки. Когда он вернулся, ему нужно было снимать сцену похорон Сэма "Льва" - скверный пример скверного совпадения событий. Эта сцена станет одной из самых сильных в картине, в ней отразилась личная потеря Питера и живые эмоции, наполнявшие нас в то время.


На протяжении всей своей жизни я повторяла, что могу рационально использовать свою красоту, однако это было сомнительное утверждение: я никогда не была слишком стройной, грудь у меня неправильной формы, к тому же еще и припухлости под глазами. Но в 1970 году у меня была нужная внешность для нужного момента - генетический бросок игральных костей оказался в мою пользу. Если бы я больше походила на хрупких беспризорниц Модильяни, а не на обильных плотью сладострастниц Ботичелли, возможно, никто сегодня и не знал бы, кто я такая. Питер сказал мне: "Тебе совсем не нужно худеть!" - и я впервые в жизни почувствовала себя уверенней со своей внешностью. Однако при мысли о предстоящих сценах - одна с раздеванием, в плавательном бассейне на ночной вечеринке, вторая - сцена дефлорации в мотеле "Кактус", столь же романтичная, как визит к зубному, - меня бросало в дрожь.


Один из помощников режиссера получил задание, по его мнению, весьма пикантное: отправиться в Агентство молодых талантов в Далласе и найти там девушку примерно моего телосложения - чтобы заменить меня, если я откажусь сниматься нагишом. [И ему нужно было, конечно, рассмотреть меня в деталях, чтобы потом не промахнуться с выбором.] Однако увидеть себя голой я ему не позволила, не стала и позировать перед фотографом для "голых" снимков. Вместо этого я, - что довольно странно вспоминать, - описала ему себя в нескольких фразах на листочке, в частности, описала свою грудь. (Ужасно неловко, но я написала там следующее: "Что-то вроде небольших таких свободных шаров").

Питер заверял меня, что при съемке сцен с обнажением будут присутствовать только самые необходимые члены съемочной группы, что не будет никого из актеров, и что все это отнюдь не означает конца моей актерской карьеры. Как-то один приятель мне рассказывал, что когда актриса снимается в кино обнаженной, то эти кадры, бывает, попадают в случайные руки. Поэтому я потребовала от Питера и от продюсера Берта Шнайдера письменного подтверждения, что не будет никаких таких фотографий. Я приставала с этим к Питеру до тех пор, пока он однажды не вскипел:

- Еще раз об этом заикнешься, и можешь на меня, как на режиссера, больше не рассчитывать!

Так что я об этом не заговаривала.


В тот день, когда мы снимали сцену в бассейне, я надела на себя две пары трусов, так что могла одни снять, и при этом оставаться прикрытой. Мое тревожное состояние было безупречной мотивацией для сцены, поскольку моя героиня Джейси тоже прячет свой страх под напускной бравадой.

Еще один голый "момент истины" был в интимной сцене в мотеле. В то время как импотент Дуэйн без конца бормочет - "Что-то не пойму, что происходит...", Джейси, не выдерживает: "Еще раз это скажешь, я тебя укушу!", - и бросает свои трусики ему в лицо.

Поскольку Питер снимал эту сцену крупным планом, - по действию я еще надеваю и застегиваю бюстгальтер - то от волнения я никак не могла это сделать. В сцене присутствует ироническое противопоставление музыки и действия: затейливое сопровождение "Wish You Were Here" забавно подчеркивает неспособность Дуэйна справиться с задачей. Нагота и комедия одновременно - в кино это довольно редкая комбинация.


(Годами позже, когда Питер переделывал фильм для нового выпуска на экран, он восстановил сцену, где Джейси занимается сексом на биллиардном столе с Абиленой, бесчувственным, черствым мужчиной, который много старше ее и который работает на ее отца. Вдобавок, у него и связь с матерью Джейси. Этот сексуальный акт в фильме - отнюдь не насилие или принуждение, но он настолько холоден и бесчувствен, что выглядит по отношению к Джейси как агрессия, и которому лишь немного не хватает до настоящего насилия. Присутствие этой сцены делает мою героиню немного более человечной, сообщает ей новые краски. Оригинальный звуковой ряд был утерян, поэтому мне пришлось пойти в студию и перезаписать аудиодорожку - звуки, которые обычно сопутствуют занятиям любовью. Я смотрела на кадры, где я на 25 лет моложе, а Питер стоял рядом со мной и хихикал).


В то время мне казалось, что бог поразит меня на месте сразу же, как только я снимусь в кино голой. Но на следующее утро я встала, как ни в чем не бывало, и ела овсянку, и поняла, что продолжаю жить, как обычно. После того, как я переспала с женатым мужчиной, я думала - ну, уж теперь он точно поразит меня. Однако на следующий день я проснулась здоровой и невредимой. Я понимала, что наша связь с Питером была бесчестной, однако оправдывала себя тем, что это не я обменивалась клятвами с Полли, и что я делала только то, что люди делали на протяжении тысячелетий, находя удовольствие там, где это им удавалось.

Джон Бруно, который однажды приехал навестить меня, сделал мне лаконичный подарок: блестящий стальной жетон, какие бывают на собачьих ошейниках, в форме сердца и на цепочке, на котором была надпись: "МЕНЯ ЗОВУТ СИБИЛЛ, Я НЕ ПРИНАДЛЕЖУ НИКОМУ". Сейчас эта сентенция кажется мне почетным девизом, но тогда она меня сильно уязвила.


Когда фильм снят, актеры часто оставляют себе на память что-нибудь из реквизита или из одежды, в которой снимались. Мне захотелось взять медальон-сердечко и коричневые с белым седельные туфли, которые носила Джейси. Однако за гардероб актеров несла ответственность Полли, и она не позволила мне их взять. Я предполагаю, она решила, что у меня уже есть сувенир на память о съемках - ее муж.

Питер и я не имели никаких взаимных обязательств за пределами Техаса. Со мной никогда ничего настолько сильного раньше не происходило, и я не знала, к чему все это может привести. Я по-прежнему считала супружество устаревшим институтом, сохранившимся от эпохи поясов целомудрия, однако Питер сказал мне, что хотел бы попробовать сохранить свой брак. Перед тем как вернуться в Нью-Йорк, я съездила домой в Мемфис, а Питер и Полли вернулись в свой дом в Лос-Анджелесе. Он сразу же стал тайком названивать мне, так что Полли наконец заявила:

- Если не можешь без нее обходиться, почему бы тебе не уехать к ней насовсем?

Он позвонил мне из своего номера в голливудском "Рузвельт-отеле" и усталым голосом спросил:

- Хочешь приехать и жить со мной здесь? - .

- Хорошо, - ответила я, за спокойным тоном скрывая радость и учащенное сердцебиение. - Когда ты хочешь чтобы я приехала?

- Следующим самолетом.


Мы сняли меблированную квартиру на седьмом этаже монументального здания в стиле ар-деко на Сансет-стрип. Однако много ночей мне пришлось провести не там, а на диванчике в арендованной монтажной, которая располагалась как раз над той самой гамбургерной "Пинки", с ее чилли-догами, наблюдая, как Питер монтирует "Последний киносеанс" на старенькой мувиоле [мувиола, амер. - настольный просмотровый аппарат, позволяет просматривать фильм во время монтажа - прим.]. С тех пор, как у него не стало помощников, он монтировал отснятый материал сам - двадцать четыре кадра в секунду, иначе говоря, двадцать четыре неподвижных снимка. Белым восковым карандашом он делал отметки между кадрами, что именно хотел вырезать. Потом катился в своем кресле на колесиках к столу со склеечным прессом, где заново склеивал пленку с помощью специальной ленты-скотча, с такой же перфорацией, как на пленке. После чего уже прокручивал готовую смонтированную сцену для меня, демонстрируя, как меняется эффект от добавления или удаления хотя бы одного кадра к началу или к концу эпизода. Наблюдать за Питером, за его работой, значило получать кино-образование, и оно сослужило мне хорошую службу потом, когда я занималась монтажом, работая на сериале "Сибил". Мне нравится, когда этот процесс называют словом "монтаж" [здесь: монтаж - от французского слова "montage"; соответствующий ему американский термин - "editing", т.е. "редактирование" - Прим.] В нем как бы отражается надежда, что смонтированное целое будет являть собой нечто большее, чем просто сумму отдельных частей. Кино - это визуальная музыка. Оно создается не одной только логикой и постановлениями, что правильно, а что - нет. Многое в готовом фильме может быть выявлено или, наоборот, погублено, в зависимости от того, что именно вы добавили или вырезали при монтаже.


"Коламбия" настаивала на том, чтобы переименовать "Последний киносеанс", опасаясь, что его будут путать с фильмом "Последнее кино" Денниса Хоппера (развитие темы "Беспечного ездока"), который едва лишь вышел на экраны. Студийные боссы предложили около пятиста альтернативных названий, и все они были с криком отвергнуты - ведь в конце концов, именно название "Последний киносеанс" и привлекло Питера к проекту. Потом Берт Шнайдер позвонил, чтобы сообщить нам грустную новость: из-за наготы фильму присвоен рейтинг "Х" [В США фильмы с рейтингом "Х" - это фильмы "только для взрослых". - Прим.]. Однако Питер заявил ему:

- Я не знаю, как мы можем там что-то вырезать. Скажи им, чтобы они посмотрели фильм еще раз.

Берт обратился к своему брату, главе кинопроизводства студии "Коламбиа" (он был раньше адвокатом), и наговорил ему что-то, возмущаясь корпоративным руководством, которое без конца муссирует вопрос, "кто пойдет сегодня на черно-белый фильм, и, вообще, зачем такие делать". Так или иначе, рейтинг был изменен на "R". Что послужило этому причиной, мы так и не узнали.


Отношение моей матери к моим новым отношениям с Питером было такое: "Если ты связалась с женатым мужчиной, то ты, по всей видимости, шлюха!" Однако ее моральная позиция не помешала ей принять мое приглашение на премьеру фильма, которая состоялась на кинофестивале в Нью-Йорке, не помешала и тому, чтобы разделить с нами номер-люкс в отеле "Эссекс-Хаус", который был зарезервирован для меня и Питера. (Ему вообще-то хотелось снять тот люкс, где мы когда-то встретились впервые - в качестве этакого романтического жеста, - он попытался это сделать, но ему не удалось).

В день премьеры с утра времени у нас оставалось в обрез - только для самых кратких инструкций, поскольку нужно было выходить пораньше, чтобы успеть дать прессе интервью, плюс к тому еще и мать была недовольна тем, что не может поехать в одном с нами лимузине в Линкольн-центр и разделить с нами почести. Мое отношение к ее присутствию на просмотре было двойственным: с одной стороны, мне хотелось, чтобы она участвовала во всем этом, а с другой - она назвала меня шлюхой, и потом я знала, что смотреть фильм с участием моих голых грудей ей будет трудно.


Демонстрация "Последнего киносеанса" началась в полной тишине, и тишина тянулась довольно долго - никакой музыки, только строгие черные строчки титров, а затем - медленная панорама, которую сопровождает один только шум ветра. Первый голос, который доносится с экрана - это голос Питера, как бы диск-жокея, с протяжным южным выговором представляющий запись Хэнка Уильямса "Холодное, холодное сердце".

Когда лампы в зале начали гаснуть и засиял экран, мы с Питером взялись за руки. Я сидела напряженная, как струна, и не могла расслабиться, пока не прозвучала первая реплика Джейси: "Чем это они там занимаются, в темноте?" - когда увидела, что мои слова волшебным образом заставили зрителей смеяться.


После премьеры состоялась официальная вечеринка в "Elaine`s", популярном ресторанчике, с присутствием нью-йоркских журналистов. Когда я вошла в помещение, повиснув на руке Питера, все замолчали и уставились на нас. Конечно, им было неинтересно, что я там могу им поведать. Я была словно картонная марионетка: если смотреть в фас, то я выгляжу нормально, но если повернуть меня в профиль, то я тут же исчезла бы - вроде той моей персоны в полный рост, вырезанной из пресс-картона, которая использовалась для рекламы камер "Instamatic". Весь вечер я больше слушала, чем говорила, полностью закопавшись в свою тарелку с бараньими отбивными.

Когда мы вернулись в отель, моя мать стояла у двери своей комнаты, одетая в яркий цветочный халат.

- Ну и что вы думаете об этом? - спросил у нее Питер.

Ее ответ был адресован мне, как будто это я задала вопрос:

- Возможно, в следующий раз у тебя получится лучше.

Сказав это, она повернулась и скрылась в своей комнате, закрыв за собой дверь. Чувствуя неловкость, я глупо хихикнула (в конце концов, весь зал аплодировал нам стоя!), но Питер вздрогнул, словно его ударили по лицу, и пробормотал: "Вот дерьмо!" Больше они между собой не разговаривали.


"Ньюсуик" назвал "Последний киносеанс" шедевром... самым впечатляющим произведением молодого американского режиссера со времен "Гражданина Кейна". Он был номинирован на восемь "Оскаров" и выиграл два из них - для лучшей актрисы и для актера второго плана (Клорис Личмен и Бен Джонсон). Он выиграл также семь Премий нью-йоркских кинокритиков, три Премии Британской Академии кино, один Золотой Глобус, одну премию Национального общества кинокритиков, а кроме того, был внесен Библиотекой Конгресса в Национальный реестр фильмов.

Хотя "Оскар" за режиссуру и за лучший фильм отошел Уильяму Фридкину и его фильму "Французский связной", я оказалась актрисой под руководством большого учителя. Как в той песне, где говорится о человеке, который танцевал с женщиной, которая танцевала с принцем Уэлльским - я училась у человека, который учился у Стеллы Адлер, которая училась у Станиславского. Он окружил меня людьми, которые были лучшими в этом бизнесе, он помог мне преодолеть робость начинающей актрисы - несчастное свойство, которое постоянно возвращается и кусает тебя за задницу. В последнее время на моей заднице никаких следов от укусов не видно. Я могла бы сказать о своей карьере то же, что Орсон Уэллс: "Я оказался сразу на самом верху, и теперь работаю, потихоньку спускаясь вниз".


Глава Шестая

"Белые мальчики не лижут..."


МЫ С ПИТЕРОМ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ БРАЧНЫХ ОБЕТОВ - по взаимному согласию и с радостным облегчением - однако позже оба жалели, что у нас нет общего ребенка. Когда мы переехали с ним в Сансет Тауэр, был период, когда он каждый вечер ездил домой, чтобы уложить своих двух дочерей в постель. Возвращался он обычно подавленным из-за упреков и обвинений Полли. Позже его девочки приезжали к нам на уик-энды, и первые двадцать четыре часа, что они у нас пробыли, я была для них хуже заклятого врага. Однако я не пыталась заигрывать с ними или играть роль матери, а лишь старалась вовлечь в какие-то игры - парчис, крокет, или же брала их с собой в бассейн поплавать. В конце концов все расслабились, как раз к тому моменту, когда им нужно было возвращаться.

С их матерью у меня случился всего один мимолетный и вполне спокойный телефонный разговор. Полли была для Питера хорошей помощницей в работе, но когда их брак рухнул, их отношения превратились в подобие творческого противоборства, которое еще чувствуется в недавних интервью. Послушать Полли, так это она нашла роман "Последний киносеанс", а также и меня, актрису для роли. Когда Питер начал снимать "В чем дело, док?", эксцентричную комедию с Барброй Стрейзанд и Райаном О`Нилом, парафраз "Воспитания крошки" [англ. "Bringing Up Baby" - кинокомедия режиссёра Говарда Хоукса, вышедшая в 1938 году, с Кэтрин Хепбёрн и Кэри Грантом в гл. ролях - прим.пер.], он решил взять Полли художницей-постановщицей, на что она согласилась с условием, что меня на съемочной площадке не будет. Она шутила, что не желает, мол, быть "сибиллизирована" [игра слов: cybillized - сivilized, цивилизирована, прим.пер.]. Но я, тем не менее, приезжала в Сан-Франциско, когда хотела, хотя мое присутствие там сводилось в основном к посещению бассейна в YWCA [международная феминистская организация - прим.пер.] в Ноб Хилл и выслушиванию различных историй о Стрейзанд из вторых рук. (Питер попросил ее обрезать свои фирменные длинные ногти, но она обрезала их только на правой руке, поэтому в фильме она обычно держит в левой руке плащ или что-нибудь еще). Непосредственно на съемках мне довелось увидеть неожиданный "gag reel" ["gag reels" - комические эпизоды, происходящие непреднамеренно во время съемок фильма или ТВ-сериала; иногда их включают в финальные титры в качестве бонуса - прим.пер.] - Питер показывал Барбре, как ей следует играть в сцене, когда она поет "Как проходит время". Сначала он спрятался за ниспадающей драпировкой, затем выразительно соскользнул с рояля, после чего приблизился к Райану и остановился в нескольких дюймах от него, едва не целуя его в губы.


Наши отношения с Питером выглядели так, словно покоились на неустойчивой тектонической плите. Между нами было правило: "Не спрашивай меня ни о чем, чего бы не хотел знать сам", плюс вытекающее из него следствие - "Не пытайся изменять мне в этом же городе". Нет сомнения, Питеру я нравилась отчасти тем, что была привлекательна и для других мужчин. Он вполне мог следить за мной в универмаге из дальнего угла или с другого конца театрального фойе, в то время как парни кружили вокруг меня, готовя почву для флирта, после чего возникал рядышком, как ни в чем не бывало, самодовольным поцелуем или интимным жестом давая понять всем, что, мол, "участок занят". Сейчас я думаю, а не потворствовал ли он бессознательно моим связям с другими мужчинами?


Летом 1972-го, когда я вернулась в Мемфис, мне позвонил Джордж Кляйн, ведущий с местной телестудии, тот самый, что вел когда-то в Мемфисе конкурс "Мисс Тинейджер". Якобы один его приятель видел меня в "Последнем киносеансе" и очень мною восхищался. Он тоже актер. И живет в Грейсленде.


Примерно в середине 50-х годов моя сестра получила в подарок электропроигрыватель и небольшую коллекцию пластинок Элвиса Пресли, и я ужасно ей завидовала. Она беспрерывно крутила на нем "Hound Dog" и "Don`t Be Cruel", подпевая своим жестяным голоском, который я пыталась всячески игнорировать. Когда кому-то из наших местных удавалось подружиться с чёрными музыкантами вроде Бига Джо и Айвори Джо Хантера [здесь и ниже упоминаются имена популярных в 50-е гг. музыкантов и вокалистов, - прим.пер.] в музыкальных барах Бил Стрит, чтобы перенять их стиль в музыке и походке, это становилось поводом для гордости чуть ли не каждого мальчишки в Мемфисе. (Кстати, "Hound Dog" впервые записала именно Вилли Мэй "Большая Ма" Торнтон, которая о мужчинах говорила примерно так: "На женщину вы и не смóтрите, все, чего бы вам хотелось, так это поскорее смыться домой"). Сэм Филипс, который вел радиопередачи из-под крыши отеля "Пибоди", начал выпускать диски "Сан Рекордз", на которых стояли имена Уолкера Младшего, Литтл Милтона и Б. Б. Кинга, и он же подыскивал белых парней, которые могли бы петь не хуже, чем черные. Местный диск-жокей из WHBQ [WHBQ - популярная радиостанция в Мемфисе - новости, спорт, погода. - Прим.пер.] по имени Дейви Филипс какое-то время пускал в эфир песни белых и черных певцов с этой самой радиостанции. Он крутил буквально все - от Хэнка Уильямса и до Сестер Розетта Тарп, и он же впервые представил там Элвиса. Но в те времена, когда Элвис только-только перешел из радио на ТВ и на живые концерты, его манера исполнения выглядела не слишком пристойной. (Синатра, к примеру, не бился в конвульсиях и не выгибался, как стриптизерша). И я хорошо помню тот фурор, который произвел Эд Салливен [Эд Салливен - амер. продюсер. - Прим.пер.], выпустив на сцену обнаженного до пояса Элвиса, чем молодежная часть публики, с ее перевозбужденным либидо, была совершенно потрясена. Это был сентябрь 1956 года. А в 1972-м я не слишком интересовалась Элвисом Пресли или его фильмами. Он выглядел к тому времени слегка подустаревшим, его понемногу вытесняли студия Мотаун [амер. студия звукозаписи, осн. в 1959 г. - Прим.пер.] и Большое Британское Нашествие - Биттлз и Роллинг Стоунз. Но так или иначе, это был Король.


- Пусть он мне позвонит, - сказала я Кляйну, - и сам меня пригласит.

- Ладно, - ответил он.

Один из его людей доставил меня к дому моей подруги Джейн.

- Это тебе, - сказала она с деланным выражением безразличия, вручая мне радиоприемник, оказавшийся на поверку портативным переговорным устройством. - Какой-то странный тип выдавал тут себя за Элвиса Пресли.

Однако по моему ошеломленному виду она сразу поняла, что это был никакой не самозванец, а Элвис - самый настоящий. Мы с ней тут же прильнули к передатчику, из которого полился голос, подобный расплавленной карамели Крафта.

- Я давно хотел с тобой встретиться, - сказал Элвис. - Как только увидел тебя в этом самом фильме.

- С тех пор уже два года прошло, - ответила я. - Похоже, что-то тебя сильно задержало.

Он издал короткий одобрительный смешок.

- Мы могли бы как-нибудь увидеться с тобой.

- А ты уверен, что не женат? - спросила я.

Мне, как и всему остальному миру, было прекрасно известно о его Присцилле и о ее дочери, Лайзе Марии; к тому же я уже успела к тому времени разбить один брак. Однако Элвис заверил меня, что живет сейчас с женой раздельно, проходя через все тяготы бракоразводного процесса. Он пригласил меня сходить вечером в кино - у Элвиса была привычка выкупáть полуночные сеансы в местных кинотеатрах для своей довольно сомнительной компании, известной как "мемфисская мафия".

Джейн тут же сцепила руки в немой мольбе: "Возьми и меня! Возьми и меня!"

Я спросила у него, могу ли я взять с собой свою лучшую подругу.

- Конечно, - ответил он.

Одна девчонка, две девчонки - тут у Элвиса вопросов никогда не возникало.

Я спросила, нельзя ли нас туда подбросить на машине - раз уж мы с Джейн собрались идти вдвоем.


Когда мы вошли в кинотеатр "Кросстаун", выяснилось, что в фойе столпилась целая орава каких-то ребят, загородившая все входы и выходы, поэтому мы с Джейн решили для начала зависнуть у автомата с попкорном, где стали делать вид, что не замечаем парней, которые старательно делали вид, что не замечают нас. Похоже было, что Элвис вошел в здание через боковой вход - слух об этом пронесся по толпе, будто словечко в игре "передай другому", после чего мы пробрались, наконец, в зал и удостоились чести занять места в одном ряду с элвисовскими "баббас". [Bubbas - белые парни-работяги на американском Юге, здесь - "мафия" Элвиса. - Прим.пер.] Неожиданно весь ряд справа от меня, как по команде, встал и переместился на одно место вправо. Я почувствовала запах его одеколона - раньше, чем увидела его самого - хотя что это был за одеколон, мне так и не довелось узнать. Пусть будет просто "О`де Элвис". Его светлая оливкового цвета кожа сияла бронзовым загаром - как я позже выяснила, это был всего лишь специальный имитирующий крем. Он жевал резинку Fruit Stripe, вежливо протянул один листочек мне, а затем и сидящей рядом со мной Джейн. Пока зрители занимали места, он указал мне на одного солидного вида мужчину.

- Это глазной хирург, - сказал он. - Он спас меня от инфекции, ввел мне иглу прямо в глазное яблоко. И я при этом ни на минуту не отключился.

Затем он расстегнул свою куртку и продемонстрировал у себя за поясом жемчужную рукоятку револьвера:

- Этот маленький дружок со мной везде, куда бы я ни шел.

Когда все эти предисловия закончились, мы стали молча смотреть "Прощай, Колумбус!", и в темноте я бросала на него взгляды украдкой.

В расписании вечера был еще один интересный момент, отчасти, видимо, из-за Кровавого Воскресенья. ["Кровавое воскресенье" в США: 7 марта 1965 полицейские Алабамы атаковали марш чернокожих демонстрантов, выступающих за свои права. Этот и другие марши, прошедшие в это же время, вошли в историю как громкие акции протеста негритянского населения американского Юга, после которых было существенно изменено законодательство США в отношении чернокожих. - Прим.пер.]. Одним словом, двое парней стали целоваться, и возмущенные ребята из мафии закричали: "Позор, мужики!" А Элвис скомандовал: "Остановите сеанс!" После чего вдруг исчез, бросив нам напоследок тихо: "Увидимся позже".

Мы с Джейн вышли из кинотеатра и прохаживались там какое-то время, когда подъехал белый "линкольн", сделал полный разворот и затормозил у обочины. Из него появился Элвис с вопросом:

- Хотите обратно в кинотеатр?

Мы с Джейн переглянулись и, поняв, что на уме у нас обеих одно и то же, отказались. Элвис сел в машину, едва слышно пробормотал "доброй ночи", после чего рванул с места и тут же проскочил перекресток на красный свет, прямо перед носом у копа на мотоцикле. Мы видели, как полицейский дал знак машине остановиться, и как Элвис помахал у него перед носом именным значком депутата, выданным департаментом городского шерифа. (Позже и я получила такой значок. Он валялся у меня в шкафчике в ванной до тех пор, пока кого-то из отдела шерифа не обвинили по шестидесяти пунктам мошенничества и взяточничества. После этого все именные значки были отменены. Сама я, к счастью, не имею привычки влезать в такие переделки, которые требуют вмешательства судебных органов.)


Через несколько дней я была приглашена в Грэйсленд-мэнсион на ланч. [Graceland - усадьба на участке площадью 5,6 гектаров в Мемфисе, служившая домом Элвису Пресли. - Прим.пер.]. Один из "баббас" позвонил в колокольчик у нашего дома - дверь открылась, у входа стоял сам Элвис. Моя мать предпочла не обращать на гостя никакого внимания, а что касается брата, то он пребывал в состоянии "все-в-моей-жизни-плохо-потому-что-ты-моя-сестра".

Мне и раньше приходилось бывать в богатых шикарных домах (фактически мы с Питером жили именно в таком), однако Грэйсленд превзошел все виденное мной прежде: там имелась специальная подсветка за коваными воротами въезда, подъездная аллея, обсаженная деревьями и поднимающаяся к портику с высокими белыми колоннами и с двумя белыми каменными львами-стражами по бокамер. Был в доме также довольно представительный обеденный зал, однако обедали мы не в нем, а на кухне, в компании отца Элвиса; трапеза сопровождалась довольно сдержанным разговором (южане не привыкли разговаривать с набитым ртом.) Еда была представлена тремя из четырех основных на юге категорий: соленое, жирное, сладкое и алкоголь. Куриная отбивная была приготовлена отменно, ее готовила экономка, звавшая меня Мисси; телохранителям, которые ожидали у машин снаружи, она посылала блюда с едой. После десерта, который представлял собой нарезанный дольками "дьявольский пирог" неестественного красного цвета ["дьявольский пирог" - богатый шоколадный торт, - прим.пер.], один из этих парней отвез меня домой.


На следующий день я была приглашена опять, на сей раз на ужин (бутерброды во фритюре из арахисового масла, бананы и майонез). Теперь мы с Элвисом были только вдвоем. Элвис повел меня на экскурсию по дому, которая закончилась в его спальне, отделанной полностью в черных и красных тонах. Кровать королевских размеров была накрыта покрывалом "под леопарда". Здесь же стояли четыре телевизора, а на стенах и на потолке тускло светились зеркала. Я не сомневалась, чем закончится этот вечер, - он нежно целовал меня в шею и плечи, осторожно стаскивая с меня одежду, то одно, то другое, чтобы открыть новые места для поцелуев, - а я вдруг подумала: "Мне это действительно нужно?" На минуту возникла неприятная мысль, что меня используют как обычную нью-йоркскую шлюху, и что я могу оказаться всего лишь очередной меткой на ремне у знаменитого плейбоя. Однако его поцелуи были такими медленными и обдуманными, его кожа такой мягкой... Он покусывал мое тело, мужественно и игриво спускаясь все ниже и ниже, но дойдя до пупка, вдруг остановился.

- Что-то не так? - спросила я.

- Эээ, понимаешь, мне и мальчикам... в общем, видишь ли, белые мальчики не лижут киску.

Право, интересная концепция - что распространенность и популярность орального секса может зависеть от цвета кожи.

- Ты не подозреваешь, что теряешь, - сказала я шутливым тоном, желая слегка его подразнить. - Я с мужчинами к таким вещам привыкла. Хочешь, покажу, как это делается?


Это его возбудило, да и меня тоже. Но у меня все же было чувство, будто я наблюдаю за собой и за всем происходящим со стороны. Секс с другим мужчиной не казался мне изменой Питеру, ведь невозможно обманывать кого-то, кто тебе не принадлежит. А Питер не принадлежал мне по настоящему, в полном смысле этого слова. В те дни я вела серьезные, со многими подробностями дневники, причем, писала их особым шифром - на случай, если Питер случайно обнаружит. Сейчас читать размышления молодой, поглощенной собою соплячки, занятие почти невыносимое, но там была одна фраза, которая звучит, по-моему, достаточно здраво и сегодня: "Примитивность Элвиса по сравнению с напыщенной амбициозностью Питера кажется чем-то свежим. Не думаю, что Питер принимает меня всерьез, но быть рядом с ним престижно".

В постели Элвиса мне было приятно, однако остаться в ней я не могла. Вскоре после полуночи меня отвезли домой, с горящим от поцелуев лицом.


ХОТЬ Я И РАНЬШЕ ПОЯВЛЯЛАСЬ НА ТЕЛЕВИДЕНИИ - как Модель Года, - однако фильм "Последний киносеанс" открыл там для меня такие возможности, которые могли бы дать прекрасный старт карьере любого актера. Я имею в виду телевизионные ток-шоу. Поначалу, когда меня только пригласили туда, я была скованной, деревянной, боялась лишний раз открыть рот. Потом, стараясь не быть скучной, стала неловко кокетливой, пила слишком много кофе и слишком быстро тараторила. После чего решила усвоить высокопарную манеру Питера, хотя и без его умения рассказывать истории.

Одно из моих выступлений едва не стоило мне карьеры. В 1971 году Нил Саймон, один из самых популярных драматургов Америки, написал сценарий "Разбивающий сердца", по рассказу Брюса Джея Фридмана. Чарльз Гродѝн играл в этом фильме приятного еврейского парня, который во время своего свадебного путешествия на Майами-бич затевает страстный роман с типичной бесчувственной шиксой, воплощением его сексуальных фантазий, и ради нее бросает невесту, которую играет Дженни Берлин. (На роль брошенной невесты режиссер Элейн Мэй выбрала поначалу свою родную дочь, и до самого начала съемок никто не подозревал, что эти двое как-то связаны между собой.) Роль шиксы отдали темноволосой подруге Фредди Филдса, влиятельного голливудского агента, выглядевшего как Остин Пауэрс в молодости. ("Позволь сообщить тебе одну вещь, дочка, - сказал мне однажды Филдс во время кинопросмотра в его собственном доме, неприятно придвинувшись и горячо дыша мне в ухо. - В нашем бизнесе главные фигуры не режиссеры и не продюсеры. Это агенты.") Брюнетку перекрасили в блондинку, и репетиции должны были вот-вот начаться, но тут ее укороченные и отбеленные волосы стали выпадать клочьями. Мне тут же позвонили, чтобы узнать, смогу ли я придти завтра на прослушивание.

Об этом я узнала лишь недавно: оказывается, Элейн Мэй видела меня глупо разглагольствующей на ток-шоу Дика Кавета, и сразу решила, что я не подхожу для этой роли - и ни для какой другой. (В свое оправдание могу сказать, что Кавет начал интервью с того, что заявил: "Вашего фильма я не видел, но он вроде неплох". Конечно, я разозлилась.)

Предварительные читки для Мэй и Саймона проходили в небольшом стандартного вида офисном здании в Нью-Йорке. Обычно, когда я прихожу на прослушивание, то уже знаю, что эту работу наверняка получу, но здесь такой уверенности не было. Однако я начала читать, и все начали смеяться. При прощании Саймон схватил меня за руку и сказал:

- Я был уверен, что ты не подведешь.


У Саймона в контракте был пункт, по которому все его диалоги следовало снимать в точности, как написано, слово в слово, так что мы знали, что в сценарии не сможем изменить ни строки. (Хотя нет ничего плохого в том, чтобы по возможности улучшать текст - например Кэтрин Хепберн и Спенсер Трейси часто говорили, что они "спецы от сценариев", и правками сценарных диалогов занимались, что называется, по долгу службы.) Однако Мэй во время репетиций любила использовать импровизацию - хотя она это так не называла - в качестве разогрева. Она говорила об использовании подтекста - смыслового содержания, заключенного между строчками. Однажды она дала мне один замечательный совет, который на первый взгляд может показаться дурацким, однако отлично работает.

- Когда читаешь текст, - сказала она, - произноси его так, будто бы ты хочешь быть услышанной твоим партнером, так, чтобы сказанное действительно дошло до него".

Похоже, Мэй казалось, что Гродин безумно смешон, и она смеялась всему, что бы тот ни отмочил. Ему пришлось сбросить вес перед съемками, и из-за этого казалось, что кожа у него обвисла. В той сцене, где мы вместе лежим в постели, по сценарию я должна потрепать его по волосам, однако, стоило мне потянуться, чтобы откинуть у него прядь со лба, как он схватил меня за руку и прошипел:

- Не трогай, просто сымитируй. Это парик.

- Ты шутишь, - ответила я, думая, что он меня разыгрывает, возможно затем, чтобы застигнуть меня врасплох и добиться интересной экспрессии. (До этого мне не приходилось иметь дело с дистанционным управлением париками).

- Нет, это правда.

- Ты серьезно? - переспросила я.

- Серьезно.

Этот полезный диалог не слишком расположил нас друг к другу.


В "Разбивающем сердца" продолжилась Большая Охота за Женскими Прелестями. Мне очень не хотелось играть сцены с обнажением, которые были в сценарии, однако, если бы я заявила об этом ясно с самого начала, то не получила бы роли. Я не была уверена, что какие-то нескромные кадры из "Последнего киносеанса" не попадут в чужие руки, и у меня не было ни малейшего желания обогащать кино-архивы чем-то еще, что может испортить мне будущее. Меня беспокоила эксплуатация женской наготы, проблема, которую можно было бы отнести, скорее, к области силы, а не морали. Если, скажем, Харрисон Форд продемонстрирует на экране свои причиндалы, то это еще не значит, что он получит больше денег. В прошлом, когда нагота была под запретом, кинорежиссеры были куда умнее. Например, Альфред Хичкок, снимая "Психо", нанял дублершу, чтобы заснять Джанет Ли в сцене под душем, а затем использовал семьдесят два разных изображения в течение сорока двух секунд, не показывая при этом никаких гениталий.

Одним из продюсеров фильма "Разбивающий сердца" был Эрик Преминджер, сын режиссера Отто Преминджера и королевы бурлеска Джипси Роуз Ли, которая, вспоминая о своей карьере, бывало, говорила: "Я не была там голой. Меня прикрывал свет голубого прожектора". Вероятно, Преминджер считался особым специалистом по стриптизершам, поскольку ему велели съездить в мэнсион Плейбоя в Чикаго, посмотреть там "кроликов", проинспектировать их груди и выбрать кого-то с телом, похожим на мое. Подыскав парочку таких, о которых ему мечталось, он зашел в мою раздевалку и протянул мне контракт со словами:

- Быстренько подписывай.

Тогда я еще не знала, что каждый актер имеет право дать письменное согласие на дублера, имитирующего его тело в кадре. Это право, гарантированное Гильдией киноактеров. Я знала только, что не должна подписывать никаких бумаг, прежде чем их не увидит мой адвокат (эту меру предосторожности я вдалбливала своим детям ровно с того момента, как они научились держать ручку). Наконец я увидела целиком смонтированную сцену в постели, без моей головы в кадре. Гродин там вначале опускает взгляд на мою грудь, после чего показывали саму грудь, надо признать, довольно неплохую. Мне этот кадр с обнажением показался неуместным, о чем я и заявила прямо. Однако последовало множество возражений, видимо, главным образом из-за того, что было использована дублерша, которой уже заплатили, а еще Преминджер потратил много производственных денег на поездку в Чикаго и на оплату "кроликов". Но я продолжала стоять на своем, и Элейн, главный режиссер, в конце концов со мной согласилась.


Чтобы не засыпáть на съемках, Элейн пригоршнями глотала No-Doz [стимулятор на основе кофеина - прим.пер.]. Съемки проходили в Миннеаполисе, холодной зимой, и ноги у нее простывали, из-за этого нам приходилось заходить в дом греться, покуда пальцы у нее на ногах не отходили.

В Майами погода была куда благоприятнее. Вместе с остальными членами съемочной группы я жила в дешевеньком отеле "Холидей Инн", стоявшем неподалеку от дорогих пляжных гостиниц. Однажды я застряла там в старом дряхлом лифте. Сидя в нем, я больше мучалась от скуки, чем от страха, - по этой причине я и по сей день, входя в лифт, всегда стараюсь иметь с собой какое-то чтиво. Так что не одно лишь томление по Питеру заставляло меня с нетерпением ждать его приезда. С его приездом я смогла бы на несколько дней перебраться в отель "Фонтебло": огромный выбор блюд по утрам, огромный бассейн, огромный Атлантический океан в окнах. Питер не такой человек, чтобы соглашаться на меньшее.


Приехал Питер, а с ним и Ларри МакМёртри. Питер предложил ему сотрудничать над новым сценарием, который в разное время назывался то "На запад от Брáзос" (Бразос - это река), то "Пало-Дуро" (это каньон), то "Улицы Ларедо" (последнее название, как потом оказалось, было позаимствовано у одного посредственного фильма с Уильямом Холденом и Гленом Фордом).

- Ты какой вестерн думаешь снимать? Какого типа? - спросил Ларри у Питера.

- Что-нибудь про обоз переселенцев, - ответил Питер, - только не про коров! У Говарда Хоукса в "Красной реке" о коровах сказано уже все, что можно. Лучше нам все равно не сделать. ["Red River" - вестерн 1948 года с Джоном Уэйном в главной роли. Входит в пятёрку наиболее значительных амер. вестернов, - прим.пер.].


С самого начала этот фильм задумывался как монументальное полотно с участием Джимми Стюарта, Генри Фонды и Уэйна. По мере того, как они с Ларри писали сценарий, Питер проигрывал одну роль за другой, и, пожалуй, никто не сыграл бы лучше за Стюарта, Фонду и Уэйна, разве что только они сами. Однако вышло так, что Уэйн поговорил по этому поводу с Фордом, и тот отсоветовал ему играть в питеровском фильме. Хотя в свое время именно Форд помог Питеру получить Бена Джонса для "Последнего киносеанса". Причем Форд хорошо понимал, что если откажется Уэйн, откажутся и другие.

- Старику это не по душе, - объяснил Питеру Уэйн.

- А мне он говорил совсем другое! - ответил Питер, однако в конфликт с Фордом по каким-то причинам ввязываться не стал. А может ему просто не хотелось просить того об одолжении. Питер часто вспоминал слова, сказанные Джеймсом Кэгни, когда тот снимался у Форда. Во время съемки одного эпизода Форд спровоцировал аварию мотоцикла (управлял мотоциклом характерный актер Уильям Демарест, совсем не умевший водить, а в коляске был Кэгни). Кэгни потом говорил: "Для Форда, и для всякого ирландца, есть одно подходящее словечко: сумасброд".


Идеи, проросшие в отеле "Фонтебло", позже были использованы Ларри в его романе "Одинокий голубь", принесшем ему Пулитцеровскую премию. Несмотря на заявление, что никаких коров не будет, основной сюжет строился вокруг последнего большого перегона скота в конце 19-го века. Что до Питера, то он больше не доверял этим совместно разработанным идеям, они его раздражали и вгоняли в депрессию. "Ларри подобрал всю свинью без остатка," - говаривал он.


Об Элвисе ничего не было слышно со времен Грэйсленда. Но когда я вернулась в Лос-Анджелес, он позвонил мне и предложил послать за мной самолет, чтобы я приехала к нему на уик-энд. Он арендовал дом в Пальм-Спрингс. Один из его подручных встретил меня в аэропорту, и, глядя на мои джинсы и жилетку под цвет, сказал:

- В следующий раз, когда будем в Лос-Анджелесе, организуем поход по магазинам, подберем тебе новые красивые вещи. Элвису нравятся стильно одетые леди.

"Ладно, но если только я буду выбирать одежду и для него", - подумала я.

Дом был роскошный, насколько может быть роскошным дом, взятый в аренду: размашисто спланированный и лишенный всякой индивидуальности. Куда ни глянь, все блестело металлом. "Вся королевская рать" Элвиса тоже находилась в резиденции, и у каждого из парней был значок с буквами Ти-Си-Би, сокращение от одной из коронных фраз Элвиса - "Taking Care of Business" - "Позаботимся о делах". Парни коротали послеобеденные часы, прыгая в сомнительной чистоты бассейн и соревнуясь, у кого получится самый громкий всплеск. Мне не особенно хотелось подходить к этому бассейну, однако я не удержалась от соблазна утереть нос элвисовским 'баббас' - сделала перед ними 'консервный нож', прыжок, которому научилась у спасателей в "Чиксо Кантри Клаб". От нечего делать парни гоняли в маленьких пляжных багги по пляжу наперегонки, трое или четверо в ряд, радостно вопя при этом в свои мобильные рации, или же сидели вокруг длинного стола с толстым стеклянным верхом, объедаясь любимыми поджаренными сэндвичами.


Элвис был первым, кого я увидела пьющим воду в бутылках, он заказывал эту воду из "Озаркса".

- Пьешь ее понемножку, - говорил он, - и это держит тебя в кондиции.

Мне казалось странным, что он часто спит днем, хотя много лет спустя я узнала, что он боялся спать в темноте. У него на окнах были тяжелые занавески, шторы, даже алюминиевая фольга, скотчем прилепленная к стеклу - все что угодно, лишь бы отгородиться от малейшей частицы дневного света. Сладкое обаяние, памятное мне по Мемфису, сменилось горькими настроениями избалованного подростка. Помню, я появилась из ванной перед ужином, и он насмешливо проговорил: "Еще не видел девчонки, которая бы так часто мылась", - видимо, намекая на мою естественную женскую привычку часто подкрашиваться. Это замечание вызвало громкий смех у его свиты, хотя у него у самого в ванной стоял большой черный ящик для косметики, с шестью выдвижными отделениями. И макияжа у него на лице было явно побольше, чем у меня.


Мы с ним почти никогда не оставались наедине, а если оставались, то мало о чем говорили - ни о его музыке, ни о его браке, ни о его дочери, ни даже о безумно потраченных 40 тыс. долларов - потраченных только затем, чтобы отвезти его свиту на самолете в Денвер ради какого-то особенного сорта сэндвичей. И это делал тот, чей отец был приговорен однажды к трем годам тюрьмы за подделку чека в сорок долларов! Его мало интересовало также все, что я говорила, обычно он держал себя так, словно я просто треплю языком или пересказываю какую-то скучную книгу. Я словно увидела вдруг его больную отвратительную сущность, и это заставляло меня нервничать, бояться, что если я стану меньше демонстрировать свою любовь, то этим навлеку на себя неприятности. К счастью, меня никогда не приглашали принять участие в том, что, как я слышала, было у Элвиса одним из его любимых эротических развлечений: надеть трусики в обтяжку, с высокой талией, есть печенье, пить молоко и бороться с другой девушкой.


В конце лета Элвис пригласил меня посмотреть свое выступление в лас-вегасском "Хилтоне". Питеру я сказала, что проведу, мол, выходные с подругой в Сан-Франциско. Концерт начался с исполненной оркестром поэмы "Так говорил Заратустра" Рихарда Штрауса, больше известной по теме из фильма "2001: Космическая одиссея". Если когда-нибудь существовала музыка, возвещающая о появлении божества, то это была она. По сцене прокатилась шумная процессия мотоциклов, а затем появился Элвис - в плаще, украшенном драгоценными камнями, в комбинезоне - великолепный, хоть и немного располневший. Я всегда восхищалась его голосом, но теперь была взволнована совершенно против ожиданий - так, словно он пел именно для меня, - и поднялась с кресла, не задумываясь, вместе со всеми остальными.


Когда концерт закончился, он уселся в своем гостиничном номере за фортепиано и стал распевать песни "госпел" со своими бэк-певцами, разодетыми в нарядные велюровые костюмы ручной работы. После чего прошел в спальню через французские с занавесками двери и рухнул на огромную кровать под балдахином.

Тогда я еще об этом не подозревала, но то, что я видела, было обыкновенным действием наркотиков. У меня была прилегающая спальня, и, сидя там одна, я размышляла, что же мне теперь делать. Всякая возможность сексуальной близости испарилась: он выглядел далеким, одурманенным, глаза полузакрыты, невнятная речь.

Вытащив откуда-то горсть таблеток, он протянул их мне:

- Давай, прими это.

Я смутилась.

- Ты тоже примешь?

- Свои я уже проглотил, - сказал он. - А это твои.


Я вернулась в свою спальню и смыла таблетки в унитаз. Ложась в постель, я увидела на ночном столике маленькую, отделанную черным бархатом коробочку. Я открыла ее и обнаружила внутри кольцо с бриллиантами и изумрудами, похожее на шарик из ершистых щетинок - слишком большое, слишком претенциозное, слишком уродливое даже на вкус Либерейса [Владзю Валентино Либерейс (1919-87), амер. пианист и антрепренер. Известен своими романтическими аранжировками фортепьянной классики и своими невероятными костюмами. Выступал в собственном телевизионном шоу в 1952-1957 гг. - Прим.пер.] Я подошла к столу и написала Элвису записку на фирменном бланке отеля - мол, благодарна ему, но отказываюсь от этого щедрого и экстравагантного подарка. Затем позвонила в авиакомпанию, чтобы поменять свою бронь на самолет.


В этот же день, но чуть пораньше Питер ехал по Бульвару Санта-Моника в Лос-Анжелес и заметил рекламный щит о выступлении Элвиса в Вегасе. От меня он уже слышал, как я очарована Элвисом (сам Питер считал его занудным), и у него тут же возникло чисто интуитивное чувство, что я сейчас с ним. Он позвонил в "Хилтон", попросил меня к телефону, а когда я ответила, тут же закричал мне: "Ты, проклятая лгунья!" А затем бросил трубку. Я перезвонила, чтобы еще немного послушать его ругательства.

- Ты знаешь, что делают с теми, кто врет? - кричал он. - Им моют рот с мылом. Когда ты притащишь свою задницу сюда, я вымою тебе рот мылом Айвори.

Из всего этого я поняла только одно: он хочет, чтобы я вернулась. Так что случившееся не казалось мне таким уж непоправимым. Когда я приехала, он кричал и топал ногами так, что в гостиничном номере тряслась люстра из фальшивого хрусталя. А закончил он такими словами:

- Вот что я имею, связываясь с актрисами!


По счастливой случайности его не было в отеле, когда несколько дней спустя мне позвонил один из мемфисских 'баббас' - сообщить, что Элвис хочет поговорить со мной.

- Я не могу, - ответила я.

- Он как раз здесь, за углом, - сказал охранник. - Сделайте одолжение, поговорите с ним, потому что он сейчас действительно не в себе.


Когда Элвис вошел в большую вращающуюся дверь отеля Сансет Тауэр, выглядел он угрюмым и отчужденным, - ни поцелуя в знак приветствия, ни беспокойства по поводу моего исчезновения. Лишь несколько слов о своих собственных намерениях и короткий ультиматум.

- Мне действительно нравится проводить с тобой время, но тебе нужно избавиться от этого Долбановича, - сказал он, намеренно коверкая фамилию Питера. - Или он, или я.

"О чем он вообще говорит?" - подумала я. Сидеть и наблюдать, как кто-то простудился и лежит больной, в то время, как ты ждешь от него непринужденной сексуальной игры - это не было моим представлением о хорошем времяпрепровождении. Возможно, он пытался таким образом подлечить свое раненное эго, восстановить контроль над ситуацией - после того как я отказалась принять его кольцо и его таблетки.


Позже мне стало известно, что я была у него временным заместителем Линды Томпсон, той самой, что побывала в свое время Мисс Мемфис, Мисс Кубок Свободы и Мисс Штат Теннесси. "Сама себя сделавшая" девица, которая покинула колледж, не закончив его и не получив диплома. Она отказалась от всех своих амбиций и позволила Элвису решать за нее абсолютно все, и даже изменила ему в угоду свой распорядок дня и ночи - чтобы в итоге придти к тому, что ее друзья называли "пожизненным рабством". Разумеется, Элвис и для меня был чем-то таким, чему я не в силах была сопротивляться, однако с Питером у нас в жизни было что-то общее, и я не собиралась от этого отказываться. Я хотела сама принимать решения, пусть даже иногда и глупые.

- Ладно, это только ради нас, - сказал он в ответ на мои аргументы. Это было последнее, что я от него услышала. Мы молча обогнули квартал, пока не дошли до "Сансет Тауэр", и он так и стоял там на тротуаре, пока я не исчезла под бело-желтым тентом у входа в отель. Я еще обернулась и махнула ему - "Пока!", но он не ответил. Больше я его не видела. Пять лет спустя он умер. Питер, нисколько не изменивший своего отношения к Элвису, сказал, что эта смерть была лучшей рекламой Элвиса за всю его жизнь.


КОГДА ПИТЕР ЗАДУМАЛ СНИМАТЬ ВЕСТЕРН МАКМЕРТРИ, он решил пригласить художником-постановщиком Полли Платт, но лишь при условии, что я тоже там буду - сниматься и находиться в ее присутствии. Вестерн так и не сделали, вместо этого они начали работать над 'Бумажной луной', где Райан О`Нил играет бродячего мошенника, продавца библий, а его родная дочь Татум - его сметливую дочурку, о существовании которой он раньше не подозревал, но с которой они потом становятся друзьями. Поздней осенью 1972 года, за несколько дней до того, как в Хейсе, штат Канзас, начались основные съемки, Полли объявила Питеру: 'Если Сибилл появится на съемочной площадке, я этого не вынесу'. Это был конец всякого вежливого притворства между ними, и их отношения больше так и не восстановились; но я готова была бросить Полли вызов и начать сниматься, чтобы она смирилась с моим присутствием раз и навсегда. Работа Питера была для него всей его жизнью, но я была исключена из нее - только потому, что он снова захотел работать со своей бывшей женой. Она даже не была еще его 'бывшей' женой, их развод растянулся на целых три года.


Большую часть времени я проводила, разъезжая по депрессивным, разбросанным в прерии городкам, фотографируя ветхие домишки, железнодорожные станции и лица стариков, еще практиковалась в степ-дансе на линолеумном полу нашего гостиничного номера - пока снизу не начинали стучать метлой в потолок. В Элвуде мы жили в дешевом мотельчике 'Пони-Экспресс', (все еще почивающего на лаврах первой в Канзасе станции Пони-Экспресс), в немного лучшем отеле 'Ramada Inn' обосновалась Полли и вся остальная съемочная группа. [Pony Express - почтовая служба небольшой американской курьерской компании XIX века, поддерживавшей конную почту в Северной Америке. Просуществовала около полутора лет (с апреля 1860 по октябрь 1861 года), и стала нарицательной из-за своего девиза: "Почта должна быть доставлена любой ценой". - прим.пер.]

Мы остановились в простеньком мотеле "Пони Экспресс" в Элвуде (все еще почивающем на лаврах первой станции "Пони Экспресс" в Канзасе), а Полли со съемочной группой - в чуть более комфортабельном отеле Ramada Inn. Напряжение, должно быть, сказалось на Питере, потому что в предпоследний день съемок проявленная пленка оказалась "с волосками" - такое бывает, когда пленка проходит через рамку киносъемочного аппарата. (Вот почему после каждого дубля кричат: "Проверьте рамку"). Эти сцены в фильме выглядят слегка нерезкими, поскольку Питер слегка увеличил кадр, чтобы убрать волоски по краям, но возвращаться и переснимать он отказался, заявив: "Лучше так, чем провести еще один день в этой дыре вместе с Полли".


Питер должен был встретить Марлен Дитрих на ее пути в Канзас - вначале самолет приземлился в Денвере, где у нее было сольное выступление. Он был не из тех мужчин, которые воображают, что женщины должны являться к ним сами, и он знал - еще до того, как вошел в свой гостиничный номер в Канзасе, - что у нее что-то на уме.

Звонок телефона, сипловатый голос Дитрих в трубке: "Вот я тебя и нашла".

Когда 'Бумажная луна' была закончена, Питер пригласил ее на свою нью-йоркскую премьеру, и она явно не обрадовалась, увидев в его лимузине меня, в то время как надеялась на "свидание" с Питером тет-а-тет. В зале она сидела между нами обоими, шепча что-то Питеру на ухо и выставив в мою сторону острый локоток. Меня она просто не замечала.

Марлен Дитрих была для меня идеалом: трудолюбивая маман, сумевшая создать впечатляющие роли сильных женщин (она стала носить брюки раньше, чем Кэтрин Хепберн), и завершившая свою карьеру триумфальными выступлениями в кабаре. Я была невероятно взволнована ее присутствием и сидела словно на иголках.

На следующий день в наш номер в "Уолдорф Тауэрс" постучали: "Цветы для мисс Шеперд".

Я открыла дверь и увидела посыльного, который сражался с корзиной цветов, настолько огромной, что на столе она не помещалась. Пришлось поставить ее на полу. На карточке было написано: "С любовью, Марлен". Ну, ради такого можно и простить, что тебя игнорировали.


Примерно в это же время я присоединилась к уникальной женской компании: с момента выхода "Последнего киносеанса" журнал "Плейбой" пытался заставить меня позировать обнаженной, предлагая мне деньги. Сначала мне предлагали 5000 долларов, потом 10 000, потом 50 000, но без результата. Потом они придумали, как получить меня бесплатно. Нежданным рождественским подарком в том году оказалось для меня мое обнаженное фото в декабрьском "Плейбое", в разделе "Секс в кино", где также фигурировали Джейн Фонда и Катрин Денев. Технически оказалось возможным увеличить для печати 35-миллиметровый кадр из фильма, который был взят напрокат для показа в особняке "Плейбоя". Я позвонила адвокату и подала иск в защиту своего права распоряжаться своим имиджем, обращая его внимание на то, что есть разница между законной прессой и таким журналом, как "Плейбой". В иске утверждалось, что я молодая женщина с "достоинством, умом, скромностью, творческой и личной честностью" - описание юридически точное, хоть и не совсем мне подходящее.


Дело тянулось пять лет. "Плейбой" начал относиться к этому, как к иску о домогательствах, используя своего местного адвоката в Лос-Анджелесе, который по совпадению был профессором-преподавателем моего адвоката в Стэнфорде. Когда они поняли, что я говорю серьезно, они позвали главу своей чикагской юридической фирмы. Мой адвокат просматривал представленные ими бумаги, и либо эти друзья оказались совсем тупыми, либо чрезвычайно честными, потому что он нашел среди этих бумаг пистолет, который еще дымился: рукописную записку Хью Хефнера своему секретарю, в которой говорилось буквально следующее: "Я по-всякому пытался получить фотографии Сибилл Шеперд для выпуска "Секс в кино". Сегодня вечером я буду показывать "Последний киносеанс", так что пусть [Марио] приходит сюда со своей волшебной машинкой".


После этого Хеф готов был сдаться. Но вместо того, чтобы просить кучу денег, я захотела получить у него книгу, которая была в собственности "Плейбоя", роман Пола Теру под названием "Святой Джек", об одном обаятельном сингапурском сутенере. Что мне в конце концов и удалось. Хефнер пришел ко мне домой с официальными извинениями и неофициальным договором о мире. А стандартный контракт Гильдии киноактеров теперь включает пункт о защите актера, в котором оговорено несанкционированное использование кадров фильма для публикаций в прессе. Этот пункт служил актерам отличной защитой - вплоть до наших дней, до прихода мира киберпространства, где полиция не в силах ничего контролировать. Не так давно я обнаружила, что любой может заплатить пятьдесят долларов и зайти на веб-сайт, где моя голова прилеплена к обнаженным телам каких-то других женщин, в позах из порно-журналов. Если бы я вдруг решила подать в суд, мне пришлось бы делать это неоднократно, в отдельных странах, потому что международного права в этой области нет, и сфабрикованные кем-то фотографии просто всплыли бы в другом месте.


Я БЫЛА УЧЕНИЦЕЙ КИНОШКОЛЫ ПИТЕРА БОГДАНОВИЧА. Питеру не слишком хотелось упражняться в ремесле, потеть, пачкаться - ему нравилось только сидеть и смотреть фильмы, и он смотрел их с видом дежурного инспектора. Когда мы, бывало, оказывались в кинотеатре и на экране вдруг пропадала резкость, он незамедлительно сообщал об этом киномеханику. В квартире у нас главным акцентом гостиной был переделанный 16-миллиметровый проектор, направленный на стену без окон. Несколько раз в неделю мы с Питером отправлялись в студийный кинозал, где пахло так, словно его не открывали с тех пор, как Фатти Арбакль решил похудеть; мы ели свинину му-шу из картонных коробок и смотрели "Веселую вдову" - немую версию Эриха фон Штрогейма с Мэй Мюррей и Джоном Гилбертом (и с еще одним актером по имени Кларк Гейбл), затем римейк того же фильма 1934 года с Жанетт Макдональд и Морисом Шевалье, а после и другие мюзиклы Эрнста Любича: "Парад любви", "Монте-Карло", "Один час с тобой".


Когда мы с ним съехали из гостиницы, то первое, что устроили у себя в доме, был просмотровый зал с ярко-красными коврами и плюшевыми белыми диванами с оттоманками, со стенами увешанными старыми киноафишами. Отдел киноискусства Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе разрешил нам брать у них копии старых фильмов "золотого периода" на нитратно-серебрянной пленке, чтобы смотреть их дома; но это было незаконно - пленка может воспламениться и взорваться, если неосторожно с ней обращаться, и по закону предусматривалось наличие хорошо изолированного огнеупорного помещения проекционной и двух киномехаников в нем. Но смотреть единственную на то время 35-миллиметровую копию "Улыбающегося лейтенанта" Эрнста Любича было все равно, что смотреть глазами бога: лицо на резком крупном плане, пейзаж вдали, и между тем и этим все абсолютной отчетливо. Выражение "серебряный экран"происходит от наличия серебра в кинопленке, оно-то и заставляет 'мерцать' изображение. Даже современные технологии не могут достичь такого ошеломительного блеска и такой глубины резкости.


Моя выносливость не дотягивала до уровня выносливости Питера, и я, бывало, засыпала уже на третьем фильме. От Питера я узнала, что любой тип актерской игры правомерен - будь то энергичная манера Джеймса Кэгни или сдержанный минимализм Гэри Купера. Единственный вопрос: верим ли мы актеру? Можем ли мы довериться ему в полной мере? Кино требует от кинозрителя кредита доверия, готовности забыть, что он видит перед собой на экране не жизнь, а имитацию. Недаром говорилось, что когда Джимми Стюарт появился на экранах кино, недоверие было побеждено.

Иногда я спрашивала у Питера: "Ты уверен, что хочешь смотреть это снова? Ты видел этот фильм уже двадцать семь раз." На что он отвечал: "Сейчас я буду смотреть по-другому". Каждую неделю он отмечал в "Телегиде" фильмы, которые мне следовало посмотреть. Любая картина, где режиссером был Джон Форд, Говард Хоукс или Жан Ренуар, подлежала обязательному просмотру. Жить рядом с Питером значило обживаться в этих фильмах. У нас выработался свой частный язык, использующий кусочки экранных диалогов: "Захлопнем за тобой железную дверь." (Джон Бэрримор, "Двадцатый век"), или: "Вам не кажется, что это неприлично - приказывать мне уйти, после того как вы меня поцеловали?" (Кэрол Ломбард в "Мой человек Годфри"). Мы не брезговали и цитатами из "Последнего киносеанса": "Причешись, Санни, ты выглядишь как вонючий волк". Иногда, когда мы бывали на людях, сидели в ресторане, я, бывало, начинала топать ногами и стучать кулаками по столу, и народ за столиками думал, что я сошла с ума. Но Питер такое встречал одобрительно: он понимал, что я изображаю одну из истерик Кэрол Ломбард в "Двадцатом веке".


В Лос-Анжелесе мы жили в районе Бель Эйр на улице Копа де Оро, 212, в доме средиземноморского стиля с красной черепичной крышей, который раньше принадлежал молодоженам Кларку Кейблу и Кэй Спрекельс. Я нашла его в 1974 году, и Питер приобрел его на деньги, взятые у Уорнер Бразерс в счет его будущего фильма. Мы въехали в этот дом с одним лишь матрацем на пол, и затем заполнили комнаты мебелью, купленной в Беверли Хиллс, в магазине под названием "Слоанс", где нам пришлось провести целый день. У каждого из нас была наверху спальня, они обе соединялись между собой комнатушкой гардероба; после долгих лет незапирающихся дверей и сестры, которая выталкивала меня из постели, идея Вирджинии Вульф, что каждый должен иметь отдельную комнату, пришлась мне особенно по душе. В комнате Питера была ниша, в которой помещалась антикварная итальянская кушетка, покрытая шелковой накидкой цвета шампанского. В моей стояла водяная кровать с лоскутным одеялом, которое мы купили в Биг-Суре. Все стены в доме были белыми и сплошь увешаны картинами отца Питера.


Питер и я были couple du jour в Голливуде [парой дня, фр.], но среди настоящих обитателей мира кино я часто чувствовала себя самозванцем, и как правило, в их компании вела себя тихо. Когда Ларри МакМёрти написал своего "Одинокого голубя", он прислал мне гранки романа с такой надписью: "Для всего этого ты была семенем первородным. Четырнадцать лет назад я начал эту книгу с молчания Лоррен - женщины, которая не готова отдать свой голос и сердце окружающему миру, думая, что мир не услышит ее, не поймет и не полюбит. Я почувствовал такую же тишину и в тебе." Тем не менее, люди иной раз ведут со мной так, словно перед ними просто тупая блондинка, и когда я говорю им что-то свое, они часто меня не слушают, а просто глазеют, словно хотят увидеть, куда же сейчас двинется рука чревовещателя.


Даже мой агент Сью Менгерс, казалось, воспринимала меня так же. "Когда идешь на встречу, не говори там ничего, не нужно", - инструктировала она меня. "Немного косметики, причешись - и все." Со мной Сью никогда не заботилась о такте. Она разговаривала со мной очень медленно, словно мне требовалось дополнительное время, чтобы осмыслить сказанное. Питера это раздражало, и он говорил ей: "Ты не должна так разговаривать с Сибилл." На какое-то время она ускоряла свою речь, потом опять говорила медленно, а затем извинялась: "Ох, мне так жаль, я опять это сделала".


Моя первая голливудская вечеринка была в "faux chateau" [в зáмке, фр.] Сью на Голливудских Холмах - где на подходах, после серии крутых, чуть ли не под 180 градусов, поворотов, вы оказывались на восхитительно уютной узкой дорожке. Мы припарковали машину в месте, напоминающем какой-то совсем другой город, и вошли в дом слегка запыхавшись - чтобы тут же увидеть Грегори Пека, крепко оседлавшего стул и в стельку пьяного. Я почувствовала себя так, словно очутилась в параллельной вселенной, где наши герои-любимцы превратились в своих злых двойников. У меня не хватило смелости заговорить с кем-либо, и единственный человек, который подошел ко мне, оказался продюсером.

- Так ты, значит, актриса? - сказал он. - И с кем ты сейчас занимаешься?

- Ни с кем, - ответила я.

- Это неправильно, - сказал продюсер со вздохом. - Тебе немедленно нужно начать заниматься. Только тогда ты сможешь получить знания, которые тебе необходимы.

Я поставила свой бокал, выбежала на улицу и была уже на полпути к машине, когда меня остановил Питер.

- Они все фальшивые, - сказала я. - Просто ужас.

- Я знаю, - сказал он. - Но мы не можем просто так взять и уйти.


Иногда я все же осмеливалась открыть рот, однако моя непочтительность оказывала эффект полностью обратный ожидаемому. У Сью Менгерс появилась идея, чтобы я сотрудничала с Дастином Хоффманом, также одним из ее клиентов. С этой целью она организовала интимный ужин, пригласив на него меня с Питером, Дастина с его женой Анной, там же присутствовал и муж Сью, Жан-Клод Тремон. Войдя в небольшую столовую, Дастин уселся за стол, довольно долго рассматривал меня, мою долговязую фигуру (я оказалась намного выше его), а затем приподнялся на стуле на руках, словно пытался сделать себя повыше.

- Может, тебе стоит попросить у Сью парочку телефонных справочников? - спросила я у него с иронией - естественно, совершенно неуместной.

У Дастина на лице появилось такое выражение, словно его ударили и он не знает, как к этому отнестись. От этой глупой шутки вечер так и не оправился. Позже Хоффман придумал какой-то неубедительный повод и ушел пораньше.

Моя попытка исправить оплошность оказалась столь же фатальной. Явившись на съемочную площадку "Марафонца" с телефонной книгой Беверли Хиллз (которая была с дюйм толщиной [т.е. примерно 2,5 см]), я вручила ее Дастину со словами:

- Вот что я имела в виду.

Однажды было так, что он не спал в течении нескольких суток, чтобы выглядеть потрепанным и измученным для соответствующей сцены; это побудило его партнера, Лоуренса Оливье, спросить у него:

- Дорогой, почему бы тебе просто не попытаться сыграть это?


Было бы ошибкой сказать, что я не произвела впечатления и на великого Марлона Брандо. Одним теплым летним вечером мы с Питером повезли нашу замечательную наставницу актеров Стеллу Адлер на вечеринку, организованную в ее честь в доме Брандо на Малхолланд-Драйв. На деревьях горели японские фонарики, я сидела на садовой скамейке рядом с Брандо, но на этот раз не молчала, а болтала без умолку, не слишком вникая, о чем говорят другие. Брандо держал в руках бутылку пива; он взглянул на меня с нескрываемым отвращением и сказал ни к кому не обращаясь:

- Если эта девчонка сейчас не заткнется, я врежу ей вот этой бутылкой. - Потом повернулся ко мне и сказал:

- Может, ты встанешь и пойдешь, чтобы я мог видеть, как ты исчезла?

Можно представить, что я должна была чувствовать. Долгие годы я носила тяжелый камень обиды в груди. Позже, когда я делала шоу "Сибилл", Брандо был едва ли не единственной знаменитостью, которую тогда, как знали люди пишущие, можно было кусать безнаказанно. Я сказала себе: "Просто "сделай" этого Брандо, и у тебя не будет больше проблем с этим". Так в сценарии появилась шутка: "Достаточно одного пчелиного укуса, и я распухаю, как Марлон Брандо".


ПИТЕР НИКОГДА НЕ УПУСКАЛ СЛУЧАЯ ПРИПАСТЬ К НОГАМ какого-нибудь великого кинодеятеля, извлекая из этого все возможное удовольствие, в то время как мне обычно доставалась корка от пирога. В 1972 году он с энтузиазмом согласился взять интервью у Чарли Чаплина для документального фильма, который делался прямо у него дома, в Веве, в Швейцарии, но у Чаплина, похоже, была уже старческая деменция - он все время сидел молча. Во время обеда с нами он внезапно перестал есть и произнес: "Вы знаете, моя дочь Джеральдина очень богата."

Мы пробыли там уже четыре часа, и это были первые слова, которые я от него услышала.

- В самом деле? - ответила я. - Это так здорово для нее.

После чего вернулась к своему супу.


Однажды после свидания с Альфредом Хичкоком Питер вернулся домой, срочно нуждаясь в чашке черного кофе и аспирине. Питера совершенно не тянет к выпивке, он непьющий, однако, оказавшись в номере великого режиссера, он увидел, что тот разливает виски. Хоть Питер и старался, по возможности, делать вид, что пьет, но, скорей всего, только имитировал, тогда как Хичкок все замечал и отчитывал его своим зычным голосом: "Ты даже не притрагиваешься к своему стакану!"

К тому времени, как они вдвоем отправились ужинать, Питер был уже навеселе. Они спускались в переполненном людьми гостиничном лифте, когда Хичкок вдруг повернулся к нему и сказал: "И вот он лежит на полу, кровь льется из каждого отверстия и капает на ковер." Питера слегка качнуло. Да, подумалось ему, я немного пьян, но, может, на меня на секунду нашло затмение и я пропустил начало разговора? Все остальные, кто был в лифте, затаили дыхание, а Хичкок продолжил: "Музыка, что играла в соседней комнате, прекратилась, и я услышал царапающий звук." Когда лифт достиг первого этажа, Хичкок добавил: "Я склонился над ним и спросил: - Боже мой, приятель, что с тобой? - Он схватил меня за рубашку, потянул, и ... ..."

В этот момент лифт остановился, и дверь в вестибюль открылась. Все, кто там был, оставались на своих местах, напряженно ожидая конца рассказа, но Хичкок проплыл мимо них с Питером на буксире и как ни в чем не бывало начал обсуждать планы на ресторан.

- Но Хитч, - нетерпеливо спросил у него Питер, - что же все-таки произошло с вашим приятелем?!

- Да ничего особенного, - ответил Хичкок. - Просто это моя история для лифта.


В 1973 году Джону Форду была вручена Медаль Свободы Конгресса, он был первым режиссером, которого так чествовали. Публике он известен как создатель таких классических фильмов, как "Гроздья гнева", "Как зелена была моя долина" и "Искатели". Мне же он был известен как сосед, живущий через дорогу, и как эксгибиционист. К тому времени он был почти полностью прикован к постели, одетый в верхнюю часть пижамной пары, а ниже прикрытый простынью, которую ему нравилось приоткрывать, чтобы шокировать присутствующих, - часто после одной или двух ежедневных бутылок стаута [темный сорт солодового пива, род портера, - прим. пер.], которые ему еще позволялись. (Мэри, его пятидесятилетняя жена, однажды сказала мне: "Никогда не верь тому, что слышишь или читаешь, и только половине того, что видишь сама. И убедись, что твоя юбка чистая сзади, потому что там и будут у тебя высматривать.")


В вечер гала-концерта в честь этого самого награждения, возле отеля "Беверли Уилшир", Генри Фонде пришлось пробиваться сквозь толпу пикетчиков, протестующих против войны во Вьетнаме, его сопровождала дочь, Джейн Фонда. Прямо перед нами в очереди стоял Кэри Грант, и когда мы подошли к столику администратора, он сказал билетерше:

- Ужасно сожалею, но я забыл свое приглашение.

- Пожалуйста, как ваше имя? - спросила женщина, сверяясь со списком приглашенных и не поднимая глаз.

- Кэри Грант.

Женщина взглянула на него поверх своих очков.

- Вы не похожи на Кэри Гранта, - заметила она подозрительно.

- Я знаю, - сказал он с виноватым видом , - на него никто не похож.


ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ ОРСОН УЭЛЛС ПРИЕХАЛ НА УЖИН в Копа-де-Оро и остался там на два года, периодически появляясь на публике с элегантной актрисой венгерского и хорватского происхождения по имени Ойя Кодар [Ойа Кодар, род. 1941 - хорватская актриса, сценарист, режиссер. Долгое время была партнером по работе американского актера Орсона Уэллса. - Прим. пер.], у которой были идеально сформированные брови, и которая говорила хриплым, тонким голосом, как ребенок, подражающий чванливому библиотекарю. Она выглядела слишком далекой и экзотичной, чтобы быть моей подругой, но у нас с ней был похожие союзы с властными, самовлюбленными мужчинами. Как-то раз, когда мы вчетвером ужинали в парижском ресторане, Орсон и Питер полностью исключили нас из разговора, так что нам ничего не оставалось, как поджечь меню на огне свечи, стоящей на столе. К счастью, мы привлекли их внимание прежде, чем сожгли ресторан. Орсон всегда был на мели - его фильмы не приносили прибыли, несмотря на все расточаемые ему похвалы, и в течение многих лет он был вынужден вкладывать все свои деньги в свою работу. Он никогда не спал по ночам, однако дремал сутки напролет, и мне было велено не стучать ни днем, ни ночью в дверь его комнаты.

Как-то он позвал меня к себе в номер, где он баловался с пультом кабельного телевидения - переключал каналы, нажимая на длинный ряд пронумерованных кнопок. - "Подойди, взгляни-ка на это, - сказал он мне своим пафосным голосом, сдавленным от волнения. - Это самое блестящее шоу на телевидении". Программа, вызвавшая такое его восхищение, называлась "Улица Сезам". ["Улица Сезам" (Sesame Street) - детская телепрограмма, в которой сочетаются живая игра актеров, анимация и кукольный театр. Существует до сих пор - Прим. пер.] Вторым его фаворитом был "Коджак" ["Cojak" - телевизионный криминальный сериал, выпускавшийся на CBS в 1973 - 1978 гг. - Прим. пер.]. Звуками, доносившимися из его комнаты чаше всего, были клекот Большой Птицы и Телли Савалас, говорящий: "Кто тебя любит, детка?" Но он поощрял меня также учиться пению, что я и делала в течение трех лет. Работа с вокальным преподавателем, драматическим преподавателем и преподавателем актерской речи, плюс моя постоянная работа в кино, - все это меня почти совсем доконало, так что Орсон наконец сказал мне: "Ты должна выбирать, или у тебя будет нервный срыв. Пение или кино." Одна из причин, по которой я выбрала последнее, заключалась в том, что, когда я пела, люди либо смотрели на меня так, словно перед ними происходило извержение горы Святой Елены, либо просто смеялись.


Именно Орсон помог мне с ток-шоу, на которых я все время делала глупые попытки выглядеть умной. Мне потребовалось время, чтобы понять, что ведущий должен засмеяться первым, захохотать с моей подачи, что я должна была быть умной, милой и забавной, но не умнее, не симпатичнее и уж точно не смешнее Джонни/Джея/Дейва/Майка/Мерва. "Все, что тебе нужно сделать, - объяснял мне Орсон, - это проигнорировать аудиторию и поговорить с парнем за столом".

Кто смог пробудить во мне отвагу, так это Карсон [Джонни Карсон - американский телеведущий. Наибольшую известность приобрёл в качестве многолетнего ведущего телепрограммы The Tonight Show ("Сегодня вечером") на канале NBC. - Прим.пер.]: однажды на передаче он надел на себя рога, встал на четвереньки и позволил мне заарканить его с помощью лассо. В другой раз он опрокинул чашку кофе на стол, и я ему сказала: "Если бы ты пролил это себе на колени, я бы могла подтереть." На передаче с Лено [Джей Лено - американский актёр, стендап-комик, телеведущий и писатель, наиболее известный как ведущий телепередачи "The Tonight Show" на канале NBC. - Прим. пер.] я воспользовалась руками, чтобы поправить у себя грудь, которую хирургическим путем не поднять. (С возрастом она становится все более универсальной - ее можно поднимать, опускать, поворачивать в стороны или перекидывать через плечо, как это делают со своим ружьем пехотинцы с континента.)


С Леттерманом [Дэвид Майкл Леттерман - американский комик, ведущий популярной программы "Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом" на телеканале CBS. - Прим. пер.] бросил мне вызов другого рода.

(Кстати, вспомнилось: прямо перед моим выходом его сценический режиссер меня предупредил: "Не обнимай Дэйва слишком крепко". То же самое было мне сказано, когда Тони Беннетт пришел на шоу "Сибилл". Может, у меня репутация какого-то любителя пылких объятий?)

Вернемся к вызову Дейва. У меня как-то раз было запланировано появление на его шоу, но я не предполагала ехать в Нью-Йорк раньше времени, а лишь заранее отослала на студию костюм, в котором планировала там появиться. Дэйв повесил его на съемочной площадке и подшучивал над ним каждый вечер в течение недели, как бы отсчитывая время до моего появления. Когда я услышала об этом трюке, то решила, что будь я проклята, если надену этот костюм, и вместо этого вышла, завернувшись в банное полотенце. Много лет спустя, во время очередного выступления в своем шоу, Дэйв поставил 100 долларов на то, что я не смогу забросить футбольный мяч в очко - после того, как сам он девять раз промахнулся. Когда мы с ним вышли на улицу - а с нами еще и бывший чемпион Суперкубка Джо Монтана, - чтобы увидеть, кто из нас попадет мячом в окно проезжающего такси, я превратилась в Диану-охотницу. Все те годы, что мы с отцом играли в мяч, окупились, мне это удалось. Дэйв готов был простить мне свое поражение, особенно, когда я нечаянно наступила ему на ногу.


Поскольку Питер работал больше, чем любой из нас, Орсон и я часто оставались в компании друг друга. Однажды мы пили вино, сидя в гостиной под картиной, на которой были изображены танцы американских индейцев. "Знаешь, - сказал Орсон, созерцая величественные образы на картине, - было время, когда Бог был женщиной." Я ответила ему, что знаю кое-что о Кибеле из Сикстинской капеллы, и он предложил мне почитать греческие мифы Роберта Грейвса, в кратком его пересказе. Я прочла эту книгу от корки до корки, после чего еще сильнее заинтересовалась Великой Богиней, мне захотелось узнать о ней побольше.


Когда мы бывали с Орсоном в четырехзвездочных ресторанах, ему нравилось доедать остатки еды с моей тарелки, особенно в тех случаях, когда я заказывала по его настоянию что-нибудь странное и неизвестное мне, например рубец (я понятия не имела, что это как-то связано с внутренностями) или мальки рыбы (рыба на тарелке оказывалась с головой и костями, в позе, похожей на прыжок). Если у нас дома кончалась вдруг его любимая еда, он впадал в истерику.


- Кто сожрал последнее мороженое-помадку?! - мог он зареветь вдруг ни с того ни с сего. Все знали, что он сам его и съел, но мы были слишком вежливы, чтобы заявить ему об этом. Затем обнаруживалось, что в холодильнике нет ничего, кроме яиц.

- Одни только яйца! - гремел он, словно Бог наказывающий Еву за то, что та съела яблоко. - Только одно это и знаете - яйца!

Потом в знак раскаяния он готовил нам омлет, стоя у плиты босиком, в просторном черном кимоно.

Однажды в прачечной я наткнулась на его шелковые боксерские шорты шириной в три фута, сшитые на заказ на Сэвил-Роу и висевшие на стиральной машине, словно Туринская плащаница.

Он же научил меня обрезать и курить толстые, длиной в фут сигары "Монте-Кристо А" - он получал их с Кубы через европейских дипломатов, - удерживать дым во рту, не вдыхая, и выбрасывать оставшуюся половину, которую он считал слишком горькой.


Однажды днем я почувствовала запах дыма в доме и в поисках его источника оказалась у комнаты Орсона, расположенной прямо под моей. Стоя за дверью, я робко постучала и позвала его.

- Все в порядке? - спросила я.

- В порядке! - прорычал он. - Обо всем уже позаботились, убирайся!

Я не знала, что там произошло, узнала позже. Орсон сунул все еще тлеющую сигару в карман халата, халат бросил на коврик, а сам отправился в душ. Ткань загорелась и прожгла ковер, прежде чем он почувствовал опасность. На следующий день в качестве извинения я получила от него "Книгу опер" Виктора, на которой он написал парафраз на старый детский стишок: "Божья коровка, божья коровка, лети домой, твой дом горит, и твой гость, спящий медведь, тоже". На иллюстрации был изображен якобы мой дом, охваченный пламенем, и дым, который он размазал, по его словам, собственной слюной.

["The Victor Book of the Opera" - книга с изложениями историй великих опер, публиковалась в период с 1912 по 1976 год, вышла в 13 изданиях, была стратегией по продвижению продаж дисков лейбла "Виктор" с отрывками из опер. - Прим. пер.]


В августе 1972 года мы с Питером были приглашены на встречу с Ричардом Никсоном в Сан-Клементе, на благотворительный вечер для голливудских сторонников президента. Наше отвращение к политике республиканцев меркло по сравнению с тем разочарованием, когда мы узнали, что "Последний киносеанс" сочли слишком пикантным для показа на Пенсильвания-авеню, 1600. [т.е., в Белом доме] Но, как вы сами понимаете, никто не отказывается от приглашения встретиться с президентом, даже если это Никсон. Я порылась в шкафу и нашла длинное платье от Жана Пату, которое настолько смахивало на американский флаг, насколько это вообще возможно - юбка в красную и белую полоску с синим лифом. Правда, в приглашении было написано: "короче, чем платье для коктейля" - однако это все-таки был президент Соединенных Штатов (пусть даже Никсон). Когда мы остановились, чтобы спросить дорогу на заправочной станции, дежурный просто показал нам на небо и на огромные зеленые вертолеты цвета хаки, которые кружили над поместьем.


Хотя мы были приглашены на прием официально, чувствовали себя как в той шутке Мела Брукса: пришли на вечеринку, где все в смокингах, а ты один в коричневых туфлях. Там были Клинт Иствуд, Билли Грэхэм [известный религиозный и общественный деятель], Генри Киссинджер с Джилл Сент-Джон [известная американская актриса], Дебби Рейнольдс [известная американская актриса], Глен Кэмпбелл [известный американский актер], Чарлтон Хестон [известный американский актер] и Джим Браун [известный американский спортсмен и актер, темнокожий].

Питер познакомил меня с Джоном Уэйном, который поделился с нами своим восхищением "Последним киносеансом".

- Но скажу вам правду, - сказал он своим фирменным протяжным тоном, - я был немного смущен. Я имею в виду - там ведь была моя жена.

Никсон произнес небольшую скучную речь, отдавая дань уважения Уэйну.

- Всякий раз, когда мы хотим посмотреть кино в Кэмп-Дэвиде, - сказал он, - я всегда говорю: давайте посмотрим картину Джона Уэйна.

Уэйн, который держал в руке стакан, - вероятно, уже не первый, - поднял его и сказал:

- Продолжим в том же духе!


Один из адъютантов объяснил нам, что мужчины должны идти впереди женщин в процессии приема, которая происходила на лужайке, где стоял президент. Когда мы оказались лицом к лицу с Никсоном, я улыбнулась и сказала:

- Это платье я надела специально для вас, господин Президент.

- И ты прекрасно выглядишь в нем, дорогая, - сказал он. Затем, обращаясь к Питеру, добавил:

- Ты должен снять ее в своем фильме.

- Уже снял, - ответил Питер. - Только вы его еще не видели.

Никсон выглядел озадаченным.

- Как называется эта картина? - спросил он бюрократическим тоном.

- "Последний киносеанс", - сказал Питер.

Поразмышляв над названием, Никсон сказал:

- Это ведь черно-белая картина, не так ли, где действие происходит в Техасе?

- Совершенно верно, - искренне удивился Питер.

- Я видел ее, - сказал Никсон. - Это замечательная картина. - Потом он повернулся ко мне и, ласково коснувшись моей руки, спросил:

- А ты какую роль играла, дорогая?

Едва не заикаясь от волнения, я выдавила: "Джейси". Питер, который вполне наслаждался моим замешательством, добавил:

- Это она раздевается там на трамплине для прыжков в воду.

Я и Никсон оба побагровели. Его рука продолжала легонько поглаживать мою руку, и он, все еще глядя на Питера, сказал:

- Ну, все актеры прекрасно выступили в этом фильме. И теперь я тебя, конечно, запомню, дорогая.


Вскоре после этого нас пригласили в гости к легендарному режиссеру Жану Ренуару, которому тогда было за восемьдесят и который жил в Беверли-Хиллз. В Жане повторилась отцовская склонность бесить своих соотечественников: когда-то французы забросали гнилыми овощами выставку импрессионистов, где впервые увидели картины Огюста Ренуара, а спустя годы фильм Жана Ренуара "La Regle du Jeu" ("Правила игры") подвергся такой жестокой критике, что тот заявил, что либо бросит кино, либо уедет из Франции.

Когда мы впервые вошли к нему в дом, первое, что я сразу увидела, это ярко написанный портрет молодого человека, стоящего с ружьем в лесу (эта картина сейчас висит в Музее искусств Лос-Анджелеса). Я была так поглощена этим чудным произведением искусства, что не сразу заметила самого Ренуара - пока не услышала странный звук моторчика и не увидела миловидного старичка, которого поднимали на ноги с помощью автоматического стула. Он неуверенно шагнул в мою сторону, и на его бледном, сморщенном лице я увидела невероятно голубые глаза, прямо с этой картины. Его жена Дидо, выглядящая лет на тридцать моложе его, подавала белое вино в низеньких, очень холодных чашках из настоящего серебра; на них образовались прохладные капли влаги, такие восхитительные в жаркий летний день.

Мы упомянули о нашем визите в Сан-Клементе, но потом разговор, естественно, зашел о кинематографе. Мы оживленно беседовали с Дидо, которая была куратором сценария ее мужа, о печальной необходимости дубляжа. Внезапно великий человек заволновался, его бледное лицо вспыхнуло, и он снова начал подниматься со стула.

- У меня есть ответ Ричарду Никсону! - взволнованно проговорил он. - Никсона дублировали! А в цивилизованные времена, например, в тринадцатом веке, людей сжигали на кострах и не за такое!


ИНТЕРЕСНО ПРОСЛЕДИТЬ - ХОТЯ Я ЕДВА ЛИ СМОГЛА БЫ сделать это вполне беспристрастно, - как восходящая карьера неожиданно виснет и превращается в падающий метеор. Я здесь говорю не о себе, о Питере. Не менее увлекательна и хроника непройденных дорог. (Орсон сказал как-то: "Ваш успех больше зависит не от того, что вы делаете, а от того, что вы НЕ делаете"). Еще до премьеры "Последнего киносеанса" на экране, среди боссов кинобизнеса прошел вполне ожидаемый шумок, касающийся фильма, и Питеру позвонил Роберт Эванс, тогдашний глава продюсерской компании Парамаунт, которая только что купила книгу Марио Пьюзо о мафии. Ему предложили снимать по этой книге фильм. Питеру было не интересно снимать кино об организованной преступности и ее своеобразной морали в духе la famiglia. Он отказался. Десять лет спустя Эванс все еще ругал его за неудачный профессиональный выбор.

- Черт, ты отказался даже от "Крестного отца", - говорил он.

- Я не отказывался, - возражал Питер.

- Да, именно так, - настаивал Эванс, припоминая ему их тогдашний разговор. Но Питер был готов сделать и пару обратных упреков Эвансу, поскольку его неверное решение стоило ему тогда расторгнутого брака.

["Крестный отец" (1969) снят режиссером Френсисом Фордом Копполой и считается одним из лучших фильмов в истории кинематографа. Стабильно входит в первую пятёрку 250 лучших фильмов по версии веб-сайта IMDb. - прим. пер.]


Эванс пытался завербовать Питера еще однажды, на сей раз, чтобы снимать "Побег" со Стивом Маккуином. Эли Макгроу, бывшая тогда еще женой Эванса, должна была стать партнершей Маккуина по фильму. Брать на роль меня Эванс не хотел, хотел Питер. Однако роль была написана как раз для босоногой девушки с Юга, прототип которой только что начал жить с Питером гражданским браком.

- Эли Макгроу не сможет это сыграть, - заявил Питер Эвансу. - Она ведь из Беннингтона, штат Вермонт, не так ли?

Маккуин тоже не захотел меня в партнерши (главному актеру фильма сложно закинуть удочки на главную актрису, если она девчонка режиссера, не так ли? Ведь режиссер вездесущ.) Не согласившись с выбором актеров, Питер отказался от предложения. В результате Макгроу получила роль, а Маккуин - Макгроу.

[У Маккуина и Макгроу во время киносъемок начался роман. В конце концов она оставила своего мужа, Эванса, и стала второй женой Маккуина - Прим. пер.].

[Фильм "Побег" (1972) стал одним из наиболее успешных в карьере режиссера Сэма Пекинпа и актера Стива Маккуина, крупным кассовым хитом. - Прим. пер.]


Когда Эванс начал продюсировать свои собственные фильмы, он попросил Питера снять детективную историю в духе Раймонда Чандлера с Джеком Николсоном в главной роли - с ним Питер по-дружески соперничал. (Я как-то назначила Джеку свидание, чтобы проучить Питера за то, что он пошел на Фильм Экспо [Нью-Йоркский фестиваль короткометражных фильмов.] со своей бывшей женой, для меня это было доказательством, что мы как пара не существуем. Когда Питер позвонил мне и извинился, я отменила свидание. С тех пор Джек со мной не разговаривал, разве что говорил мне "привет" на вечеринках.) Питер и на этот раз хотел отдать мне главную роль - роковой женщины в дуэте с Николсоном, но Эванс заявил, что я слишком молода для нее. Ему нужна была Фэй Данауэй, поэтому Питер отказался и от "Чайнатауна".

["Чайнатаун" (1974) в итоге был снят Романом Полански и стал кассовым чемпионом, лауреатом премии "Оскар" и множества других премий. - Прим. пер.]


А Я ТЕМ ВРЕМЕНЕМ БЫЛА ЗАНЯТА ТЕМ, ЧТО СОВЕРШАЛА СВОИ собственные ошибки. Есть целые главы моей жизни, где можно добавить: "а роль досталась..." Великий Джордж Кьюкор [Дж. Кьюкор - выдающийся американский режиссер, многие его фильмы вошли в золотой фонд Голливуда - прим. пер.] насмешливо льстил Питеру по поводу "Последнего киносеанса", говоря:

- Ты собираешься лишить нас, стариков, работы.

Кьюкор был непререкаемым королем комедий с умными, красивыми актрисами, и я помнила практически их всех - Джин Харлоу в "Обеде в восемь", Кэтрин Хепберн в "Филадельфийской истории", Джуди Холидей в "Рожденной вчера", Вивьен Ли в "Унесенные ветром". Для меня было честью даже просто пойти к нему на прослушивание.

Но когда я попробовала сыграть перед ним небольшую сцену из "Путешествия с моей тетей", он заявил:

- Это действительно плохо. Почему бы тебе не взять это домой и не подрепетировать? Можешь вернуться завтра и попробовать еще разок.

Мы с Питером потратили на репетиции два или три часа, и на следующий день я отправилась в офис Кьюкора, чтобы еще раз прочесть текст. Мне казалось, что я неплохо справилась, учитывая, что не спала всю ночь, а перед глазами у меня плавали разноцветные круги. Но Кьюкор отложил сценарий, посмотрел на меня поверх очков в роговой оправе и сказал:

- Я дам тебе хороший совет, и если в тебе есть хоть капля здравого смысла, то ты его примешь. У тебя нет комедийного таланта. Никогда больше не пробуй это делать.

(Роль досталась в итоге... Синди Уильямс, той самой, которая стала потом второй половинкой сериала "Лаверна и Ширли", и у меня возникла к ней иррациональная неприязнь, от которой я так и не избавилась.)

Что ж, знаменитый режиссер сделал все, чтобы лишить меня уверенности, и я потом хныкала, волновалась, мучилась и почти ему поверила. Но хоть я много раз в своей жизни сдавалась, обычно я позволяю себе обижаться только неделю или две. Как маленькая автомашинка из мультика, которая опять на ходу, я снова и снова возвращаюсь на нужную мне дорогу. В конечном счете, никакие публичные или личные унижения никогда меня не остановливали.


Орсон Уэллс дал мне прочесть повесть "Дейзи Миллер" - о богатой, избалованной, дерзкой, и в то же время довольно наивной девушке из Скенéктади, штат Нью-Йорк, оказавшейся в Европе и пытающейся там войти в круг высшего общества.

- Генри Джеймс написал это специально для тебя, - сказал он, протягивая мне тощий томик в выцветшем красном льняном переплете. - Перед камерой ты играешь прекрасно, совсем как Дейзи, но в реальной жизни переигрываешь. Кто-то из нас, Питер или я, должен для тебя это поставить.

Работу получил Питер, и он снял фильм, не отступая от книги ни на йоту - в диалогах было от силы три-четыре слова, не написанных самим Джеймсом.


Дейзи - заправская болтушка, она болтает без конца - то о несварении желудка своей матери, то о своем несносном маленьком братце, то о мужчинах, которых видела в поезде. Ее болтовня и открытая непринужденность сурово осуждаются обществом - один из персонажей даже говорит: "Мне кажется, она вообще не способна мыслить сознательно". Таким же образом люди часто относились и ко мне, поэтому мне показалось, что этот образ подойдет мне идеально. Действительно, в своем 1972 году, я занималась в основном тем же, что и Дейзи в 1865-м: непрошенная, врывалась в приличное общество и без оглядки губила там свою репутацию.


Клорис Личман в роли матери Дэйзи, мягкой, но постоянно жалующейся, постоянно чем-то озабоченной, продемонстрировала в фильме удивительное мастерство, а сын Ларри Макмертри, Джеймс, (в своей первой, кстати, актерской работе) прекрасно изобразил нахального младшего брата Дейзи, назойливого, как муха, которую никак не прихлопнуть. Вся история рассказана с точки зрения Фредрика Форсайта Уинтерборна, весьма приятного молодого человека, который влюблен в Дейзи, но приходит в ужас, когда видит, что она не повинуется ни светским условностям, ни ограничениям комендантского часа.

Питер поговорил с Джеффом Бриджесом о том, чтобы пригласить на фильм Барри Брауна, они вместе снимались в "Плохой компании".

[Джефф Бриджес, род. 1949. - популярный американский актёр, лауреат премий "Оскар" и "Золотой глобус".

["Bad Company" - американский вестерн 1972 года, снятый Робертом Бентоном.

[Барри Браун - американский актер и писатель. - прим.пер.]


Правда, тогда никто еще не знал, что Барри находится на последней стадии алкогольной зависимости, из-за которой покончит с собой всего через несколько лет. На съемках он всегда был мрачен и замкнут, а его "завтрак чемпиона" состоял из пива, кофе и валиума, что не могло не сказаться на графике. Вечерние сумерки для режиссера удручающе мимолетны - бесконечные часы подготовки к маленькому просвету возможностей - а Барри явился однажды на съемочную площадку настолько пьяным, что мы не смогли отснять сцену и потеряли прекрасный свет. Он присутствовал практически в каждом кадре, поэтому заменить его другим актером значило бы выбросить весь уже отснятый материал в корзину и начать с нуля.

- Если он потянется в следующий раз за выпивкой, - крикнул Питер помощнику, - сломай ему руку, черт возьми, или я его пристрелю.


По мере того, как съемки в августовской жаре переполненного туристами Рима затягивались, Питер и я становились все более задумчивыми и раздражительными. "Дейзи Миллер" требовала тщательной проработки деталей эпохи и мест съемок в Италии, которые дополняли бы рассказ об обществе, куда хотели проникнуть богатые янки. Но это был первый фильм Питера без Полли в качестве художника-постановщика. Гардероб был изготовлен Тирелли из Рима, предпоследним нашим кинокостюмером, а чтобы актрисам не пришлось носить такие огромные, тяжеловесные турнюры, художник по костюмам Джон Фернесс предложил передвинуть события на пять лет вперед. И это была единственная вольность, нарушающая историческую достоверность. Примерки занимали восемь часов, и из-за тесных корсетов от груди до бедер, которые вдобавок раскачивались, у меня развилась хроническая боль в спине. Бывали моменты, когда мне приходилось останавливать съемку и расшнуровываться или тянуться за нюхательной солью, чтобы не упасть в обморок.


Однажды я заснула в своей гримерке и появилась через полчаса после звонка.

- Никогда больше не смей опаздывать! - закричал Питер. - Мне безразлично, станешь ли ты великой звездой, но в этом бизнесе время - деньги! Это не только накладно, но и оскорбительно для остального актерского состава и команды. Мэрилин Монро была уволена со своей последней картины за опоздание.

Его тирада произвела на меня впечатление. В следующей сцене мои глаза опухли от слез, и я играла ее с совершенно натуральной всепроникающей грустью. (Возможно, он сделал это нарочно. Вы же знаете, какие они пройдохи, эти режиссеры.)

Несмотря на то, что этот фильм был для нас осуществлением мечты, нам с Питером было не слишком весело вместе - ни на съемочной площадке, ни за ее пределами. Он был измотан, часто плохо себя чувствовал и не хотел покидать отель. А мне нужен был спутник для полуночных пробежек за мороженым на Пьяцца Навона, на выходных хотелось экскурсий в прохладные тосканские деревни, хотелось заняться любовью в римских развалинах. И как всегда, я была лучше на деле, чем на словах.


Идеальным сообщником для вылазок был помощник продюсера моего возраста, который начал работать у Питера как мальчик на побегушках (принести кофе, сходить по поручению и т.п.)

Наши приятельские отношения начались еще во время "Последнего киносеанса", - мы проводили с ним дни у бассейна нашего Техас-мотеля, по очереди подпрыгивая на трамплине и делая вид, что в одежде прыгаем в ледяную воду. Нас объединяла любовь к музыке и детство, прошедшее под знаком алкоголя: его отец был джазовым гитаристом и сошел с ума на поминках Джона Форда, скончавшись позже от сердечного приступа. У этого моего "продюсера" были тонкие каштановые волосы (волосы никогда не имели для меня особого значения, мои первые эротические фантазии были о Юле Бриннере) и все еще беззаботные повадки сёрфера из Южной Калифорнии: спорт и игра всюду, где только можно. Мы быстро подружились, притворяясь, что не замечаем мощного взаимного притяжения, оно казалось неуместным.


Мне нужно было поехать в Нью-Йорк, чтобы увенчать новую модель года, и поскольку Питер не мог уехать, он попросил "продюсера" сопровождать меня, не подумав о возможной потенциальной угрозе. Мы должны были быстро вернуться - из Рима в Нью-Йорк и обратно менее чем за двадцать четыре часа - поэтому Чарльз Блюдорн, управлявший "Gulf & Western", материнской компанией Парамаунта, попросил своего друга Эдгара Бронфмана, главу "Сиграм", одолжить нам свой частный самолет Гольфстрим II. Самолет этот был истинным прибежищем порока - весь в ворсистых коврах и с бесплатным шампанским. Во время полета на запад нам удавалось хорошо себя вести, но не было никакой возможности, чтобы эти два паровых движка на одной трассе не столкнулись примерно через десять секунд после регистрации в "Уолдорф-Астории". Когда мне нужно было идти на конкурс, я едва могла ходить.


Я послала - причины вам понятны - в комнату "продюсера" корзинку маргариток, напомнив ему о нашем договоре: это было здорово, но на этом и все. Мы не собираемся делать это снова. Однако... когда на обратном пути система отопления "Гольфстрима" дала сбой, мы рассудили, что секс на высоте мили - самый эффективный способ согреть друг друга. Вернувшись в Рим, мы изо всех сил старались остыть, не прикасаться и даже не смотреть друг на друга из страха быть разоблаченными. Решили, что мы больше не будем любовниками, пока не закончатся съемки. Тем не менее, снова и снова продолжали обманывать босса, и я находила этот обман, эти увертки и безрассудство весьма захватывающими. Смесь секса и вранья была для меня удобной и знакомой территорией. Предательство? Не в моем словаре.


Бюджет Дейзи Миллер составлял чуть более 2 миллионов долларов - ничтожная сумма для фильма, учитывая зарубежные локации и исторические костюмы. Питер гордился своей работой, однако сомневался в ее кассовом потенциале. "Это не похоже на обычную коммерческую ленту", - говорил он в ежедневных газетах. Его настроение не слишком улучшилось, когда он показал черновую версию боссам Парамаунта.

- Все в порядке, - сказал Фрэнк Ябланс, начальник производства, пожав плечами и без особых эмоций.

- В порядке? - переспросил Питер, ожидая от Френка чего-то более воодушевляющего. - И это все, что ты можешь сказать?

- Чего ты от меня хочешь? - ответил Ябланс. - Ты Бейб Рут, и твоя очередь забивать.

["Бейб" Рут - легендарный американский бейсболист 30-х годов. - Прим. пер.]


Когда весной 1972 года фильм вышел на экраны, Newsweek был от него в восторге, а The New York Times назвала его "триумфом для всех, кто принимал в этом участие". Нас пригласили на просмотр "Дейзи Миллер" в Гарвардский клуб "Быстрый пудинг" [Социальный студенческий клуб Гарварда - прим. пер.]. (Позже мы узнали, что студент, который нес наши сумки с пленкой, был Джоэл Сильвер - тот самый, что продюсировал все фильмы "Крепкий орешек").

Однако кинокритик Рекс Рид посоветовал мне: "Сибилл, возвращайся к своим синим джинсам." И это было почти похвалой по сравнению с некоторыми другими отзывами.

Когда съемки только еще начинались, Питер заявил следующее:

- Я подумал, что если Генри Джеймс приложил столько усилий, чтобы написать хорошую роль для Сибилл, то я должен это снять.

Кинокритик из "Таймса" был явно с ним не согласен: "Среди всех недостатков этого фильма - ошеломляющий буквализм, вопиющее отсутствие тонкости - нет ничего ужаснее, чем игра Сибилл Шеперд. Богданович поставил ее впереди всех остальных, словно какой-то электрический торшер, включенный в розетку".

Насколько я знаю, рецензента уже нет в живых. Я к этому никакого отношения не имею.


"Дейзи Миллер" была кассовой бомбой, но большинству критиков хотелось увидеть наши отношения, а не фильм, который они, казалось, жаждали разнести в пух и прах. Мне кажется, что хорошие отзывы могут быть опаснее, чем плохие, потому что в них легче поверить и перестать стремиться к лучшему. Но невозможно, чтобы актеры не почувствовали себя плохо под ударами и стрелами отвернувшейся фортуны. У нас с Питером не было детей, поэтому наши фильмы были для нас как дети, и все эти насмешки и выговоры нас сильно ранили. Мы утешали друг друга, читая вслух "Лексикон музыкальных инвектив", в котором подробно описывались критические нападки на великих композиторов. ("Американец в Париже" - тошнотворная чепуха, настолько скучная, неровная, хилая, вульгарная, многословная и бессмысленная, что обычному зрителю быстро опостылеет". "Вторая симфония Бетховена - это грубое чудовище, мерзко восстающий раненый дракон, который отказывается умирать и, хотя в финале истекает кровью, продолжает яростно сражаться, задрав хвост.") Мы выставляли напоказ нашу с Питером солидарность, нахально покидая вечеринку для прессы, чтобы заняться любовью в соседней комнате. Мы были первой парой любовников, оказавшейся на обложке нового журнала под названием "People", а на его страницах мы беспардонно хвастались тем, что просто жить вместе - это гораздо сексуальнее, чем просто быть женатыми. Мы были самонадеянны и самодовольны, а главный посыл был такой: мы - Сибилл и Питер, а вот вы - нет. Питеру постоянно приписывали заслуги в моей карьере, как будто он был Пигмалион, лепящий Галатею, или Свенгали, управляющий пением Трильби с помощью гипноза. (Я в шутку называла его Свеном, но ему не разрешалось называть меня Трильби.")

[Трильби и Свенгали - герои известного романа Джорджа Дюморье "Трильби", вышедшего в 1894 г. - Прим. пер.]


- Перестань говорить людям, что ты так влюблен и так счастлив, - предостерег Питера Кэри Грант.

- Но почему? - спросил тот.

- Потому что в массе своей люди не любят и не счастливы, - ответил Грант.

- Я думал, весь мир любит того, кто влюблен, - сказал Питер.

- Не обманывай себя, - ответил Грант.

Примерно тогда же Кэри мне позвонил и обнадежил меня:

- Послушай, Сибилл, ты очень умна, и я вижу, что тебе предлагают очень глупые роли, но ты не отчаивайся. Если бы я все еще играл, ты была бы той девчонкой, с которой я хотел бы работать. Что бы ты ни делала, не впадай в депрессию и не начинай много есть.


У Питера был комплекс превосходства, и он мог быть довольно грубым. Когда люди не понимали чего-то, что он считал важным, он вел себя так, как будто они были ребятишками из детского сада. Внезапно став богаче, чем он мог себе вообразить, он изменил манеру одеваться, отдавая предпочтение блейзерам с медными пуговицами и галстукам-аскотам, и сел за руль двухцветного облачно-серебристого "Роллс-Ройса" с красной кожей в салоне. Я купила ему породистую лошадь и мексиканское седло ручной работы с его инициалами на серебряном рожке; мне он купил скакуна аппалузу и седло гермеса; скакун и седло, обмотанные, тот и другой, красной лентой, прибыли к нашему дому в трейлере одним рождественским утром. Короче, мы были отвратительны.


Как бы я его ни обманывала за его плечами, моя профессиональная преданность ему доходила до крайности. Когда меня попросили вручить премию "Оскар" за Лучшую мужскую роль второго плана в 1972 году, я решила немного развлечься.

- Номинанты - Джон Хаусман за "Бумажную Луну"... то есть, я хотела сказать, за "Бумажную погоню", и Рэнди Куэйд за "Последний киносеанс"... то есть, я имею в виду, за "Последний наряд".

Когда я услышала в зале два слабых смешка и мертвую тишину тысячного зала, я был поражена. Билли Уайлдер написал в журнале "Variety": "Голливуд теперь объединился в своей ненависти к Питеру Богдановичу и Сибилл Шеперд."


МЕНЯ ВСЕГДА ВДОХНОВЛЯЛИ СТРОКИ ИЗ ГЕТЕ: "Что бы вы ни делали, не бойтесь начать. В смелости есть свой гений, своя сила и магия." С большими сомнениями я решила окунуться в новую для меня стихию и записать альбом стандартов под названием "Сибилл - Колу Портеру".

[В музыке "стандарт" - это музыкальная композиция (или тема) с устойчивой популярностью, которая рассматривается как часть "стандартного репертуара" в одном или нескольких жанрах. "Стандарты" обычно широко цитируются другими исполнителями в своих произведениях и часто служат основой для музыкальной импровизации, напр., джазовый стандарт, блюзовый стандарт и т.п.; Кол Портер - знаменитый амер. композитор легкого жанра, писавший также и стихи к своим песням, 1891-1964. - Прим. пер.]

Питер согласился профинансировать выпуск альбома, и его ассистентом вновь стал "продюсер", который удобно расположился в квартире менее чем в миле от нашего дома.

Питеру пришла в голову идея заранее разослать кассеты Орсону Уэллсу, Кэри Гранту, Фреду Астеру и Фрэнку Синатре, с просьбой дать одобрительные цитаты для обложки альбома. Первые трое послали восторженные, благодарные отзывы, и я надеялась на то же самое от Синатры. Однажды я столкнулась с ним после представления в отеле "Дворец Цезаря"

- Я вас люблю, - отчаянно выпалила я.

Он уставился на меня своими лазурными глазами.

- Я тоже люблю тебя, детка, - сказал он.

Однако после прослушивания альбома он прислал такую телеграмму: "Восхитительно, чего только не сделают некоторые парни для чиксы!"

Я была просто ошеломлена.

Питер пытался убедить меня, что в телеграмме, по виду недостаточно восторженной, всего лишь опечатка, и что один добавочный восклицательный знак заставил бы прочитать отзыв совершенно иначе: "Восхитительно! Чего только не сделают некоторые парни для чиксы!"


Именно на основе этого альбома Питер убедил "20-й Век-Фокс" дать зеленый свет нашему следующему совместному проекту, оригинальной музыкальной комедии под названием "Наконец-то любовь". В сценарии, написанном с использованием песен Кола Портера, повествовалось о сумасбродной, но обедневшей наследнице, которая любит миллионера плейбоя, который любит звезду Бродвея, которая любит итальянского повесу. В киномюзиклах актеры обычно записывают вокал в студии задолго до съемок, и уже затем, во время съемок, синхронизируют движения губ с записанными треками, поэтому качество их голосов получается значительно улучшенным с помощью студийного оборудования стоимостью в миллионы долларов. Кинозрители привыкли к такого рода техническому совершенству, которое невозможно дать в живом исполнении. Но Питера больше интересовала непосредственность, чем совершенство. Его вдохновляли мюзиклы Любича 1930-х годов, когда невозможно было записать голос и оркестр отдельно, и ему нравились тонкие нарушения в темпе, которые случались у музыкантов, следующих за актерами. Он попросил отдел звукозаписи в Фоксе изобрести способ, с помощью которого он мог бы записывать голоса актеров вживую, в то время как мы, актеры на съемочной площадке, слушали бы пианиста через крошечные приемники в ушах, с помощью антенн, спрятанных в волосы.


Однажды ночью, когда мы снимали в центре Лос-Анджелеса, у полиции возникли подозрения по поводу нашего оборудования, и они пригрозили арестовать Питера за незаконные съемки.

Сегодня многим нравится фильм "Наконец-то любовь" - возможно, он вдохновил Вуди Аллена на создание мюзикла "Все говорят, что я люблю тебя". Но когда фильм только вышел, его разгромили почти всюду. У нас было четыре недели репетиций (у Фреда и Джинджер - шесть), и стресс взял свое: два или три раза в неделю у Берта Рейнольдса начиналась гипервентиляция, и ему приходилось дышать в бумажный пакет. В последний съемочный день я трижды врезалась рукой в различные двери (у меня до сих пор остался шрам на ногте большого пальца, где медсестра студии проткнула его сильно нагретым концом скрепки). На протяжении всего фильма я скакала без лифчика в шелково-сатиновом платье в стиле 1930-х годов, которое так сильно мялось, что я не могла даже сесть, из-за чего долгие съемочные дни проводила, опершись на старомодную "наклонную доску".


Учитывая, что этот наш шипучий кинококтейль был выпущен в 1975 году, как раз когда страну шатало от пост-уотергейтской депрессии в сочетании с серьезным экономическим спадом, время не могло быть выбрано хуже. Хотя Питер и защищал свой фильм публично, в частном порядке мы говорили о нашем детище - "фиаско". На студию оказывалось огромное давление, чтобы фильм "Наконец-то любовь" вышел без промедлений, и Питер видел, что от него требуют оставить многие слабые моменты как есть. Чтобы их исправить, ему потом пришлось потратить 60 тысяч долларов из своих собственных денег.

Этот фильм был одним из последних, показанных перед тем, как Рэйдио Сити Мюзик-Холл закрыл свои двери на долгие годы, что побудило Орсона Уэллса упрекать нас:

- Это вы прикрыли эти гребаные "Рóкетс"!

[The Rockettes - нью-йоркский женский танцевальный коллектив, основанный в 1925 году в Сент-Луисе (штат Миссури, США) и сочетающий в себе традиции французского варьете и американского танцевального мюзикла. Существует до сих пор.]


Киношники были в восторге, они только и ждали, что мы потерпим неудачу. Кинокритик Джудит Крист позвонила Питеру перед выходом картины и спросила:

- Как дела?

- Очень хорошо, - ответил Питер.

- Лучше бы так и было, - сказала она. - Тебя уже ждут с ножами наготове.

Когда Джин Шалит комментировал фильм на передаче "Шоу тудей", он сказал:

- В этом фильме Сибилл Шеперд выглядит так, как будто она не в состоянии нормально ходить или говорить, а уж петь - тем более.

Затем он поднял табличку с надписью "БОМБА" и закончил словами:

- Продюсер, сценарист, режессер и тот, кто все это провалил - Питер Богданович.


Винсент Кэнби из "Нью-Йорк Таймс", тот самый, у которого нашлись такие добрые слова обо мне в "Дейзи Миллер", писал, что "выбрать Сибил Шеперд для музыкальной комедии - все равно что привести лошадь в кошачье шоу ". Другой критик, характеризуя наши с Питером частные отношения, назвал Питера "блестящим фоном для Сибилл Шеперд, его разрекламированной, но бесталанной подружки". Я был раздавлена, унижена и спрашивала себя: "Возможно ли, что я так бездарна?" Есть такое присловье: "Если три человека скажут тебе, что ты мертв, ложись и умирай." Но я все время про себя думала: дело не в том, сколько раз тебя сбивают с ног, а в том, сколько раз ты снова встаешь.


Стараясь не забывать об этом, я встретилась с продюсером Дэвидом Мерриком и режиссером Джеком Клейтоном, в расчете, что они дадут мне роль другой Дейзи, рядом с Робертом Редфордом в "Великом Гэтсби". Но когда они попросили меня провести кинопробу, я высокомерно отказалась.

- Разве они не видят, что я подхожу идеально? - спросила я у своего агента.

(Роль в итоге досталась ... Мии Фэрроу.)

Я упустила шанс сняться в фильме "Смерть на Ниле" по Агате Кристи, опасаясь, что большую часть фильма я провела бы в виде трупа. (Роль досталась ... Лоис Чайлз.) Некоторые актрисы становились моими заклятыми врагами: когда Джон Шлезингер объявил меня слишком старой и недостаточно восприимчивой для "Дня саранчи", роль досталась... Карен Блэк. Она же получила потом роль, которую я очень хотела, - в "Семейном заговоре", ставшем последним фильмом Альфреда Хичкока.


Я надеялась также сыграть роль Нормы Ширер* в "Последнем магнате". Это история-ключ об Ирвинге Тальберге, для которой Гарольд Пинтер адаптировал последний роман Ф. Скотта Фицджеральда. Продюсер Сэм Шпигель и режиссер Элúя Кáзан* попросили меня встретиться с ними в Беверли-Хиллз, в тусовочном месте под названием "Бистро Гарденс". Была уже середина дня (возможно, они слышали о моем аппетите и потому не торопились приглашать меня отобедать с ними?) и ресторан был почти пустой, если не считать официантов, гремящих столовыми приборами и накрывающих столы для ужина. Я прекрасно знала, что Казан был крупным голливудским актером, одним из основателей "Актёрской студии"* (места, где зарождался "метод"). Он познакомил кинозрителя с Джеймсом Дином в фильме "К востоку от рая", разоблачал коррупцию профсоюзов в ленте "В порту" и атаковал антисемитизм в "Джентльменском соглашении". Я также знала о его противоречивых показаниях перед Комитетом по антиамериканской деятельности Палаты представителей и о его позиции в отношении голливудского "черного списка". Когда он назвал Комиссии своих коллег, подозреваемых в том, что они коммунисты, Стелла Адлер заявила, что это сравнимо с отцеубийством. Однако роскошь отказа от работы, основанного на политических убеждениях, - это не совсем то, что большинство актеров могут себе позволить.


*[Elia Kazan - выдающийся американский режиссёр театра и кино, продюсер, сценарист и писатель, карьера которого охватила период 1930-х - 1970-х гг. Лауреат трех "Оскаров".]

*[Norma Shearer, (1902 - 1983) - популярная в свое время канадо-американская актриса, обладательница премии "Оскар". - Прим. пер.]

*[Irving Grant Thalberg (1899 - 1936) - голливудский продюсер, прозванный "вундеркиндом Голливуда" за свою способность распознавать удачные сценарии и звёздный потенциал актёров. - Прим. пер.]

*[Actors Studio - профессиональная школа актёров, режиссёров и драматургов, основанная в 1947 году в Нью-Йорке. Известна в первую очередь из-за своего "метода", разработанного ещё в 1930-е годы и базирующегося на системе Станиславского. - Прим. пер.].

*[James Byron Dean, (1931 -1955) - американский актёр. Трагическая смерть, легенды и мифы, окутавшие его жизнь, создали ему культовый статус. - Прим. пер.]


Казан во время нашей встречи молчал, в то время как Шпигель рассказывал мне о своей работе в нацистской Германии в начале 1930-х и о том, как он использовал псевдоним С. П. Игл [Орел], впервые приехав в эту страну и предполагая, что это звучит стильно и по-американски. Он все смотрел на красно-синий шарф, дважды обернутый вокруг моей шеи, словно он действовал ему на нервы, и наконец не выдержал:

- Милая, сними-ка эту штуку.

- Я не могу, - сказала я, схватившись за горло, как мне казалось, с забавным драматизмом, - у меня ужасный шрам.

Казан ожил и обменялся взглядом со Шпигелем - если бы сцена была графическим комиксом, надпись в "пузыре" гласила бы: "Что она о себе воображает, разговаривая с нами в таком тоне?" - (Конечно, роль досталась ... Ингрид Боултинг.)

[Ingrid Boulting - род. 1947, балерина, модель и актриса. - Прим. пер.]

Я ходила и напевала себе серенаду с детским стишком (которую эгоцентрично повторяла потом в течение долгих лет): "Никто меня не любит, все ненавидят, думаю, пойду-ка я есть червячков. Большие, жирные, сочные, маленькие, крошечные, тонкие. Боже, как они будут извиваться!"


После оглушительного провала "Наконец-то любовь!", мне понадобились все остатки мужества, чтобы позвонить совершенно изумительному джазовому саксофонисту Стэну Гетцу и попросить его сотрудничать над альбомом под названием Mad About The Boy, названным в честь песни Коула Портера.

[Stan Getz, первоначально Стенли Гаецкий, (1927 -1991) - американский джазовый музыкант (теноровый саксофон), прозванный "The Sound" ("Звук") за то, что извлекал из своего инструмента красивейшие звуки. - Прим.пер.]


Альбомом занимался "продюсер". Мы по возможности избегали того, чтобы проект ассоциировался с Питером, боясь в очередной раз навлечь на себя гнев критиков, однако деньги вложили все трое, по 10 000 долларов каждый. Во время записи Гетц стал подъезжать ко мне, и когда я отказалась спать с ним, он прорычал: "Это будет твоя вина, если я снова стану алкашом и наркоманом!", и игнорировал меня до конца проекта. Альбом оставался в подвешенном состоянии в течение четырех лет: я самолично скупала его по магазинам и получила отказы на всех крупных звукозаписывающих студиях. (Чтобы держать вас в смирении, нет ничего лучше прямого отказа в лицо.) Удивительно, но несколько джазовых критиков действительно услышали его и полюбили (в "Лос-Анджелес Таймс", например, меня сравнили с Ли Уайли и Эллой Фитцджеральд - лучше и быть не может!) В конце концов альбом был выпущен небольшой компанией Inner City Records, которая обанкротилась несколько лет спустя.

Адвокат компании получил права на музыкальный каталог, изменил название моего альбома на "Cybill Getz Better" ["Сибилл - Гетц - Улучшено" или "Сибилл становится лучше"] и сообщил мне, что копии, которые я у них запрошу, обойдутся мне дополнительно в 10 тысяч долларов. Я предложила ему сменить название на "Cибилл - Гетц - Облажались".


С одобрения Питера я решила снять собственную комнату - крошечную студию в высоком жилом здании-башне на берегу океана в Санта-Монике. Комната была украшена фотографиями Бастера Китона - алтарем во славу его комедийного гения, украшенным вдобавок горящими свечами, - и вся ее поверхность, кроме пола, была покрыта дымчатыми зеркалами. Один из ящиков моего бюро был заполнен озорными подарками Питера, призванными оживить нашу сексуальную жизнь - механизированными эротическими устройствами, книгами о постукивании по нижним чакрам для полного сексуального пробуждения, трусиками без промежности от "Фредерика" из Голливуда, и тому подобным. (Игрушки были в порядке, но я с таким же успехом могла бы сходить за секс-игрушками в ближайший овощной магазин, - хотя моральное большинство, вероятно, работает над законом, запрещающим использование огурцов в этих целях). Питер называл эту квартиру "беседкой любви" (там не было места, где присесть, кроме огромной кровати), и мы с ним вместе пели там о "нашем маленьком логове беззакония", что-то из стишков Роджерса и Харта:

"Для девчонки и мальчишки радио - это такой класс, да еще и потолок из стекла!"


Не знаю, думал ли Питер, что он у меня единственный "мальчишка", но я была уверена, что я не единственная "девчонка" в его жизни. Как-то он рассказал мне об одной из своих интрижек. Я была в ужасе, в шоке, в гневе, но в конечном счете испытала облегчение. Хорошо, что он никогда не спрашивал, что происходит без его ведома в моей квартире - мы все еще действовали в рамках нашей политики взаимного умалчивания, и квартира давала мне возможность встречаться с "продюсером". Я металась между двумя любовниками, но это не помешало мне взять и третьего, и четвертого, и пятого. Возможно, моя неверность была неудачным способом подстраховаться от того, чтобы не быть такой уязвимой, как моя мать, твердо уверенная в том, что мужчина никогда тебя не бросит, если ты его действительно любишь. Что же было такого неудовлетворительного в отношениях с Питером, что я должна была проделывать это? Или я пыталась вернуть себе контроль над человеком, который являл для меня всю власть и все деньги - примерно так же, как мой дед? Питер дал мне лицензию на секс, но он, конечно же, не думал, что я осмелюсь заниматься им внеурочно и так безрассудно близко к нашему дому, практически пользуясь его Rolodex как личной службой знакомств.

[Rolodex - каталог с карточками для контактной бизнес-информации. - Прим. пер.]


Это был режиссер, чьими фильмами мы с Питером восхищались - человек с угловатым лицом, старше меня на двадцать пять лет, носивший длинные золотые цепочки, толстый золотой ID-браслет и женатый на известной актрисе. Мы бывали на одних и тех же голливудских вечеринках, иногда выбирались на ужин вчетвером.

Питера не было в городе, когда он позвонил мне, и пока мы разговаривали, я каким-то образом оказалась на полу в ванной комнате, с телефонным шнуром, дважды обернутым вокруг меня. Когда он спросил меня по телефону, что я делаю, я выдала нечто более провокационное, чем правда.

- Я лежу в пустой ванне, - сказала я. - Я часто так делаю, когда разговариваю по телефону.

Он ответил обязательным смехом, за которым последовал соответствующий вопрос:

- А что ты надеваешь, лежа в пустой ванне?

- А что обычно надевают в ванне? - ответила я.

- Интересно, - сказал он. - Я и не знал, что ты настолько сумасшедшая.

Я упомянула о святилище Бастера Китона в своей пляжной квартирке.

- Я бы с удовольствием посмотрел, - сказал он. - Скажи, Питер расстроится, если я приглашу тебя на ужин?

- Если с тобой, то нет, - сказала я.

Мы договорились встретиться в квартире.

- Ты потрясающе пахнешь, - сказал он, когда я открыла дверь. - Что это за запах?

- Ну, дорогой, это же масло магнолии, - ответила я своим томным южным протяжным тоном. Проходя мимо меня, он рассеянно позвякивал мелочью в кармане и брызгал в рот освежителем "Бинака". Когда я увидела, что он ищет место, чтобы сесть, я побежала на балкон за деревянным табуретом, но потом передумала.

- Пойдем на пирс, - сказала я. - Это будет настоящее приключение.

Пирс Санта-Моники был выцветшим пережитком "ревущих двадцатых", с несколькими рыбацкими лачугами тут и там, несколькими захудалыми сувенирными киосками и чудесной каруселью, в эту холодную, туманную ночь закрытой. Сквозь запертые ворота я смотрела на ее раскрашенных лошадок, когда снова услышал звон мелочи. Похоже, это была режиссерская версия откашливания.

- Ты готова вернуться? - спросил он.

Нет, мне хотелось дойти до самого конца пирса, где никого не было, кроме нескольких рыбаков, которые избегали встречаться со мной взглядом. Он шел рядом, неохотно любуясь моими прыжками через мусорные баки. Когда мы вернулись к его машине, он посмотрел на меня холодным, оценивающим взглядом.

- Если бы это была сцена из фильма, - сказал он, - я бы ее переписал.

- Каким образом? - спросила я.

- О, мне пришлось бы сесть за пишущую машинку, - сказал он. - Вот тут-то и начинают течь соки. Я снимаю домик в Малибу. Это единственное место в Лос-Анджелесе, где я могу дышать. Почему бы нам не поехать туда? Тебе не о чем беспокоиться. Все будет в полном порядке.

Я не знала, в чем он хотел меня убедить. То ли в том, что у него нет никаких планов на меня, то ли, что он не переступит границ своей дружбы с Питером, то ли что нас не поймают. Я не знала, чего хочу. Но если вам хочется спросить об этом меня, то, пожалуй, не стóит.


Его пляжный домик стоял так близко к океану, что вибрировал при каждом ударе волн, и гнетущая сырость наполняла комнаты и каждую поверхность в домике - даже сиденье унитаза было отсыревшим.

- Извини, я на минутку, - сказал он мне довольно официально.

Отсутствовал он более получаса, выполняя, по моим предположениям, какой-то обязательный перед соблазнением ритуал. (По крайней мере, один раз я услышала шипение "Бинака спритц".)


Мы пошли прогуляться по пляжу, и, пока он курил косяк, глаза у него покраснели и он становился все более замкнутым. Потом мы сидели в домике на диване и вели мучительную светскую беседу, когда он наконец сказал:

- Пожалуй, я отвезу тебя домой.

Он позвонил мне на следующий день.

- Сегодня я говорил со своим психоаналитиком, - сказал он. - Мы с ним теперь просто друзья, я закончил свой анализ три года назад, - и я упомянул о нашей с тобой ситуации. Он предположил, что я смущен и чувствую себя виноватым, и что, вероятно, было бы здорово потакать своим порывамер. - Последовала долгая пауза. - Скажи, как тебе вчерашний вечер?"

- Он был ужасен, - призналась я.

- Мне тоже так показалось, - сказал он. - Я хотел тебя, но понятия не имел, чтó ты чувствуешь ко мне. Я думал, ты считаешь меня непривлекательным, и боялся быть отвергнутым.

Я заверила его, что все женщины представляют его себе Адонисом, после чего перешла к другой карточке в картотеке.


Мы с Питером были хорошими друзьями режиссера Джона Кассаветиса и его жены, актрисы Джины Роуландс. [Джон Николас Кассаветис (1929 - 1989) - американский кинорежиссёр, актёр, сценарист. Cчитается одним из важнейших представителей американского независимого кино. - Прим. пер.] Джон был одним из величайших ловеласов в мире, но когда я однажды позвонила ему в офис и захотела вовлечь в игру, это мне не удалось.

- Как дела? - сказала я ему, и тут включился явный сигнал сирены.

- Почему ты звонишь мне сюда? - спросил он с раздражением. - Что ты делаешь?


Отличный вопрос. Я не понимала, что я делаю. Я больше не верила, что сексуальные отношения означают любовь, но все еще была убеждена, что я не контролирую себя и потому не виновата. Я использовала мужчин, и они использовали меня. (Невозможно действовать хладнокровно по отношению к кому-то так, чтобы твое хладнокровное сердце при этом не пострадало). Пока меня не поймали, я верила, что все в порядке. Я рано поняла, что любовь - это не то, что ты чувствуешь, а то, что ты можешь получить, если будешь действовать с любовью - как это было с моим дедом. Мужчины должны были хотеть меня, но я не должна была хотеть их. Когда я отступила от моральной позиции моей матери, которая основывалась на идее, что моя единственная ценность как женщины заключалась в моей сексуальности, но в то же время я не должна была получать от нее удовольствия, я потеряла защитный родительский голос в своей голове, голос, который постоянно твердил мне:

- Сибилл, что ты делаешь?

Мне потребовались годы, чтобы осознать свою отчаянную сексуальность. Я должна была поверить в себя как в личность, которая имеет ценность за пределами сексуального, личность с границами, личность, которая может сказать "да", когда она имеет в виду "да", и "нет", когда она имеет в виду "нет", и при этом осознает разницу. А до тех пор я пыталась спасти свою жизнь единственным известным мне способом - с помощью вранья.


Глава Седьмая

"Мне нужен типаж в духе Сибил Шеперд"


СТАРАЯ ГОЛЛИВУДСКАЯ ШУТКА (ЕЕ ЧАСТО ПОВТОРЯЮТ, с заменой имен) - перечисляются пять этапов актерской карьеры.

Первый: Кто такой Дастин Хоффман?

Второй: Срочно соедините меня с Дастином Хоффманом.

Третий: Дайте мне типаж Дастина Хоффмана.

Четвертый: Найдите мне молодого Дастина Хоффмана.

Пятый: Кто такой Дастин Хоффман?


В 1975 году, когда мне было двадцать пять лет, моему агенту, Сью Менгерс, позвонил молодой режиссер Мартин Скорцезе, снимавший тогда фильм "Таксист".

- Мне нужен типаж в духе Сибил Шеперд, - заявил он ей.

- А как насчет оригинала? - спросила она.

В самом начале нашей работы с Сью, я просила ее быть всегда со мной честной и откровенной, и потом она была неизменно, непоколебимо честна.

- Попробуй подлизаться к Марти, - наставляла она меня, когда Скорцезе согласился со мной встретиться (мне сразу вспомнилось предложение Момы подлизаться к Да-ди: "давай, кинься ему на шею!"). - Будь с ним любезной, милой и наивной. Улыбайся и красиво выгляди. Много не болтай, не шути и не говори, что ему следует подложить телефонную книгу под зад.

Когда я дочитала сценарий, доставленный посыльным в мой отель в Нью-Йорке, я швырнула его через всю комнату, стараясь попасть в мусорную корзину. Насилие, описанное в нем, было настолько жестоким, а мой персонаж - политически ангажированная фифа по имени Бетси из штаба президентской кампании, - настолько темен для меня, что я не представляла, как в него вообще можно вдохнуть какую-то жизнь. Это беспокойство имело под собой основания - ну что вообще такое "тип Сибил Шеперд"? Со своим маленьким ненадежным путеводным огоньком, который почти погас, задуваемый годами язвительных отзывов, я могла и не разглядеть правильного пути. Я подумала, может, я недостаточно хороша, чтобы играть даже свой собственный типаж? Однако фильмы Скорцезе приводили меня в восхищение - и "Грязные улицы", этот безжалостный портрет мелких преступников-мафиози из нью-йоркской Маленькой Италии, и запомнившийся всем фильм "Алиса больше здесь не живет", который принес премию "Оскар" актрисе Эллен Бёрстин, той, что играла мою мать в "Последнем киносеансе".


Сам Скорцезе был энергичен до маниакальности - он говорил так быстро, словно его жизнь зависела от поддержания определенной скорости. Он постоянно твердил о какой-то талантливой молодой актрисе, которую он надеялся привлечь на роль девочки-проститутки Айрис.

- Эта девчонка, Джоди Фостер, так молода, что не уверен, разрешит ли ее мать ей сниматься, - сказал он. - Ты же знаешь, какой там характер материала. Но она хороша! Кстати, она очень смахивает на тебя в твои четырнадцать.

Параллельно с разговорами о "Таксисте" Питер планировал наш следующий проект под названием "Никельодеон", который должен был возобновить его сотрудничество с Райаном О'Нилом. Дружба между этими двумя выглядела чем-то из области непостижимого: Райан был заядлым участником голливудской тусовки, целиком погрузившийся в развлечения и наркотики, тогда как Питер редко отваживался одурманить себя даже обычным коктейлем. Райан часто приветствовал Питера таким образом: целовал его в губы и хватал за яйца, а их дружеские отношения нисколько не мешали ему активно клеиться ко мне - впрочем, он и прославился тем, что приставал к подружкам всех своих друзей - такая вот у него была репутация. На одной из вечеринок у Сью Менгерс он прижал меня к стене, запустил пальцы мне в волосы и прошептал:

- Давай потрахаемся.

Я рассмеялась и стукнула его кулаком в живот.


Однажды я сняла трубку, оказалось, что это звонит Райан. Ему нужен был Питер, которого в тот момент как раз не было дома.

- А ты как поживаешь? - спросил он, весь такой в своем ирландском обаянии. Я только что вернулась из танцевального класса и стала ему рассказывать, что таким способом сгоняю вес. После крушения моей последней любви главной проблемой для меня были углеводы, и хотя Питеру я все еще нравилась милой кругляшкой, в отношении Мартина Скорцезе такой уверенности уже не было.

- Если хочешь похудеть, прекрати обжираться, - без обиняков заявил мне Райан, и все его обаяние тут же куда-то сдуло. - В этом своем фильме [речь идет о ф-ме "Наконец-то любовь"] Питер вырядил тебя во все белое с ног до головы - я глазам не мог поверить! Ты была похожа на выброшенную на берег белугу! И все спрашивают себя, не провалился ли он с этим своим проектом. Эхо катастрофы до сих пор разносится по Голливудским холмам.

Большинство других так называемых "друзей" Питера были не настолько бестактны, чтобы говорить подобные вещи прямо мне в лицо.

Я заплакала.

- Послушай, - сказал он виновато и одновременно торжествующе, - нам нужно работать вместе. Я заеду за тобой, и мы поедем ко мне, в мой дом на берегу. Там и поговорим.

Тут должны были включиться красные огни и зуммеры тревоги - Отойдите от двери! Здесь улицу не переходить! Яд не глотать! - но я не видела и не слышала этих предупредительных знаков. Ведь Райан только что нашел меня непривлекательной толстухой, (а установление дружеских уз казалось мне хорошей преамбулой к совместной работе), поэтому я согласилась.

Райан едва узнал меня, когда я садилась в его "Порш". В нетерпении он чуть не сшиб ворота бампером, а когда я пристегивала ремень безопасности, окинул меня плотским оценивающим взглядом. Настроение у него то и дело менялось; я подумала, не пытается ли он вывести меня таким способом из равновесия?

Разговаривать не было никакой возможности - Райан подпевал громкому кислотному року по радио, а когда мы подкатили к драгстеру "7-Eleven", он оставил двигатель включенным, а музыка гремела во всю мощь. Из машины мне было видно, как он смеялся с продавцом, расплачиваясь за полдюжины банок пива "Coors".


Подъехав к своему дому у шоссе на Тихоокеанском побережье в Малибу, он нажал кнопку на приборной доске, и дверь гаража открылась, обнажив деревянный пол, покрытый, как в спортзале, толстым слоем лака. Не успела я повернуться, чтобы прокомментировать столь неожиданный для гаража шик-блеск, как он уже исчез внутри, оставив дверь открытой. Однажды я была уже в этом доме на вечеринке и видела там бильярдный стол и стереоаппаратуру, и сувенирные фотографии из фильмов, вставленные в медные рамки ("Райану с глубокой и искренней любовью, Уильям Холден"). Потом уже я приезжала туда с Питером и чаще всего оставалась сидеть внизу одна.

- Ты еще не видела моей спальни? - спросил он. - Пойдем наверх. Там потрясающий вид из окна.

Неверное направление! Тупик! Опасные повороты! - я все еще не видела этих знаков.

Поднявшись по лестнице, мы вошли в холостяцкую берлогу, оформленную в землисто-охристых тонах, с меховым покрывалом на кровати, по-моему, из настоящего меха. Внезапно из ванной комнаты донесся звон бутылок. Райан вбежал туда и через мгновение появился с хорошенькой девчонкой на буксире. На ней была дешевая хлопчатобумажная рубашка и резиновые перчатки.

- Это Сара, - объявил он фамильярно. - Она занимается здесь уборкой, но вернется немного позже. А теперь вали отсюда, дорогуша, - сказал он, игриво шлепнув ее по заднице.

Едва она ушла, он повернулся ко мне:

- Не знаю, зачем я ее впустил, по-моему, она сама не знает, что здесь делает.

Я тоже не знала, что она здесь делает, хотя предположить было нетрудно.

- Присаживайся, - сказал он, махнув рукой в сторону кушетки, а сам остановился у окна, откуда открывался захватывающий вид на линию прибоя. Потом показал мне на дома знаменитостей, стоящие вдоль берега.

- Отсюда мне видно все, чем занимается этот N, - самодовольно заявил он, называя имя известного актера, - и поверь мне, это довольно странный чувак.

Затем подошел к дивану и остановился прямо передо мной.

- Знаешь, если бы у тебя были правильные роли, ты могла бы добиться большого успеха в кино, - сказал он. - С Питером определенно что-то случилось. Ему нужно вернуться в прежнее русло, и в этом ты могла бы повлиять на него больше, чем кто-то еще.

Говоря это, он периодически обеими руками щупал себя за яйца - прямо на уровне моих глаз, - жест, который означал (чего я в то время не знала) проверку его прибора.


Вся эта мизансцена начинала меня пугать. Я встала, говоря, что уже поздно и что мне нужно возвращаться. Он остановил меня, обнял за плечи и привлек к себе, издавая тихие вздохи удовлетворения. Пока мы раскачивались так взад и вперед, одна его рука лежала на моей шее, а другая - на пояснице. Я попробовала отстраниться и почувствовала, как его мышцы напряглись. На мгновение он задержал меня, а затем отпустил. Я извинилась и пошла в ванную, а когда вышла оттуда, он смотрел на часы. Еще одна смена настроения.

- Мне тоже пора, - раздраженно сказал он. - Нужно забрать своего сына от Сайкса.


По дороге домой он вставил в автомобильный магнитофон кассету с Вивальди.

- Если тебе это нравится, - сказала я вполне дружелюбно, - я могла бы предложить тебе другую музыку, после которой эта будет звучать как дерьмо.

Он резко повернул голову.

- Как ты можешь говорить, что это дерьмо? - закричал он.

- Я не это имела в виду, - ответила я поспешно, видя, что оскорбила его вкусы, и не желая его и дальше провоцировать. - Просто хотела сказать, что существует чудесный Бетховен, которого я могла бы дать тебе послушать...

- Я сам знаю все, что нужно, о Бетховене, - заявил он, после чего вытащил из магнитофона Вивальди и включил радио на полную мощность - хотя из-за шума из открытых окон его едва было слышно. Позже оказалось, что его Вивальди - это часть саундтрека к следующему фильму Райана, "Барри Линдон". После того, как я посмотрела этот фильм, я послала Райану пластинку с фортепианным концертом Бетховена #4, с надписью: "Достойная дань твоей превосходной игре".

Он мне так и не ответил.


И "Никельодеон", и "Таксист" делались для студии Коламбия Пикчерз, президент которой, Дэвид Бегельман, заявил мне, что я должна выбрать между этими двумя фильмами. Это было трудное решение: Питер писал роль специально для меня, наградив персонажа даже моей близорукостью, (что давало мне повод там погримасничать). Но в глазах общественного мнения мы с Питером все еще пребывали на самом дне - даже в наиболее доброжелательных рецензиях того времени меня называли не иначе как "бездарной дамочкой с красивыми сиськами, с улыбкой, как на рекламе зубной пасты, и со всеми звездными качествами дохлого хомяка". Мы с ним понимали, что все, что мы делаем сообща в этой едкой, отравленной атмосфере, обречено на провал. [Так что мне, хочешь не хочешь, пришлось остановить свой выбор на "Таксисте"]. Единственным утешением было то, что не придется работать с Райаном О'Нилом. Но в целом это было сокрушительное разочарование - отказаться от "Никельодеона". Роль ушла... к Джейн Хичкок, с которой мы когда-то работали вместе в Нью-Йорке в качестве моделей. А Бегельмана арестовали за хищение денег из студии.


В 1975 году Роберт Де Ниро все еще был стройным, опрятным молодым человеком, полной противоположностью своему герою в "Таксисте", психованному ветерану Вьетнама Трэвису Биклу. Мы с ним использовали одинаковую технику работы со сценарием - нацарапывали там микроскопические заметки, покрывая ими каждый дюйм страницы, - но я никогда раньше не видела, чтобы погружение актера в роль было настолько глубоким и всепоглощающим, как у Де Ниро.

Он добился разрешения не соблюдать установленных для актеров обычных ограничений, и на этапе подготовки к "Таксисту" все еще продолжал сниматься в Италии, в фильме "1900" Бернардо Бертолуччи. ["Двадцатый век", итал.: "Novecento", другое название "1900", - эпический 5,5-часовой кинофильм Бернардо Бертолуччи, вышедший в 1976 году.] В пятницу он покидал Рим, летел в Нью-Йорк и ездил там по выходным на такси, чтобы лучше прочувствовать своего героя и его среду. Будучи в северной Италии, он отправился на военную базу, чтобы записать на пленку голоса солдат со Среднего Запада, предполагая использовать их для акцента Трэвиса Бикла. Как только мы начали снимать, он все время оставался в образе.

В ожидании, пока установят камеры для нашего с ним "свидания" в кафе "Чайлдз" (невыносимо душном в стоградусную жару [100 градусов по Фарангейту - это 38 градусов Цельсия] и насквозь пропитанном запахами жира и специй), он уставился на меня с глупой, но довольно угрожающей полуулыбкой, настолько дезориентирующей, что я позвала парикмахера, чтобы поскорее сменить прическу "динамика" на менее вызывающую "тройку".


Скорцезе носил обычно белые соломенные фетровые шляпы с яркими лентами на тулье; для создания нужного настроения в фильме он использовал в качестве палитры характерные черточки и шумы Нью-Йорка. При весьма ограниченном бюджете ему удавалось без труда справляться со всеми проблемами - например, он снимал ночью, со сведенной к минимуму съемочной группой и вдобавок используя высокоскоростную камеру - так, словно это был какой-то андерграундный фильм. Ему нравилось, чтобы его актеры импровизировали, и во время репетиций в его номере отеля "Сент-Реджис" он с помощью портативной черно-белой камеры снимал нас на видео, а потом вставлял в сценарий фрагменты нашего импровизированного диалога, которые казались ему более-менее удачными. Что касается Де Ниро, то это мастер недоигрывать, делать мало, но при этом быть результативным. Вот почему так жутко смотреть, когда его герой, Трэвис Бикл действительно взрывается, выходит из себя. Едва ли не в первый день съемок я заметила режиссеру, что Де Ниро на практике реализует хичкоковский совет актерам: "поменьше эмоций на физиономии". Я сказала Скорцезе: "Пожалуй, мне тоже нужно так попытаться". Эти слова стали нашим с ним договорным соглашением.

"Делай меньше", - говорил он мне. Затем: "Еще меньше". И затем: "А теперь еще меньше".


Однажды мы с Де Ниро в конце рабочего дня прогуливались по Пятой авеню.

- Не хочешь попробовать барбекю?- спросил он, глядя на меня со своей сексуальной полуулыбкой.

Примерно через час я ждала у себя дома Продюсера - после трех или четырех недель его отсутствия, - и мне не улыбалось жертвовать в этот момент нашим, как я надеялась, горячим воссоединением после разлуки. Во всяком случае, не ради этого напряженного, непонятного мне человека, который, казалось, все еще пребывал в своей роли.

- Не могу, - сказала я. - У меня тут есть кое-кто, один приятель в городе.

- О! - сказал он, - Питер здесь?

- Это не Питер.

Он, похоже, успокоился, проводил меня до двери моей квартиры и пожелал спокойной ночи. Это был последний наш разговор за все время съемок, не считая наших киношных диалогов на съемочной площадке.


Под конец съемок я заказала для режиссера Скорцезе специальную цепочку для ключей от такси - она стоила мне значительной части моих заработанных денег. Я была очень благодарна ему за тот шанс, который он мне дал. Только двадцать лет спустя, когда фильм вышел на видео, я смогла быстро перемотать вперед, через безумную развязку, и поняла, что мне досталась совершенно необыкновенная финальная сцена. Конечно, я помнила, что снималась в ней, но не была уверена, что она попала в окончательный монтаж. [До этого я фильм вообще не видела]: когда дело касается насилия в кино - я слабачка, хотя и знаю, что там всего лишь куриная кровь или кровь Max Factor Technicolor #5. Недавно я еще раз посмотрела эти последние кадры - с Трэвисом и со случайно оказавшейся в его такси Бетси, которую тот видит в зеркале заднего вида. В конце поездки она наклоняется к окну его машины и начинает перед Трэвисом извиняться. Потом понимает, что смысла в этом нет, и лишь уныло спрашивает:

- Сколько с меня?

Я чувствую в этом диалоге подтекст между Сибил Шеперд и Робертом Де Ниро. Я словно говорю ему: "Прости, что не дала тебе согрешить", а он отвечает: "Детка, лучше подумай, как ты жалеешь! Ты не представляешь, чтó пропустила".

Лишь когда этот фильм повторно выпустили на экраны, мое исполнение сочли хотя бы отчасти достойным - но в былые времена во мне видели всего лишь бездарную даму с большими грудями, слишком тесно связанную с Петром Богдановичем. Одна из продюсеров "Таксиста", Джулия Филлипс, в [документальном] фильме "Ты больше никогда не будешь обедать в этом городе" заявила, что единственной причиной, по которой итальянец Скорцезе проигнорировал меня, была моя большая задница.

[...]


Через несколько месяцев после похорон моего дедушки мы с Питером присутствовали на футбольном чемпионате Copa de Oro [исп.: Copa de Oro CONCACAF - главный футбольный турнир национальных сборных стран, входящих в КОНКАКАФ - Северная Америка, Центральная Америка, Карибский бассейн. Проводится в США]. Мы с ним тогда впервые слушали мой песенный альбом "Mad About the Boy" [Схожу с ума по парню]. Питер собирался сделать мне по этому поводу кое-какие замечания, но, не желая быть связанным в суждении, попросил Продюсера, чтобы тот не присутствовал. В тот вечер я разговаривала по телефону с приятелем, когда услышала вдруг на линии странный щелчок. Сразу возникла мысль, что в доме посторонний. (До этого у нас уже побывала как-то пара незваных гостей: один - слишком назойливый фанат, проникший в ворота за грузовиком-доставщиком, с моей фотографией в кармане, а второй - беглец из психлечебницы, который метался по коридорам с криками "Где я? Где я?") Я тут же набрала номер службы экстренной помощи Bel Air Patrol, после чего позвала Питера из его кабинета, и мы заперлись наверху, жалея, что не прихватили с собой ружейный арсенал моего деда. Полицейские явились и стали обыскивать дом, комната за комнатой, и когда добрались до подвального этажа, оттуда вдруг донеслось:

- Тут у нас кто-то есть! Говорит, якобы ваш знакомый!


У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда двое охранников в серой униформе выволокли наверх, крепко держа за руки, съежившегося Продюсера. Конечно, он мог войти в наш дом без труда, ведь у него были ключи буквально ко всему, что составляло нашу общую с Питером жизнь.

- Все в порядке, - сказал Питер, - это действительно наш знакомый.

Мы отказались от каких-либо обвинений, и полицейские ушли, а Продюсер стал объяснять, почему он там оказался: ему очень хотелось услышать комментарии Питера об альбоме Getz & Sibil, пусть даже нелестные. Он категорически отрицал, что подслушивал наши телефоны. Я была уверена, что Питер тут же узнает о нашей тайне, но он, кажется, принял для себя теорию, что Продюсер временно не в себе и тоже потрясен [нашей неудачей с диском].


К тому времени я уже устала от любовных интрижек, которые отдавали моим подростковым прошлым, и раскаивалась в своем двуличии. Секс с партнером со стороны - это в общем-то поведение за гранью нормы. Постоянно жить с ложью - это безошибочный рецепт к тому, чтобы постепенно сойти с ума. Еще Чехов писал, что лучший способ унизить человека - это солгать ему. Я делала это одновременно и с Питером, и с Продюсером.


Чувствуя постоянный стресс такого рода, я начала скрипеть зубами по ночам, пока врач не прописал мне валиум. Мне хотелось начать с чистого листа, все заново, без вранья. В таком вот покаянном состоянии духа я уселась с Продюсером за столиком кофейни 'Вествуд' и стала говорить ему, что между нами все кончено. Что бы там ни было, но этот человек был важным явлением в моей жизни - может быть, не столь важным, как творческое партнерство с Питером, и не столь неодолимым, как обжигающее пламя Элвиса, - скорее, сексуальной привязанностью, которую сложно прервать в одночасье. За разговорами мы израсходовали в качестве носовых платков половину тонких бумажных салфеток из металлического стаканчика на столе.


Несложно отбросить следующее десятилетие моей жизни как годы потерянные, отмеченные ничем не примечательными или совсем уж неудачными проектами. Был такой фильм "Специальная доставка" с Бо Свенсоном [шведско-американский актер, известный по ролям в американских жанровых картинах 1970-х и 1980-х годов]. Парень в первый раз представился мне так: постучал в дверь моей гардеробной и спустил штаны. [Special Delivery - американский криминальный фильм-комедия 1976 года в стиле нео-нуар, режиссёр Пол Вендкос, с Бо Свенсоном и Сибил Шеперд в главных ролях.]

В другом проекте, в "Серебряных медведях", где Майкл Кейн по роли был этаким сексуальным котиком-обольстителем, мне не удалось вдохновить его даже на приличный чувственный поцелуй. ["Silver Bears" - британский комедийный криминальный триллер 1978 года, снятый режиссером Иваном Пассером, с Майклом Кейном, Сибил Шеперд, Луи Журдэном и Джоссом Эклендом в гл. ролях.] Когда я впервые увидела его, идущего по богато украшенному вестибюлю отеля на берегу озера в Лугано, в Швейцарии, казалось, он весь светится изнутри - настоящий звездный актер. Но когда мы снимали наши любовные сцены, рот у него оказался крепко сжатым, а на верхней губе образовались капельки пота. Недостаток взаимного тепла был настолько очевиден, что режиссер, Иван Пассер, подошел ко мне когда мы были наедине, и спросил, не могу ли я как-то разогреть Майкла.

- Но он же не желает меня целовать, - возразила я.

- Ну, ты знаешь, что делать, - сказал Пассер.

На самом деле я не знала. Но потом съемки переместились в Лондон, и поведение Кейна резко изменилось: он стал озорным, полным актерского энтузиазма.

- Мне одной кажется, или разница видна всем? - спросила я у Пассера.

- Конечно, - сказал он, - Шакира в городе.

Выглядело так, что Кейн чувствовал себя полноценным актером лишь тогда, когда на съемочной площадке видел свою жену, стоящую где-нибудь позади камеры. Однако "Серебряных медведей" постигла на студии участь "второстепенного проекта" - после того, как в том же 1978-м, той же Коламбией был выпущен фильм "Близкие контакты третьего рода". Не было почти никаких усилий по продвижению "Медведей" или какой-то финансовой его поддержки - фильм просто куда-то пропал.


Зато в плане любовных сцен с кинооператором у меня не было никаких проблем - мы разыгрывали их с ним наедине. Надо признать, вся моя решимость в отношении верности и постоянства не стоила и ломанного гроша. Увидела, захотела, взяла. В моей долгой карьере любовных связей с очаровательными нахалами этот был одним из самых обаятельных и нахальных - женатый мошенник с длинными черными волосами и бородой-эспаньолкой, обожавший водить свой "мерседес" со скоростью сто миль в час. Во время одной из наших страстных встреч он оставил на моем подбородке такой сильный синяк от поцелуя, что на следующий день я была похожа на битый персик. А когда он увидел меня через объектив камеры, начал ржать.

Планировалось снять несколько сцен в Лас-Вегасе, и я озаботилась тем, чтобы добраться до места заранее - чтобы мы могли провести с ним какое-то время вместе. В первый же вечер я спустилась в ресторан, намереваясь встретиться за ужином с кем-то из наших, как вдруг увидела, что он уже здесь, сидит за столом, прижимаясь носом к какой-то новой блондинке. Я с трудом подавила возмущение: женатый мужчина изменял не только со мною, но и мне самой! Несколько дней я лежала в своей комнате в номере "Дворца Цезаря", лелея разбитое сердце, и писала стихи, полные жалости к себе, под странное неумолкаемое гуденье, причиной которого, как выяснилось, была неоновая реклама на фасаде. Как бы мне ни хотелось верить, - и я даже заявляла об этом вслух! - что вполне в состоянии поддерживать отношения, которые были бы чисто физическими, а не эмоциональными, я все-таки попалась на крючок.

Жалкая в своем унижении, пытаясь отвлечься, я отправилась смотреть выступление Синатры. Мне он почему-то показался странно зажатым и безжизненным, [в чем дело, я узнала позже. Оказалось], чтобы доставить свою мать в Вегас, он зафрахтовал самолет - тот самый, на котором мы днем раньше снимали сцены для "Серебряных медведей", - и самолет потерпел крушение, врезался в склон горы.


Я догадывалась, что мне еще многое предстоит узнать об актерском мастерстве, поэтому обратилась за советом к Орсону Уэллсу.

- Не знаю, в каком направлении двигаться, - сказала я ему. - Есть возможность поучаствовать в восстановленом спектакле "Филадельфийская история" в Нью-Йорке, кроме того есть конкретное предложение от Tidewater Dinner Theatre в Норфолке, штат Вирджиния, там ставится "Выстрел в темноте". Или я могла бы пойти учиться на курсы актерского мастерства Стеллы Адлер в Нью-Йорке.

- На курсы мастерства не ходи не коем случае, - сказал он мне. - Стоит тебе там появиться, и каждый станет тебе завидовать и каждый тебя презирать. Почему? Да потому, что у тебя сейчас известности больше, чем у любого из них когда-либо было или будет. Лучше набирайся опыта в театре, но делай это где угодно, только не в Лос-Анжелесе и не в Нью-Йорке. Даже если ты в провинции опозоришься, то пострадаешь не сильно. Убедись, что можешь произносить текст достаточно громко, чтобы тебя слышали зрители в последнем ряду. Поддержки ни от кого не жди, но это будет самое важное, что ты когда-либо делала. Публика научит тебя всему, что тебе следует знать.


Единственным человеком, который считал это хорошей идеей, была Джина Роулендс. [Вирджи́ния Кэ́трин (Джи́на) Ро́улендс, род. 1930 - известная американская актриса, лауреат многих кинопремий. Одна из актёрской династии Кассаветисов.]

- Ой, Сиб! - сказала она. - Это легко, ты останешься в театре на всю жизнь!

Остальные, включая Питера, действовали так, словно решили остановить меня во что бы то ни стало. Активно поддержала мою идею с театром еще Стелла Адлер, но с оговоркой: "Никаких больше инженю! Играть нужно то, что ты еще не успела пережить в жизни. В карьере это тебе очень пригодится".


Затверживая наизусть "роковую" роль Джулии Харрис из "Выстрела в темноте", я отправилась в Вирджинию. [Джу́лия Энн Ха́ррис - известная американская актриса театра, кино и телевидения, лауреат многих кинопремий. Участвовала в постановке этой пьесы на Бродвее в 1961-1962 гг.] Именно с тех пор я и полюбила игру на сцене. Я обнаружила, что кино - это, скорее, область, где всем заправляют режиссер с монтажером, тогда как в театре гораздо важнее автор пьесы и актер. Подготовка, конечно, там более интенсивная, но зато, лишь только спектакль начался, тебе никто не станет говорить: "Снято!", или "Это было немного слишком, Сибил, сбавь обороты!" Каждый вечер, начиная со вступительной сцены и до финального занавеса, [общими усилиями] воздвигается цельносборная драматическая арка. После премьеры я почувствовала: у меня не только есть крылья, но я могу и летать!


В 1978 году Питер, все еще подавленный провалом "Никельодеона", считал, что его карьера катится ко всем чертям, и даже без моего активного участия. Его назначили режиссером фильма "Святой Джек" - по книге, права на которую я получила в рамках урегулирования моего иска к журналу Плейбой. Для меня в этом сюжете роли не просматривалось, но я подумала, что это довольно-таки необычная история. И даже написала первый вариант сценария.


Тем временем во мне подспудно росло стремление к производству иного рода: я хотела завести ребенка. Однако Питер не допускал и мысли, чтобы завести себе еще одного. Если бы меня спросили хотя бы год тому назад, хочу ли я детей, я бы сказала - нет! Я боялась, что это помешает мне заниматься тем, чем я хотела заниматься в своей жизни. Но в возрасте двадцати восьми лет я стала мечтать о ребенке. Однажды я попыталась обсудить этот вопрос с Питером - мы лежали в кровати, где только что занимались любовью.

- Больше эту тему не поднимай! - заявил он мне категорическим тоном, напрочь перечеркнувшим наше интимное настроение, схватил лежащий на кровати халат и уселся за письменный стол спиной ко мне. Для Питера его отцовство "на неполный рабочий день" было сплошным бесконечным сражением, так что продолжать настаивать, вероятно, значило бы окончательно похоронить наш союз.


Стараясь из последних сил спасти то, что еще можно было спасти, я присоединилась к нему несколько месяцев спустя на съемках "Святого Джека". Я вылетела в Лондон, а затем в Сингапур, там мы остановились с ним в легендарном отеле "Раффлз" - довольно романтичном с его довольно потрепанной обстановкой, с потолочными вентиляторами, изготовленными, вроде бы, специально для отеля в конце 1900-х годов компанией "Hunter Fan" из Мемфиса, штат Теннесси, (это та самая компания, которая когда-то одной из первых предоставила мне работу моделью). Однажды ночью мы сидели с ним в холле гостиницы и пили жестокие сингапурские смеси, когда я вдруг поняла, что вентиляторы уже не вертятся, зато комната вертится вокруг меня.


В фильме была небольшая роль, которую сыграла красивая молодая азиатская актриса по имени Моника Субраманьям. При встрече со мной она опустила глаза, но стоило ей взглянуть на Питера, как она вспыхнула словно все огни Лас Вегаса разом. Я не стала у него ничего выспрашивать, и ему не было нужды ни в чем признаваться, я все поняла и так. Хочешь не хочешь, а наши отношения определенно подходили к концу. И здесь уже ничто не помогло бы.


ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ Я НАХОДИЛА СПАСЕНИЕ В ДВУХ ВЕЩАХ: в чтении и пении. Книги и музыка утешали меня, снабжали информацией, помогали определить себя. Трудно передать, насколько они были для меня важны - для моего психического здоровья, для духовной поддержки, да и вообще для моего выживания на земле. Между тем и другим, конечно, есть разница: чтение носит частный, личный характер, неисследованный, не требующий объяснений и оправданий, тогда как пение [особенно в записи] - полная противоположность этому. Ты отдаешь свой голос на суд публике, чтобы его рассматривали, [как инструмент], изучали под микроскопом, а иногда и ругали - как это было в детстве, когда мои родители просили меня спеть перед гостями, а я всегда чувствовала, что они разочарованы. И все же я всегда возвращалась к пению. В каждой песне есть как минимум один персонаж, и тебе не требуется киностудия или телевизионная сеть, чтобы вкладывать в этот персонаж большие деньги. Песенный театр - это возможность рассказывать истории у костра. С малых лет, задолго до моего опыта психотерапии, я почувствовала, что пение может исцелять мне сердце. Однако петь для публики - для этого требуется большое мужество. Для исполнителя это почти то же, что раздеться на глазах у всех, а для публики - словно оказаться у исполнителя в гостиной: если исполнитель тебе не нравится, слушать его одно мучение. О моем голосе говорили разное, в том числе и неприятные вещи. Но для меня это не важно: даже если я вижу, что мое пение не оценивают, как оно того заслуживает, все равно оно остается необходимой частью моей жизни.


Я сильно отдалилась от Питера, хотя между нами не было сказано ничего конкретного. Вдобавок мне не предлагали сниматься нигде - ни в кино, ни на телевидении. Поэтому я отправилась в Нью-Йорк и стала там петь по воскресеньям в известном заведении "The Cookery" в Гринвич-Виллидж. В остальные дни недели там пела моя землячка из Мемфиса, блестящая исполнительница блюзов Альберта Хантер. Когда-то давным-давно она выучила песни, которые крутили на граммофоне в борделе Сент-Луиса, где в одиннадцать лет она работала горничной. Это она написала первый хит для Бесси Смит "Down-Hearted Blues" ("У меня весь мир в этом кувшине и пробка прямо здесь, в руке; если хочешь, чтобы я был милым папочкой, тебе лучше к нам присоединиться"). Ее исполнение было трогательным и очень достойным, очень авторитетным. Музыка состоит из пауз в той же мере, как и из нот, поэтому даже дыхание Альберты в паузах между фразами было исполнено впечатляющей силы. Альберта называла меня "Мемфис" и приветствовала всегда с огромным теплом - с гораздо бóльшим, чем я встречала у публики. Я стояла у микрофона перед небольшим помещением, стараясь пением перекрыть разговоры и стук столовых приборов. Никто меня не слушал, а одна женщина подошла к сцене и довольно громко спросила у меня: "Где тут туалет, дорогуша?"


В течение двух недель моего ангажемента я переспала в крошечной комнате отеля "Пьер" последовательно с тремя разными мужчинами. Первый из них был сексуальным молодым официантом в "The Cookery", [после наших с ним постельных баталий] он начал кружить по комнате восьмеркой и стонать: "Ах, ах, это ужасно! Всю жизнь я был влюблен в тебя... и что мне теперь с этим делать?!" Второй, подвернувшийся мне под руку, был агентом по продажам, женатым отцом пятерых детей. (Знаю, знаю, чтó вы сейчас скажете!) Третий был Чарльз Гродин, мой партнер по фильму "Разбивающий сердца".

Мне он казался человеком эмоционально чуждым, без чувства юмора и нисколько не привлекательным. Прослышав о моем выступлении, он позвонил мне, и этот звонок настолько ошеломил меня, что я даже расхохоталась. Либо он действительно успел стать забавным, либо это я обрела наконец такое вот странное чувство юмора. Мы пошли поужинать в какую-то забегаловку, не указанную ни в одном путеводителе - это оказалось темное, сомнительное место, кулинарный аналог Но-Телль-мотеля. [No-Tell Motel - синоним грязного, захудалого, подозрительного мотеля]. Единственная наша с ним ночь так и не получила продолжения, поскольку уже на следующее утро я узнала, что он трахается с кем-то еще.


Неожиданно, как снег на голову, меня настигла неизбежная участь всякой искательницы сексуальных приключений - я забеременела. Единственной надежной защитой от беременности, как меня когда-то учили, было воздержание - способ, основанный на отжившей морали. Презервативы к тому времени успели стать анахронизмом - тогда еще не было болезней, передающихся половым путем, которые нельзя было бы вылечить из флакона, купленному по рецепту. На тот момент, когда мы с Питером переехали в Лос-Анджелес, я принимала противозачаточные таблетки - я делала это еще с шестнадцати лет. В двадцать семь я пользовалась печально известной скользящей Copper-7 IUD [тип внутриматочной спирали, содержащей медь], которая в конце концов у меня "потерялась", и для того, чтобы ее обнаружить и извлечь, потребовались рентгеновские лучи. Во времена, когда я жила в Нью-Йорке, я использовала диафрагму. Но и это средство не было вполне надежным.


Даже женщина, признающая аборты и считающая, что они должны быть узаконены и вполне легальны, даже та не станет с легким сердцем прерывать беременность. Для меня это было своего рода свидетельством поражения - все равно как вернуться в колледж с его монастырским духом, пропитанным сексуальными запретами. Я зарегистрировалась в клинике под чужим именем, в субботу, когда там не было других пациентов, а после в послеоперационной палате меня тошнило от принятых лекарств. О том, чтó я собираюсь делать, я не сказала никому.

Подготовка женского организма к беременности это гормональные американские горки. Бедра автоматически уходят вперед, в организме образуется больше крови и жидкости. Когда позже я забеременела двойней, мне понадобилось установить ретейнер [фиксатор зубов, не брекеты], потому что мои нижние зубы стали шататься.


Последствия аборта были для меня как удар о стену. Вместе с чувством облегчения возникло мучительное сомнение: а будет ли у меня второй шанс? Каким бы важным и правильным ни был выбор в тот момент, женщина прежде всего думает о своем непреднамеренно зачатом ребенке. При нежелательной беременности аборт - средство почти неизбежное, если есть возможность, его делают легально, или, если это для женщины единственный выход, нелегально - и это несмотря на то, что в результате таких операций ежегодно умирает несколько сотен тысяч человек. [В свое время] я участвовала в марше за право женщин иметь этот выбор, и я глубоко уверена, что беременность, ощущаемая как "наказание за грех", вредна как для женщин, так и для [рожденных при таких обстоятельствах] детей. Так что я знала, что поступила правильно.

Однако занимаясь сексом с мужчинами, которые ничего для меня не значили, я чувствовала пустоту, прекрасно понимая, что и для них я тоже ничего не значу.


Впрочем, по-настоящему проституткой я почувствовала себя лишь тогда, когда владелец "The Cookery" стал расплачиваться со мной за пение: со словами "Держи, детка!" он воткнул мне в руку горсть мятых купюр-двадцаток [и, спокойно развернувшись, исчез. Это меня окончательно доконало]. Словно раненый зверь [ищущий хоть какое-то убежище], я позвонила матери. Пока я изливала ей свое горе, она в основном молчала. А я слышала свои интонации маленькой девочки - жалобные, дрожащие нотки, прорывающиеся сквозь всхлипы и рыдания. Наконец мать заговорила, и ее голос, полный спокойной уверенности, вернул мне надежду. "Сибил, - сказала она мне, - возвращайся домой". У нее после развода была своя собственная одиссея несчастий и одиночества, но теперь, по крайней мере, она могла жить полноценной, радостной жизнью. В свои пятьдесят три года она встретила очаровательного, энергичного вдовца по имени Мондо Миччи, (в Мемфисе произносится как "Микки"), бывшего чемпиона "Золотых перчаток"; когда-то в прошлом он взбирался по пожарной лестнице отеля "Пибоди", чтобы попасть на крышу, где проводились танцы под оркестр. Впервые в жизни о ней кто-то действительно заботился, кто-то ее защищал - и это давало ей возможность защитить меня и обо мне позаботиться.


КОГДА ЛЕЧУ В МЕМФИС, Я ОБЫЧНО ПРИЖИМАЮСЬ НОСОМ к окну самолета, чтобы разглядеть первые признаки Миссисипи, ее старые русла, которые с большой высоты выглядят как плохо зажившие раны земли. Отметины на земле с годами стали такими же знакомыми, как линии на моих ладонях. Из окна я могу различить даже отдельные улицы и здания Мемфиса, достопримечательности моих детских лет.

Одно из этих зданий - словно мой приемный ребенок. Музыкант по имени Хиллсман Райт был одним из тех, кто хотел спасти от сноса великолепный старый "Орфей" на перекрестке Бил-Стрит и Мэйн - богато украшенный кинотеатр - мечта моего детства, где я смотрела когда-то "Десять заповедей" и "Унесенные ветром". Он водил меня за кулисы, вверх и вниз по шатким лестницам и подиумам, которые были ему знакомы еще по дням его выступлений в водевилях, а потом играл Баха на чудовищном органе "Wurlitzer", возвышающемся из оркестровой ямы. Этого было достаточно, чтобы я приняла участие в кампании по сбору средств, сделала публичное объявление и наконец на праздновании пятидесятилетия "Орфея" спела песню "Мемфис в июне" Хоги Кармайкла.


Однажды вечером я пошла с моим братом в "Blues Alley", прокуренный клуб на Фронт-стрит, неподалеку от берега реки. У бара, прислонившись к стойке, стоял темноволосый, плотного сложения мужчина, которого я вначале приняла за Оператора, того самого нахала-англичанина, разбившего мне сердце. Парня звали Дэвид Форд, ему было уже полных двадцать пять (на три года меньше, чем мне) и он все еще жил с родителями в пригороде Уайт-Хейвен. Чтобы оплачивать свою учебу в мемфисском университете, он работал менеджером отдела запчастей в ремонтной мастерской "Мерседес", рядом с аэропортом. Я послала ему один из тех откровенных неприкрытых взглядов типа "идем-ко-мне?", которые возможны между незнакомцами в ночных клубах, и еще до того, как вечер закончился, я знала, что нам суждено стать любовниками. Я подумала - может, мне удастся обрести свое счастье здесь, в Мемфисе, с обычным парнем?

Возникла довольно интересная ситуация, поскольку мы с моей матерью, обитая под одной крышей, встречались обе с новыми мужчинами. Пока мы с Дэвидом тискались на диване в гостиной, я слышала, как на подъездной дорожке затарахтел мотор машины, которая потом долго работала на холостом ходу, затем мотор выключался, после чего Мать входила в дом с довольной улыбкой на лице. В первый раз, когда мы с Дэвидом решили заняться любовью, нам пришлось ждать, пока Мать уснет, прежде чем мы смогли подняться наверх, в спальню моего брата. Подумать только, после всех этих лет я все еще должна была прятаться!


Раньше, до того, как в результате городской реконструкции Бил-стрит почти совсем исчезла, многие из белых, после изрядного количества опрокинутых мартини, отправлялись шататься по этой улице ночью - традиция, известная здесь как "Midnight Rambles" ["Ночные прогулки"]. В те времена Бил-стрит состояла в основном из публичных домов, ломбардов и салунов вроде "Пи Ви", где в 1912 году Уильям Кристофер Хэнди написал ноты для песни, получившей название "Мемфисский блюз". Никто и никогда раньше не использовал слово "блюз" в названии песни, в результате в 1970-х годах Конгресс [Congress MusicFactory - ?] провозгласил Хэнди "отцом блюза", а Мемфис был объявлен "домом блюза".


Дэвид Форд стал моим спутником в поисках моих музыкальных корней. Он познакомил меня с Ма Рейни II, который, сидя в инвалидном кресле, мог лучше всех заорать песню "Got My Mojo Working". Я познакомилась также с Фурри Льюисом, еще одной легендой Мемфиса. Хотя его музыкальная карьера закончилась в тридцатых годах, у него случилось удивительное возрождение в шестидесятых, когда он выступал на разогреве у Роллинг Стоунз и часто появлялся на ТВ в Вечернем шоу. В промежутке между тем и этим, в пустые годы, он работал подметальщиком улиц для санитарного отдела Мемфиса. Его техника игры на слайд-гитаре, сладкий голос и опыт в написании песен подкреплялись хорошим, хотя и злым чувством юмора. Однажды мы посетили его жилище, где он сидел на краю кровати, играл на гитаре, пел и болтал. Он носил толстые очки "кока-кола", чтобы компенсировать катаракту, и свой стакан со спиртным накрывал сверху блюдцем. В перерыве между глотками виски Ten High он объяснил: "Я не слишком хорошо вижу, и хочу быть уверен, что там ничего, кроме первача".

Мне посчастливилось познакомиться и работать со многими другими великими музыкантами Мемфиса, это Ли Бейкер, Джимми Кроствейт, Джим Дикенсон, Литтл Лора Дьюкс, Принс Гейб, Ханимун Гарнер, Л. Т. Льюис, Гарольд Маберн, Дон МакМинн, Джамиль Насер, Кэлвин Ньюборн, Сид Селвидж, Боб Тэлли, Уильям Тайс и Моуз Винсон*.

*[англ.: Lee Baker, Jimmy Crosthwaite, Jim Dickenson, Little Laura Dukes, Prince Gabe, Honeymoon Garner, L. T. Lewis, Harold Mabern, Don McMinn, Jamil Nasser, Calvin Newborn, Sid Selvidge, Bob Talley, William Thais, and Mose Vinson].


Бабушка Дикси Дэвис так вдохновила меня своим исполнением песни Хэнди "Beale Street Blues", что я пела ее затем в течение двадцати лет и наконец записала в 1998 году на свой диск "Поговори со мной о Мемфисе" [Talk Memphis to Me, 1997)]. Когда вы слушаете блюз в Мемфисе, музыканты как бы откидываются на спинку мелодии, играя немного позади такта, чтобы в случае, если солирующий инструмент протянет фразу чуть дольше, они смогут последовать за ним с помощью своего рода fa-lop [fa-lop - ошибка?]. Именно это делает его прикольным. Это делает его настоящим блюзом по-мемфисски. Как говорил Ли Бейкер, "даже Мемфисский симфонический оркестр и тот играет вне такта".

В 1978 году я записала диск "Vanilla", свой третий альбом стандартов, в котором принял участие известный джазовый пианист Финеас Ньюборн-младший. Продюсером выступил тенор-саксофонист Фред Форд (на записи песни Big Mama Thorton"s "Гончий пес" его саксофон завывал, как собака). Он играл в окружении своего Beale Street USA Orchestra, обычно состоящего из двадцати человек, но, как он говорил, "в данном случае придушенного до двенадцати".

В 1978 году на съемках своего первого телевизионного фильма я пребывала в радужном настроении. Телефильм "Руководство для замужней женщины"* стал как бы продолжением "Руководства для женатого мужчины"*, ироничной комедии об искусстве прелюбодеяния.

*[A Guide for the Married Woman (TV Movie 1978)]

*[A Guide for the Married Man, 1967]


Дэвиду удалось взять пару дней отдыха, и он сопровождал меня в Лос-Анджелес, обосновавшись в моем номере гостиницы. У него вдруг сильно разболелся зуб, и я отправила его к знакомому стоматологу, который лечил и Питера и меня; совершенно случайно Питер и Дэвид пересеклись у него в кабинете. В разговоре с Питером стоматолог упомянул, что лохматый парень, который только что вышел отсюда, это приезжий и у него от меня рекомендация, так что Питер быстро сообразил, что к чему. Когда я приехала в Копа де Оро, чтобы его увидеть, он тут же заявил мне о своих подозрениях. Я во всем призналась, и он в ярости запустил в меня через всю комнату тяжелой хрустальной пепельницей. Это был последний жест разочарования в финале наших общих грандиозных планов. В том месте на кафельном полу, где пепельница разлетелась на куски, осталась щербина.


У нас состоялся последний разговор по телефону. Расстроенная из-за сцены с пепельницей и зная, что мы оба находимся в Лос-Анджелесе, я позвонила ему, спросила, можно ли прийти и поговорить. Я не знала, что его последняя любовь, Моника, тоже была в резиденции и что он устраивал у себя вечеринку для дюжины наших общих друзей. "Это правда не лучший момент", - сказал он, и в голосе его мне послышалось искреннее огорчение. Позже он говорил, что хотел, чтобы все остальные кроме нас исчезли. Хотя он никогда не заявлял мне об этом прямо, думаю, он хотел дать нашим отношениям еще один шанс. Но я звонила ему не для того, чтобы начать наши отношения по новой, а для того, чтобы их только подремонтировать. Наши взаимные претензии были как бы отсрочены, хотя и оставались в силе, терпеливо ожидая этого дня. Питер был и остается одним из моих немногих по-настоящему близких друзей, и я думаю, что главная причина нашей неизменной дружбы в том, что я никогда не прибегала к помощи судов, чтобы получить с него деньги. Когда я съехала от него, я ему сказала: "Пришли мне то, что ты считаешь, принадлежит мне", и он прислал мне много всего - ковры, книги, живопись своего отца. Не нашлось адвокатов, которые захотели бы продлевать наше взаимное недовольство. Так что сейчас мы говорим друг другу "я тебя люблю" точно так же, как и тогда, когда были парой.


Что мне больше всего понравилось в "Руководстве для замужней женщины", это как выглядели мои волосы. Затем летом 1978 года меня утвердили на роль в ремейке остроумного классического фильма Хичкока "Леди исчезает", снятого сорок лет назад; съемки проходили в Pinewood Studios, неподалеку от Лондона и в Австрийских Альпах. У меня была роль "сбрендившей наследницы", которая в паре с фотографом "Life" (в исполнении Эллиота Гулда*) пытается раскрыть исчезновение Анджелы Лэнсбери* из поезда, на котором они все едут. Я и раньше играла сумасбродных персонажей, но на этот раз мне достался хотя бы правильный гардероб: белое шелковое атласное платье косого покроя, достойное Кэрол Ломбард*. В костюмерном отделе изготовили его девять совершенно одинаковых копий.

*[Elliott Gould - американский актер кино]

*[Angela Brigid Lansbury - популярная англо-американская актриса и певица, лауреат множества премий]

*[Carole Lombard - знаменитая американская актриса эпохи "золотого века" Голливуда, звезда эксцентрических комедий].


В одной из сцен я должна была бежать на высоких каблуках наперегонки со старинным паровозиком по острым серым камням величиной с кулак. Играя в старшей школе в баскетбол, я однажды вывихнула лодыжку, так что режиссер Энтони Пейдж [Anthony Page - британский режиссёр театра и кино] позволил мне для этого эпизода надеть высокие кеды и снимал меня от колен и выше, заслужив тем вечную благодарность моих связок. В ожидании, пока готовились сцены, мы с Анжелой пели песни Гершвина. Что касается Гулда, то он был переменчив в настроениях, казался отстраненным от процесса и часто выходил из себя. Однажды нам сообщили о каких-то накладках в съемках.

- Ой-вей, - сказала я с усталым вздохом.

- Никогда больше не употребляй это выражение! - рявкнул Гулд. - Ты не имеешь права!

(Годы спустя я рассказала эту историю еврейскому продюсеру "Лунного света"* Глену Карону, и он сказал: "Это смешно!", и тут же написал мне сцену "Ой-вей".)

*[речь о телесериале "Детективное агентство "Лунный свет"]


Я не хотела расставаться с Дэвидом на период съемок, но он знал, что если не появится какое-то время на работе, то его уволят. И когда он приехал в Европу уже в статусе безработного, это было довольно решительным признанием в его любви и преданности. Единственным диссонансом в нашем воссоединении оказался посыльный в отеле, который спросил у него: "Куда положить ваши сумки, мистер Шеперд?" - словно в предзнаменование всего того, что произошло позже. Мы остановились недалеко от Пайнвуда в трехсотлетней гостинице с названием, звучащим примерно как "Загнанный Бык", и с такими низкими потолками, что нам приходилось нагибаться, чтобы подняться по лестнице. Центрального отопления там не было, а поскольку мне приходилось являться на съемочную площадку еще до рассвета, то Дэвид вставал одновременно со мной и заботливо таскал наверх горячую воду, чтобы наполнить ванну.


Когда мы занимались с ним любовью, у меня случилось мистическое чувство свершившегося зачатия, самое первичное. Кстати, не так давно этот самый ребенок заметил мне в разговоре: "Я, наверно, не была желанной? Очень жаль". [Речь идет о первом ребенке С. Шеперд, Клементине] С болью в сердце я стала убеждать ее, что ничто не может быть дальше от истины. Если беременность изначально не планировалась, это не значит, что ребенок был нежеланным. Все мои дети были желанны, и это важнейший аргумент, потому что быть желанным - это для ребенка самая надежная гарантия того, что он не окажется брошенным и не подвергнется в дальнейшем жестокому обращению.

Находясь в этом приятном периоде ожидания, мы с Дэвидом решили, что будем жить в Мемфисе - я по наивности своей думала, что смогу заниматься карьерой, воспитывая ребенка в таком месте, где можно чувствовать себя как дома (впрочем, это чувство исчезает теперь даже у коренных калифорнийцев). Я не была исполнена энтузиазма по отношению к институту брака - в моем родном городе свадебные колокола служат обычно социально установленной прелюдией к деторождению, - но несмотря на это, мы решили пожениться.


Когда Майкл Каррерас, исполнительный продюсер фильма [Michael Carreras - британский продюсер, режиссер, сценарист], услышал, что намечается свадьба, он спросил, хотим ли мы венчаться в англиканской церкви. И было подписано заявление, в котором оговаривалось, что мы будем жить в его приходе, чтобы соответствовать всем необходимым требованиям к проживанию до заключения брака. Но для викария церкви Святого Петра в Уинчкомбе мне пришлось заполнить кучу бумаг. Он носил пенсне, и глаза его казались почти бесцветными - что могло свидетельствовать о годах, проведенных в пыльных церковных архивах. К тому же он не обладал сколько-нибудь заметным чувством юмора.

- Сколько вам лет? - спросил викарий.

- Двадцать восемь, - сказала я.

- Старая дева, - заметил он.

- Нет, - ответила я, искренно обиженная.

- Мисс, - строго проговорил он, - если вам больше восемнадцати и вы не замужем - вы старая дева.


Свадьба состоялась как раз перед тем, как мы уехали в Штаты. В церкви я зачитала стандартные свадебные обеты о "почитании" мужа, исключив часть "послушания", но позже, оставшись c Давидом наедине, я принесла ему уже свои собственные супружеские клятвы. "Никогда не буду тебе лгать", - пообещала я. "Никогда не буду изменять. Всегда буду честна с тобой. Только не задавай мне лишних вопросов, если не хочешь услышать ответы. И не оставляй меня одну". На самом деле у меня не было больших иллюзий по поводу нашего счастья "до гробовой доски", и в глубине души я сильно сомневалась в том, что смогу всегда хранить ему верность.


Моим свадебным нарядом было красно-черное платье с ярким принтом, лучшее, что было у меня в чемодане. На венчании не было ни моей матери, ни отца, зато был продюсер и режиссер: Майкл Каррерас проводил меня к алтарю, а Энтони Пейдж был шафером. В церкви, правда, меня так сильно затошнило, что я едва удержалась, чтобы не бросить приготовленный мной пирог прямо у алтаря (вероятно, тошнота была вызвана треволнениями брачной церемонии, но, возможно, и моим общим физическим состоянием), а позже я буквально сбежала от свадебного стола с великолепным лососем пашот; обед этот проходил в старом доме священника, принадлежавшем сестре Пэйджа. В последующие пару месяцев всё, что я могла есть - это авокадо и диетическое печенье. Кроме всего прочего, мы соврали моей бабушке о дате свадьбы.


В историческом районе центра Мемфиса был выставлен на продажу великолепный викторианский дом, однако Боб Сандерсон, агент по недвижимости, который был другом моей матери, зловещим тоном предупредил меня: "Мертвец в постели, ты станешь мертвецом в постели". Поэтому мы выбрали (и я за него заплатила) скромное бунгало 1928 года постройки на Корт-стрит, в полуквартале от квартиры, где моя мать появилась на свет. Одна из двух спален имела террасу, затененную красивым старым кизиловым деревом, но что меня окончательно подкупило, так это огромные деревянные качели, большие, как кровать, у переднего крыльца. Моя мать так и не простила Бобу, что он позволил мне заплатить запрошенную цену. Он сказал мне - 75 000 долларов, и я тут же согласилась. Я подумала - если я заплачу всю сумму сразу, то им, хочешь не хочешь, придется продать его мне. (Владельцы другого дома, который я уже собралась купить, отказались от сделки, как только поступило более выгодное предложение. Как сказал Киплинг: "Нет ни одного обещания ни от Бога, ни от человека, которое бы стоило больше десяти тысяч баксов") Потом я отправилась в дилерский центр, где мой дедушка каждый год покупал себе новый белый кадиллак "эльдорадо," - моя семья считала белый цвет идеальным для машин, - и купила себе там серебристый "кэдди".


Мы с Дэвидом посещали занятия по рóдам, которые проводили две сертифицированные медсестры-акушерки: Пег Берк, бывшая монахиня, служившая во Вьетнаме во время войны, и Линда Уилер, которая работала в Vista. Их позиция была следующей: хоть и не существует такого понятия, как "нормальные" роды, каждая женщина должна иметь возможность и священное право быть к ним подготовленной. Они дали мне обширный список книг, включающий "Роды без страха" Грантли Дик-Рид. Почти достигнув тридцатилетия, я почти ничего не слышала о менопаузе, пока не стала читать эти книги; в некоторых из них это понятие сводилось к простой формуле: ты высыхаешь, и поэтому тебе нужно принимать гормоны. (Я решила, что пропущу этот этап.)


Во время своей первой беременности я набрала сорок пять фунтов (при том, что во время еды я постоянно несла ложку мимо рта - мой раздувшийся живот поневоле заставлял меня держаться от еды подальше). И чтобы составить мне компанию, мой муж, Дэвид, набрал своих пятьдесят фунтов. Наше обоюдное тюленеподобное состояние не было, тем не менее, препятствием для полноценной сексуальной жизни, и это еще раз доказывает, что размер никак не влияет на эротическое влечение.

Относительно поздно, в третьем триместре, мне разрешили полететь в Лондон на премьеру фильма "Леди исчезает"; как считал мой доктор, я окажусь там в хороших руках, подразумевалось - в руках Королевского колледжа акушерства и гинекологии. Однако ни одно мое платье для беременных не было достойно премьеры, тем более что на ней должна была присутствовать королева. Одна любезная продавщица подсказала мне магазин в Палм-Бич, который обслуживал очень богатых и очень крупных женщин. Оттуда мне прислали огненно-красное платье, украшенное перьями и бисером - я была похожа в нем на трансвестита в наряде Санта-Клауса. Свои инструкции по встрече с Её Высочеством я облекла в небольшой мнемонический стишок: "взденьте белые перчатки и не жуйте чуингам, называйте ее мэ"эм, что звучит как мам". И еще я могла бы, пожалуй, брать деньги за вход на комический подиум, где гигантская я пытаюсь сделать реверанс, возвышаясь над миниатюрной и белокожей, как фарфор, королевой.


С помощью акушерок мы с Дэвидом составили список вещей, которые нужно взять с собой в клинику: орехи, изюм, сыр, леденцы, термос, пластиковая скалка и носок с теннисным мячом для работы со спиной, лосьон для растирания спины, гигиеническая помада, освежитель дыхания, магнитофон, гитара, мелочь для торговых автоматов и предварительно выстиранный фланелевый детский чепчик. Складывая все это в сумку, мы с ним подрались. Почему, понятия не имею. Я не могла заснуть, поэтому встала и занялась уборкой дома. Когда я вытирала пыль с книжного шкафа, у меня отошли воды. Схваток не было, поэтому нам сказали сразу же ехать в больницу. Комната No518 была переоборудована в родильное отделение. Пег, Линда и Дэвид по очереди вместе со мной дышали, растирали мне плечи, кормили меня кубиками льда и делали все возможное, чтобы мне было комфортно. Дэвид пытался отвлечь меня, надев на голову пустую коробку из-под подгузников и играя на гитаре. Но через двадцать семь часов я уже была совершенно измучена, хотя полного расширения так не было. Мне ввели синтетический гормон питоцин, чтобы стимулировать схватки. Ощущение было такое, будто тебя бьют током. Я не могла терпеть боль и умоляла о лекарствах. Эпидуральная инъекция действовала сорок три минуты. а потом стала ослабевать.

- Сделайте еще раз, пожалуйста! - попросила я.

- Мы, конечно, можем, - сказала Пег. - Если ты так хочешь, мы это сделаем, но, возможно, когда придет время, ты не сможешь вытолкнуть ребенка. И если это случится, придется применять щипцы.

- Когда же этот ублюдок родится! - прорычала я.

Она посмотрела на часы, они показывали 6:11 вечера.

- В семь часов, - сказала она.

Моя дорогая Клементина появилась на свет в 6:59 вечера, весом восемь фунтов и две унции.


После самой тяжелой работы в моей жизни я умирала от голода, и Дэвид принес мне огромную стопку черничных блинчиков с двойным беконом на гарнир. Когда шесть недель спустя Клементину крестили в епископальном храме Голгофы, я надела биркенштоки. Мои мама и бабушка были недовольны этим, но я им сказала, что Иисус носил сандалии, и он не был бы против.

Я никогда не видела, как кормят грудью, пока сама не забеременела, увидела только на первой встрече с Лигой Ла Лече - это международная сеть женщин, занимающейся пропагандой и распространением информации о грудном вскармливании. Когда надо было попросить совета, особенно когда я начала путешествовать, я, как правило, звонила в Ла Лече. Например, врач в чужом городе говорил мне, что я не могу кормить грудью, если принимаю такой-то антибиотик от фарингита, но я звонила, и инструкторша Ла Лече тут же проверяла самый новейший список лекарств и говорила мне, что Клементина от антибиотика не пострадает. Вообще, кормление - это замечательный способ начать родительскую жизнь, невероятный опыт близости, которого моя собственная мать была лишена из-за инфекции груди. Хотя ее ужасало, что я кормила грудью в общественных местах.

- Надеюсь, ты не опозоришь этим семью, - сказала она. - Как долго ты собираешься это делать?

- Я думаю, к тому времени, как Клементина пойдет в школу, она от этого отвыкнет, - ответила я.

- Сарказм тебе совсем не к лицу, - хмыкнула она. - И ты, конечно, понимаешь, что твоя грудь потеряет форму. Тебе, наверное, понадобится какой-то из этих молочных сцеживателей.


Первый мой выход в свет после рождения Клементины (ей было шесть месяцев) пришелся на презентацию альбома Vanilla. Когда я болтала с диск-жокеем местной радиостанции, я почувствовала пощипывания, сигнализирующие, что молоко потекло. На мне все еще была одежда для беременных; липкая жидкость просочилась сквозь синтетический красный трикотаж моего брючного костюма и образовала быстро расширяющийся мокрый круг. В панике я схватила альбом и, прижав запястья к соскам, держала его перед собой, пока не удалось остановить утечку.

Когда я пробовалась на роль в фильме Альберта Финни "Волки", я весила всего около двадцати фунтов; мне сказали, что режиссеру нужен "типаж Лорен Бэколл*". Я надела туфли на высоком каблуке, надеясь, что так буду выглядеть стройнее. (Мне пришлось посмотреть этот фильм, чтобы узнать, что роль досталась... Дайан Веноре*)


Вместо этого я снялась в "Возвращении"* - не самом худшем фильме из когда-либо снятых, но примерно близкой к ним категории. Сюжет в нем касался инопланетян, которые прилетают на Землю и начинают разводить там коров.

Рэймонд Берр* играл моего отца, Мартин Ландау* - ученого, а Ян-Майкл Винсент* - мой любовный интерес - в целом довольно грустная компания, каждый из которой пытался воскресить свою пошатнувшуюся карьеру.

*[Lauren Bacall - американская актриса, признанная Американским институтом кино одной из крупнейших кинозвезд в истории Голливуда].

*[Diane Venora - американская актриса театра, телевидения и кино].

*["Возвращение" (The Return, 1980), реж. Грейдон Кларк].

*[Raymond Burr - канадско-американский актёр, работал в осн. на ТВ, был популярен как исполнитель роли Пэрри Мейсона в одноименном сериале (1957-1966)].

*[Martin James Landau - американский актёр, преподаватель, карикатурист, особо известен по телесериалу (старому) "Миссия невыполнима" 1966г.].

*[Jan-Michael Vincent - американский актёр, работал в осн. на ТВ].


Берр читал свои реплики с телесуфлера. Чтобы имитировать прилет космических кораблей на Землю, над нами висел вертолет с прожекторами, которые создавали внизу пыльное облако света, и стоял такой грохот, что нельзя было расслышать собственного крика. Я сыграла сцену один раз, потом подошла к реквизитору и попросила дать мне на минутку его "уолки-толки" [переговорное устройство].

- Попробуем еще раз, Сибилл, - сказал мне режиссер сквозь помехи.

- Я так не думаю, - ответила я. - Это было слишком страшно.

(Спустя некоторое время актер Вик Морроу и двое маленьких детей погибли в результате аварии вертолета на съемочной площадке, а режиссер Джон Лэндис был привлечен к уголовной ответственности. В итоге его оправдали).


В ту же ночь мне пришлось быть связанной в пещере Бронсона возле парка Гриффит, в окружении газовых факелов. Реквизитор пытался их зажечь, но газ каждый раз задувал спичку. Я слышала шум газа, который становился все громче в соседней со мной пещере - вуууууух, - и затем внезапный взрыв, точно как в газовом гриле за много лет до этого, - а я была крепко связана и самостоятельно освободиться не могла. С тех пор очень не люблю, когда меня пытаются связать.

"Возвращение" было совершенно незабываемым во всех отношениях, но я буду его помнить хотя бы потому, что у меня была тогда самая большая за всю мою жизнь грудь, и я носила самые узкие за всю мою карьеру джинсы. (По моде того времени джинсы должны были быть настолько узкими, что приходилось ложиться в постель и поднимать бедра, чтобы застегнуть молнию.)


Работая вне дома, я сцеживала грудное молоко, чтобы оно не прекращало поступать и я могла продолжать кормить Клементину. Сначала я купила в аптеке молокоотсос - жуткое устройство, достойное испанской инквизиции, с рычагом, который зажимал и всасывал мой сосок в продолговатую прозрачную пластиковую трубку - идеальное воплощение выражения "сиська в жиме". В Лиге Ла Лече меня проинструктировали, что лучший молокоотсос - это человеческая рука. Так что я отказалась от механики и стояла над раковиной, как корова Элси [рекламный образ известной молочной фирмы], сама выдавливая у себя молоко. Когда я попросила у водителей еще один рулон бумажных полотенец, чтобы вытереть пол в трейлере, они прыснули: "Наверно, опять время дойки подошло".


Я давно уже отказалась от квартиры в Лос-Анджелесе, жила в мотеле в Санта-Монике и гуляла с ребенком в Оушен-парке вместе с местными психами; мне там запомнился один парень, в ковбойской шляпе и черной лыжной маске.

Постепенно я пришла к одному из самых странных открытий моей жизни: получить работу на телевидении или в кино стало невозможно. Увядающая звездочка с потускневшим ореолом, я быстро теряла спрос в киноиндустрии, где ты хорош ровно настолько, насколько хорош был двадцать минут назад, и где неудача порождает неудачу с той же неумолимостью, как успех порождает успех. Поэтому я вернулась в театр. Я участвовала в постановке спектакля "Тщеславие"* в Сент-Луисе, где остановилась в многоэтажном отеле Holiday Inn; окна в нем были задраены наглухо, а поскольку дождь лил не переставая, казалось, что там все время сумерки.

["Vanities"*, Тщеславие - комедийная драма Джека Хейфнера, история трех школьных чирлидерш - в средней школе, колледже и в более поздней их жизни, постановка 1981г.]


Дэвид был капризным и рассеянным. Однажды вечером мы поехали в Торонто, где меня попросили спеть на телевизионном ток-шоу. Это было далековато для выступления на один вечер, но я не пользовалась особым спросом и выбирать не приходилось. Когда мы возвращались через таможню, канадский конный офицер обнаружил в чехле гитары Дэвида крошечный комочек гашиша и поднял по этому поводу шум. Женщины-полицейские раздели меня догола, притом не слишком деликатно, но допрос проводил мужчина.

- Сколько вы в год зарабатываете? - спросил он.

- Не ваше собачье дело, - сердито ответила я.

- Мы только что арестовали вашего мужа, - сказал он, насупив брови, - и пытаемся решить, предъявлять ему обвинение или нет.

Наверно, это было неподходящее время, чтобы отстаивать свои конституционные права американского гражданина, поэтому мне пришлось рассказать ему о своих доходах. Он был разочарован, и в сложившихся обстоятельствах это сыграло в мою пользу. Видимо, он понял, что я не могу позволить себе пропустить случайно подвернувшуюся работу.

- Считайте это предупреждением, - сказал он и отпустил нас.


Когда я играла в пьесе "Зуд седьмого года" в Granny's Dinner Theater [театр "Бабушкин ужин"] в Далласе, я так нервничала, что прочитала от начала до конца весь Новый Завет в номере для "талантов", где предыдущий постоялец, Роберт Морс*, оставил под кроватью пару трусов Jockey. На премьере я представила себе Иисуса, парящего в своих одеждах в пятом ряду театра.

*[Robert Alan Morse - американский актер, исполнитель в мюзиклах, лауреат многих кинопремий].


Чего я действительно не могла понять, так это почему мой партнер по сцене, Джоуи Бишоп, вел себя так мерзко. В конце первой же недели, во время выступления, он произнес свою очередную реплику, после чего пробормотал себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала: "Твою мать, сука, на хрен". Я была так потрясена, что забыла свой собственный текст, и пока длилась пауза, раздумывала, какое-такое великое злодеяние я совершила.

Позже, тем же вечером, я рассказала об этом инциденте другой актрисе.

- Со мной тоже такое было, - сказала она понимающе. - Это просто вопрос выживания, чтобы показать тебе, кто здесь главный. Если это повторится, остановись, повернись к нему лицом и скажи достаточно громко, так чтобы зрители услышали: "Простите, вы что-то сказали?" Это заставит его заткнуться.

На следующий вечер Джоуи разыграл передо мной тот же спектакль "ты-засранка-кусок-дерьма", поэтому я последовала совету коллеги, резко и громко попросила его повторить сказанное. Он замер, на мгновение растерялся, уставился на меня, а затем продолжил говорить по пьесе. В тот же вечер он пошел к администратору и сказал, что ему трудно со мной работать - я, мол, стала совершенно невозможной. К счастью, спектакль шел не так уж долго.


Дэвид подавал надежды как джазовый гитарист и играл с моей группой, когда я выступала в кабаре "Рено Суини"*. Но ситуация изменилась, когда я получила приглашение на неделю выступлений в нью-йоркском клубе под названием "Marty's", где я оказалась зажатой между выходами Мела Торма и Тони Беннетта*, (этот факт заставил меня наконец задуматься, доставляет ли мое пение удовольствие кому-то, кроме меня самой).

*[Reno Sweeney"s - известное и популярное у исполнителей кабаре в Гринвич Виллидж, Нью-Йорк]

*[Mel Torme, Tony Bennett - американские эстрадные певцы, чей первый пик популярности приходится на 50-е годы]


Специально для этих выступлений я наняла нового музыкального руководителя, который сам подбирал музыкантов. Он не согласился бы на эту работу, зная, что ему придется иметь дело с любителем, то есть, с моим мужем. Я была в ужасе от необходимости сообщить Дэвиду, что он вылетает из команды, и его разочарование, несомненно, добавило в наш брак напряжения и обиды. Я часто задумывалась, не является ли дисбаланс в наших отношениях зеркальным отражением прошлых моих отношений с Питером. Но теперь настала моя очередь быть ведущей.


В нашем незадолго до этого купленном автофургоне-мини мы с Дэвидом проехали от Мемфиса до Нью-Йорка, с остановками в национальных парках Шенандоа и Блю-Ридж (казалось, что горы сплошь покрыты снегом, хотя на самом деле это был не снег, а в изобилии цветущий кизил), где мы разбивали лагерь, отмахиваясь от гигантских комаров и угощая Клементину "Каттером"*. [Coors Cutter - прохладительный безалкогольный напиток].


За день до премьеры мне поставили диагноз: "бронхит".

- Не говорите ни слова, если вам за него не платят, - проинструктировал меня специалист "ухо-горло-нос", и выписал мне рецепт на своем рецептурном бланке: "МОЛЧАНИЕ". Так что двое суток мне пришлось безвылазно просидеть в гостинице. Конечно, я жаждала супружеской поддержки, но Дэвид сказал, что ему не терпится увидеть музыкальную сцену Нью-Йорка, и каждую ночь исчезал вместе с моим музыкальным руководителем (который из-за меня был временно не у дел).

Однажды вечером, когда я уже достаточно оправилась, чтобы выступать, один из моих музыкантов спросил у меня: "Могу я воспользоваться вашей ванной комнатой?" Это было примерно время, когда Ричард Прайор* чуть не сжег себя заживо, принимая наркотики, так что я быстро сообразила, что этот мой музыкант принимал у меня в ванной свободный кокаин. Этим, в частности, объяснялось, почему у него был слишком быстрый темп на сцене. Со злости я проглотила полбанки пива - единственный раз, когда я выступала под воздействием какого-то вещества! - и это смягчило меня, я уже не так кипятилась. Но ритмически мы были с ним на двух разных планетах.

*[Richard Pryor - популярный американский стенд-ап комик, актёр и сценарист; чернокожий].


На большинстве семейных фотографий времен детства Клементины запечатлена монументальная женщина с кожей цвета жженой меди, серебристыми волосами, стянутыми во французский узел, и с улыбкой в тысячу киловатт. Это Миртл Грей Бун, которая работала экономкой и у моей матери, и у бабушки. Когда родилась Клемми, мне не нужна была опытная няня. Мне нужна была Миртл, мать тринадцати детей, бабушка тридцати двух, и, сколько я себя помню, неизменно присутствовавшая в нашей семье. (Моя мать сказала, что она была бы лучшей няней в мире, однако возмутилась той щедрой зарплатой, которую я собиралась предложить Миртл, и предупредила, что я испорчу ее, если стану платить ей хоть на пенни больше ста долларов в неделю). Миртл умела цитировать Роберта Луиса Стивенсона и напевать Баха. Если бы она жила в другие времена, она могла бы стать послом, а не домашней хозяйкой. Когда я предложила ей пуститься со мной в дорогу, она сначала отказалась, но на следующий день перезвонила и сказала, что передумала.

- Все остальные ездят ведь по свету, - сказала она. - Теперь моя очередь.

Но пока мы были в Нью-Йорке, пришло известие, что в Мемфисе умерла мать Миртл. Со слезами на глазах мы с Дэвидом посадили Миртл в такси, едущее в аэропорт, и пообещали, что на следующий день последуем за ней в своем автофургоне. Когда мы вернулись в номер, глаза у нас были все еще на мокром месте, но я и не подозревала, что Дэвиду впору оплакивать что-то совсем другое.


Я прекрасно умею врать, и я чувствую, когда врут мне самой. В те две ночи, когда Дэвида не было дома, а я болела, я почувствовала странный укол беспокойства. Я попыталась выяснить, чем же он был занят все это время, и вскользь порасспросила моего музыкального руководителя, который был не настолько в курсе дела, чтобы его прикрывать. Все тотчас вышло наружу. В последующие несколько дней я никак не могла собраться с духом, чтобы поговорить с Дэвидом начистоту. Но потом все-таки решилась.

Слова у него вылетали отрывисто, будто комками.

- Помнишь актрису, которая снималась с тобой в "Тщеславии" в Сент-Луисе? - сказал он. - Она сейчас в Нью-Йорке. Я был с нею.

Мне доводилось слышать, что в такие моменты человек чувствует себя так, будто его ударили. Но слышать признание Дэвида было все равно что увидеть, как при замедленной съемке падает и разбивается яйцо. Я подошла ко взятой напрокат кроватке Клементины, опустила боковую стенку и взяла дочку на руки, чтобы почувствовать тепло ее тела. Когда я увидела, что ее пижама вся мокрая, я поняла, что все еще плачу.

- Мы разводимся? - спросила я.

- Я не знаю, - ответил Дэвид, сидя на кровати и опустив голову на руки.

- Как я могу теперь доверять тебе? - спросила я.

- Даже не знаю, зачем я тебе это рассказал, - сказал он.

- Я знаю, зачем, - сказала я. - Ты хочешь, чтобы мне было так же плохо, как тебе. Людям не нравится делать что-то плохое, это заставляет их мерзко себя чувствовать. Поэтому тебе кажется, что я виновата в этом не меньше, чем ты.

Мне говорили, что браки могут и выжить после измены, но ни у меня, ни у Дэвида не было для этого нужного опыта.


Мы пытались помириться почти год, но ущерб был так или иначе нанесен, и виной была не только его измена. На раннем этапе наших отношений я, должно быть, казалась ему большой блондинкой-трофеем, но вскоре к нему, видно, пришло понимание, что жизнь со мной может оказаться и в тягость - все эти долгие и странные часы ожидания на съемках, отсутствие личного пространства, едва ощутимое пренебрежительное отношение к нему, мужу знаменитости, со стороны моего окружения. Да еще все вокруг только и делали, что уступали моим потребностям, желаниям, расписаниям. Я начала терять уважение к Дэвиду, видя, как он растрачивает шансы развить свой музыкальный талант. У него были возможности и время, но не было должного усердия. Когда Клементина выросла, Дэвид сказал ей, что не хотел развода, и я думаю, что это было правдой, он хотел, чтобы я его простила. Но я этого не сделала, так что вероятно этим и объяснялось его горькое и мстительное поведение при разделе имущества: он потребовал половину всех моих заработков. (Три слова, которыми можно охарактеризовать всякий развод: сколько ты хочешь?) Мой адвокат внес предложение:

- Возьмите блокнот, - сказал он мне. - Объясните Дэвиду, что вы ничего не обещаете, но составьте список того, что он хочет.

Дэвид отступил, но спустя годы сумел в какой-то мере отыграться, продав историю обо мне бульварной прессе.

Я оплатила его отъезд в Калифорнию и обучение в школе барменов, с тем чтобы он мог быть постоянно рядом с Клементиной, и, к его чести, он никогда не пытался использовать нашу дочь как пешку в игре или разменную монету.


В 1980 ГОДУ МОЙ ТЕЛЕФОН ОТНЮДЬ НЕ РАЗРЫВАЛСЯ ОТ звонков с предложениями о работе, поэтому я буквально подскочила от радости, когда мой агент сказал мне, что я приглашена на пробы для Сидни Люмета*, который снимал в это время фильм под названием "Лучше скажи, что ты хочешь". Я зарабатывала не так много, чтобы содержать своего ребенка, поэтому оплатить авиабилет до Калифорнии для меня было проблемой. Это была моя первая поездка в Лос-Анджелес с тех пор, как наш брак распался, и мы все еще проходили через все тернии развода. Когда я приехала в отель "Беверли-Хиллз", мне было так тоскливо, что я отправила в свой номер цветы, потратив еще деньги, которых у меня и так было мало. Из отеля я позвонила человеку, которого неизменно считала своим другом - Продюсеру. Дружить с мужчиной без сексуальных отношений я не умела, в итоге мы оба оказались в моей постели в гостинице. На следующий день он исчез, так и не позвонив мне и не ответив на мой звонок. (Много лет спустя он все-таки перезвонил мне, когда узнал, что я пишу книгу; он попросил меня спеть в шоу, которое он готовил для Олимпийских игр в Атланте. "Понимаю, я плохо обошелся с тобой в тот раз, - сказал он, - и хочу, чтобы ты знала, почему. У меня тогда как раз начались отношения с одной женщиной, это теперь моя жена").

*[Си́дни Лю́мет - американский кинорежиссёр, сценарист и продюсер, один из самых плодовитых и выдающихся голливудских кинорежиссёров послевоенного времени].


Когда я появилась на площадке студии Universal и поздоровалась с Люметом, у меня возникло подозрение, что он меня не ждал.

- Чем вы сейчас занимаетесь? - спросил он доброжелательно.

Когда я сказала, что собираюсь пробоваться для его фильма, он был удивлен до крайности.

- Как, разве ваш агент не сказал вам? Роль уже занята.

Это был последний раз, когда мой агент имел возможность облажаться за мой счет, хотя даже удовлетворение, испытанное от его увольнения, не компенсировало мне расходы на самолет, гостиницу и цветы. (Роль досталась... Эли Макгроу*).

*[Ali MacGraw - американская актриса, известная по культовым фильмам "История любви", "Побег", "Конвой" и другим.]


В Голливуде даже дружеские отношения не вполне чистосердечны. Людям кажется, что каждый, кто к ним звонит, имеет скрытый мотив - попросить об одолжении или найти работу, - и обычно они правы. Мне было неловко связываться с кем-то из моей старой голливудской тусовки, и когда я позвонила моему бывшему агенту Сью Менгерс, выяснилось, что мой инстинкт меня не обманывал.

- Дорогая, - сказала она, - я не могу найти работу даже для тех актрис, которых уже представляю. Кроме того, тебя не было так долго, что ты для нас почти что мертвая.

Но оказалось, что и "почти покойникам" могут предложить маршрут соломенных шляпок [намек на знаменитый классический водевиль "Соломенная шляпка", имевший огромное множество театральных интерпретаций и экранизаций]. Я проходила прослушивание для бродвейской постановки "Час обеда", читая для самого автора пьесы, женщины-драматурга Джин Керр. (Роль в итоге досталась... Гилде Раднер).


Несколько месяцев спустя я обедала в ресторане Sardi's с продюсером этого шоу. Ему позвонили, и на стол принесли телефон (в те времена еще не было мобильных телефонов).

- Я сижу здесь с Сибилл Шеперд, - сказал он.

Через десять минут мне предложили участие в том же "Часе обеда", с гастрольным туром по стране.


Где мы только не выступали - от штата Колорадо до Мичигана и Мэна - всюду, кроме Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, как и советовал мне Орсон Уэллс. В театре Cape Cod Playhouse я имела честь накладывать себе грим в гримерке, которой пользовалась сама Гертруда Лоуренс* - пусть даже со стен там сочилась вода.

*[Gertrude Lawrence (1898 - 1952) - легендарная английская актриса, певица, танцовщица и исполнительница музыкальной комедии].


Многое из того, что я знаю о комедийной игре, я почерпнула у зрителей, которые для нас, актеров, самые лучшие учителя. Я научилась не слишком усердствовать, чтобы быть смешной, не подражать себе вчерашней, и в каждом последующем выступлении играть так, как будто делаю это в первый раз. Где-то между Детройтом и Денвером я даже сумела впервые вызвать смех у зрителей. Я усвоила важнейшую театральную заповедь: всегда проверяй свой реквизит, всё ли на месте. Есть знаменитая история о том, как Стелла Адлер однажды вечером вышла на сцену и потянулась за пистолетом, который реквизиторы забыли ей положить. Она выставила вперед указательный палец и крикнула: "бам!", заставив зрителей поверить, что у нее в руке действительно пистолет.


В каждом спектакле "Обеденного часа" мне по пьесе приходилось есть вареные яйца, их обычно готовили реквизиторы. В Денвере яйца были идеальные. В Детройте они были настолько твердыми, что я чуть не подавилась. В Фалмуте, штат Массачусетс, я обратилась к работникам сцены.

- Вы можете мне помочь? - взмолилась я. - Очень важно, чтобы желток был достаточно жидким, иначе я потом не смогу произнести свои реплики.

- Конечно, мисс Шеперд.


На следующем представлении я взяла яйцо и убедилась, что внутри оно совсем мягкое - жидкий желток. Я вспомнила старое актерское правило: "используй это". Если вы несчастны, потому что вам нужно в туалет, или у вашего партнера изо рта пахнет скунсом, или яйцо ужасное на вкус - используйте это. Актерская игра - это конкретика. И я разработала целый ассортимент гримас для разных моментов. В один раз это - "я счастлива, что яйцо у меня во рту"; в другой раз - "знать ничего не знаю"; а в следующий - "сейчас мне станет плохо".

В большинстве случаев зрителям это нравилось, хотя был целый район - горный хребет в горах Поконос, - где ни один человек в зале не смеялся, и это при переполненном театре! Я поняла, что актеру никогда нельзя быть слишком самодовольным - каждый вечер ты можешь потерпеть неудачу тем или иным образом, или наоборот - тем или иным образом выиграть.


Я подружилась с одним из моих партнеров по сцене буду называть его здесь Партнер, мы вместе ходили перекусить или выпить бокал вина, а во время наших репетиций в Нью-Йорке я была в восторге, когда однажды он пригласил меня на чай в дом его матери. Но мой восторг был недолгим.

- Знаете, - пренебрежительно сказала его мать, наливая чай из серебряного чайника, - вы действительно не одна из нас.

Когда эта экскурсия закончилась, мы с Партнером поехали к Чесапикскому заливу - навестить его друзей в их огромном доме на ранчо. Хотя мы стали с ним любовниками, однако быстро перешли к несовершенной фазе отношений, которую один мой приятель называет: "застывший жир на сковородке". В тот вечер мы вчетвером ужинали крабами из Мэриленда, а Партнер выпил довольно много водки. После ужина мы прошли в гостевую комнату, где нам предстояло ночевать, и он тут же навалился на меня. Меня передернуло от запаха водочного перегара, и отстранившись от него, я сказала:

- Пошел ты, я не обязана с тобой трахаться.

После чего выбежала на кухню, думая найти там ключи от машины и уехать. И тут он появился у меня за спиной.

- Даже не вздумай никуда ехать, - сказал он, - ключи у меня здесь, в кармане.

Затем он сорвал с меня изящное золотое ожерелье, которое сам же мне и подарил, со словами: "Это больше ничего не значит". И толкнул меня так, что я шлепнулась на пол. Я встала, побежала по коридору и постучала в дверь спальни его приятелей.

- Я об этом позабочусь, - сказал мужчина, глава семьи. Схватив халат, он затопал по коридору, а его измученный, недовольный вид ясно говорил, что для него это не впервой. - Сейчас парню лучше просто выпить пива.

Я сидела с его женой, пока Партнер не затих и не уснул. На следующее утро мы встали и в напряженном молчании поехали в Ноксвилл к моей подруге Джейн Ховард, как и планировали. Наконец я решила высказаться:

- Ты сбил меня с ног.

- Ты сама упала! - гаркнул он в ответ.

Как только мы приехали в Теннесси, я заявила ему, что нашим отношениям конец. Ни один мужчина, с которым у меня был секс, не заставлял меня бояться за свою физическую безопасность, и я не хотела, чтобы это повторилось снова. Прошло много лет, прежде чем я почувствовала себя в состоянии снова провести ночь с мужчиной.


Я не видела Питера Богдановича с тех пор, как он швырнул в меня хрустальной пепельницей, но после того, как мой брак распался, он стал звонить мне каждые несколько месяцев. Он готов был взять на себя целиком вину за конец наших отношений и говорил, что наконец-то понял, что я хотела всерьез завести ребенка. Когда Питер позвонил мне в рождество1980 года, я как раз перед этим провела несколько недель, набрасывая сценарий по книге Шелби Фута* "Сентябрь, сентябрь", - это захватывающая история о трех белых расистах из Миссисипи, которые похищают единственного внука одного из первых чернокожих миллионеров Америки. Я сказала Питеру, что хотела бы приобрести права на книгу, но не могу себе этого позволить.

- Давай я одолжу тебе денег, - сказал он и прислал мне внушительный чек, благодаря которому я смогла приобрести роман.

*[Шелби Фут - американский писатель, романист, историк Гражданской войны].


Фут, с которым я познакомилась в Мемфисе на вечеринке с вином и сыром, провел двадцать лет за написанием монументальной книги "Гражданская война: повествование" и сам выглядел как генерал повстанцев. Когда я сказала ему, что с удовольствием сыграла бы стервозу-блондинку в его трио похитителей, он сказал мне своим медовым миссисипским говорком:

- Ма, дорогая, ты слииииишком молода для этой роли.


С Ларри Макмёртри я поддерживала связь еще со времен "Последнего киносеанса", и наши отношения стали по-настоящему прочными, когда он приехал на съемки "Дейзи Миллер" (его сын играл моего брата по фильму), сидел со мной в холле отеля Trois Coronnes, растирая мне ноги и читая вслух жуткую "Безумицу Джейн", любовное стихотворение Йейтса. Физически он был одним из самых непривлекательных мужчин, каких только можно себе представить, но в качестве друга он был всем, чего я только могла желать: ковбоем эпохи Возрождения, земным интеллектуалом, лауреатом Пулитцеровской премии, который мог получать удовольствие в забегаловке, где подавали тако за два доллара. Для меня он стал своего рода путеводной звездой, и на короткое время наши взаимоотношения приобрели даже сексуальный характер.


Но наша дружба не ослабевала ни из-за секса, ни из-за его прекращения. Ларри всегда удавалось навестить меня в Лос-Анджелесе, Мемфисе, почти всюду, где я работала. Он часто летел на самолете в какой-нибудь отдаленный уголок Приморских Альп или ехал через Озарк* на трейлере U-Haul*, чтобы скупать там частные библиотеки для своих книжных магазинов в Вашингтоне и Техасе. Мне даже не нужно было давать Миртл меню - я просто говорила ей: "Ларри будет здесь примерно в четыре", и она отвечала: "Пойду, что ли, куплю сома". Он чувствовал, что должен тратить все свои деньги, чтобы сохранить творческую жилку, и никогда не входил в мой дом без подарков - не только для меня, но и для Клементины и Миртл. (Миртл упомянута в посвящении к его роману "Вечерняя звезда", продолжению "На языке нежности").

*[Ozark) - крупное известняковое плато в центральной части США].

*[U-Haul - американская компания, предоставляющая услуги в области мувинга и аренды грузовиков].


В промежутках между визитами он вел со мной переписку - длинные, грамотные, пылкие письма, обычно напечатанные (с исправлением охххххххххшибок) на той же дешевой желтой бумаге, которую он использовал для своих книг и сценариев:

"Что интересно: поскольку я в некоторой степени аналитик, я проанализировал множество отношений, однако не испытываю никакого желания анализировать нас с тобой. Я доверяю своим симпатиям, и мне очень нравится качество нашего общения, без необходимости изучать его составляющие...

Ты привнесла в мою жизнь радость и благоухание. Твой человеческий аромат так же сложен, как и твои новые духи: отчасти сухой, легкий, от мозга; отчасти влажный, глубокий, от сердца и чресл...

Конечно, когда вы кого-то очень сильно любите, у вас возникает естественный страх, что он перестанет вас любить. Это часть того, что делает все эти дела - потребности-желания-привязанности-свободы-зависимости - такими сложными. Любовь так легко ранить и разрушить, или, что еще чаще, она просто изнашивается и теряется в жизненной рутине. Если же говорить о тебе, то я часто испытываю этот страх, и все же в основном я доверяю нам обоим...

Ты замечательная женщина и сможешь еще завоевать любовь многих мужчин. Это у тебя обязательно будет, если ты научишься отличать тех, кто желает тебе добра, от тех, кто желает тебе зла - с природой было бы что-то не так, если бы мужчины не любили и не желали тебя. Только научись не причинять боль самой себе. Я знаю, ты уже поняла, что поступки говорят громче всяких слов. Важно то, что мужчины делают, а не то, что они говорят".


Ларри называл меня "потерянной зиготой моей семьи" и всегда поощрял меня расширять свои горизонты. В 1981 году он предложил мне подать заявку на участие в программе для женщин-режиссеров Американского института кино [AFI], и заявление о приеме я сопроводила своим сценарием к фильму "Сентябрь, сентябрь". Когда AFI отказал мне, Ларри, отчасти чтобы сгладить мое разочарование, согласился поработать со мной над текстом, и благодаря его имени мы получили предложение о дальнейшей разработке скрипта в компании Carson Productions, которая находилась под эгидой Коламбия Пикчерз. После почти года работы над сценарием мы получили возможность встретиться с главой Коламбия Крейгом Баумгартеном. Как только мы вошли в его кабинет, он заявил:

- Это отвратительная история, которую никто не захочет смотреть, и мы ее снимать не будем.


Однако потом мы все же получили отмашку продолжать работу от Turner Broadcasting - а не от режиссера Стэнли Кубрика, как надеялся Шелби Фут. (Кубрик отказался, приложив милую записку, написанную от руки, которая заканчивалась словами: "Пожалуйста, передайте привет генералу").

Когда в 1991 году, спустя десять лет после нашей первой встречи, я наконец-то отправилась вместе с Ларри к Шелби Футу, тот открыл перед нами дверь своего дома, посмотрел на меня и сказал:

- Вот теперь ты уже достаточно взрослая.


## Глава 8.


Сэндвич "Сибилл"


В 1980 ГОДУ Я ПРИБЫЛА В НЬЮ-ЙОРК, ЧУВСТВУЯ СЕБЯ вполне готовой к занятиям по актерскому мастерству со Стеллой Адлер и Актерской студией. Мне позвонила руководитель кастинга из Лос-Анджелеса по имени Робин Липпен и предложила мне гостевое участие в телесериале "Остров фантазий". Сказать, что я был разочарована, значит ничего не сказать - у меня не было сомнений по поводу этого ужаснейшего падения моей карьеры. Я даже не была у них главной приглашенной звездой, и меня не было на острове, когда Тату кричал мистеру Рорку "Самолет! Самолет!" [фрагмент из вступительных титров каждого из эпизодов "Острова фантазий" - прим. пер.].

- Ох, Сибилл, это неправильно, что тебя представляет большое агентство, - сказала Робин. - Вместо тебя они всегда возьмут Голди Хоун или Салли Филд - актрис, которые заработают для них побольше денег [Голди Хоун, Салли Филд - популярнейшие актрисы того времени]. А если ты возьмешься за роль в нашем сериале, то получишь пять тысяч долларов и билет на самолет, и пока ты будешь здесь, я организую тебе встречи с ведущими независимыми агентами, которые сразу изменят твою карьеру.


Совет был отличный, и я приняла это предложение, практически ничего не потеряв. Я поселилась в отеле Sheraton Universal, который я называла Universal Sheraton - так звучало солидней, и в конце концов встретилась с похожим на эльфа и полным энтузиазма агентом по имени Дэвид Шапира. Первой работой, которую он мне подыскал, был пилотный эпизод телесериала под названием "Маскарад", спродюсированный Аароном Спеллингом и отличавшийся бóльшим количеством взлетов и посадок самолетов, чем любой другой пилот в истории телевидения.

Второй моей работой стала главная роль в сериале "Желтая роза". Я должна была играть овдовевшую владелицу большого техасского ранчо, а Сэм Эллиотт - незаконнорожденного сына моего гораздо более старшего покойного мужа. Меня вызывали на пробы четыре раза, в последний раз, чтобы убедиться, что мы с Сэмом подходим друг другу. Когда я вошла в продюсерский офис, на диване сидела Присцилла Пресли в ожидании проб на ту же роль. Трудно представить себе худший знак: прежде всего, у меня была ведь моя история с Элвисом, и я понятия не имела, знает ли она о ней. Казалось, над дверью в кабинет висела надпись: "Одна из вас роли не получит". Нам обоим было неловко, но мы улыбались друг другу и обменивались любезностями.


Шапира позвонил мне, чтобы сообщить новости, хорошую и плохую. "Ты получила роль, - сказал он, - но тебя поимели". Какое-то время перед этим я участвовала в другом пилоте NBC, о гонщиках. Роли я не получила, но мой тогдашний агент дал согласие на мой гонорар в 1000 долларов за эпизод. Хотя другие актеры "Желтой розы" требовали и получали гораздо больше, телекомпания отлично знала, за какие деньги можно меня получить.

Нищенская зарплата сводила меня с ума, но ее хватило на первый взнос за таунхаус в Студио-Виллидж, с видом на реку Лос-Анжелес, которая была не более чем гигантским бетонным корытом, возведенным Инженерным корпусом американской армии. Большую часть времени по нему текла лишь слабая струйка воды, по которой дети носились на скейтбордах, но в сильный дождь там мог образоваться огромный стремительный поток. За каналом простиралось прекрасное поле полевых цветов, мой личный тосканский пейзаж, уставленный аудио-павильонами так называемой студии Мэри Тайлер Мур [известная амер. актриса, а также продюсер, создавшая собственную компанию MTM Enterprises, весьма успешную, со многими ударными телехитами в 70-80х годах - прим.]. Многие дни я проводила, с тоской глядя на реку Лос-Анжелес, на павильоны и раздумывая, представится ли мне когда-нибудь возможность там поработать. Прелесть всей этой идиллии слегка померкла, когда я узнала, что в комплексе кондоминиумов были совершены два жестоких убийства, в том числе убийство любовницы Альфреда Блумингдейла, чья дружба с Рональдом и Нэнси Рейган была частым предметом заголовков таблоидов, иногда соседствуя с заголовками и обо мне.


Нас с Сэмом Эллиоттом попросили приехать в Нью-Йорк, чтобы принять участие в анонсе новых осенних программ телеканала. Но когда мы отправились на обед с продюсерами в клуб "21", меня туда не пустили, потому что на мне были кроссовки New Balance за 150 долларов. Я спустилась на улицу и заплатила 11 долларов за черные резиновые шлепанцы, а затем устроила грандиозное шоу, сидя в приемной ресторана и переобуваясь, при этом изящно исполняя стриптиз в носках. Кроссовки у вас не допускаются? Смотрите сюда.


Экстерьерные сцены сериала снимались в Ланкастере, штат Калифорния, к северу от Лос-Анджелеса, - широкая открытая местность должна была напоминать Техас, с панорамой заснеженных гор и пустыни Мохаве. Сэм, казалось, впал в еще большее уныние, когда сериал скатился в мыльную оперу, с явным подражанием хитовому сериалу "Даллас", в котором постоянно происходят интриги, обман и измены, что с настоящими владельцами ранчо бывает на самом деле очень редко, иначе мы все были бы вегетарианцами. (Ларри Макмерти написал мне: "Я заметил, что в сериале "Желтая роза" немало моментов, стащенных из "Хада". Повар и мальчик смахивают на Патрицию Нил и Брэндона Де Уайлда". ["Хад" - амер. фильм 1963 года по роману Ларри Макмёрти, с участием Пола Ньюмена; получил множество наград, в т.ч. Оскары. Патриция Нил и Брэндон де Уайлд - актеры-исполнители из этого фильма]). Сэм подписывался на участие в телесериале, который собирался быть вестерном, а я - в телесериале, который должен был быть моей работой за деньги. Но у меня не было претензий: это была первая долгосрочная работа в моей жизни, и мне платили за то, чтобы я каталась на лошадях. Что может быть лучше! Я пообщалась со наездниками родео и выбрала себе коня-чемпиона по кличке Рэд, которым я могла управлять с помощью колен.


Два раза в месяц по выходным ковбои выезжали отрабатывать технику верховой езды на Кастаик-Лейк-Арену, куда приглашали и меня. Квотерхорсы - самые быстрые лошади на дистанции в четверть мили - на ней они могут обогнать любую чистокровную породу в Санта-Аните - и я чувствовала их мощь и энергию точно так же, как силу земного притяжения в собственной груди. Лошадь загоняют в бокс без двери, раздается звонок, и одновременно лошадь с бычком выпускают на родео-ринг. Лошади с седоком нужно встать в такое положение, чтобы он (или она) мог замахнуться и бросить веревку, выбрать слабину и потом затянуть петлю на рогах или на шее бычка. Когда привязываешь веревку к седельному рогу, лошадь останавливается, и бычок валится на землю. Как мне объяснили, самое важное здесь - это держать большой палец кверху, когда завязываешь узел. У всех, кто пробовал учить меня вязать узел, не хватало пальцев - они запутывались в веревке, когда лошадь останавливалась, а бычок продолжал движение.


Преданный своему делу актер хочет сам выполнить как можно больше трюков, чтобы "продать" их зрителям, сделать их правдоподобными и дать режиссеру возможность их отредактировать. Съемочная площадка - это, по сути, та же стройплощадка, опасное место, где повсюду валяются обломки досок и гвозди, а вокруг торчат огромные мощные софиты на тонких раздвижных ножках, так называемые "девятиламповики". Однажды я находилась в загоне спешившись, выполняя свою часть задачи, и режиссер попросил меня сесть на лошадь, чтобы снять другую часть эпизода и помочь актерам, находящимся на первом плане (профессиональная вежливость, именуемая "вне камеры"). Лошади иногда могут "смущаться" или паниковать из-за того, что их глаза расположены так, что посередине находится слепое пятно, из-за чего им может казаться, что предметы прыгают у них перед глазами. Я люблю лошадей, но при массе весом в две тысячи фунтов у них мозг размером с апельсин.


Что так испугало Рэда, я уже никогда не узнáю, но он попятился назад и зацепил своим правым задним копытом электрический шнур от "девятиламповика". Софит упал, искрясь и подпрыгивая, а конь рванулся вперед, волоча его за собой по арене. Снимать было невозможно, и никто не мог к нам приблизиться - съемочная группа спасалась от лошади бегством.

Я использовала технику, которой научилась в детстве, когда была помешана на лошадях, она называется "поводок-шкив" - постепенно замедляла движение животного на помалу сужающихся кругах, пока Р. Л. Толберт, координатор каскадеров, не смог подойти, чтобы осторожно взять поводья и дать мне сойти. Это был последний раз, когда я была вне камеры на спине лошади.


Р. Л. Толберт был бывшим чемпионом родео с густыми серебристыми волосами, которые образовывали впереди "вдовий мыс". [Вдовий мыс - линия волос на лбу в форме мыса вершиной вниз, наследуется генетически - прим. пер.]. Он был прекрасным источником разнообразных сведений о ковбоях. Он слегка подсмеивался над шляпой, которую я надела для съемок и которая не соответствовала его стандартамер. К правильной ковбойской шляпе предъявляются строгие, обязательные требования, и бóльшая часть неписаного кодекса касается полей. Когда вы кладете шляпу на стол, необходимо класть ее макушкой вниз, чтобы не испортить поля. Шляпа ни в коем случае не должна слететь у вас с головы - это значило бы сильно опозориться перед коллегами. Когда вы ее снимаете, на вашем лбу должен остаться глубокий красный след, а волосы в шляпе - еще один лишний повод для гордости. Я, похоже, ходила в непристойно свободной шляпе с бесформенными полями, и он помог мне подобрать подходящую.


Однажды в выходные он пригласил меня на родео в Санта-Барбару. Сияющим субботним днем мы поехали по тихоокеанскому побережью в его большом белом пикапе, (где я впервые увидела, как ковбой сплевывает в чашку табак). Когда я вижу воду, меня сразу тянет искупаться, и я никуда не езжу без купального костюма в сумке. У Р.Л. его не было. "Но я знаю один пляж, - сказал он, - где они не нужны". С ним я поняла, откуда взялся термин "реднек": у Р.Л. была загорелая шея и руки, но все остальное тело - белое, как рыбье брюхо. [Ре́днеки, англ. rednecks, буквально - "красные шеи" - жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, вначале преимущественно юга. - прим. пер.]. На родео мы покупали большие стаканы лимонада 7-UP, выпивали половину, а потом доливали в них доверху виски "Jack Daniel's". Когда меня начало клонить в сон, он сказал: "Тебе следует продолжать пить, чтобы алкоголь в крови не падал". К тому времени, когда мы прибыли в маленький мотель на пляже, я уже была вполне готова испытать на себе все приватные трюки каскадера Р. Л.


Вечно неугомонная, я переключилась вскоре на другого каскадера. Он считал, что я должна научиться водить болиды "Формула Форд" - думаю, ему нравилась идея, что Мисс Подросток Мемфиса будет гонять по трассе вместе с большими мальчиками. Я прошла трехдневный курс в Риверсайде, чтобы получить право на участие в Гран-при Тойота, но потом вспомнила, что я мать маленького ребенка, и не приняла участия в соревнованиях. Впрочем, это обучение послужило одной доброй цели: мне больше не требуется ездить экстремально быстро ради одних только острых ощущений.

Каскадер был энергичным и изобретательным любовником. А этот частный опыт моей сексуальной одиссеи еще раз подтвердил то, что продвинутые женщины обычно знают и так, но во что не верят мужчины: размер не имеет значения. Внутри женщины есть разные места, куда мужчина может достать своим маленьким членом, и этот парень знал, как их найти.

Однажды вечером, будучи в игривом настроении, мы разговорились с ним о наших сексуальных фантазиях, и я призналась ему, что в воображении я представляла себя в постели с двумя мужчинами.

- Хотелось бы воплотить эту фантазию в жизнь, - сказал он, усмехнувшись.

- Не сходи с ума, - возразила я. - Ты представляешь, сколько заплатит за эту историю "National Enquirer"? Да и где ты возьмешь надежного третьего?.

Но у него уже было готовое предложение: его близкий друг, тоже каскадер, гарантированно умеющий хранить секреты.

- Если вы снова где-то когда-нибудь встретитесь, - пообещал он мне, - он даже вида не подаст.

Я была заинтригована, взволнована и даже напугана. За час до приезда его приятеля я сказала, что не могу на это пойти. На что он ответил:

- Не стоит отказываться. Просто возьми немного кокаина.


Если вам требуются психоактивные вещества, чтобы сделать что-то для вас неприемлемое приемлемым, то возможно вам и не стоит этого делать. В 1970-х годах к наркотикам относились снисходительно, предполагалось, что они имеют просветляющий эффект, что художникам-артистам нужно расширять свой кругозор и т.д. В "моё" десятилетие, в 1980-е, все, кого я знала, по-прежнему регулярно принимали наркотики. На вечеринках стояли сахарницы, полные кокаина (тогда еще не считалось, что он вызывает привыкание), и не участвующие в этом казались странными. Меня вряд ли можно назвать наркоманкой - напротив, в своей компании я всегда проявляла осторожность во всем, настаивала, чтобы ремни безопасности были пристегнуты, предупреждала о вреде сигарет и т.п..


"Сибилл-Сэндвич" в целом был для меня положительным сексуальным опытом. Когда все точки удовольствия удовлетворяются одновременно, а не последовательно, чувствуешь себя обожаемой, раскрепощенной и более раскованной в сексе. Годы спустя в одном из эпизодов сериала "Лунный свет" мне нужно было драться бензопилой, и парень, нанятый для моего обучения, оказался тем самым партнером по "ménage à trois". Верный своему слову, он был осмотрителен и сдержан.

- Сибилл, - приветливо проговорил он, протягивая руку, - сколько лет не виделись!

Без какого-либо акцента на словах "не виделись".


Он проявил чрезвычайное участие в моей карьере, предлагая множество идей для разных атрибутов в "Желтой розе", например советовал поместить мое имя на карте Техаса, которую он собирался затем выгодно продать. Он был одержим изящными женскими руками - в точности, как мой дед - вплоть до того, что предложил однажды сделать мне маникюр. (Занятие это оказалось на удивление эротичным. Он принес три цвета на выбор, и вся процедура заняла несколько часов.) Однажды вечером, когда его не было дома, я, поджидая его, разговаривала по телефону со своим гинекологом. Мы признались один другому в том, что нас тянуло друг к другу в те времена, когда он был женат, а я была с Питером, и я рассказала ему, что была близка к оргазму, когда он вставлял мне внутриматочную спираль (знаю, знаю, что вы сейчас скажете!) На следующий день Каскадер обвинил меня в разврате. "Это отвратительно, - заявил он со злостью, - так кончать со своим гинекологом". Уж он-то никак не мог знать этого моего секрета, и в результате я выяснила, что он записывает каждый звонок со своего телефонного аппарата, входящий или исходящий. Думаю, его паранойя была обусловлена скорее его деятельностью, связанной с наркотиками, чем моей мнимой неверностью, однако это был тревожный сигнал, который в итоге привел к концу наших отношений.


Идеальным открытием (простите за выражение) для меня был Гинеколог. Он был привлекателен, мужествен, и никакое чувство неловкости не могло заглушить мой жизненный принцип: "Почему бы и нет?" Он жил высоко в горах в современном дворце, где по стенам висели картины мэтров современного искусства, с сыном-подростком, который возненавидел меня с первого взгляда; когда он разговаривал со мной, то скалил зубы, как кошка. Однажды вечером мы с доктором ели стейки, которые тот жарил на решетке барбекю. Внезапно лицо у него побелело, плечи втянулись, и он не мог издать ни звука. Я вбежала в комнату мальчика с криком:

- Скорей, с твоим отцом что-то случилось, он задыхается!

Парень поднял голову, и не проявив ни малейшего интереса, ответил:

- Оставь меня в покое, мать твою.

- Слушай, поганец, - рявкнула я, - можешь меня ненавидеть, но если не хочешь унаследовать сегодня вечером вашу чертову коллекцию Хокни, подымай свою задницу и помоги мне с приемом Геймлиха!

Доктор выжил, а наш с ним роман - нет.


[David Hockney - крупнейший современный английский художник, график и фотограф, значительную часть жизни провел в США - прим.]

[Прием Геймлиха - процедура первой помощи, особые толчки, используемые для устранения закупорки верхних дыхательных путей посторонними предметами].


Моя парикмахерша в "Желтой розе" была жизнерадостной женщиной, которая выращивала на своей ферме индеек. "Все натуральное, - сказала она мне, - никаких химикатов, гормонов, ядов и прочего дерьма", - и предложила мне индейку на День благодарения. В наш последний съемочный день, перед праздником, она мне сказала: "Я принесла тебе прекрасную птицу. Она в моем грузовике". Заглянув через заднюю дверь ее машины, я увидела нечто вроде маленькой шляпной коробки. Не может этого быть, подумала я. Затем услышала писк. Она была жива, но упакована так, что не могла шевельнуться, примерно как персонаж из "Елены в ящике" [Амер. фильм 1992г.]. Нужен был кто-то, кто взялся бы обезглавить ее для приготовления. Не теряя времени, я стала обзванивать разные рестораны, политкорректно интересуясь: "Где я могу решить этот вопрос?" Наконец кто-то посоветовал мне попытать счастья в Чайнатауне.

К празднику приехала моя подруга Джейн Ховард, и мы ходили с ней по многолюдным улицам Чайнатауна в поисках магазина с битой домашней птицей на витрине. Моя индейка не издавала ни звука, похоже, она смирилась со своей участью. Сговорчивый мясник без лишних слов взял у меня из рук коробку и через пять минут вручил мне пакет в коричневой бумаге, который уже не шевелился. Индейку готовила моя экономка, она подала ее к столу, согласно семейной традиции - со скрещенными вертикально лапами. Бедняжка оказалась жесткой, как ботинок. В любое время дня и ночи я определенно предпочту индейку "Баттербол", со всеми ее химикатами, подобной "натуральной".

[Butterball - торговая марка продуктов из индейки и других продуктов из птицы, производимых одноименной компанией.]


Мне было приятно работать на студийных площадках вроде тех, где снимались великие фильмы, которые я смотрела когда-то вместе с Питером, и в тот день, когда узнала, что нового сезона "Желтой розы" не будет, я отправилась на Уорнер Бербанк Студио и кружила там по павильонам, заливаясь слезами. Наш кинолагерь закончил свое существование, и я подумала, что больше никогда не получу работы - не такая уж и иррациональная мысль, если учесть трезвую статистику, по которой около 90 процентов членов Гильдии актеров кино являются безработными.

Когда вы сталкиваетесь в Голливуде с людьми, которых давно не видели, они редко говорят вам традиционное "Как дела?". Они спрашивают, и им действительно интересно знать: "Чем ты сейчас занят?". У меня не было ответа на этот вопрос.


Глава девятая

"Самая взрывная красотка на ТВ"


ГЛЕНН ГОРДОН КАРОН ГОВОРИЛ, ЧТО КОГДА ПОЛОВИНА пилотного эпизода "Детективного агентства Лунный свет" была написана, он понял, что пишет персонаж Мэдди Хейс под актрису Сибил Шеперд. Он поинтересовался, нет ли возможности встретиться со мной. Когда мой агент прислал мне эти пятьдесят страниц, я сразу поняла, что это роль, о которой уже давно мечтала. В течение многих лет я штудировала комедии Говарда Хоукса, в особенности его "Двадцатый век" (1934), "Воспитание ребенка" (1938) и "Его девушка Пятница" (1940). Эти фильмы принесли славу актрисам Кэрол Ломбард, Кэтрин Хепберн и Розалинд Расселл - в них эти дамы бойко разговаривали, были сексуальны, остроумны и смешны.


Гленну было всего-навсего тридцать, но вундеркиндом он не был. Он снял пару неудачных пилотных серий, и главным его достижением был сериал "Ремингтон Стил" [Ремингтон Стил - американский телесериал в жанре иронического детектива и романтической комедии. Главная героиня в нем - женщина-детектив. Впервые был показан в сети NBC в 1982 - 1987 гг.]. Меня пригласили встретиться с ним и его коллегой Джеем Дэниелом в ресторане в долине Сан-Фернандо. Гленн был весь кругленький из себя, полон мальчишеского обаяния, определенно взволнован присутствием живого воплощения его героини Мэдди Хейс - и он не боялся этого показывать; позже он признался, что когда меня увидел, "его подбородок брякнулся о стол, а язык достал до пола, и он полностью утратил способность вести переговоры". Он заметил, что видел меня в фильме в "том самом платье" (атласном платье с косым кроем из фильма "Леди исчезает"). Первое, что я сказала Гленну после приветствия: "Я знаю, чем это должно быть - комедией в стиле Хоукса". Он понятия не имел, о чем речь, и я предложила ему посмотреть три моих любимых фильма, чтобы он увидел, как актеры старой школы справляются со своими "пулеметными" диалогами. Он сказал, что, конечно, посмотрит. Мы поговорили о том, как в сценарии "Лунного света" обыгрывается мой собственный публичный образ избалованной стервы - хотя Гленн и утверждал, что ему якобы ничего неизвестно о моей репутации самой третируемой актрисы Голливуда. Чтобы меня утешить он сказал, что в мире не было актера, который не снимался бы в неподходящих фильмах. Просто у меня их было больше, чем у других.


Агентством "Город ангелов" управляет, хотя и не слишком эффективно, персонаж по имени Дэвид Эддисон, чье кредо звучит так: "Живи быстро, умри молодым, оставь белье чистым". Он убеждает Мэдди стать его партнершей и переименовать агентство в "Лунный свет" - в честь шампуня, рекламой которого Мэдди прославилась в молодости, когда была моделью. Эддисон изображен этаким эмоционально незрелым типом, застрявшим в подростковом возрасте, самонадеянным и сексуально агрессивным, чей юмор и непринужденное обаяние слегка смягчают его невоздержное поведение и язык. Кажется, обнаружилось около трех тысяч мужчин, которые видели в себе эти качества, потому что именно такое число актеров откликнулось на кастинг.

Между актерами-исполнителями либо есть химия, либо ее нет. Я не уверена, что можно сыграть химию на экране, как в жизни, когда ваш благонамеренный кузен устраивает вам свидание вслепую с троглодитом. Мне казалось, что химия между Мэдди и Дэвидом должна быть неподдельной, поскольку сериал построен на крепких, язвительных шутках и ощутимом сексуальном напряжении. У меня было право утверждать кандидатов, и когда стопка резюме претендентов на роль Дэвида сократилась до полудюжины, я пошла с ними знакомиться.

Офисы ABC находились в высокой стеклянной башне в Сенчури-Сити, и кастинг проходил в длинном конференц-зале с окнами, закрытыми жалюзи. Несколько кандидатов пришли и ушли, но ничего такого волшебного не происходило. К середине дня мне уже все надоело, и я устало ковыряла кусочки тунца в салате, который нам принесли на обед, когда в комнату вошел Брюс Уиллис.


Как я узнала позже, он был на пять лет моложе меня, а в тот момент его украшали армейская куртка, несколько сережек в ушах и трехдневная щетина, компенсирующая, судя по всему, залысины на голове, волосы были подстрижены, как у панка, и уложены муссом. Он беспечно и хаотично кружил у большого стола, держась от меня на расстоянии и неспешно приближаясь к Гленну и Джею. Его глаза были прищурены, а губы сжаты в насмешливой улыбке, которая впоследствии стала фирменной ухмылкой Дэвида Эддисона. Брюс зарабатывал на жизнь барменом в Нью-Йорке, деля квартиру без лифта в Хеллс-Китчен с большими крысами, и играл в основном крошечные роли без указания имени в титрах, такие как "зритель в зале суда" в юридической драме Пола Ньюмана "Вердикт" или "посетитель закусочной" в фильме Фрэнка Синатры "Первый смертный грех", и ему только что отказали в роли в фильме "Отчаянно ищу Сьюзан", которая досталась Эйдану Куинну. В отличие от других актеров, проходящих пробы, он не особо мне льстил; на самом деле он даже избегал смотреть в мою сторону, направляя большинство своих слегка нахальных замечаний, характерных для мужского общения, Гленну, например: "Только что закончил смену в баре". Но между нами определенно была химия, и это не ускользнуло от общего внимания - температура в комнате подскочила примерно на двадцать градусов. Когда он ушел, я наклонилась и прошептала, скорее себе, чем Гленну: "Это он". "Ты уверена? - сказал он, все еще колеблясь.


Гленн знал, что потребуются геркулесовы усилия, чтобы убедить руководство ABC в том, что этот эксцентричный, самоуверенный парень с весьма небольшим профессиональным опытом и довольно нетрадиционной внешностью идеально подходит для нового хита на их канале, с его третьим местом в рейтингах. Боссы посмотрели его игру в ролях всяких мрачных типов и заявили, что он "не подходит для главной роли", а затем попросили меня выбрать кого-то из числа более известных. И действительно, роль предложили актеру, безупречному во всех отношениях, по имени Роберт Хейз, который, впрочем, тут же отказался в пользу чего-то другого. Единственной возможностью, при которой кандидатуру Брюса Уиллиса стали бы рассматривать, оставались кинопробы. Как только камера включилась, и мы начали снимать сцену, он посмотрел на меня со своим обычным самодовольным видом и заявил: "Я не могу сосредоточиться. Ты слишком красива". Боссы были удовлетворены.


За неделю до съёмок пилотного эпизода мы с Гленном и Брюсом посмотрели "Его девушку Пятницу" и "Воспитание крошки", как я и предлагала. Эти фильмы являют собой совершенный образец искрометных диалогов, такие же мы собирались использовать в "Детективном агентстве "Лунный свет". Когда мы с Брюсом впервые появились в павильоне No 20 на студии 20th Century-Fox, у нас обоих было ощущение, будто мы играем роли, тщательно подогнанные по фигуре скрупулезным портным. В самом начале фильма показывают мои фотографии (коллажем на стене), взятые из журналов Vogue и Glamour, Cover Girl и рекламных роликов Clairol времён моей модельной карьеры. Мэдди Хейз - это воплощение стервозной красотки, которая в фильме получает по заслугам, там она обречена сражаться со своим заклятым врагом - компаньоном, вызывающим самые противоречивые чувства. Впрочем, персонаж Дэвида Эддисона вполне терпим и даже симпатичен - просто потому, что ему нравится выглядеть придурком, - точно также (в чем я позже убедилась), как это нравилось и самому Брюсу Уиллису.


В кульминационной сцене пилотного эпизода за нами гонится похититель бриллиантов, который забирается на крышу исторического здания "Истерн" в центре Лос-Анджелеса, где мне приходится висеть на минутной стрелке огромного циферблата часов на высоте двадцати пяти футов над четырнадцатым этажом. Я известная энтузиастка, когда дело касается съемочного процесса, поэтому я сразу заявила, что хочу сделать некоторые трюки самостоятельно, чтобы зрители поверили, что это действительно я. Полдюжины членов съёмочной группы выстроились гуськом на узкой фанерной платформе стальных лесов, которые раскачивались на ветру Санта-Аны. Парикмахерша панически боялась высоты и объявила еще в вестибюле: "Мне придётся укладывать вас здесь", но мой гример, Норман Ливитт, храбро поднялся на крышу и передавал мне со своего шаткого насеста пуховки и помаду, засунутые в коробку из-под салфеток. Главный оператор Майкл Маргулис общался через наушники-микрофоны одновременно с четырьмя съёмочными группами. Внезапно я запаниковала и, схватив Майкла сзади за коричневую кожаную куртку, закричала: "Я не могу! не могу!" Однако он меня не услышал. Почувствовав рывок, он обернулся и спросил: "Ты что-то сказала?" "Нет, все нормально". И действительно, я дала себе выговориться и пришла в себя.


В течение первых двух недель съёмок Брюс был жизнерадостен, весел, беззаботен. Но вскоре настроение у него стало портиться, особенно во время визитов его подруги, бывшей жены журналиста Херальдо Риверы, которая сидела за кулисами, скрестив руки, с таким видом, будто учуяла что-то неладное. "Ей не нравится, что я работаю на телевидении", - признался он мне однажды. В конце концов её визиты стали реже, а потом и вовсе прекратились, однако Брюс оставался раздражительным и отчуждённым. Мы почти автоматически ссорились за кадром, прямо перед нашими ссорами по сценарию, но все это выглядело безобидным способом подогреть эмоции перед съемкой. Было очевидно, что растущее притяжение между Мэдди и Дэвидом в кадре почти зеркально отражает происходящее в реальности между мной и Брюсом. После одной особенно жаркой репетиции, когда мы уходили с ним со съёмочной площадки, я сказала ему: "Ну так что, будем с этим что-то делать или как?" Он выглядел шокированным, но огорчился вроде бы не сильно, после чего выдал свою привычную полуулыбку и спросил: "Может, мне зайти к тебе сегодня вечером?"


Когда он постучал в дверь моей квартиры, в руке у него была бутылка "Джентльмен Джим", и вскоре мы страстно целовались. "Может, нам не стоит этого делать" - сказала я, чувствуя себя не вполне уверенно и понимая, чем это может обернуться. - "Возможно, нам еще придется долго работать вместе". Но мы уже были слишком увлечены процессом, в страстном миссионерском объятии откинувшись на кресло-шезлонг La-Z-Boy, которое готово было вот-вот перевернуться.


Внезапно он остановился, выпрямился и, нахмурившись, посмотрел на меня. "Наверно, ты права", - сказал он, опершись на широкий подлокотник кресла, оттолкнулся и встал. Приведя в порядок себя и свою одежду, он сказал: "Пожалуй, схожу в ванную". Вернувшись оттуда, он поднял свою упавшую куртку с пола, пробормотал что-то о том, что надо бы как следует выспаться, и удалился. Возможно, Брюсу больше нравилась погоня, чем сама добыча. Больше нравился персонаж, чем реальная женщина. Мы так и не закончили того, что начали наедине, но всякий раз, когда у нас была сцена поцелуев, он засовывал мне в горло свой большой верблюжий язык.


Для пилотной серии "Детективного агентства "Лунный свет"" мои прически делались гладкими, без затей. Перед каждой сценой я наклонялась и расчёсывала волосы, но Гленн и Джей заявили, что это занимает слишком много времени, поэтому в некоторых более поздних эпизодах мои волосы расчёсывали и покрывали лаком, в результате получался пышный шлем, похожий на парик. На это Брюс выдал (хотя его никто и не спрашивал), что мои волосы, дескать, "шибанулись", и я подумала, что это, наверно, какое-то мутное словечко из его детства в Нью-Джерси. Никто не интересовался моими волосами с тех времён, когда моя мать безумствовала по поводу моих светлых локонов, которые вдруг стали темнеть. Ну и L'Oreal, конечно, тоже ценила меня из-за моих волос, снимая в этих своих рекламных роликах, где я чувственно шептала: "Я ведь этого достойна!".

Тогда как Брюс ходил по тонкому льду: его собственную голую макушку для съемок расписывали тёмными жирными косметическими карандашами. После очередного ехидного замечания с его стороны я огрызнулась: "У меня хотя бы есть волосы". Оказалось, что у него они есть тоже, просто не на голове. Брюсу нравилось демонстрировать команде свою волосатую задницу, и я так устала от этого, что, наконец, сказала: "Ты можешь хотя бы предупреждать меня, чтобы мне не приходилось видеть её каждый раз снова?"


Я отводила взгляд от неиссякающего потока молодых женщин, входящих и выходящих из фургона Брюса, до тех пор, пока он не встретил Деми Мур и не остановился на какой-то версии моногамии. (Могу поспорить, это она научила его целоваться). Но едва ли я находилась в том положении, чтобы судить о чьей-то личной жизни.

У моего кузена была в Мемфисе свадьба, а у меня - никого более-менее интересного, кто мог бы меня туда сопровождать. (Если бы газетчики только знали, какой заголовок упустили: "БЫВШАЯ КОРОЛЕВА КРАСОТЫ БЕЗ ЭСКОРТА"). Я попросила подругу устроить мне встречу с каким-нибудь "клёвым мужичком", и её выбор пал на широкоплечего чемпиона по велоспорту, ростом шесть футов четыре дюйма [193.04 см], на одну десятую долю секунды опоздавшего к отбору на Олимпийские игры. Он встретил меня в очках от Кларка Кента, в хорошо сшитом пиджаке-смокинге поверх клетчатого килта и с шотландской сумочкой-спорраном на боку - пушистым мешочком, заменяющим карман брюк. (Что, собственно, мужчины могут носить в такой сумочке?) У него были безупречные манеры, он легко говорил на самые разные темы, от спорта до феминизма, и вскоре я обнаружила, что настоящие шотландцы не носят под килтами ничего абсолютно. Но мне было тридцать пять, а ему восемнадцать.


Если бы наши возрасты можно было поменять местами, наш роман не вызвал бы даже лёгкого ропота осуждения. Но так или иначе мы составили идеальную сексуальную пару. Мы проигнорировали общественное мнение и бросили вызов обоим нашим семьям, продолжая встречаться в течение всего моего пребывания там и всех моих последующих визитов. Когда он забирал меня как-то из дома моей матери на велосипедную прогулку, одетый в велосипедные шорты, плотно обтягивающие бёдра и оставляющие мало простора для воображения, маман отвела меня в сторону и отчитала: "Сибилл, в этих штанах он выглядит омерзительно!". После нескольких месяцев наших отношений на расстоянии он уволился из семейного бизнеса и последовал за мной в Лос-Анджелес. Он снял там собственную квартиру, однако я не могла помешать Клементине влюбиться в него со всей страстью пятилетнего ребенка, постоянно залезать в мою косметичку и довольно неплохо имитировать маленькую femme fatale, стоило ему только появиться. Его состоятельный отец все активнее пытался разделить нас, намекая, что я просто охотница за деньгами, и даже предлагал, что если его сын вернётся к управлению компанией, он тотчас уйдет на пенсию, а в конце поставил ему окончательный ультиматум: бизнес или блондинка. "Решай сама, как мне поступить", - сказал мне мой молодой любовник, и конечно, я не могла просить его остаться. Я не хотела снова оказаться в ситуации, когда я должна материально поддерживать мужчину, у меня не было интереса к браку. Я даже не могла обещать ему верность. Наверное, я ждала от него какого-то грандиозного жеста, чего-то вроде: "Мне всё равно, что говорит моя семья, для меня ты - единственная женщина в мире". Спрашивать меня, что делать, было равносильно заявлению, что он не готов к обязательствамер. Разумеется, я не стала ничего говорить - пусть все идет как идет.


Я уезжала из дому каждый день в пять утра. Сценарии "Детективного агентства "Лунный свет"" насчитывали едва ли не сотню страниц, в полтора раза больше, чем у обычного часового эпизода. Почти с самого начала съёмок мы отставали от графика, иногда успевая снять всего шестнадцать эпизодов за сезон и никогда не достигая стандартных двадцати двух. Стало обычным делом наверстывать время с помощью "съемки на трейлере": машину в которой снимались мы с Брюсом загружали на прицеп и буксировали. Поскольку мы просто сидели в машине, не было нужды репетировать или "ставить" наши места во время сцены. Мы буквально разрезали странички сценария и прилепливали эти кусочки на приборную панель - не было времени запоминать. Единственным облегчением были моменты когда сценаристы давали длинные вступительные монологи приглашённым звёздам, но Брюс и я были так измотаны, что, слушая их, часто выглядели так, будто спим с открытыми глазами. Некоторые из наших широко разрекламированных новшеств - вроде "разрушения четвёртой стены" и обращения напрямую к зрителю в прологе или эпилоге - родились из необходимости просто заполнить время, так как свои сценарные диалоги мы проговаривали слишком быстро.


При цене в 1,5 миллиона долларов за эпизод "Детективное агентство "Лунный свет"" было тогда, по сообщениям, самым дорогим шоу на телевидении. В то же время это был едва ли не первый случай, когда канал АВС делал свой собственный сериал, и один из тех редких случаев, когда сериал ABC становился хитом (пока все ещё занимающим третье место), и поэтому никто не смел указывать Гленну Карону, как ему вести дела. Его имидж, (который, кстати, доставлял ему огромное удовольствие, и который он культивировал), заключался в том, что он добивался успеха именно тогда, когда приходилось работать в условиях полной запарки. В статье журнала Time, назвавшей шоу "самым элегантным хитом и самой большой головной болью ABC", он самодовольно заметил: "Звучит пафосно, но, возможно, это безответственность с моей стороны - каждую неделю выпускать телешоу вовремя и в рамках бюджета". (В одном из эпизодов придумали шутку: там появлялась маленькая газетка под названием "The National Pit" [Национальная прорва] с таким заголовком: "Доктор Карон изобрёл противоядие от стресса"). Он часто приходил в студию до рассвета, чтобы написать новую сцену, и когда мы появлялись там позже, вручал нам уже готовые страницы диалогов. Писал он вдохновенно и острó, и я всегда готова согласиться на изменения текста в самый последний момент, если они будут так же хороши, как у него.


Однако рутина съемок была совершенно изнурительной. Мы начинали в понедельник в 7 утра и работали до 9 вечера. Правила профсоюзов регламентируют продолжительность перерыва, который актёрам требуется перед тем, как снова вернуться к работе, и нам должны были платить дополнительные 1000 долларов, если у нас не было двенадцатичасового перерыва - это называлось "принудительный вызов на работу". Чтобы избежать этого дорого стоившего продюсерам штрафа, мы начинали во вторник в 9 утра и работали до 11 вечера. Затем в среду мы начинали в 11 утра и работали до часу или двух ночи. А я не люблю работать ночью. К тому же каждую неделю был другой режиссёр, потому что тот режиссёр, что работал на прошлой неделе, сидел в это время в монтажной. Мне потребовалось десять долгих лет, чтобы вернуться на съемочную площадку, и всего год, чтобы почувствовать себя пойманной в ловушку успеха.


Как только я узнала, что нам предстоит большая битва с тортами, я сразу отправилась в офис Гленна и спросила у него, можем ли мы с Брюсом рассчитывать, что и нам влепят тортом по физиономии. Гленн засмеялся и сказал, что если я хочу, чтобы мне с Брюсом влепили тортом по физиономии, мне придётся спросить об этом самого Брюса - что я и сделала. Брюс посмеялся минуту, а потом спросил: "А кто будет бросать торт?" Я предложила кого-то нейтрального, например, нашего шефа каскадёров Криса Хоуэла, на что Брюс и согласился. Для этой битвы с тортами мы с ним трудились день напролет - долгих 22 часа, а в конце нас ждал освежающий удар тортом, метко брошенным Крисом. Это был один из лучших моментов для всех участников съемок.


ВЫГОРАНИЕ - НЕИЗБЕЖНОЕ ЗЛО РАБОТЫ В СЕРИАЛАХ, НО ОНО не имеет предупреждающих знаков, и по моему опыту, отнюдь не выявляет в людях их лучшие качества. Каждые выходные я восстанавливалась всё меньше, пока наконец перестала восстанавливаться совсем, чувствуя усталость, отнимающую все силы, а заодно и вежливость. Однажды, когда мы проводили съемки в отеле "Амбассадор", в холле ко мне подошла женщина, чтобы попросить автограф, (а это был самый неподходящий для этого момент), и я сорвалась. "Оставьте меня в покое", - отрезала я раздражённо, а когда она посмотрела на меня круглыми глазами, добавила: "Имею я право быть стервой?".


Но когда я действительно потеряла над собой контроль, так это когда в конце одного четырнадцатичасового рабочего дня меня вызвали в подвал на старой студии 20th Century-Fox для озвучивания: нужно было переозвучить диалоги, которые были записаны нечётко или не имели правильной интонации. Звукорежиссёр опоздал, и я в конце концов сказала: "Найдите другого звукооператора". Затем в течение часа зубастый помощник продюсера давал мне указания, как я должна улучшить свою игру ("Сделай это быстрее, теперь помедленнее, сейчас разозлись по-настоящему, а теперь чуть поменьше"). Это была манипуляция, моральное насилие, с целью заставить меня прыгать через обручи. Я была в ярости, и когда я вот так размахивала руками, вместо того чтобы рвать на себе волосы, моя рука с грохотом опустилась на пюпитр для сценария, и он рухнул на пол.


Я ходила как во сне. Когда ты доходишь до такой степени усталости, уже не важно, сколько денег ты зарабатываешь. Усталость сказывается на всех участниках съёмочной группы, но им не нужно выглядеть такими же безупречными, как тем, кто в кадре, и, кроме того, женщинам всегда приходится тяжелее. Лицо, которое смотрит на тебя из зеркала в пять утра, при таком напряженном ритме - не самое приятное зрелище. У меня появилось зажатое выражение, как у солдата с посттравматическим синдромом. И все же ко мне предъявлялись гораздо более строгие требования, чем к Брюсу: два-три часа ежедневно на причёску и макияж - по сравнению с его пятнадцатью минутами. Если я выглядела выжатой как лимон, то это была моя вина, в то время как прищуренные глаза и двухдневная щетина лишь добавляли Дэвиду Эддисону вульгарной привлекательности. Я настаивала на нарядах с подчёркнутой талией: у меня старомодная фигура, напоминающая песочные часы, с широкими плечами и большой попой, и если талию не подчеркнуть, я выгляжу как игрок "Грин-Бэй Пакерс". Наши персонажи часто носили солнечные очки, чтобы выглядеть круто - это был специальный дизайн с плоскими (а не изогнутыми) линзами, которые не отражают свет софитов - что имело дополнительное преимущество: они скрывали тёмные круги под глазами. Джеральд Финнерман, оператор, любезно сделал специально для меня скользящий фильтр для объектива, чтобы, когда он переводил камеру с Брюса на меня, возникала более плотная световая диффузия, с тем, чтобы я выглядела "покрасивее".


Анджела Лэнсбери, моя уважаемая коллега по фильму "Леди исчезает" [комедийный детективный боевик режиссёра Энтони Пейджа, с участием Сибил Шеперд (1979), ремейк фильма Альфреда Хичкока "Леди исчезает" 1938 года. - прим. пер.], играла в своё время главную роль в сериале "Она написала убийство", и я пригласила её на ужин, чтобы спросить мудрого совета у человека, который имел схожий ежедневный расклад. "Невозможно выжить в часовом телевизионном формате, если нет каких-то правил", - сказала она мне. "Я прихожу в шесть утра и ухожу в шесть вечера. Точка. И я никогда не начну сезон сериала, не имея на руках хотя бы восьми "часовых" сценариев". Но когда я пришла к Гленну с подобным предложением, он только рассмеялся. "Можешь об этом забыть", - сказал он, - "потому что этого никогда не будет".


В начале нашего второго сезона Орсон Уэллс согласился представить эпизод под названием "The Dream Sequence Always Rings Twice" ("Сновидение всегда звонит дважды") - для меня это была с его стороны поразительная услуга, что-то более редкостное, нежели ответный звонок в Голливуде. Стоя на съёмочной площадке, оформленной под офис, он для начала предостерёг зрителей, чтобы они не пугались (это была отсылка к его же радиопередаче 1938 года "Война миров" для Mercury Theater, когда в качестве шутки на Хэллоуин он cымитировал вторжение марсиан на землю, и это было настолько правдоподобно, что тысячи слушателей ударились в настоящую панику). "Приблизительно через двенадцать минут",- объяснял он, - "изображение изменится с цветного на чёрно-белое".


Когда снималась эта сцена, я в тот день работала в другом месте, и все думала: нужно пойти и повидаться с Орсоном. Но я ждала слишком долго; все это жутко напоминало героиню Марлен Дитрих в классическом фильме Орсона "Прикосновение зла": Марлен бежит за Орсоном, чтобы попрощаться, но приходит слишком поздно и находит его плавающим лицом вверх, мёртвым в воде. Через две недели после его участия в "Лунном свете" Орсон умер в своём кабинете, сгорбившись над пишущей машинкой, и был похоронен на кладбище испанских тореадоров. Эпизод, посвящённый ему, показывался с противоположных точек зрения, как в "Расёмоне" (демонстрируя также и то, что происходит на съёмочной площадке). Действие постоянно переключалось между плохим-Дэвидом-хорошей-Мэдди и хорошим-Дэвидом-плохой-Мэдди, Брюсу доставались классические непристойные шутки ("Мы будем видеть друг друга все больше и больше, а потом - полностью"), а мне - вариации на фирменную фразу Мэй Уэст: "Когда я хорошая, я очень хорошая, но когда я плохая, я ещё лучше".


После долгого профессионального затишья я могла наконец наслаждаться хвалебными рецензиями и высокими рейтингами "Лунного света", смакуя в своем победоносном возвращении на экран своё новое звание - "самой сексуальной стервы на ТВ". (Возможно, самым приятным моментом был для меня рассказ Питера о звонке Кэри Гранта, который сказал ему: "Ты был прав насчёт неё, она - лучшая".) Но в наш первый год в эфире комитет "Эмми" по номинациям отнёс наше шоу к категории комедий-ситкомов, которые, по определению, основаны только на шутках. Нашими конкурентами были тогда "Семейные узы", "Весёлая компания", "Кейт и Элли", "Ночной суд" и "Шоу Косби" (которое и выиграло). "Лунный свет" не получал никаких номинаций до 1986 года, когда нас переквалифицировали в драму и когда мы со своими шестнадцатью номинациями стали лидерами в гонке. Было огромным разочарованием, когда мы выиграли только одну номинацию - за монтаж.


Вас могут замучить до предела и удерживать на паршивой работе, но если материал хорош и люди увлечены им, все становятся склонны к ещё большему самообольщению, придумывая оправдания своим плохим манерамер. Ты говоришь себе: это так умно, так изысканно, так здорово, поэтому это стоит жертв, а между тем слабенький голосок у тебя в голове кричит, что тебе нужен сон, здоровый рассудок, что ты нуждаешься в помощи. В научных экспериментах, когда в одной клетке слишком много крыс, они становятся агрессивными и готовы съесть друг друга заживо, даже если еды у них вдоволь. Это вполне подходящая метафора для съёмочной площадки "Лунного света", где все мы находились под огромным давлением. У Брюса Уиллиса никогда не было ничего подобного такому успеху, и его реакция на этот успех только все усугубляла. Человек, в школьном альбоме которого было записано, что его амбиции - "стать дико счастливым или профессиональным музыкантом-арфистом", вдруг стал невообразимо богат. Он купил себе чёрный "Мерседес" и "Корвет" 1966 года. Я вполне могла понять эту опьяняющую смесь славы, денег, поклонниц и всяких приятных мелочей. Я уже побывала там и вернулась, но для Брюса это было первое плавание. Когда меня впервые постиг внезапный успех, у меня тоже бывали моменты, когда целиком сносило крышу.


Существовала реальная культурная разница между парнем из "Д ж о й с и" [искаженное "Джерси"] и девушкой из Мемфиса. На Юге обычное повседневное общение имеет по крайней мере внешний налет вежливости и формальных правил. Эта утвердившаяся форма этикета имеет как положительные, так и отрицательные стороны: ты можешь не знать, что именно думает о тебе на самом деле тот или иной человек, и множественные "милочка-детка" и "дорогая" могут иногда скрывать самые дикие чувства, но на поверхности это всегда - воскресная школа хороших манер. Корни моего характера "стальной магнолии" довольно основательны, и я всегда стараюсь снять напряжение с помощью шутки. [Steel magnolia - характерное на американском Юге выражение: это женщина без комплексов, олицетворяющая как традиционную женственность, так и необычайную стойкость; в 1989 году был снят фильм "Стальные магнолии" - прим. пер.] Я сделала из своей фанатской фотографии мишень для дротиков и отправила одну Брюсу и одну Гленну, с дротиками и четверостишием: "Дарю тебе свою фотографию, надеюсь, ты будешь ее хранить и беречь, можешь отправить её на чердак, там она будет пугать мышей".


Пытаясь справиться со стрессом нашего съёмочного расписания, я регулярно прибегала к лечебному массажу, после которого чувствовала, как тело и душа приходят в равновесие. Однажды моя массажистка открыла свою большую холщовую сумку и достала кассету под названием "Женский дух", руководство-медитацию с участием всех предков женского пола. Лежа на заднем сиденье моего лимузина по дороге на студию, я слушала кассету и представляла себе, что лежу в поле, держась за руку своей матери, которая держится за руку своей матери, а та, в свою очередь - за руку своей матери, и так далее, и таким вот образом происходило мое возвращение ко временам безопасности и покоя. Я искала какую-то духовную опору, пыталась сделать Бога святой всепрощающей матерью.


Несмотря на массаж, у меня развились изнурительные головные боли, а спина стала такая твердая, что на ней можно было строить многоквартирные дома. Друг порекомендовал мне одного хиропрактика, который, по слухам, выезжал на дом и на съёмочные площадки, специально для актёров. Когда Брюс Оппенгейм приехал лечить меня во время поздней съёмки, было уже около полуночи, и в моём трейлере едва хватило места для его стола. Я никогда не обращалась к хиропрактикам, но у него были такие сильные руки, и он работал так оперативно, что у меня не оставалось времени нервничать. Головные боли моментально прошли, что тут же сделало меня его поклонником, а его странные шутки возбуждали смех. Я начала ходить на его "коррекции" примерно раз в месяц, и с моим искажённым чувством границ мне казалось неважным, что у меня интимные свидания с медицинским специалистом, который меня лечит. Его это тоже, кажется, не беспокоило.


На первые в своей жизни серьёзные деньги я купила дом, обрамлённый двумя каменными львами, он стоял в конце тупика на Энсино Хиллс в Лос-Анжелес. Я удалила дорогой безвкусный интерьер предыдущего владельца и заменила его своим дорогим безвкусным интерьером. Маман всегда говорила: "Весь твой вкус, девочка, только у тебя во рту, больше нигде". За раздвижными стеклянными дверями находился бассейн, выложенный крошечной золотой плиткой, отчего мне казалось, что я плаваю в жидком золоте. На рассвете Брюс Оппенгейм приносил мне чай и дыню в постель, а затем на велосипедах мы катили дюжину миль до студии. Прямо перед отъездом я выпивала баночку Mountain Dew [Горная Роса - безалкогольный сильногазированный напиток] плюс чашку кофе, после чего чувствовала себя так, будто меня выстрелили из пушки. В конце дня водитель привозил меня и мой велосипед обратно, а Брюс часто готовил ужин, пока я проводила немного времени с дочерью. Он дал мне понять, что никогда по-настоящему не задумывался о собственных детях, однако его отношения с семилетней Клементиной были тёплые и нежные. И мы уже чувствовали себя семьёй.


Хоть я и была измучена до крайности, но я хорошо выучила урок, что нужно ковать железо пока горячо - а у меня бывали и времена холодного железа - поэтому свой весенний перерыв в "Лунном свете" я провела, снимаясь в телевизионном ремейке "Долгого жаркого лета", основанном на романе Уильяма Фолкнера "Деревушка". Я хотела сыграть роль, которую изначально играла Джоанн Вудворд, но меня сочли "чересчур красивой" для нее (хотя вряд ли я была красивее Дона Джонсона, "горячей" звезды из "Полиции Майами", который играл в римейке роль, прежде сыгранную Полом Ньюманом). В любом случае все эти тонкие различия выглядели непостижимой чушью, когда роль отдали Джудит Айви, прекрасной актрисе, которую сочли более серьёзной, причем после того уже, как заставили её пройти четыре кинопробы и сочли недостаточно красивой. Мне же досталась роль похотливой невестки, которую изначально играла Ли Ремик.


Богатое поместье вымышленной семьи Уорнер ("Французская излучина, Миссисипи") было воссоздано на плантации Оук-Элли в Тибодо, Луизиана. К белоколонному особняку вела немощёная дорога, по обеим сторонам которой стояли величественные двухсотлетние дубы, увитые испанским мхом. Несколько домиков смотрителей с сетчатыми верандами были переоборудованы в гостевые дома. Высокая дамба с гравийной дорогой наверху разделяла дом и реку, и я гуляла там при каждой возможности.

На съёмках с таким большим актёрским составом всегда достаточно времени для безделья, что означает больше времени для чтения. Однажды днём, когда я сидела вот так, в ожидании, на затянутой сеткой веранде одного из переоборудованных домиков смотрителей, у меня под рукой оказалась книга, оказавшая огромное влияние на все мое будущее. Это была книга "Возмутительные поступки и повседневный бунт" ["Outrageous Acts & Everyday Rebellion"] Глории Стайнем. Хоть я и называла себя феминисткой на протяжении предыдущих пятнадцати лет, я вдруг поняла, что не совершила ни одного публичного "возмутительного поступка", с тем чтобы поддержать свободу выбора женщин в отношении абортов или любой другой аспект их гражданских прав. Примерно в это же время мне стало известно, что Конгресс запретил финансирование абортов для женщин, живущих в бедности. Беременность как наказание за бедность? Это был один из тех поворотных моментов в жизни, когда ты говоришь себе: "Минуточку, это неправильно!" Это была серьезная проблема, и я решила стать частью ее решения. Я позвонила в журнал "Ms.", чтобы поговорить с Глорией Стайнем, основательницей журнала, с которой я мельком познакомилась на вечеринке в Манхэттене несколько лет назад. Она сразу же взяла трубку. Я спросила, что я могу сделать, чтобы помочь. "Я участвую в политическом комитете под названием Voters for Choice [Делайте свой выбор], - сказала она. - Им нужен сильный, идейно стойкий представитель. Вы согласились бы на это?" "Да", - ответила я без колебаний.


Итак, я созрела к тому, чтобы изгнать своего демона политической лени и апатии, который жил во мне с детства, когда я была окружена расизмом сегрегированного Юга. Но как только я начала высказываться, меня было уже не остановить. Я участвовала в марше на Вашингтон за свободу выбора в отношении родов и равенство женщин, выступала на сборах средств для кандидатов, выступающих за право выбора, таких как Энн Ричардс (губернатор Техаса), Барбара Боксер (сенатор от Калифорнии) и Билл Клинтон (президент Соединённых Штатов Америки). Я вторично участвовала в марше на Вашингтон за права геев и лесбиянок, помогала открыть Музей гражданских прав в Мемфисе и была вызвана для дачи показаний в подкомитет Палаты представителей по поводу одобрения препарата RU-486 в США [RU-486, также известный как мифепристон или "таблетка для аборта", - медикамент, используемый для прерывания беременности на ранних сроках - прим. пер.] По сей день считаю, что любая отговорка, дискриминирующая какую-либо группу людей, нарушает их гражданские права. Со всеми людьми, независимо от их цвета кожи, религии, пола или сексуальных предпочтений, должно обращаться одинаково. Делать иначе - это не по-американски. Из-за моей поддержки этих основных гражданских прав, Глория Оллред, моя давняя подруга и борец за феминистские вопросы, попросила меня серьёзно подумать о том, чтобы баллотироваться на пост президента Соединённых Штатов в 2000 году.


Но вернёмся к играм и забавам на съёмочной площадке "Долгого жаркого лета". Мы с Доном Джонсоном почувствовали сильное взаимное влечение в ту же минуту, как встретились. Когда десяток журналистов прибыли для пресс-тура, желая сфотографировать наши с ним "горячие" сцены, они были обескуражены, узнав, что в четырёхчасовом мини-сериале их нет совершенно. Я говорила режиссёру и продюсеру, вместе и по отдельности: "Вы сошли с ума, если не напишете хотя бы одну сцену для нас с Доном". К сожалению, все решили, что я пытаюсь таким образом расширить свою роль. Но хотя нам было запрещено показывать наш флирт на экране, это не означало, что мы не могли заниматься им в частном порядке. Однажды вечером, когда я отдыхала на сетчатой веранде моей маленькой хижины, я услышала мужской голос, который промурлыкал: "О, мисс Юла" (имя моей героини). Я ответила: "Оу, мистер Бен Квик" (имя героя Дона). "Что вы здесь делаете?" "Просто хотел засвидетельствовать вам своё почтение, мэм". Я приоткрыла сетчатую дверь. "Почему бы вам не зайти и не присесть на минутку".


На веранде мы продержались ровно одну секунду, а затем быстро перебазировались в мою кровать. Это было похоже на то, как ты проглатываешь шоколадный батончик, когда очень голоден, - быстро, яростно, интенсивно - и всё закончилось за пять минут. Почему-то до следующих пяти минут мы с ним так и не дошли, поскольку "мистер Квик" переключился на одну из парикмахерш, которая после этого вела себя так, как будто у меня изо рта дурно пахнет.


Изящного и добродушного Джейсона Робардса, игравшего патриарха семьи, съёмочная группа очень любила, тогда как Дон такой любовью не пользовался. Он слишком часто указывал людям, как им лучше делать свою работу. Когда он появлялся на площадке, возникало заметное напряжение, и оно исчезало, как только он уходил. Все благоговейно трепетали перед Авой Гарднер, игравшую любовницу властного Уилла Уорнера. Мы ещё не успели снять нашу с ней единственную совместную сцену, и никто не удосужился нас познакомить. Однажды ночью, когда мы снимали эпизод посреди какого-то болота, кондиционер в моём крошечном трейлере забарахлил, и я решила пойти к её трейлеру, чтобы поздороваться и представиться. Лишь только я подняла руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась и ударилась о борт трейлера. К счастью, я вовремя отпрыгнула в темноту. Я замерла и наблюдала за нею, никем не замеченная, из тени. Её волосы были закручены в бигуди, и она покачивалась, держа бутылку белого вина за горлышко. Внезапно она закричала: "ДЖЕЙСОНННННН!" Я поспешно убралась оттуда, но позже той же ночью, когда команда готовилась к драматической финальной сцене с пожаром, и мы занимали свои места, я осмелилась снова подойти к ней. "Мисс Гарднер, я в восторге, что буду работать с вами". Ей потребовалось некоторое время, чтобы сфокусироваться на мне. Затем она пьяно буркнула: "SHADDDUPP!" ["ЗАДДКНИСЬ!"]

На следующий день у бассейна мотеля она выглядела бодрой и любезной, запрокидывая свою знаменитую шею в раскатистом похотливом смехе. Я рискнула ещё раз. "Мисс Гарднер, - сказала я, протягивая руку для неуверенного рукопожатия, - я Сибилл Шеперд". "О, здравствуйте!" - Она просияла, озарив меня той самой, невероятно сексуальной улыбкой Авы Гарднер. - "Приятно с вами познакомиться". Предыдущей ночи будто и не бывало.


Я почти сразу поняла, что "Долгое жаркое лето" будет провалом. В одной сцене я даже умоляла не делать крупный план, и меня послушали. Мини-сериал был настолько плох, что телерецензент "Washington Post" Том Шейлз справедливо назвал его "безнадежным, мизерным и пустейшим". Не преминул он отметить и мою игру: "Она, похоже, веселится, сознавая, что этот их фильм - просто мусор". Его показывали на CBS, где он пытался конкурировать с "Лунным светом". В своём тайм-слоте "Лунный свет" выиграл.

[Таймслот* (time slot) - строго определённое время в эфирной сетке телеканала, выделенное для той или иной передачи, фильма, сериала. Пример таймслота: прайм-тайм, т.е. вечернее время, когда зрителей больше всего, а стоимость телерекламы выше].


В ЯНВАРЕ 1987 ГОДА Я ОДЕВАЛАСЬ НА ЦЕРЕМОНИЮ "Золотой глобус", и моё платье оказалось мне слишком мало. В причине этого можно было не сомневаться. При второй беременности живот выпирает быстрее, потому что мышцы уже были растянуты раньше. К тому времени, как я записалась на приём к врачу, анализы стали чистой формальностью - меня так тошнило, что я не могла есть.

Когда акушерка получила результаты из лаборатории, она мне позвонила. "Либо вы на более позднем сроке беременности, чем думали, - сказала она, - либо у вас двойня".

Я постаралась отбросить эту возможность, хотя у сестры моей бабушки и их бабушки рождались и двойняшки.

Мне порекомендовали обратиться к специалисту для раннего УЗИ. За два часа до назначенного времени мне нужно было выпить восемь стаканов воды (полный мочевой пузырь поднимает матку в удобное для УЗИ положение). Я забыла об этом и начала пить воду из большой бутылки только в машине, по дороге на приём, поэтому, когда врач провёл датчиком по моему животу, на его лице отразилось беспокойство: он увидел два плодных пузыря, но услышал только одно сердцебиение. Пока мы ждали, когда вода сделает своё дело, я старалась не паниковать, лёжа на столе в неудобной позе, и отгоняя от себя образы мёртвых младенцев. Затем врач вернулся, чтобы сделать ещё один проход, и его лицо прояснилось. Второе сердце билось в синкопированном ритме со своим сестреночным.

Я позвонила Брюсу Оппенгейму в его кабинет, и начала со слов: "Дорогой, присядь".

"Зачем?" - спросил он.

"Просто сделай это", - продолжала настаивать я. - "У нас будет двойня".

Сначала ответа не было, а затем послышалось медленное:

"Чтооооо ..."

"Могло быть и хуже. - добавила я. - Могла быть тройня".


Беременность двойней считается высоким риском для любой женщины, не говоря уже о той, которой скоро исполнится сорок, и мне пришлось сходить к трём разным акушерам-гинекологам, прежде чем я нашла такого, который не заставил меня чувствовать себя обречённой, зачитывая мне жуткий список всех тех ужасных вещей, которые могут произойти. Я позвонила Пег Берк, одной из акушерок, которая принимала роды Клементины восемь лет назад.

"В Южной Калифорнии кесарево сечение делают в двадцати пяти процентах случаев", - сочувственно сказала она. - "Вам везёт".

"Должен же быть хоть один врач в Лос-Анджелесе, который даст мне шанс на естественные роды", - спросила я. "Неужели нет медсестры-акушерки, которой я могла бы позвонить?"

Она предложила мне Нэнси Боулз, руководителя акушерской программы в Медицинской школе Университета Южной Калифорнии. Я позвонила той и сказала, что понимаю, что необходимо присутствие врача, но мне нужна такая же поддержка акушерки, как при рождении моего первого ребёнка.

"Да, знаю", - сказала она смиренно, - "сама принимала роды пары тысяч близнецов". Я попросила её порекомендовать мне врача, и она упомянула Джеффри Фелана, который недавно опубликовал статью о технике, называемой "версия", при которой врач поворачивает будущего ребёнка в правильное положение для родов. Он покорил сердце Нэнси, когда она услышала, что он заставлял своих студентов-медиков вставать на цыпочки, чтобы посмотреть, как чувствуют себя их пациентки во время гинекологического осмотра.


Люди могут быть очень глупы, когда речь идёт о беременности двойней. Ни одна рожавшая женщина не скажет щебечущим тоном: "Вот так и надо: покончить со всем этим одним махом!" У доктора Фелана был более опытный взгляд. "Двойню могу пожелать только своим врагам", - сочувственно сказал он мне, добавив при этом, как трудно справляться с удвоенным количеством гормонов, удвоенной изжогой, удвоенным дискомфортом, удвоенной тошнотой, удвоенным риском. Но я и не собиралась быть сияющей невестой. У меня есть фотография моей матери и отчима, Мондо (они поженились восемью годами ранее), держащих ружьё на моей свадьбе с Брюсом Оппенгеймом, к тому времени счастливо изменившем свои взгляды на родительство. Раввин объявил нас мужем и женой на самой короткой церемонии, которая ещё могла считаться законной. Моё платье представляло собой старинное церемониальное шёлковое кимоно кремового цвета с вышитыми на нем золотыми и оранжевыми веерами. Это был свадебный подарок моей подруги Каори Тёрнер (такое носила её мать), она же купила чёрное кимоно для Брюса и розовое для Клементины. Столовая в нашем доме была переоборудована в японскую чайную комнату со стенами, оклеенными рисовой бумагой, и татами на полу. Никаких туфель, которые всегда казались мне своего рода рабством, и никаких колец - я никогда не была большой любительницей украшений.


Над домом кружили вертолёты, пытаясь сфотографировать нас или кого-то из знаменитых гостей. (Хотя знаменитостей у нас не было, только двадцать близких друзей. Мой отец не мог находиться в одной комнате с моей матерью, сестра не захотела пускаться в путешествие ради свадьбы, а мы с братом не разговаривали друг с другом из-за финансовых разногласий. Эксклюзивное право на фотоснимки досталось Дэвиду Хьюму Кеннерли, одному из друзей Брюса, получившему Пулитцеровскую премию за освещение войны во Вьетнаме и работавшему фотографом Белого дома при администрации Форда. Многоярусный белый торт с фарфоровыми фигурками жениха и невесты и двумя детскими колясками последовал за ужином со стейком - своего рода ирония, ведь меня уволили с должности пресс-секретаря Совета по говядине за то, что один журналист написал, что я стараюсь есть меньше красного мяса. Моя мать, которая прекрасно знала, что я вылизываю блюдо со стейком дочиста, перед тем, как его мыть, воскликнула: "Они что там, с ума сошли?" и пригрозила написать в городской совет письмо. Но мой адвокат позже сказал мне, что настоящая причина была в том, что я забеременела до свадьбы - факт, широко освещавшийся в прессе.) К семи часам я уже спала. На следующее утро я вернулась на съёмочную площадку, а Брюс отправился трудиться в свой кабинет, где висела моя глянцевая фотография размером восемь на десять, сделанная в те времена, когда я была еще его пациенткой, с подписью: "Дорогой Брюс, мне редко приходилось получать такое рукоположение. С любовью и благодарностью, Сибилл".


Моя беременность ещё больше увеличила трещину между мной и продюсерами, которые отреагировали так, будто эта новость была некой нелепой помехой. Другим телевизионным актрисам разрешалось вплетать реальные беременности в сюжетные линии и в производственные графики. Когда я предложила Гленну Кэрону подобный подход, он холодно ответил: "Ну ты же не оставляешь мне особого выбора". Несмотря на то, что у меня развился гестационный диабет и мне запретили работать в последнем триместре, я иногда ходила в студию вопреки предписаниям врача. Но Гленн продолжал вести себя так, будто я его обманывала, сознательно и целенаправленно, (и позже утверждал, что моя беременность разрушила "Детективное агентство "Лунный свет""). Он попробовал исправить ситуацию, устроив моему персонажу Мэдди случайную встречу в поезде с невысоким, коренастым мужчиной, с тем, чтобы выдать ее замуж тут же, через три дня. Когда я стала решительно возражать, говоря, что персонаж, которого мы создали, никогда бы так не поступил, Гленн ответил что-то вроде: "Просто заткнись и делай свою работу, ты не продюсер этого шоу".


Каждые несколько дней я ходила к врачу, чтобы убедиться, что близнецы, чьё благополучие было подорвано диабетом, здоровы и развиваются по графику.

Восьмилетняя Клементина, которая долгое время молила о братике и сестре, заявила, что хочет присутствовать при их рождении. Моя акушерка подготовила для нее слайд-шоу с какими-то другими родами, чтобы подготовить Клем к звукам, которые будет издавать мама, к крови и к тому, что мне будет больно. После первых же двух слайдов Клементина подняла руку и сказала: "Мама, я не хочу этого видеть. Просто позови меня, когда малышей умоют".


Вскоре после этого она заявила:

- Я передумала. Я решила, что мне не нужны братик и сестричка.

- И что же нам делать, когда они родятся? - спокойно спросила я. - Выбросить их в окно?

Она нахмурилась.

- Меня об этом никто никогда не спрашивал, знаешь ли, - сказала она.

Несколько недель спустя она явилась ко мне с гордым предложением.

- Когда мы вернёмся домой из больницы, - бойко заявила она, - я хочу постирать малышей в стиральной машине.

- Правда, дорогая? - спросила я. - Зачем?

- Потому что, - сказала она, - я хочу видеть, как они крутятся, крутятся, крутятся.


К третьему триместру я стала такой огромной, что стала напоминать Марлона Брандо. Я больше не могла вставать со своего футона на полу, и мне построили большую платформу на уровне обычной кровати. Но мне всё равно приходилось сперва доползать до края, а затем подтягиваться. Однажды ранним утром меня разбудило землетрясение, и я в ужасе вскочила и спрыгнула с платформы, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с Клементиной. С ней всё было в порядке, а вот с моим пахом - нет. Мне казалось, будто я хожу, держа между ног два шара для боулинга. Каждую ночь я молилась: "Господи, помоги мне справиться с этой болью, прежде чем начнутся роды".


За несколько недель до предполагаемых родов в октябре мама и Мондо отправились в Калифорнию на автодоме. Каждый вечер мы сидели во дворе, принимая лунные ванны, купаясь в лучах солнца и наблюдая, как растущий полумесяц становится всё шире и ярче. Луна влияет на все водоёмы, размышляла я, а мои малыши плавают в своём собственном бассейне. 6 октября 1987 года в 00:03 у меня отошли воды. Пока мы с мамой, Мондо и Брюсом ехали в новый Калифорнийский медицинский центр в центре города, я слушала запись "Ave Maria" в исполнении Кэтлин Баттл.


Молли Ариэль и Сайрус Захария родились тринадцать часов спустя. Оба были названы в честь прадедушек и прабабушек, но широко известны под своими фамилиями - Шеперд-Оппенгейм (через дефис). Но эти тринадцать часов были для меня мучением.

Проходя по родовым путям, Ариэль оттолкнула Зака (с самого начала очень решительного), и он повернулся боком. Что-то, вероятно, его нога, уперлось мне под рёбра, и я почувствовала, как будто меня разрывают на части, одна косточка за другой. В этот момент я стала просить лекарства и кричать: "Убейте меня! Убейте меня! Вырежьте этих малявок!" Несколько мгновений спустя, ещё до того, как успели дать лекарства, родилась Ариэль (весом пять фунтов одиннадцать унций), а за ней - Захария (семь фунтов две унции).


Моя свита занимала почти целый этаж больницы - Брюс, мама, Мондо, Клементина, Миртл, акушерка, три медсестры и телохранитель. (Я забыла включить имя доктора Оппенгейма в список лиц, которым был разрешен вход, и он не мог попасть ко мне.) Думаю, это была самая освещаемая ситуация из всех, в которых я когда-либо побывала. На первой полосе газеты "New York Daily News" были две фотографии под заголовком: "РОБЕРТ БОРК ПРОИГРАЛ / С БЛИЗНЕЦАМИ СИБИЛЛ ВСЕ В ПОРЯДКЕ". Это была отличная новость для всех. Не только то, что близнецы были здоровы и счастливы, но и то, что кандидат в Верховный суд, выступавший против абортов, потерпел поражение. Папарацци подстерегали нас у главного входа в больницу ещё до рождения младенцев, и каждый день охранник ловил кого-то, кому удавалось пробраться внутрь с камерой. Я знала, что лучший способ отвадить фотографов - это не пытаться убежать от них, но Брюс боялся вспышек, которые могут попасть в чувствительные глаза наших новорожденных. Мы договорились, что его брат выйдет из больницы с медсестрой в светлом парике, держащей двух кукол Cabbage Patch, пока мы попробуем найти более укромный выход через задний двор. Но нам не удалось никого обмануть, и мы с Брюсом в машине чуть не врезались в фонарный столб, когда один из фотографов запрыгнул прямо к нам на капот - сравнительно небольшой риск, если посчитать, что за фотографии каждого из младенцев можно было выручить до 100 000 долларов.


Переход от одного ребенка к трём ощущался так же, как переход от одного к десяти: усилия и ответственность, связанные с родительством, возрастают в геометрической прогрессии. Прежде чем вернуться к работе, я купила двенадцатиметровый дом-автобус, в котором было достаточно места для близнецов и их имущества, включая качели, подаренные Брюсом Уиллисом, и двух больших панд Гленна Кэрона. Моя славная Миртл всё время настаивала, что справится с уходом за детьми одна (у неё самой было тринадцать детей), но я не хотела взваливать на неё такую большую ношу, а найти способных и надёжных людей для ухода за детьми - это действительно проблема для каждой работающей матери. Я наняла одну женщину, которая, казалось, имела безупречную репутацию, но обнаружила, что у неё в сумочке - бутылка рома. Другая просто исчезла и была задержана несколько недель спустя в Скоттсдейле, штат Аризона, где она бродила обнажённая, с фотографиями Ариэль и Зака в руках, говоря, что ищет своих детей.


1988 ГОД НАЧАЛСЯ УДАЧНО С ЦЕРЕМОНИИ, НА КОТОРОЙ я получила свою звезду на Голливудской аллее славы, и это обошлось мне в 4322 доллара. Брюс Уиллис прислал телеграмму: "Извини, я не смогу присутствовать, одному из нас нужно работать". В этом сезоне "Детектива "Лунный свет" моё недовольство возросло дополнительно из-за враждебной атмосферы и изменений в прописанном характере моей героини. Она была не только мегерой, но и начала проявлять биполярное расстройство. В эпизоде под названием "Ваш до гроба" Мэдди убеждает клиентку продолжить переписку с человеком, который присылал ей письма с угрозами. Презрев опасность, Мэдди приходит в квартиру этого мужчины безоружная и стучит в дверь, хотя знает, что он глухой, и, как она считает, - убийца. "Ни один здравомыслящий человек не станет поощрять женщину общаться с ее преследователем, - сказала я Гленну, - а люди, имеющие хоть какую-то известность, особенно склонны этого избегать. Я это знаю, и Мэдди Хейз, бывшая модель, тоже это понимает". Но Гленн был непреклонен в своем решении точно придерживаться сюжета, ну и я, конечно же, сделала все, что могла: персонаж действует так, как будто страдает биполярным расстройством, но и с полной такой решимостью. В следующей серии, "Великие и ничтожные", на зрителя сбросили небольшую бомбу, объявив, что Мэдди - атеистка. Так что она не только холодная стерва, но и в Бога не верует.

Моя героиня не могла упасть ниже, ну, куда уж: феминистка-атеистка.


Не могла - или, по крайней мере, я так думала. Когда Гленн пришел ко мне обсудить свою идею серии под названием "Атомный Шекспир", которая должна была стать пародией на "Укрощение строптивой", моим первым вопросом было: "Кто будет играть строптивую, я или Брюс?" На полном серьезе я предложила внести немного современных гендерных отклонений и сделать Дэвида Эддисона в этом эпизоде зловредным и сварливым хамом. Гленн был не в восторге. Прочитав сценарий, я обнаружила, что мою героиню елизаветинской эпохи должны были связать, заткнуть ей рот и выдать замуж против её воли под аплодисменты всего города, как часть заклада между её мужем и её отцом. Кейт, она же Мэдди, она же Сибилл, была сделана невероятно несимпатичной, чтобы Петруччо, он же Дэвид, он же Брюс, мог набрать побольше очков. Я, конечно, понимала, что "Детективное агентство "Лунный свет"" - это развлечение, а не политический трактат, поскольку знала, что некоторых женщин рабство возбуждает. Мэдди определённо не возбуждало. В данном случае связывание и заткнутый рот были символом насилия над женщинами - даже Шекспир не укрощал свою строптивую с помощью верёвки.


"Атомный Шекспир" получил больше наград, чем любой другой эпизод, в том числе "Эмми" за режиссуру, монтаж и дизайн костюмов. На церемонию я надела чёрное бархатное вечернее платье без рукавов и ярко-оранжевые высокие кеды, намереваясь переодеться позже в туфли-лодочки. До концертного зала Pasadena Civic Auditorium ехать долго, и у меня было время подумать о предстоящем вечере, полном мучений. Когда мой лимузин подъехал к обочине, водитель сказал: "Я подожду, пока вы переобуетесь". "Можешь открыть дверь", - ответила я. - "Я готова". Я знала, что делаю - это был мой личный бунт против тирании высоких каблуков, - но люди реагировали так, как будто бы я была голой. Честно говоря, мне казалось, что половина женщин вопит: "Вот это да, сестра!", а половина бормочет: "Ах ты сучка!". До сих пор люди всегда смотрят, что у меня на ногах, и кажется, разочарованы, если я надеваю что-то более изысканное, чем кроссовки.


В том году Брюса Уиллиса снова номинировали, а меня - снова нет. Я шла на церемонию с мыслью: всё будет хорошо, лишь бы он не победил. (Отличный командный дух, что сказать!). Он победил. Я улыбалась и аплодировала. Я понимаю, что многие актёры хорошо играли годами и не получали никаких наград, но это было похоже на пощёчину - как будто это он был движущей силой всего шоу, а я была ненужным довеском.


В эпизоде "Мальчик-с-пальчик - великан", когда умирает бывший зять Дэвида Эддисона, он едет в Нью-Йорк, и Мэдди, выражая ему поддержку, приходит на похороны. В трогательной сцене Дэвид вспоминает, как женился на своей беременной подружке, надеясь, что не опустится до того, чтобы надеть синюю форму Sunoco с вышитым на кармане словом "ДЭЙВ"; вспоминает, как он пытался сохранить брак после выкидыша у жены, но однажды, вернувшись домой, обнаружил, что на ней сидит верхом агент службы переписи, "получающий всю необходимую информацию, которой нет в анкете". Когда бывшая жена Дэвида признаётся, что она изменила ему не с мужчиной, а с женщиной, реакция Мэдди на эту ошеломляющую новость была просто вырезана. Даже если целью было показать именно игру Брюса, реакция Мэдди не уменьшила бы впечатления от нее, к тому же четче выявился бы характер моего персонажа, Мэдди, - женщины сухой и эгоистичной. Под угрозой оказались и обоюдная независимость персонажей, и конфликт между партнерами, полностью осознавшими себя равноправными. Когда я стала жаловаться, Гленн возразил мне, что я не очень хорошо сыграла эту сцену. Подразумевалось при этом, конечно же, что я стерва; а новость о том, что я плохая актриса, была дополнительной солью на рану.


В эпизоде "Мальчик-с-пальчик - великан" был также музыкальный номер, прекрасно поставленный Стэнли Доненом, легендарным режиссёром "Поющих под дождём", с саундтреком Билли Джоэла. В сценарии предполагалось, что это сон Мэдди, но мне он показался скорее фантазией Дэвида. Гленн сказал, что ему неинтересно моё мнение, а когда я обратилась к Донену со своими сомнениями, он мгновенно замкнулся в себе, словно боялся, что я окажусь занудной приставалой. Выходя со съёмочной площадки после репетиции, я была так расстроена, что схватила режиссёрский стул и швырнула его о стену. Таблоиды писали, что я швырнула стул в Гл енна. (Если бы я хотела его ударить, я бы не промахнулась).


Характерный стук дверью, ставший лейтмотивом сериала, я позаимствовала из фильмов Эрнста Любича, и плотникам студии приходилось переделывать двери Агентства "Голубая луна" каждый сезон, потому что мы так сильно ими хлопали. Но одно из самых болезненных воспоминаний связано с хлопаньем дверью в "Симфонии в стиле "Нокаут". По сценарию Мэдди должна была прийти на работу и в ярости пробежать по офису, потому что накануне вечером у неё было неудачное свидание. Я не думала, что неудачное свидание - достаточный повод для истеричной тирады, которую я должна произносить, и проигнорировала сценическую ремарку, сыграв сцену более спокойно. В тот раз мне все сошло с рук, но следующая сцена, требующая сильной вспышки ярости, привела на съёмочную площадку Гленна и Джея. Мы повторяли это снова и снова, и всякий раз Гленн говорил: "Тебе не хватает злости. Давай-ка еще разок". Я чувствовала себя настолько униженной и расстроенной, что начала забывать реплики, которые прекрасно знала, когда мы начинали съемку.


Недавно я пересмотрела эпизод "Симфония" и с гордостью отметила, что была права, когда прислушалась к своей интуиции и не стала переигрывать в этих двух сценах. Хотя я до сих пор вздрагиваю при мысли об издевательствах Гленна и Джея, я рада, что отстояла естественный образ действий своей героини. Этот эпизод являет собой поистине замечательную работу каждого из участников. И кроме того, много ли таких, кто работал бы с "Темптейшенс" и исполнял "Psychedelic Shack" так, как я в прологе к этому эпизоду?

["The Temptations" - американский мужской вокальный коллектив, удостоившийся премии "Грэмми". Одна из самых успешных групп, работавших под лейблом Motown - прим. пер.]


Брюс определенно устал от традиционного, по сценарию, подхалимажа своего героя, Дэвида Эддисона, - иногда он швырял сценарий через всю комнату, говоря, что это дерьмо. Актеры совершают ошибку, когда играют что-то, чего нет в сценарии. Хорошее актёрское взаимодействие похоже на теннисный матч. Но где-то по ходу дела мне стало казаться, что Брюс игнорирует то, что делаю я. Казалось, что он уже разобрался со всеми приёмами, и было совсем не увлекательно видеть, что матч между нами, актерами, по сути закончился.


Однажды в апреле 1988 года я приехала на работу с опозданием на пятнадцать минут и обнаружила, что мне собираются предъявить счет по всем статьям. Помощник директора подошёл к моей машине, когда я въезжала на площадку, и сказал: "Сибилл, не выходи". Затем обратился к водителю: "Отвези её прямо в кабинет Гленна". Я чувствовала себя как непослушный школьник, которого вызвали к директору после того, как он съехал в коридоре по перилам - жуткий кислотный флешбэк (хотя я никогда не пробовала кислоту). Джей Дэниел и несколько незнакомых мне людей сидели в кабинете Гленна; сам он стоял перед своим автоматом для игры в пинбол и музыкальным автоматом, набитым рок-н-роллом 60-х и песнями Тэмми Уайнетт. "Тебе плевать на свою работу!" - закричал он, едва я переступила порог. "Твой уровень сейчас - ниже некуда, а твои идеи - полное дерьмо". Я едва могла что-то ответить - так сильно он разозлился. И пока он кричал, Джей сидел молча, не проронив в мою защиту ни слова.


Несколько недель спустя, когда сезон съёмок уже подходил к концу, я написала Гленну письмо. "Я делаю всё возможное, чтобы помочь сериалу", - написала я. "Но я хочу, чтобы ты знал: для моей эффективной работы абсолютно необходимо избегать подобных выходок, как ты устроил, когда несколько недель назад вызвал меня к себе в кабинет для разноса - и всё это в присутствии совершенно незнакомых мне людей. Я испытываю огромное уважение к твоей работе и к шоу, которое ты создал, но не одобряю такое поведение и не намерена добровольно подвергаться оскорблениям, допущенными тобой. За некоторые проблемы, которые у нас были в прошлом, я готова взять свою долю ответственности и сделать всё, что можно, для их исправления".


Во время очередного перерыва я снялась в фильме под названием "Шансы есть" - это фэнтези о женщине, которая хранит верность памяти своего покойного мужа и снова влюбляется в него, когда он является к ней, перевоплотившись в Роберта Дауни-младшего. Продюсер был другом Райана О'Нила и он уговорил его сыграть друга семьи, который с самого начала по-настоящему влюблен в моего персонажа. Учитывая историю наших с ним отношений, Райан был последним человеком, с кем мне хотелось бы работать.

"Взять его на роль - отличный способ испортить фильм", - предупредила я продюсера. Но все остальные не возражали, так что мы получили его как бы по умолчанию. (Оказалось, что я ошибалась насчет него. Он был действительно великолепен.) В реальной жизни я избегала с ним любых романтических сцен, но не могла удержаться от смеха, когда мне пришлось целовать его перед камерой. Режиссёр Эмиль Ардолино отвёл меня в сторону и пробормотал: "Не могла бы ты перестать хихикать? Это расстраивает Райана". Неплохая просьба, и я перестала смеяться, стараясь напомнить себе о смертях в семье и закусывая верхнюю губу.


Я подумала, что сценарий был бы куда лучше, если б отказался от сюжета о реинкарнации и раскрыл редкую в нашем кино историю любви между взрослой женщиной и молодым мужчиной - отношений, которые мне часто приходилось играть в реальной жизни.

В первый день репетиций Дауни не появился и не отвечал на телефонные звонки. Кто-то из производственной группы попросил менеджера из отеля, где жил Дауни, открыть дверь его номера; там в конце концов его и нашли - в постели с женщиной, спящего после тяжкой ночи. Было очевидно, что у него проблемы с наркотиками, и ему сказали, что если он ещё раз опоздает, его уволят. Чтобы уберечь его от неприятностей до конца съёмок, был нанят наблюдающий под видом "тренера".

Мне очень понравилось работать с Эмилем Ардолино. Как режиссёр, он помог мне выйти за рамки того, что я считала своими "драматическими границами". Спустя несколько лет Эмиль перестал отвечать на мои звонки. Это обычное явление в Голливуде, но вряд ли я ожидала такого от Эмиля. Примерно через полгода мне позвонил наш общий друг и открыл мне горькую правду: "Сегодня Эмиль умер от СПИДа". Теперь каждый раз, когда надо заплакать по сценарию, мне достаточно вспомнить об Эмиле и мне тут же становится грустно.


Когда начались съёмки нового сезона "Детективного агентства "Лунный свет", я, как и Брюс Уиллис, получила "личное и конфиденциальное" письмо от юристов Capital Cities/ABC, Inc. К письму прилагался список "рекомендаций" по производству, в котором говорилось о праве телеканала отменять эпизоды или сериал в случае несоблюдения этих рекомендаций. (И в таком случае ответственность за потерю дохода несём мы с Брюсом.)

В служебной записке говорилось, что обычный рабочий день на съёмочной площадке длится с 7:00 до 19:00, но работа в ночное время остаётся на усмотрение продюсера. Продюсерская компания приложит все усилия, чтобы предоставить сценарии за день до съёмок, но, так или иначе, сценарий необходимо было за это время выучить. Продюсеры должны вести письменный учёт рабочего графика актёров в течение каждого дня съёмок, включая время, прошедшее после вызова на съёмочную площадку, которое не должно превышать пяти минут. Перерывы для туалета также ограничивались пятью минутами.

Мой адвокат достойно ответил на эту унизительную записку, напомнив ABC, что у меня уже есть контракт, регулирующий мои услуги; что нигде в моём соглашении канал не имел права навязывать актеру дополнительные условия, особенно такие, которые больше подходят для исправительной школы; что я возмущена любыми попытками приписать мне ответственность за перерасход средств; и что подобные инсинуации являются клеветой, наносят ущерб моей репутации и являются причиной серьёзных эмоциональных переживаний.

От ABC пришло ещё одно письмо. Если отбросить юридический жаргон, вся его суть сводилась к простому - "Да, да, да". И с такой вот развязкой вся буря утихла.


Осенью 1988 года Гленн Кэрон покинул шоу, заявив, что либо он, либо я, и он не думает, что канал выберет его. То, что началось как союз между Гленном и мной, а также новичком по имени Брюс Уиллис, превратилось в противостояние Гленна и Брюса против Сибилл. Не только Дэвид Эддисон, но и сам Брюс Уиллис превратились в альтер-эго Гленна, я же стала возмутителем спокойствия, тем, кто постоянно пытается им досадить (какую бы роль я ни сыграла в этом, я буду вечно об этом сожалеть). Недавно пилотная серия "Детективного агентства "Лунный свет" вышла на DVD. Диск включает множественные комментарии о создании сериала от его создателя, Гленна Карона, и от исполнителя главной роли, Брюса Уиллиса. Разумеется, я была не в восторге от того, что меня исключили, но теперь не может быть никаких сомнений, что существовал и до сих пор существует мужской клуб, в который меня не приглашают. Гленн описывает себя и Брюса как людей похожих практически во всем. У них подобное прошлое, одни и те же вещи вызывают у них отвращение и одни и те же смех. Хотя единственное, что действительно важно, - это то, что совершенно новая аудитория наслаждается "Детективным агентством "Лунный свет"" на DVD, а также ежевечерними трансляциями фильма на канале Bravo. И я очень горжусь нашей совместной работой. Как бы то ни было, Джей Дэниел стал исполнительным продюсером, а Роджер - режиссёром, уже в процессе работы над сериалом в качестве главного сценариста. (Позже он написал роман "Место падения" о невротичном, капризном актёре, и Брюс Уиллис пригрозил набить ему морду). Сериал просуществовал ещё два года, и Питер Богданович стал запоминающимся гостем в эпизоде, посвящённом всем мужчинам из прошлого Мэдди.


Однако с успехом фильмов "Крепкий орешек" стало ясно, что Брюс Уиллис готов двигаться дальше, что он перерос "Детективное агентство "Лунный свет". Он настолько пренебрежительно относился к сценарию, что иногда даже не удосуживался прочесть его перед тем, как выйти на съёмочную площадку. Он с нетерпением ждал, когда я пойду в трейлер к близнецам, хотя самому всё чаще хотелось уйти пораньше. Я поставила на съёмочной площадке боксёрскую грушу и предожила, чтобы мы колошматили по ней, а не один по другому. Однажды, когда съёмки грозили задержать его ранний уход, вся площадка завибрировала от ударов Брюса по груше. Благодарение богу за нее.


Однажды, когда приближалось время кормления близнецов, я попросила отпустить меня на двадцатипятиминутный перерыв. Первый помощник режиссёра всё тянул время, поэтому примерно через час водитель моего дома-автобуса включил рацию, чтобы вся площадка могла услышать крики двух младенцев, и объявил по ней: "Сибилл, пора!" Только после этого я была свободна.

Финальная серия, безусловно, отразила чувства зрителей. "Разве можно винить зрителей?" - спрашивает у Мэдди и Дэвида силуэт продюсера. "В последнее время ходить на "Ядовитый плющ"* гораздо интереснее, чем смотреть на вас двоих". [*фильм-детектив 19.. года].


Я рассталась сразу с двумя Брюсами - Брюсом Уиллисом и Брюсом Оппенгеймом. Всегда буду жалеть, что мне не довелось воспитывать детей старше двух лет с их отцами. Дети не знают, что такое несовместимость. Они хотят только, чтобы мама и папа жили вместе, чтобы любили друг друга и их тоже. Когда Брюс Оппенгейм злился, он кричал на меня, а когда злилась я, то убегала. Я никогда не слышала, чтобы мои родители ссорились. Я наблюдала их конфликты и их холодное, молчаливое отношение друг к другу. Я не представляла себе, как два человека могут уладить разногласия и прийти к разумному компромиссу. Измученная и разочарованная работой, я махнула рукой на свой брак.

Нам с Брюсом Оппенгеймом пришлось работать с назначенным судом психологом, поскольку мы оба обоснованно опасались, что развод будет означать для обоих гораздо меньше встреч с детьми. Наше расставание стало для меня катализатором того, что, безусловно, давно назревало в моей жизни. Я вкатила в кабинет психотерапевта большую багажную стойку на колёсах и стала вытаскивать чемоданы по одному, спрашивая себя: "Это все потому, что я чокнутая?"


Как-то вскоре после нашего с ним расставания я бежала по беговой дорожке-тренажеру и одновременно смотрела по телевизору канал MTV. На экране появился клип на песню Марты Венессы Шаррон, Рональда Ли Миллера и Кенни Хирша "Если бы я могла". Слова песни мгновенно растрогали меня до слёз: "Если бы я могла, я бы научила тебя всему, чему сама не научилась / И помогла бы тебе пересечь все те мосты, которые сожгла". Я так сильно разрыдалась, что мне пришлось нажать кнопку аварийного отключения на беговой дорожке, чтобы не упасть.


Глава десятая

"Я Сибил Шеперд, ну, вы знаете, кинозвезда"


КОГДА СЕРИАЛ "ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНСТВО "ЛУННЫЙ СВЕТ"" закончился, я была в ужасе от своих перспектив, и мне совсем не помогло то, что Джоан Риверз в своем ток-шоу снисходительно назвала меня главой "Клуба чертовски удачливых". Похоже, мое везение подходило к концу. Несколько лет я снималась в проектах, не имевших особого значения, переиграв целую вереницу жен, медсестер, стерв и социопаток.


Телефильм 1990 года "Которая дорога домой?" [Which Way Home] был основан на реальной истории медсестры, которая спасает пятерых сирот из лагеря беженцев; при этом Таиланд в картине заменял Камбоджу. Я попросила своего врача выписать что-нибудь, чтобы уснуть во время долгого перелета, и он дал мне хальцион - сильнодействующее снотворное, способное стирать краткосрочную память. Когда я прилетела, кому-то пришлось объяснять мне, где я нахожусь и зачем сюда прибыла. Но у меня остались отчетливые воспоминания о натурных съемках, омраченных проблемами с водой. Мы снимались в нескольких часах езды к югу от Бангкока и жили в городе под названием Хуахин (который съемочная группа по вполне понятным причинам прозвала "Шлюхин"), и я плавала в успокаивающих теплых водах Южно-Китайского моря, светящегося по ночам биолюминесцентным планктоном. Во время одного из заплывов какое-то ужасное существо обвило мои икры, и я с криком выскочила из воды, обнаружив, что моим "нападавшим" был пластиковый пакет, в который заворачивали пляжные полотенца.


Потолок, пол и даже мусорное ведро в моем номере были сделаны из тика, и я все думала: вот куда уходят тропические леса. Вода в моем душе содержала какие-то химикаты с интересными спецэффектами. Через неделю после начала съемок оператор-постановщик попросил о приватной встрече. "Мне неловко говорить об этом, - сказал он, - но на камере ваши волосы кажутся какими-то зеленоватыми". Я выжала себе на голову все доступные лимоны Юго-Восточной Азии и уселась на солнце.


Когда мы переехали дальше на юг, в Бангсапхан, пол, стены и потолок в ванной комнате моего отеля оказались выложены плиткой. Шторки для душа не было, потому что слив находился прямо посреди комнаты. Я заметила, что все, что опускалось в унитаз утром, оставалось там и вечером. Не самый хороший знак. Вернувшись в конце первого съемочного дня, покрытая с головы до ног песком и бог знает чем еще после блуждания по мутным лагунам, я залезла в душ и включила воду. Раздалось несколько слабых шлепков, а затем наступила тишина. Другие члены съемочной группы подтвердили, что испытывают такую же засуху, и я позвонила продюсеру. "Я человек привычный, - заявила я, - но горячий душ и работающий унитаз - это для меня граница. Если воду не дадут, я уезжаю туда, где, как я знаю, водопровод работает, например, в Южную Калифорнию". На следующий день в предрассветных сумерках на парковку с грохотом въехало нечто, похожее на бетономешалку, и скрылось за зданием. Раздались звуки сантехнических работ и прокладки труб, после чего у меня пошел тонкий, но все же мокрый душ.


Что мне больше всего понравилось в Таиланде, так это еда: пикантные супы на завтрак, поздние утренние закуски из кешью, только что обжаренных на костре, клейкий рис с манго, которые с виду кажутся зелеными, но внутри восхитительно спелые. Там растут сотни разных фруктов, которых никогда не увидишь за пределами страны, а привычные нам плоды так же изобильны, как яблоки. Можно окликнуть лодку, плывущую по реке Чаопрайя в Бангкоке, и купить мешок свежих орехов личи прямо у крестьянина (хотя я так и не прониклась местным восторгом по поводу одного фрукта, чье название переводится как "на вкус - рай, на запах - ад"). Что мне точно не понравилось на съемках, так это моя гримерка: автобус с убранными сиденьями и мебелью, которая каталась по салону, словно на колесиках. Я в буквальном смысле не помещалась в его крошечный туалет, поэтому, когда мне нужно было воспользоваться удобствами, я выставляла всех наружу, вставала в коридоре и, надеясь на лучшее, пятилась задом к унитазу.


У ПИТЕРА БОГДАНОВИЧА БЫЛИ ПРАВА НА ЭКРАНИЗАЦИЮ книги Ларри Макмертри "Техасвилль" - возвращение к героям "Последнего киносеанса" тридцать лет спустя. (На фронтисписе романа 1987 года значилось: "Сибилл Шеперд"). О чудо, весь актерский состав "Киносеанса" собрался снова!

Дружба между Питером и Ларри всегда была шаткой - как два некастрированных кобеля, они огрызались друг на друга из разных углов, - но мы с Ларри были друзьями на всю жизнь, или мне так казалось. За месяц до моей поездки в Техас он перестал отвечать на мои телефонные звонки, по сути, исчезнув из моей жизни. Было странно сниматься по книге, которую он мне посвятил, и даже не знать, не заверну ли я за угол в Арчер-Сити и не столкнусь ли с ним нос к носу. Были и другие причины, почему это был не самый счастливый мой опыт: мне казалось, что я сталкиваюсь с призраками ошибок, которые совершили мы с Питером, сея хаос в жизнях каждого и даже не оставшись вместе. Но худшим оказалось решение судьи по бракоразводным делам, который обязал моих двадцатимесячных близнецов летать из Далласа в Лос-Анджелес и обратно через неделю, чтобы видеться с отцом, в сопровождении няни. Эта вынужденная разлука означала, что мне пришлось прекратить грудное вскармливание, что стало физической и эмоциональной травмой как для меня, так и для малышей.


Ларри Макмертри был первым человеком, который когда-либо дарил мне лилии, и он присылал их регулярно. Примерно через год после "Техасвилля" ко мне домой доставили огромную вазу с лилиями, и я с волнением разорвала подарочную карточку, надеясь, что его долгое молчание прервано. Цветы оказались от кого-то другого, но они заставили меня написать Ларри записку о том, как сильно мне не хватает его и нашей дружбы, и он наконец ответил. Вот тогда он и объяснил, почему мы больше не дружим. Он считал, что я поступила слишком опрометчиво, разведясь с Брюсом, и обвинил меня в том, что я "выплеснула из ванны ребенка вместе с водой" (каким-то образом он сам превратился в этого отвергнутого "ребенка"). Когда он понял, что не может защитить меня от моего "безрассудства", он сбежал. Меня возмутил его намек на то, что мое несчастье не было настоящим. То, что у меня вошло в привычку быть не с тем мужчиной, еще не означало, что я должна оставаться с очередным не тем.


В 1992 году я прилетела в Монте-Карло на съемки художественного фильма "Однажды преступив закон" [Once Upon A Crime]. Как-то раз я сидела напротив Шон Янг, одной из актрис. Краем глаза я заметила, что чего-то... не хватает. Возможно ли это? Боже правый, на ней не было нижнего белья. В конце концов я ей сказала:

- С моего места я вижу твою белочку.

Она улыбнулась и скрестила ноги, проявив себя сговорчивой коллегой.


Мы снимали ночью, начиная работу после того, как последний посетитель покидал гранд-казино, и заканчивая до того, как на следующее утро приходил первый клиент. Пока мы ждали, когда казино опустеет, актеры отправились играть. Я не делала ставок, но каждый человек, рядом с которым я стояла, проигрывал. На следующую ночь, после того как я снялась в сцене с Джорджем Хэмилтоном, он спросил:

- Не хочешь ли ты составить мне компанию за завтраком?

Ресторан казино был закрыт, но Джордж - крупный игрок, хорошо знакомый руководству, поэтому заведение открыли специально для нас. Мы все еще были в съемочных костюмах: он - в безупречно сшитом смокинге (его зубы ослепительно белели на фоне неизменного загара), а я - в платье от Версаче. Нам подали малиновое суфле и розовое шампанское "Луи Родерер".


Когда мы проходили через двойные двери ресторана, там стоял стол для рулетки.

- Прямо сейчас я докажу тебе, что ты не приносишь несчастье, - сказал Джордж. - Выбирай число.

Я стояла рядом с ним, затаив дыхание от волнения, и наблюдала, как он загребал 5 000 долларов, 10 000, 25 000, 50 000 - выигрышей, а не проигрышей.

- Пойдем в Картье, я куплю тебе часы, - предложил он.

Я отказалась. Часы у меня уже были.


КАК ОФИЦИАЛЬНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ОРГАНИЗАЦИИ "ВЫБОР ИЗБИРАТЕЛЕЙ", меня пригласили - наряду со многими другими, включая Глорию Стейнем, Марло Томас и Вупи Голдберг - в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы возглавить Марш за жизни женщин. На благотворительном вечере накануне меня посадили рядом с политическим консультантом, который родился и вырос в Чикаго, после юридического факультета остался в Бостоне и стал кем-то вроде консильери* для младшего поколения Кеннеди. Он был умным, веселым, спортивным феминистом с огромной копной вьющихся каштановых волос, отливающих рыжинкой и золотом. Я влюбилась.

[*Консильери (итал. consigliere - советник) - правая рука и главный советник босса мафиозной семьи (или главаря преступного синдиката)]


Кроме того, он был Г.Н. - Географически Нежелательным. Нам с трудом удавалось находить время друг для друга, и когда я решила построить дом в Мемфисе, он подумал, что я сошла с ума, и предложил Нантакет или Аспен как более подходящие и увлекательные места. Хотя в Мемфисе у меня было много родственников и старых друзей, я бы никогда не подумала строить там дом, если бы не обзавелась новыми близкими друзьями: один из них - Сид Селвидж, блестящий народный певец и автор песен, который продюсировал мой четвертый компакт-диск "Где-то по дороге" (на котором был дуэт с Пибо Брайсоном, одним из великих голосов поп-музыки); другой новой подругой стала Бетси Гудман Берр Флэннаган Белз. Как и у меня, у нее было трое детей от двух разных мужчин. Бетси - красивая женщина, и в ее дружбе я нахожу освежающее отсутствие зависти. В лице Сида и Бетси я обрела новых брата и сестру.


В конце концов мне удалось построить дом своей мечты в центре Мемфиса, на утесе с видом на реку Миссисипи, и местная газета выбрала мое жилище в качестве одного из трех худших уродств в городе. Остальными двумя были "Пицца от Пэта", закрытая уже двадцать пять лет, и моя любимая свалка на Мэйн-стрит, заполненная старыми колесами от карабинов, эвакуаторами и ржавыми деталями механизмов.


Осенью того же года я согласилась выступить в Сан-Франциско на мероприятии по сбору средств для Энн Ричардс, которая баллотировалась в губернаторы Техаса. Консультант согласился встретиться со мной тамер. Это было в тот самый день, когда "Гиганты" играли с "Атлетикс" в Мировой серии на стадионе Кэндлстик-парк. Я добралась до отеля первой, и в номере меня уже ждали шампанское и устрицы. Лишь только мы начали заниматься любовью, как земля задвигалась, в буквальном смысле.

- Что происходит? - спросил он.

- Землетрясение, - ответила я.

- Что нам делать?

- Лезть под кровать.

Конечно, протиснуться под пружинный матрас ради защиты было невозможно, и мы прижались друг к другу в дверном проеме, пока земля не перестала содрогаться. Телефон не работал, и мы не знали, какой хаос застанем снаружи, но моей первой мыслью было: кто знает, когда нам удастся поесть в следующий раз? Так что мы быстро приговорили шампанское и устрицы, прежде чем спуститься в вестибюль, тускло освещенный аварийными лампами. Я посмотрела на бар и подумала: если уж мне суждено умереть, то лучше умереть счастливой. Несколько маргарит спустя мы высунули головы наружу, понимая, что звуки города затихли, и увидели длинный черный лимузин, припаркованный перед отелем. Я постучала в окно со стороны водителя, жестом попросив его опустить стекло.

- Простите, - отчетливо произнесла я слова, которых до этого никогда в жизни не произносила, - я Сибилл Шеперд. Ну, вы знаете, кинозвезда? Не могли бы вы дать мне воспользоваться вашим телефоном, чтобы я могла позвонить детям и сказать, что со мной все в порядке?

С заднего сиденья лимузина донесся мужской голос:

- Сибилл Шеперд? Мы из Мемфиса. Мы приехали на Мировую серию. Залезайте внутрь.

Мы сели в машину и увидели по крошечному телевизору обрушившийся мост Бей-Бридж.


Вернувшись в отель, мы с моим приятелем получили по зажженной свече, чтобы подняться на седьмой этаж, и всю ночь слышали доносившиеся с Юнион-сквер непонятные звуки: хлоп, хлоп, бабах. Хлоп, хлоп, бабах. Оказалось, что многие стекла в здании "Нейман Маркус" треснули, и ремонтные бригады выбивали осколки, пока они не упали на пешеходов. Как только рассвело, мы добрались до аэропорта. Сан-Франциско пережил землетрясение, наши с парнем отношения - нет. Но Консультант всегда будет моей самой любимой ошибкой.


Где-то в октябре 1992 года мне позвонила общая знакомая, участвовавшая в женском движении. В Вашингтоне намечался марш за права геев и лесбиянок, который впоследствии стал самым крупным в истории, и я сразу же согласилась приехать. По мере приближения даты - апрель 1993 года - марш начал привлекать к себе большое внимание прессы. Мне сказали, что поскольку Розанна планирует зафрахтовать самолет и привезти полную кабину голливудских знаменитостей, во мне особо не нуждаются. Я спросила, найдется ли для меня место в самолете. Ответ был отрицательным. Я позвонила Патрисии Айрленд, главе Национальной организации женщин, чтобы уточнить, стоит ли мне ехать. Она ответила, что ехать нужно обязательно, и, кроме того, спросила, могу ли я посетить перед тем крупный вечер по сбору средств для Фонда кампании за права человека. Я согласилась, и в ночь мероприятия мы собрали много денег и подняли боевой дух. Оказалось, что "Розанна" и ее самолет со знаменитостями так и не материализовались. Единственными голливудскими фигурами, которых я там помню, были Джудит Лайт [американская актриса] и я сама. В день марша мне заявили, что нести транспарант разрешено только геям и лесбиянкамер. Я устроила свой маленький протест. Я спросила:

- Как вы думаете, Мартин Лютер Кинг отказался бы дать мне нести транспарант вместе с ним из-за цвета моей кожи?

В итоге мне разрешили нести транспарант. Это была огромная честь, и для меня, как для родителя, одним из моментов наибольшей гордости стало то, что моя тринадцатилетняя дочь Клементина заявила, что поскольку эта проблема ее сильно волнует, она хочет маршировать вместе со мной.


В Мемфисе годами поговаривали о том, чтобы когда-нибудь построить интерактивный комплекс вокруг мотеля "Лоррейн", где был убит Мартин Лютер Кинг. Его предполагалось назвать Национальным музеем гражданских прав, и меня пригласили выступить на церемонии открытия 20 января 1992 года. Мне потребовалось тридцать четыре года, чтобы активно включиться в борьбу с расизмом. Мне вручили памятную табличку с девизом "Равные возможности и человеческое достоинство", а также с надписью: "Спасибо, Сибилл Шеперд, за помощь в уничтожении цепей угнетения".


Когда я прилетела в Мемфис, мама встретила меня в аэропорту и сказала:

- Я никогда так не гордилась тобой, как сегодня.

Слезы текли по моему лицу, когда на церемонии я говорила о своей надежде, что этот музей даст нам всем шанс начать исцеление от разрушительной ненависти расизма, который так долго окружал нас.


Однако за несколько мгновений до начала церемонии появилась моя тогдашняя пиарщица Шерил Кейджен, тащившая за руку высокого импозантного мужчину. Она представила меня губернатору Арканзаса Биллу Клинтону, который прилетел на церемонию, хотя его выступление не было запланировано. Поскольку он прибыл на несколько минут позже, ему отказали в месте на трибуне. Никто его не узнал. В последующие месяцы я выступала на трех различных мероприятиях по сбору средств для кампании Клинтона и Гора. На одном из вечеров в Литл-Роке мы с Клинтоном ждали за кулисами, и я поняла - как понимали многие женщины, - насколько он умен, насколько он теплый и харизматичный. Я поймала себя на том, что пристально смотрю ему в глаза, и вовремя остановилась.

- Знаете что? - сказала я. - Вы определенно слишком привлекательны. Вам лучше встать в другом конце комнаты.


В 1993 ГОДУ ТЕЛЕКАНАЛ CBS ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ РОЛЬ МАТЕРИ похищенного ребенка в телефильме под названием "Это был мальчик" [There was a Little Boy]. Я настояла на том, чтобы режиссером стала Мими Ледер, чьей работой я восхищалась по сериалу "Чайна-Бич", - хотя ее не было в "одобренном" списке CBS. (В дальнейшем она сняла "Миротворца" с бюджетом в 50 миллионов долларов и "Столкновение с бездной" за 80 миллионов, став одной из немногих женщин, создающих крупные боевики.) Я всегда объясняю коллегам, что у меня есть свой собственный способ настройки и удержания настроения, который обычно включает в себя немного тишины и размышлений перед сценой, хотя и не всем актерам нужно работать именно так. Джон Хёрд, игравший моего мужа, мог отпускать колкости вплоть до момента, когда камера начинала работать, а секунду спустя по его щекам уже текли слезы.


Мими часто становилась мишенью для его подшучиваний, но однажды он зашел слишком далеко, он спросил ее:

- С чего ты взяла, что умеешь режиссировать?

Она повернулась к нему и спокойно произнесла:

- Когда я нанимала тебя, я думала, что нанимаю Джона Хёрда.

Мими пользовалась большой любовью, и съемочная группа разразилась аплодисментами.


Мы снимали в средней школе в районе, который считался мировой столицей обстрелов из машин. Однажды ночью, буквально через несколько мгновений после моего ухода, в половине квартала от моего трейлера был застрелен мужчина. Мой менеджер позвонил одному из руководителей "Лоримар" с просьбой предоставить мне телохранителя, но тот ответил категорическим отказом, поэтому я сама наняла и оплатила услуги офицера полиции Лос-Анджелеса во внеслужебное время.


И это оказалось не зря. Примерно через неделю мы работали в квартале, который был родной территорией для нескольких небезызвестных своей жестокостью банд. Я ждала настройки сцены, где мне требовалось перейти улицу, толкая перед собой детскую коляску, когда мой телохранитель бросил:

- Не двигайся, пока я не вернусь, - и помчался за рацией к одному из членов группы.

Я не заметила того, что привлекло его внимание: группу мужчин, которые, судя по всему, курили травку на балконе соседнего жилого дома, и один из них вдруг начал размахивать пистолетом в мою сторону. Через несколько мгновений над головой завис полицейский вертолет, а пешие патрульные вошли в здание. Съемки остановились, пока весельчаков арестовывали, но никакого оружия так и не нашли.


ЕСЛИ Я ЧЕМУ-ТО И НАУЧИЛАСЬ, ТАК ЭТО ТОМУ, что за отливом всегда приходит прилив. Но я никак не ожидала увидеть Джея Дэниела - человека, приложившего руку к моим мучениям на "Лунном свете", - выброшенным на берег в качестве очередного обломка кораблекрушения. В тот день 1994 года, когда мой менеджер сообщил, что звонил Джей с просьбой о встрече, я почти лишилась дара речи (что со мной случается крайне редко). Он надеялся убедить меня вернуться на телевидение в качестве звезды и исполнительного продюсера моего собственного шоу. Я не хотела даже разговаривать, не то что работать с человеком, который пассивно стоял в сторонке, пока Гленн Карон жестоко распекал меня. Джей продолжал звонить, а мой менеджер продолжал повторять мой ответ: нет. Но тот утверждал, что за последующие четыре года работы на сериале "Розанна" он много размышлял о моем непростом опыте в "Лунном свете" и пришел к выводу, что я стала жертвой того, что фактически являлось сексистским клубом для мальчиков. Он повторил мне это прямо в лицо, когда я согласилась на встречу у себя дома. И я ему поверила.


В итоге мы оказались на студии Carsey-Werner Productions - бутиковой компании, которая выпустила "Шоу Косби" и держала в эфире "Розанну" и "Грейс в огне". Согласившись делать шоу "Сибилл", Марси Карси* (сама в прошлом актриса) и Том Вернер впервые взялись за проект, разработанный за пределами их студии. [Марси Карси* - телепродюсер, соосновательница успешной компании Carsey-Werner]. Однако наш первый сценарий им категорически не понравился, и они попросили нас начать все с нуля, неохотно согласившись на первоначальный план, согласно которому моя героиня должна быть актрисой. Казалось, что шоу так никогда и не снимут.


Из-за всех этих разочарований я на несколько лет перестала петь на публике. Но во время поездки в Нью-Йорк в 1994 году я увиделась со своим хорошим другом Джимми Виерой, который до сих пор, собственными руками, делает меня блондинкой, хотя он больше не руководит L'Oreal, а я больше не являюсь лицом этой компании. "Я хочу сводить тебя послушать Дикси Картер в кафе "Карлайл"", - сказал он, а во время ее выступления наклонился ко мне и прошептал: "Ты должна снова вернуться на эту сцену". В следующие два вечера мы слушали Андреа Марковичи в "Алгонкине" и Энни Росс в "Rainbow and Stars". Где-то по дороге я растеряла былой запал, позволявший мне говорить: "Смотрите, на что я способна". Джимми вернул мне этот голос - и вскоре нашелся микрофон, чтобы его усилить. Мне предложили трехнедельный контракт в "Rainbow and Stars": пять вечеров в неделю, по два концерта за вечер. Я наняла нового музыкального руководителя, который привел ко мне домой несколько новых музыкантов, включая парня, который пел на бэк-вокале, а также играл на саксофоне и клавишных. Я буду называть его "Говард Рорк".


Я искренне верю, что люди раскрывают свою суть в первые же дни, а иногда и в первые мгновения нашего знакомства - просто мы часто предпочитаем не слышать и не верить в то, что совершенно очевидно. Со стороны Рорка было крайне неуместно на репетиции группы вручить мне валентинку с фигурой Супермена, которую он переделал в "Человека-Безопасность". Первый страйк. На нашем втором свидании он признался, что, когда много лет назад увидел фильм "Разбивающий сердца", то поклялся себе: "Когда-нибудь я доберусь до этой цыпочки". Второй страйк. Но это не помешало мне провести следующие три часа с ним в постели. После наших кувырканий мы отправились на прогулку в заповедник неподалеку от моего дома, все еще влажный после сильного дождя. Свет сказочно пробивался сквозь тучи, и две дикие кряквы пролетели прямо перед нашим носом.

- Возможно, это доброе предзнаменование, - сказала я, настроенная немного мистически. - Они летят параллельными курсами и пересекают наш курс.

- Да брось, - отмахнулся он, - это всего лишь две глупые птицы.

Третий страйк.


Рорк переживал тяжелый развод, жил над гаражом приятеля и почти сразу же перебрался в мою гостевую комнату. Всего через несколько недель он объявил, что ему предложили поехать на гастроли в качестве бэк-музыканта какой-то рок-группы. "Я понимаю, что тебе нужно зарабатывать на жизнь, - ответила я ему, - но пока тебя не будет, я стану встречаться с другими мужчинами". Через несколько дней он заявил, что хочет отказаться от предложения и остаться в городе со мной, но это возможно только в том случае, если его сделают музыкальным руководителем моего шоу. На тот момент у меня не было никакого шоу, и я ясно дала ему понять, что никогда не смогу гарантировать подобные вещи. Страйки с четвертого по тридцать седьмой.


Поскольку Джей Дэниел был продюсером, но не сценаристом, на студии Carsey-Werner мне предложили встретиться с главным сценаристом сериала "Грейс в огне". Все предупреждали меня, что Чак Лорри* - талантливый автор, но человек с тяжелым характером [Чак Ло́рри - американский сценарист, продюсер и композитор, создатель ситкомов "Грейс в огне", "Сибилл", "Дарма и Грег", "Два с половиной человека" и др.]. Однако на нашей первой встрече он был милым и забавным. Когда он ушел, у Марси буквально отвисла челюсть. "Это было занятно, - произнесла она. - Я никогда не видела Чака таким очарованным и таким вежливым".


Сюжетная линия Сибилл Шеридан была очень точно списана с моей собственной неровной карьеры и личных фиаско: она - мать-одиночка с двумя бывшими мужьями, своего рода актриса-ремесленница, какой стала бы и я, если бы мне не повезло сняться в "Последнем киносеансе" или "Лунном свете". Чак отговорил меня делать героиню матерью маленьких детей, каковой я была в реальной жизни. "Это сокращает график съемок, - аргументировал он, - но, что более важно, тебе не сойдут с рук взрослые темы. Телесеть не любит использовать двусмысленные шуточки с сексуальным подтекстом в присутствии детей".


Джей внес большой вклад в создание "Сибилл", и одной из его находок стало использование Голливудской "Аллеи славы" в начальных титрах. Камера панорамирует звезды на тротуаре с именами Кэрол Ломбард, Ланы Тёрнер, Ким Новак, Джин Харлоу и Лесси (все - знаменитые голливудские блондинки). Я предложила, чтобы моя звезда была фальшивой, нарисованной мелом.


Мое самое серьезное возражение против первоначального сценария пилотной серии вызывало отсутствие прочной женской дружбы. Я твердо знала, что не хочу повторять ледяную стервозность Мэдди из "Лунного света", и настаивала на "лучшей подруге", которая была бы, к примеру, чопорной королевой гламура, чтобы я могла оставаться клоуном. (Вы же меня знаете, я вечно напрашиваюсь, чтобы мне залепили тортом в лицо.) Чак создал именно такого персонажа: Мэриэнн Торп, циничную, лихо-мстительную разведенку, которая глушит мартини и называет свою кредитную карту своим терапевтом, "доктором Голд". Моим первым кандидатом на эту роль была Пола Паундстоун, стендап-комикесса с извращенным, сумасбродным обаянием. Я познакомилась с ней много лет назад на вечеринке, и когда я подошла, чтобы пожать ей руку, возникло ощущение, будто ее грудь снабжена моторчиком. "Секунду", - остановила она меня. Затем она запустила руку под вырез своей рубашки и строго произнесла: "А ну прекрати, Пушок!" Я тогда подумала: у этой женщины реальные проблемы. Ее грудь выписывает восьмерки, а она с ней разговаривает. Но тут она вытащила оттуда котенка.


Однако Пола оказалась занята в другом эстрадном шоу, и я начала проводить пробы с другими актрисами. Все свелось к выбору между Салли Келлерман и Кристин Барански [К. Барански - известная американская актриса, обладательница двух "Золотых глобусов" и др. наград. Фильм "Мамма миа!" и другие]. Последняя была любимицей Carsey-Werner - ее рассматривали на роль в их новом проекте "Третья планета от Солнца", которая в итоге досталась Джейн Кёртин. У Кристин потрясающие ноги, и она явилась на пробы в узкой мини-юбке в горизонтальную полоску, на которой практически были видны мурашки на коже, но при этом держалась с ледяным высокомерием, которое я истолковала как "это ниже моего достоинства". Поскольку у нее было театральное прошлое в Нью-Йорке, где она завоевала две премии "Тони", я навела о ней справки у некоторых нью-йоркских театральных друзей, и все в один голос заявили: ее работы уважают, она серьезна и талантлива, но держи ухо востро. Так что я с самого начала понимала, как и в случае с Брюсом Уиллисом, что передо мной далеко не пай-девочка. Но когда она читала текст для представителей телесети, это был хоум-ран* - она выбила все сто процентов смеха. Было очевидно, как когда-то на "Лунном свете", что это лучшая кандидатура на роль.

[Хоум-ран* - cлово происходит от английского home run ("домашний пробег" в бейсболе) и часто используется в переносном смысле в бизнесе или повседневной жизни для обозначения огромного, безоговорочного успеха].


Мы утвердили Тома Вопата на роль милого неандертальца-каскадера, первого бывшего мужа, и Алана Розенберга на роль взвинченного еврейского интеллектуала, второго бывшего мужа. Но над ролью младшей дочери, Зои, мы изрядно помучились. Несмотря на то, что рыжеволосая Алисия Уитт в реальной жизни была музыкальным вундеркиндом и обладала интересной стервозной притягательностью, у нее почти не было актерского опыта. Она уже возвращалась домой после проб на телесети, когда мы решили вернуть ее и сообщить, что роль досталась ей. Охрана остановила ее у ворот и отправила обратно. Я вышла ей навстречу, обняла и сказала: "Поздравляю". Роль моей старшей дочери Рэйчел досталась Диди Пфайффер (сестре Мишель Пфайффер), и когда я предложила: "А почему бы нам не сделать Рэйчел беременной?", Чак ответил:

- Ты согласна играть бабушку? Какая же ты смелая!


Работа с Чаком напоминала роман без секса (хотя, если бы я только что не сошлась с Рорком, мы вполне могли бы переступить эту черту). Он водил меня есть суши, присылал мне букеты несезонных пионов, практически поселился в моем доме и записывал мои истории как материал для шоу. Большая часть пилотного эпизода была навеяна рассказами, которые я излагала, и он попросил мою дочь Клементину прочесть сценарий, чтобы убедиться, что диалоги звучат правдоподобно с точки зрения подростка. Один журналист как-то поддразнил меня, назвав "старой пятнистой коровой", и Чак позаимствовал эту фразу, чтобы передать страх перед старением на глазах у публики. История с потерей кошек, которые после наступления темноты забредают в каньоны и становятся добычей койотов, тоже была из моего опыта. Художник-постановщик даже побывал у меня дома и скопировал с него жилище Сибилл Шеридан, хотя декорации вышли слишком аккуратными, и я все время настаивала: "У меня дома все не так. Сделайте погрязнее".


Если Сибилл Шеридан была сердцем шоу, то Мэриэнн Торп - его острым язычком. Кристин подавала свои остроумные шпильки с идеальным язвительным расчетом времени, но ее персонаж был скорее карикатурой, поэтому писать шутки для нее оказывалось проще. Каждую пятницу вечером я получала свой продюсерский сценарий, и иногда нам требовалась еще одна вычитка, прежде чем он попадал к актерам - сценаристам часто приходилось выходить по субботам для доработки. Мои замечания к каждому сценарию с самого начала были одинаковыми: сделайте всех персонажей умнее. Не променивайте их интеллект на глупые шутки. Никогда не недооценивайте зрителей. Саспенс интереснее самой неожиданности, а шутка смешнее, если аудитория видит ее приближение. Также верно и то, что ритм не должен быть предсказуемым. Иногда мы попадали в колею, когда моя героиня подавала реплику, а Мэриэнн выдавала ударную шутку. Когда Кристин получила "Эмми", а я нет, это подогрело растущую в прессе теорию заговора, утверждавшую, будто я пытаюсь урезать реплики Кристин и раздуть свою роль в ущерб ее персонажу. Сплетни сводились примерно к следующему: я ревновала, когда "Лунный свет" сделал звездой Брюса Уиллиса, и теперь это это у меня дежавю. Стоит шаблону сформироваться, как пресса начинает извергать все старые эпитеты. Доля правды в этом скандале заключалась в том, что я, конечно, завидовала. Кто же не хочет выиграть "Эмми"?


Мои жалобы на костюмы подлили масла в огонь. Я предпочла снова работать с Робертом Туртуриче, который получил "Эмми" за костюмы к "Лунному свету". Для Сибилл Шеридан он часто выбирал квадратные, бесформенные шмотки семидесятилетней библиотекарши, в то время как юбки Мэриэнн были настолько короткими, что весь мир выступал в роли ее гинеколога. По-настоящему Кристин не нуждалась в комичной одежде, чтобы быть смешной, и безвкусица ее гардероба иногда немного отвлекала.


Номинированный за "Сибилл" на "Эмми", Туртуриче становился все менее склонным рассматривать новые идеи и во втором сезоне был заменен на Лесли Поттс, которая подобрала для обеих героинь изысканные, шикарные гардеробы. Когда она выиграла "Эмми", можно было подумать, что это подтверждает мои первоначальные претензии, но теория заговора, как мне кажется, утверждала другое: Сибилл завидует тому, что Кристин стройнее и носит более сексуальные вещи. Якобы Кристин как-то вызвала Лесли в свою гримерку и пожаловалась на одно потрясающее коктейльное платье-футляр, которое было на мне, утверждая, что Сибилл Шеридан не смогла бы позволить себе такое платье. Словом, она была жертвой, а я - монстром, и тут я мало что могла сделать, чтобы опровергнуть обвинения в самовлюбленной стервозности.


Шоу почти сразу же завоевало преданную аудиторию и получило отзывы, которых можно было только мечтать. Я не принимала это как должное. Я чувствовала себя фениксом, восстающим из пепла. И пусть у меня не было "Эмми", зато я стала экспонатом в Музее восковых фигур мадам Тюссо в Лондоне. Скульптор из музея приехал в Калифорнию с целой миской глазных яблок и стал измерять каждый квадратный дюйм моего тела и каждый волосок на голове - это заняло у него восемь часов. Когда я заартачилась делать отвратительные стоматологические слепки, от которых подступает тошнота, он убедил меня, сказав: "А вот Тони Беннетт* сделал это". [*американский эстрадный певец].


Отчасти мое удовлетворение от работы заключалась в сотрудничестве с любимым человеком. Чак и Джей попросили Рорка написать немного "фоновой" музыки для шоу. Я была очень рада, что они предложили ему работу, но, верная старой привычке, я влюбилась по уши. И это несмотря на то, что Рорк мог быть безжалостно черствым, склонным затеять ссору в самый неподходящий момент - например, в день премьеры. Но главным источником наших трений была его приверженность псевдофилософии под названием объективизм, продвигаемой писательницей Айн Рэнд и основанной на теории, что реальность не субъективна. Якобы существует только одна правильная точка зрения, и любой, кто ее не разделяет, не прав. В надежде разрешить наш конфликт я согласилась оплатить парную психотерапию, и на первом же сеансе психиатр объявил: "Из этого ничего не выйдет". Отношения были слишком несбалансированными, и Рорк зависел от меня в плане заработка. Поэтому я сделала над собой ментальное усилие: убеждения Рорка это что-то вроде голосования за республиканцев - мне это чуждо, но с этим можно мириться. Он только недавно стал моим музыкальным руководителем, и я считала, что музыка вкупе с нашей сексуальной жизнью - узы достаточно прочные.


В 1995 году и Кристин, и я были номинированы на "Эмми". Публика обычно не знает, что актеры должны сами выдвигать свои кандидатуры для номинации на эту награду: Академия телевизионных искусств и наук рассылает большую книгу со всеми подаными именами, а затем весь актерский состав голосует за пятерых в каждой категории. Каждый из номинантов выбирает эпизод, который представляет его лучшую работу за предыдущий сезон, и "голубая лента" - панель из добровольцев индустрии - отсматривает видеокассеты в гостиничном номере в Беверли-Хиллз перед голосованием.


Поскольку в тот год я была ведущей церемонии, в момент, когда Кристин победила в номинации "Лучшая актриса второго плана", я давала интервью в глубине зала. К тому времени, когда подошли к объявлению "Лучшей актрисы", я стояла за кулисами, слушая стук собственного сердца; я слышала, как люди от души смеялись над кадрами из моего шоу, но еще громче аплодировали нарезке Кэндис Берген из "Мерфи Браун". Я была готова к проигрышу, поэтому, когда камера повернулась в мою сторону, я сделала глоток из бутылки "Джек Дэниелс", которая была предварительно опустошена и наполнена чаем Snapple. История повторялась. На следующий год Кэндис объявила, что продолжать побеждать уже просто неловко, и сняла свою кандидатуру, однако продолжать проигрывать - тоже чертовски неловко. Актеры не врут, когда говорят, что настоящий восторг - это быть номинированным, но этот восторг длится ровно тридцать секунд после объявления номинации. Потом тебя волнует только победа, потому что на этот раз ты заслуживаешь ее больше, чем кто-либо другой. Пожалуйста, Господи! (Цитата из Дэвида Эддисона: Бог, должно быть, занят был чем-то другим.) Пока победитель шествует по проходу, ты грациозно улыбаешься и думаешь: "Сдохни, сучка, сдохни, на твоем месте должна быть я!".

У каждого актера есть вредные привычки. Я иногда грешу тем видом беззастенчивого кривляния, который неуместно интерпретирует материал, перетягивая внимание зрителя с других актеров. Орсон Уэллс говаривал: "Актеры становятся либо лучше, либо хуже. Стоять на месте невозможно". На "Сибилл" я получила возможность больше заниматься самоисправлением, потому что впервые, будучи исполнительным продюсером, имела право отсматривать рабочий материал за день. Другим это не позволялось. Алан Розенберг - потрясающий актер, получивший образование в Йельской школе драмы, но он часто произносил свои реплики так быстро, что его трудно было понять, и делал жующие движения челюстью почти после каждой ударной шутки, прямо как Чарли Маккарти. Кристин Барански училась в Джульярде, и она вдыхала огонь и магию в свой образ, но у нее тоже была пара вредных привычек - например, смотреть прямо в объектив камеры (на киношном сленге это называется "смотреть в дуло"). Оператор должен сообщать режиссеру, если актер так делает. Также была у нее дурная привычка, известная как "выкуп обратно" - смех над собственной шуткой. Иногда в такие моменты нам приходилось вырезать куски из ее лучшего дубля. Самая большая проблема была в том, что она часто отказывалась держать паузу для смеха, особенно когда шутила я. Иными словами, она произносила свои реплики в то время, как зрители еще смеялись. В результате они не слышали завязку следующей шутки и не смеялись.


Я хотела подружиться с Кристин, но она столько раз отклоняла мои приглашения приехать ко мне домой, что в конце концов я сказала: "Слушай, ты просто сама сообщи мне, когда захочешь приехать". Мы обе были работающими матерями, но она снималась в Лос-Анджелесе, а ее дети жили в Нью-Йорке, что означало, что большую часть выходных она проводила на ночных рейсах, обычно убегая сразу после пятничных съемок и даже не выходя на поклоны. Ее костюмерша приходила в мою гримерку и говорила: "Кристин сожалеет, что не смогла попрощаться, но ей нужно успеть на самолет". Иногда она возвращалась поздно утром в понедельник, вполне объяснимо страдая от смены часовых поясов, и вела себя так, будто съемочная площадка "Сибилл" это последнее место на земле, где ей хотелось бы оказаться. Она не могла прочесть сценарий, потому что летела через всю страну, когда его рассылали вечером в воскресенье.


Все видели, когда Кристин что-то тревожило - сценаристы то и дело спрашивали: "С ней что-то не так?" Но она никогда не приходила ко мне напрямую, чтобы сказать, что она несчастлива. Это было не в ее характере. Иногда я спрашивала сама, но во время суматошной съемочной недели на такие расспросы оставалось мало времени, а когда время появлялось - на выходных или в недели перерыва, - она улетала на Восток. Для нас обеих время с детьми было самой большой ценностью, и практически каждую минуту вне работы мы проводили с ними. Возможностей для развития дружбы вне съемок, пусть даже наигранной, которая могла бы помочь, почти не представлялось. Так или иначе, когда у исполнителей есть хоть какая-то дружба за кадром, это помогает создать основу для взаимного доверия.


Джей и Чак никогда не планировали снимать шоу со зрителями. С самого начала план заключался в том, чтобы крутить готовый эпизод перед людьми ради записи закадрового смеха. Студийная аудитория, утверждали они, это все равно не настоящие зрители; это просто туристы, загнанные в павильон, и ведут они себя странно, потому что знают, что их записывают. Не имея живой аудитории, Джей и Чак удерживали контроль, не давая ему перейти к руководству и актерамер. Верно и то, что если актер вызывает смех, это еще не значит, что это хороший смех. Кристин срывала одни из самых громких аплодисментов, играя мертвецки пьяную. Мы не могли это использовать, потому что тогда ее героиня превратилась бы в хроническую алкоголичку и нам пришлось бы отправить Мэриэнн в клинику Бетти Форд, а это уже не так смешно. С живой аудиторией шоу становится в большей степени актерским поприщем - у тебя появляется возможность заявить: "Видите, они не смеются. Напишите мне что-нибудь другое". И к одиннадцати вечера автобусы увозят студийных зрителей, что делает обязательным завершение съемок к этому времени. Без этого мы оставались на милость Джея и Чака, которые могли держать нас допоздна, делая дубль за дублем.


Несмотря на то что наши рейтинги были хорошими, на студии Carsey-Werner хотели, чтобы у нас появились живые зрители. Накануне второго сезона боссы захотели встретиться со мной, чтобы уговорить на это. "Обязательно скажи "нет"", - напутствовал меня Джей. Но, черт возьми, я подумала, что это будет весело, больше похоже на театр. Джей был в ярости. "Ты теперь очень популярна, - проворчал он. - Тебя называют "доброй ведьмой"". А Марси Карси прислала мне куклу Барби, одетую как Глинда из "Волшебника страны Оз".

Первый раз мы снимали шоу перед живой аудиторией на открытии второго сезона. Один из руководителей CBS пришел на съемки, и я высказала свои мысли вслух этому самому Пиджаку.

- Вы руководитель на CBS? Вы такой привлекательный.

Он улыбнулся, довольный флиртом. Той же весной мне позвонил ассистент Пиджака и сообщил, что тот хочет пригласить меня на ужин. Я решила, что это приятный способ провести официальную встречу. Я знала, что он женат, а что касается меня, то я тоже была несвободна.


Я опоздала на десять или пятнадцать минут в Pinot, итальянский ресторан в долине Сан-Фернандо, и Пиджак уже сидел за столиком с коктейлем. Он встал, чтобы поприветствовать меня, сделал комплимент моему наряду и обратил внимание на то, что меня привез водитель. Примерно в середине ужина он спросил:

- Так ты с кем-то встречаешься?

- Да, - ответила я, упомянув Рорка. - У нас все очень серьезно, мы очень любим друг друга.

Мы поговорили о детях, его и моих. И тут, совершенно внезапно, он выдал:

- Моя жена меня больше не возбуждает.


Я помню, что на моей тарелке была рыба и пара горок овощей, потому что я какое-то время смотрела вниз, думая: "Где-то я это уже слышала". Это были почти те же самые слова, которые мой отец сказал мне, когда собирался уйти от мамы. Выдернув себя обратно в настоящее, я посмотрела на него и произнесла:

- Мне жаль это слышать.

- М-м-м, - протянул он, - у меня было много романов.

- С кем? - спросила я, и он назвал одну известную актрису. Мне было любопытно: как много он выболтает?


Как раз когда принесли счет и он потянулся за кредитной картой, он предложил:

- Почему бы тебе не отпустить своего водителя домой?

Я пыталась разрулить ситуацию, не задевая его эго. Начать отношения - это была плохая идея по многим причинам.

- Вы очень привлекательны, - улыбнулась я, - но это ни к чему хорошему не приведет. Я не завожу интрижек, я счастлива там, где я есть, и у нас здесь действительно важные деловые отношения.

Возникла неловкая пауза. Передавая подписанный чек официанту и поднимаясь, чтобы уйти, он произнес:

- Возможно, ты права. Предположим, мы распрощались, и ты мне больше не нравишься. Это могло бы плохо сказаться на твоем шоу. Телесети, возможно, пришлось бы закрыть твое шоу.

Не знаю, что отразилось на моем лице, но я взяла себя в руки - настолько, чтобы вежливо попрощаться. Я отправила Пиджаку написанное от руки письмо, поблагодарив за ужин и тщательно сформулировав фразу о том, как я ценю наши деловые отношения. Он прислал мне цветы. Я думала, что все обошлось. Но, как говаривал Джон Форд, пришла моя очередь лезть в ствол. Мои дни на CBS были сочтены.


Я не разговаривала с Брюсом Уиллисом со времен последних дней "Лунного света", если не считать мимолетных встреч на церемониях награждения. Возможно, вдохновившись примирением с Джеем Дэниелом, другим участником шоу, я позвонила Брюсу во время перерыва. Никто из нас не извинился за то, что произошло между нами, но я с пониманием отнеслась к трудностям бремени славы, к тому, как тяжело иметь личную жизнь и давать своей семье ощущение нормальности.

- Слушай, - сказал он, когда мы помирились, - если хочешь, я могу наведаться в твое шоу и сыграть крошечную роль без указания в титрах.

- Это было бы замечательно, - ответила я. - Хочешь поговорить со сценаристами?

- Да ну, - отмахнулся он, - пускай просто придумают что-нибудь и пришлют мне.

Они прописали идеальное камео Брюса Уиллиса в первой серии нашего второго сезона. Я высказала мысль, что духовность - богатая тема для комедии, и в серии "Сибилл открывает смысл жизни" сценаристы создали персонажа, который был "духовным проводником" Сибилл Шеридан. Было иронично и уместно пригласить Брюса на эту роль, поскольку духовность богини стала неотъемлемой частью моей жизни как прямой результат моих душевных мук в годы "Лунного света". Я знала, что на некоторые мои воззрения люди смотрят остекленевшим взглядом, и могла только догадываться, какие удары получала за своей спиной - я имела обыкновение говорить "Благослови, Богиня", когда кто-то чихал, и, вероятно, вела себя немного дерзко, адресуя такое благословение самым строптивым душамер. Кое-кто на шоу возмущался любыми намеками на эти темы, протестуя против того, что они считали "трибуной для проповедей". Но если зрители смеются - это не трибуна.


В начале второго сезона моя героиня вот-вот должна стать бабушкой и тащит упирающуюся Мэриэнн в пустыню Мохаве для медитации.

Сибилл:

- Пустыня - это место силы.

Мэриэнн:

- Место силы - это ресторан Spago.

Сибилл:

- Люди переживают глубокие озарения в пустыне на протяжении тысяч лет.

Мэриэнн:

- Назови троих.

Сибилл:

- Иисус, Моисей и Багси Сигел*.

[Багси Сигел - американский гангстер 1920-1940-х годов, еврейского происхождения].

Сибилл воспевает Мать-Землю; Мэриэнн отвлекается и скучает.

Мэриэнн:

- Ты совсем свихнулась на этой самодовольной, нью-эйджевской юппи-хрени - медитация, голодание, поднятие конуса молчания.

Сибилл:

- Это конус силы.

Мэриэнн:

- Конус чепухи.


Если бы я хотела устроить трибуну для проповедей, эту реплику бы вырезали. Это был способ подшутить над моими собственными убеждениями, и я подумала, что было бы еще веселее, если бы в пустыне объявился "Дэвид Эддисон". Но агент Брюса Уиллиса заявил, что у того нет времени. Однако он нашел время, чтобы сыграть камео в "Элли Макбил" и "Без ума от тебя" (последнее шоу какое-то время шло лоб в лоб с моим по воскресным вечерам) - понимайте как хотите.


Второй сезон, вторая серия. Я была в восторге от того, что в качестве приглашенной звезды был заявлен Тони Беннетт* [американский эстрадный певец]. Я сказала Чаку:

- Слушай, а почему бы нам с Тони не спеть дуэтом?

- Мы не можем менять сценарий, - отрезал он. - Тони его уже утвердил.

Так я узнала, что приглашенная звезда читает сценарий раньше, чем главная звезда и исполнительный продюсер, то есть я.

- Как это вышло? - спросила я Чака.

Он промычал, уходя от ответа и перекладывая вину:

- Если ты хочешь, чтобы он спел, тебе придется попросить его самой.

Когда Тони Беннетт приехал на съемки своей сцены и зашел в мою гримерку, он любезно согласился спеть со мной два дуэта: "I Left My Heart in San Francisco", а также "Nice Work If You Can Get It" - песню, которую я исполняла на вступительных титрах каждую неделю. После этого я поставила Чаку ультиматум: "Никогда не отправляй приглашенной звезде сценарий, который я не утвердила". Он закатил глаза. Конечно, он совершил неподобающий поступок, и я не думаю, что он когда-либо простил мне это замечание.


Пожалуй, моим самым худшим проступком стало то, что я однажды попросила поменяться репликами с Кристин. В начальной сцене эпизода "Дзинь!" Сибилл и Мэриэнн отдыхают в шезлонгах под нелепой маскировкой из шляп, защитной одежды и солнцезащитных очков. Сибилл должна была сказать: "Я скучаю по озоновому слою", а Мэриэнн - ответить: "Разве это цена за приличный лак для волос!". Чак истолковал мою просьбу об обмене как попытку украсть шутку Кристин. Мы обе сорвали смех, но инцидент сочли последней каплей моего злого умысла, и наши отношения с Чаком уже никогда не стали прежними.


Всякий раз, когда я спорила с Чаком о чем-то, что казалось мне фальшивым, он усматривал в этом скрытые мотивы. В третьей серии сезона под названием "С тех пор как я потеряла моего малыша" Сибилл идет за покупками со своим младенцем-внуком, а Мэриэнн рассеянно уходит с чужим ребенком - девочкой. Она обнаруживает ошибку в процессе смены подгузника и произносит: "Боже мой, это худшее обрезание, какое я когда-либо видела". Я терпеть не могла эту реплику. Упоминание женской анатомии так, словно она изначально дефектна из-за того, что что-то отрезано, отдает самым архаичным фрейдистским комплексом зависти к пенису. Шутка была унизительной и неуважительной по отношению ко всем женщинам.


Я знала, что реплика вызовет взрыв смеха, но опять же, зрители иногда смеются не над тем. Джей намекнул, и весьма недвусмысленно, что я просто пытаюсь украсть у Кристин смех зрителей. Если бы эту реплику дали мне, я бы отказалась ее произносить. Но мне сказали: очень жаль, она остается. Кристин вызвала бурный смех. Оглядываясь назад, я понимаю, что для сознания Мэриэнн было бы вполне характерно сболтнуть подобное. Логичным решением было бы просто дать Сибилл Шеридан следующую реплику, отражающую ее феминистские взгляды. Кто знает? Мой ответ мог бы выйти забавным. Жаль, что я тогда до этого не додумалась.


С самого начала Марси Карси оказывала мне огромную поддержку. "Я была на каждом шоу, на каждом отдельном разборе сюжета, - защищала она меня в интервью TV Guide. - Сибилл умна, она поддерживает Кристин. От летучки к летучке она твердила: "Разве мы не можем сделать здесь больше для Кристин?"" И к осени 1995 года, когда практически любое решение с Чаком Лорри выливалось в яростные разногласия, Марси была готова его отпустить с проекта. Поскольку Чак - еврей, она из уважения дождалась окончания Йом-Кипура, самого святого дня в еврейском календаре, прежде чем сообщить плохую новость. Однако он все равно сетовал в прессе, что с его религиозными традициями не посчитались, не упоминая при этом, что его преемник тоже был евреем - добродушного вида бородатый парень по имени Говард Гулд, который отлично справлялся с обязанностями контролирующего продюсера шоу. Когда мы искали замену Чаку, я без конца повторяла: "Говард справится, Говард справится, Говард справится". Джей Дэниел и Carsey-Werner продолжали отвечать: "Говард не справится, Говард не справится, Говард не справится". Но я выиграла этот раунд, и Говард справился.


Именно Диди Пфайффер предложила нанять ее друга Дона Смита в качестве нашего гримера, и вскоре он подружился и с Кристин, часто подвозя ее на работу и обратно. Его уволили после первого сезона, но это не помешало Кристин прийти с ним под ручку на церемонию вручения премии "Золотой глобус", что испортило мне вечер. (Как бы вам понравилось, если бы человек, которого вы только что выставили за дверь, сидел напротив вас за обеденным столом?)

Каждые несколько месяцев в бульварной прессе появлялась очередная статья - неизменно гнусная, без указания авторства и, как правило, обо мне. Кристин также стала мишенью одного особенно отвратительного пассажа, где утверждалось, будто она боится целовать актера-гомосексуала из страха заразиться СПИДом (ее дети увидели газету в магазине и принесли домой; для нее это был первый подобный опыт, но для меня - то, с чем я сталкивалась постоянно). Было очевидно, что кто-то близкий к шоу приторговывает "информацией". Наконец один хорошо знакомый мне уважаемый журналист позвонил и сказал: "Я подумал, что тебе стоит знать: источником этих историй о вашем шоу является Дон Смит".

Когда я поделилась этими сведениями c Кристиной, она выглядела потрясенной.

- Я слышала, что это может быть правдой, - тихо произнесла она, - но не хотела в это верить.

В тот момент я чувствовала себя ближе к ней, чем когда-либо. Диди была расстроена не меньше, но, похоже, оставила его предательство позади: когда она обручилась с новым бойфрендом, то позвонила моему ассистенту и сказала: "Послушай, я правда не могу пригласить Сибилл на свадьбу, потому что там будут Чак Лорри и Дон Смит".


Мы с Говардом Гулдом работали как отлаженный часовой механизм большую часть его первого года, но было что-то в первом перерыве в съемках, что изменило динамику отношений, точно так же, как это произошло с Чаком Лорри. В серии под названием "Утро разбито" Мэриэнн убеждена, что адвокат, с которым встречается Сибилл, убил свою жену. Две женщины пробираются в его дом, и по сценарию нам требовалось вымазать лица сажей. Это было сразу после грандиозного скандала, когда Тед Дэнсон выкрасил лицо в негритянский цвет в стиле старинного водевиля для капустника в клубе "Фрайарс", устроенного в честь его тогдашней подруги Вупи Голдберг. После этого парочка провела не одну неделю в аду общественных порицаний, оправдывая свое странное чувство юмора.

- Мы не можем этого сделать, - заявила я Говарду. - Это унизительно для темнокожих.

- Это всего лишь небольшое пятнышко, - спорил он.

- Знаешь что? - отрезала я. - Я вхожу в консультативный совет Национального музея гражданских прав в Мемфисе. Давай позвоним директору музея и спросим, что она думает по этому поводу.

В ответ Говард буквально взорвался.- У меня родственники погибли в Холокосте! - орал он. - И если кто здесь и знает, что такое дискриминация, так это я!

- А почему бы нам просто не натянуть на головы капроновые колготки? - предложила я. - Так будет даже смешнее.

Но он в ярости выскочил из комнаты. Колготки и правда выглядели уморительно - с мысками, свисающими точно кисточки, - но Говард так и не простил мне этого неповиновения. Когда в следующем сезоне он уходил из шоу, его пришлось буквально вытаскивать из моего трейлера. Он брызгал слюной от бешенства и кричал: "Я ухожу, но только я человек получше, чем ты!"


Ситуация стала напоминать византийские хроники, когда Питер Богданович рассказал мне: его дочери слышали, будто наше шоу обходится слишком дорого и его вот-вот закроют. Частично виной тому был Джей Дэниел, который порой требовал неоправданно роскошных декораций и питал дорого обходящуюся слабость к бесчисленным дублям каждого кадра. В индустрии есть расхожая поговорка: "Пленка дешевая, а время - деньги", что якобы оправдывает съемку "еще одного дубля", чтобы уж точно "все схватить" и не возвращаться к этому позже. Но это правило не работает для ситкома, где четыре 35-миллиметровые камеры движутся в сложном танце по павильону между актерами и зрителями, и для каждой требуются оператор на тележке, кранмейстер и ассистент по фокусу. Видео обходится гораздо дешевле, но пленка эстетичнее, четче и выглядит более комплиментарно. Мы подсчитали, что один фут пленки обходился нам примерно в 1 000 долларов. Уже как минимум год в Carsey-Werner жаловались на перерасход бюджета и настойчиво требовали уволить Джея. Я защищала его, но все же установила жесткое правило: "Три дубля - и точка. Если актеры не перепутали слова и не попадали, мы двигаемся дальше".


На студийной территории CBS Studio City стояло целое здание, где каждый кабинет занимали люди, причастные к созданию моего шоу. Ну, или мне так казалось. В один из дней я вошла через боковую дверь и быстро шла по коридору, слегка опаздывая на летучку по монтажу, как вдруг услышала, что меня зовут. Голос из прошлого был неприятный, но я не сообразила, чей именно, пока не обернулась. Какого черта здесь делала Полли Платт?

- Сибилл! - с энтузиазмом воскликнула она. - Представляешь, я возглавляю новое подразделение полнометражного кино в Carsey-Werner!

Пауза.

- Как замечательно, - выдавила я, прекрасно понимая, что попала в полнейшую задницу. Кто был самым последним человеком на этой грешной земле, которого я хотела бы видеть шепчущим на ухо людям, подписывающим мои чеки? Вряд ли я когда-либо получу роль в проекте Полли Платт. Источник слухов, о которых говорил Питер, стал очевиден, и с тех пор я пользовалась другим входом в здание, подальше от ее кабинета. Чуть позже Полли прислала мне записку, написанную от руки на бланке Carsey-Werner, с нарисованным сердечком рядом с моим именем. Она писала, что ее старшая дочь Антония, начинающая актриса, отправила запись своих работ Джею Дэниелу, и тот пообещал устроить ей крошечную роль в моем шоу. "Не могла бы ты помочь? - умоляла записка. - Это очень много значило бы для нее и, конечно, для меня". В конце стояло: "Сибилл, с наилучшими пожеланиями". Я просто переправила эту записку Джею.


Когда я наконец настояла на своем присутствии на совещании по бюджету шоу, то обнаружила, что Джей винит в огромных расходах меня. По его авторитетному мнению, Кристин была как ксерокс - она произносила реплику абсолютно одинаково, сколько бы дублей ни делалось. Я же была полной противоположностью: каждый раз играла иначе, еще и гордилась тем, что могу удивить саму себя и публику. Джей утверждал, будто я вообще не разогреваюсь до четвертого дубля, и считал себя главным мастером, склеивающим по кусочкам то, что ему нравилось в каждой сцене. Я часто смотрела на его финальный монтаж и вспоминала другой - более удачный и смешной дубль (и это касалось всех актеров, не только меня). Ему редко нравились мои самые эксцентричные моменты, он считал, что буффонада уместна лишь в единичных случаях.

- Я не стану использовать твои размашистые дубли в стиле Люсиль Болл, - заявлял он мне. - Я защищаю тебя от самой себя.

Осенью 1996 года на съемках серии "Сибилл и Мэриэнн едут в Японию" Джей превысил бюджет, отгрохав неоправданно масштабный и сложный японский сад. При этом он заявил, что мы не можем позволить себе пруд, который обеспечил бы мне уморительный комедийный момент в стиле Люсиль (моя героиня, облаченная в полное одеяние гейши, должна была туда свалиться). После этого я наконец согласилась, что Джею пора уходить. Когда он покинул проект на восьмой серии сезона, мы по-прежнему сидели в бюджетной яме. Но к концу того же сезона мы благополучно вышли в плюс.

Кэрин Мандабах, глава производственного отдела Carsey-Werner, заявила, что единственный способ спасти шоу - переманить к нам великолепного главного сценариста Боба Майера с его контракта на Tri-Star. Сам Боб отказывался даже рассматривать ее предложение, пока Джей оставался на проекте. И Боб действительно с самой первой встречи показался мне посланником небес, буквально ответом на мои молитвы.

- Я знаю, что часть проблем возникают из-за нехватки общения, - заверил он меня. - Но я обещаю: я буду первым человеком, с которым ты будешь говорить утром, и последним, с кем ты будешь говорить вечером. Тебя будут так подробно информировать, что тебе самой надоест эта информация, и ты попросишь меня заткнуться.

Со временем у нас даже появился свой тайный код. Терпеть не могу, когда на прощание говорят "Будь хорошей девочкой!" - мне всегда хочется ответить: "А если не буду?" Так что Боб стал подписывать все свои записки ко мне фразами: "Будь плохой!", "Веди себя плохо!" или "Будь совсем плохой!".


ВСЕГДА БЫЛО ЛЮБОПЫТНО ПОПЫТАТЬСЯ РАСШИФРОВАТЬ причудливую логику отдела стандартов и этики на CBS. Во втором сезоне, в серии "Когда тебе жарко - тебе жарко", Мэриэнн отрицает приближение менопаузы, называя травяные отвары, которые Сибилл пьет от приливов, "соком из коры" и "народным грибом".

Мэриэнн: "Слава богу, со мной этого никогда не случится..."

Сибилл: "Скорее всего. Говорят, алкоголь консервирует матку".

Мэриэнн: "Когда ты говоришь "предменопауза", что это значит? Что твоя "подруга" перестала навещать тебя каждый месяц?"

Сибилл: "Моя "подруга"? Тебе что, двенадцать лет?"

Мэриэнн: "Ну ты понимаешь, о чем я. Тетушка Фло..."

Сибилл: "Да скажи ты просто - менструация, менструация, менструация..."


В четвертом сезоне мы делали еще одну серию о менопаузе под названием "Некоторые любят погорячее". Нам велели не называть биологические циклы женщины никак иначе, кроме как "биологический цикл", и запретили произносить слова: матка, шейка матки, яичники, менструация, месячные или выделения. И ради чего?

Годами ранее Глория Стайнем* [Глория Мари Стайнем* - американская феминистка, журналистка, социальная и политическая активистка] обратила мое внимание на то, что классическое изображение сердечка-валентинки изначально было символом женских гениталий. Когда я пересказала это Бобу Майеру, он справедливо заинтересовался и решил выстроить вокруг этого целую серию, обыграв альтернативный День святого "В". Когда на CBS прочитали сценарий, отдел этики запретил использовать слово "вагина". Я попросила Боба разузнать, согласятся ли они на "половые губы". К нашему изумлению, они сказали "да". Мы еще гадали: то ли на CBS вообще не знают значения этих слов, то ли думают, что его не знает никто другой. Хотя серия сорвала едва ли не самые громкие взрывы смеха и принесла высочайшие рейтинги, именно тогда телесеть начала закручивать гайки в отношении любых тем, касающихся женской анатомии или функций организма.

У меня было четкое ощущение, что они считали, будто мы пытаемся быть вульгарными или шокировать публику. Тогда как наше упорство в использовании этих терминов диктовалось политической осознанностью. Знание правильных анатомических названий, наравне со сленгом, помогает женщинам и детям защитить себя от сексуального насилия, а также открывает путь к сексуальному удовольствию. Поразительно, что, осмелившись точно описать женскую анатомию, мы пробивали новую брешь на телевидении.

В то время я и понятия не имела, что Ив Энслер получила премию "Оби" 1997 года за свое монопьесу "Монологи вагины". Я ничего не знала о ее уморительном, открывающем глаза путешествии в запретную зону, скрытую в сердце каждой женщины, пока не прочитала статью в культурном разделе New York Times в 1999 году - через год после того, как в эфир вышла наша серия к Валентинову дню. Я радовалась общественному признанию ее пьесы как важного прорывного произведения, но мне было грустно, что аналогичная новаторская работа в шоу "Сибилл" осталась незамеченной прессой. Но, как и менопауза, тема женской идентичности в контексте ее тела все еще оставалась табуированной в СМИ в то время, когда мы выносили ее на огромную аудиторию прайм-тайма.


Сделать серию про маммографию* было идеей Кристин, но эти съемки стали для нас источником раздора. [Маммография* - раздел медицинской диагностики, занимающийся неинвазивным исследованием молочной железы, преимущественно женской]. Изменения в последнюю минуту были совершенно не в ее вкусе, а импровизацию она воспринимала как засаду. Но ведь именно оговорки и накладки часто оказываются самыми смешными моментами. В серии "В ее мечтах" Мэриэнн отправляется на пугающую процедуру маммографии. По сценарию она должна была заплакать, но когда мы начали играть сцену, у меня тоже навернулись слезы. Настраиваясь на нужную эмоцию, я слушала песню Мелиссы Манчестер "Come in from the Rain" о дружбе ("Ну привет, мой старый добрый друг..."). Я представляла себе страх перед раком груди не у лучшей подруги Сибилл Шеридан, а у лучшей подруги Сибилл Шеперд, и прочувствовала этот момент по-настоящему. Мне самой доводилось сидеть на бирюзовых виниловых креслах в больничных коридорах вместе с близкими людьми в ожидании пугающих результатов биопсии, и мои подруги никогда не плачут в одиночку - мы плачем вместе друг с другом и друг за друга.

Но когда Кристин увидела слезы в моих глазах, перед вторым дублем она стала ледяной. Боб Майер подошел ко мне и сказал:

- Ты же знаешь, Кристин не любит подобных сюрпризов.

После она заставила позвонить ему своего менеджера. Кристин, судя по всему, категорически настаивала на том, чтобы мы не использовали первый дубль, где я расплакалась. Более того, она требовала своего участия в монтаже, чтобы гарантировать, что этот дубль не пойдет в эфир. Боб отклонил ее просьбу, объяснив, что мы используем части каждого дубля, показывая каждого актера с наилучшей стороны.


В начале 1997 года Боб ворвался в мою гримерку, готовый буквально грызть мебель и выплевывать ее в ярости.

- Нам только что звонил продюсер "Третьей планеты от Солнца", - выпалил он. - Утверждает, что Кристин нужна им на следующей неделе.

- О чем ты говоришь? - не поняла я.

- В Carsey-Werner хотят, чтобы она сыграла у них камео, - объяснил он.

- Почему мы не знали об этом раньше?

- А они тебе не сказали? О, эти люди вообще ни с кем разговаривать не умеют. Я сейчас же позвоню им и скажу, что они ее не получат.

- Так и сделай, - согласилась я. - И более того, мы требуем компенсации: пускай кто-то из их актеров придет сниматься к нам в "Сибилл".

Через несколько недель после того, как Кристин снялась в своем камео, Марси и Карин прислали мне записку: " Если бы у нас была хоть капля мозгов, правильно было бы сказать тебе о появлении Кристин в "Третьей планете" сразу... Мы ценим твою работу и твою дружбу больше, чем ты думаешь, и надеемся, что ты сможешь нас простить". Также я получила весточку от одного из руководителей Carsey-Werner, которого за глаза звали "Палачом", потому что он вечно упоминал своего дядю Айвена. (Если кто-то вел себя с вами грубо, он тут же предлагал: "Дядя Айвен мог бы закатать его ноги в цемент"). Его записка была исполнена раскаяния: "Мне жаль, если я доставил тебе проблемы из-за Кристин и "Третьей планеты"", а подписался он так: "Твой верный производственный раб".


Меня беспокоило то направление, в котором двигалось шоу: у Мэриэнн Торп намечался новый романтический интерес, в то время как у Сибилл Шеридан в личной жизни был полный ноль. Боб без конца твердил, как тяжело найти подходящего актера мне в партнеры, и тогда я предложила, чтобы моя героиня просто встречалась с кучей разных мужчин - пускай все они в итоге окажутся маньяками с топорами, как это часто бывает в реальной жизни, зато этот путь станет благодатной почвой для комедии.

Для финала третьего сезона он придумал сюжет под названием "Давай пошпионим", который заканчивался тем, что Мэриэнн пугается, думая, что убила Доктора Дика. Однако в первой серии следующего сезона она должна была обнаружить, что вовсе его не убивала. Доктор Дик должен был внезапно появиться во плоти, и сыграть его должен был узнаваемый приглашенный актер.


Премьерный и финальный эпизод серии - два самых важных в году, поскольку именно к ним приковано все внимание прессы и рекламы. Здесь критически важно иметь мощный клиффхэнгер*, гарантирующий, что зрители вернутся к экранам с началом нового сезона.

[Клиффхэнгер* - прием, при котором история обрывается на самом интересном месте. Герой попадает в беду, а читатель или зритель не знает ответа. Секрет успеха в том, что развязка остается загадкой до следующей серии].

Ставить два столь важных эпизода в зависимость от кастинга приглашенной звезды, которая может появиться, а может и нет, было плохой идеей. Телесеть всегда давила на нас ради камео, ведь они создавали шум, но когда дело дошло до Доктора Дика, я высказалась против. Я считала, что он должен существовать исключительно в воображении зрителей - прием, успешно проверенный историей телевидения: от невидимого Сэма на коммутаторе в "Ричарде Даймонде" (его озвучивала Мэри Тайлер Мур) и остающегося за кадром Чарли из "Ангелов Чарли" (его реплики читал Джон Форсайт) до отсутствующей Марис, невестки Фрейзера. В роли одиозного Доктора Дика CBS видела только Джона Литгоу, но тот уже отказался от роли, прислав мне цветы с запиской:

"Помимо того, что я чувствую себя сейчас дико перегруженным, я следую твердому личному правилу - сконцентрировать все свои силы исключительно на "Третьей планете". Если бы я и пошел в какое-то другое шоу, это было бы именно твое, но сейчас я не берусь ни за что. И если тебя это утешит, ты никогда не увидишь меня в "Друзьях"".

Тимоти Далтон и Джон Ларрокетт также отклонили честь сыграть Доктора Дика. Дон Джонсон даже не удосужился ответить. Всего за несколько дней до начала съемок я сказала Бобу Майеру:

- Забудь о попытках заполучить чьё-то громкое имя. Просто найми лучшего актера.

- Я хочу, чтобы ты доверилась мне в этом, - ответил Боб. - Мы просто снимем те сцены, где Доктор Дик не требуется, а к тому времени, когда он понадобится, мы найдем кого-нибудь потрясающего.

Всем известна шутка о трех главных голливудских обманах: "Чек уже выслан по почте", "За мерседес заплачено" и "У вас на губе просто герпес". И всем им неизменно предшествуют слова: "Доверьтесь мне". Доктора Дика так и не утвердили, сюжет пришлось переписывать, и мы снимали рывками в течение нескольких месяцев, так и не разрешив интригу финала. Боб признал, что жестоко ошибся, положившись на шаткий кастинг для открывающего и финального эпизода, и в начале нового сезона разослал актерам следующую записку:


"Дорогие все!

Поскольку мы ждали идеального актера на роль Доктора Дика, чтобы завершить съемки серии с его участием (#401), нам пришлось внести определенные коррективы в производственный график. Если помните, мы заранее сняли две сцены из серии #403, чтобы освободить место для двух сцен с Доктором Диком в серии #401, которые мы отложили. Таким образом, на следующих страницах представлены сцены из серии #403, которые еще НЕ сняты, а также остаток сцен из серии #401, которые тоже НЕ сняты.

Запутались? Это еще не все.

Страницы, приложенные в отдельной папке, содержат материал, который нужно снять, а также материал, к которому он относится и который уже снят. Все еще следите за мыслью?

Роберт Стэк появляется в одной из доснятых сцен из #401, где раньше фигурировал Доктор Дик. Нет, Роберт Стэк НЕ играет Доктора Дика. Он играет Роберта Стэка, друга как Мэриэнн, так и Доктора Дика.

Более того...

Я никого не прошу на самом деле это понять. Просто помните, что мы развлекаемся.

Доверьтесь мне,

Боб.

P.S. Доктора Дика мы так и не нашли, что в итоге оказалось к лучшему. Правда".


Зрителям всегда нравилось смотреть, как я высмеиваю собственный образ безупречно причесанного манекена. Но руководство телесети хотело, чтобы я вела себя более женственно: никаких больше отрыжек или выплевывания оливок обратно в бокал с мартини. Послание, переданное через Боба Майера, звучало так: "Разве Сибилл не может оставить всю эту неряшливость Дрю Кэри*?" [Дрю Эллисон Кэри* - американский комик, ведущий игровых шоу и актёр]. Чего они боялись? Того, что мое шоу может получить такие же высокие рейтинги, как у него? Моя манера неаккуратно есть, говорить с набитым ртом и сцены с редкими отрыжками неизменно вызывали самый громкий хохот у студийной аудитории, и эти серии всегда приносили самые высокие рейтинги.


В том ноябре мы снимали серию "Внученька", в которой моя героиня становится бабушкой во второй раз и грустит из-за того, что семья ее дочери переезжает в Бостон. Мне пришла в голову идея использовать в качестве колыбельной для новорожденной внучки песню "Talk Memphis to Me" - вещь, которую мы с Томом Адамсом написали о моей тоске по родному Мемфису. Я хотела развернуть момент с колыбельной в короткий музыкальный клип, показывающий, что именно надеется сделать в Мемфисе моя героиня вместе со своей внучкой, если ей когда-нибудь доведется привезти ее туда. Видео включало кадры с моей внучкой в разном возрасте, когда мы посещаем наши любимые места. К тому моменту уже было хорошо известно, что Сибилл Шеридан родилась и выросла в Мемфисе, как и я сама.

Кроме того, исполнение этой песни стало моментом примирения между моей героиней и ее первым мужем, который также приходился дедушкой новорожденной девочке. Этот дуэт-экспромт, отражающий их общее музыкальное прошлое, стал творческим и эмоциональным разрешением их прежнего конфликта в серии.


Поначалу в Carsey-Werner отказались финансировать этот клип, и я согласилась оплатить его из своего кармана. Однако, едва увидев отснятый материал, они пришли в такой восторг, что мне так и не пришлось платить. Единственное, что они и телесеть потребовали вырезать - это 35-секундный кадр с вертолета, который отдалялся от парохода на реке Миссисипи, показывая толпу чернокожих и белых жителей Мемфиса, зажигающих под эту песню. Студия и телесеть заявили, что это слишком уводит нас в сторону от повествования, и никто не поймет, что это за массовка. Притом что никто никогда не задавался вопросом о происхождении массовки, которая каждую неделю сидела у нас в сценах в траттории.


Это была 73-я серия шоу. И это был первый и единственный раз, когда я попыталась воспользоваться своим положением и прыгнуть через голову к высшему руководству CBS. Я позвонила Пиджаку в надежде получить шанс объяснить, почему эти 35 секунд с танцующими вместе черными и белыми людьми должны остаться. После шести часов ожидания без каких-либо вестей от боссов я получила паническое сообщение о том, что Боб уже мчится на съемочную площадку, и мне запрещено говорить об этом с кем-либо, пока он сам со мной не побеседует.

Прибыв на место, он объявил мне, что это решение не является вопросом творческого плана. Отдел стандартов и этики, цербер телесети, высказался против использования всех кадров, снятых в Мемфисе, назвав это конфликтом интересов (подразумевая, что это была откровенная реклама моего музыкального диска "Talk Memphis to Me").

- То есть ты утверждаешь, что нам придется вырезать всю песню? - спросила я Боба.

- Нет, нет. Только те кадры, что были сняты в Мемфисе.

- В этом нет никакого смысла. Это нелогично, если их аргумент - конфликт интересов. Тогда они должны настаивать на том, чтобы песня была вырезана целиком.

- Ну, этого они не просят, - парировал Боб.


Именно тогда я поняла, что дело вовсе не в творческих разногласиях или конфликте интересов. Это был конфликт власти. Кто будет решать, что остается, а что идет под нож? Определенно не Сибилл Шеперд.

У любого здравомыслящего человека никогда не возникает сомнений в том, в чьих руках на самом деле сосредоточена власть в телевизионном бизнесе. Это всегда были и останутся телесети. Но когда проблема начинается как творческая, перерастает в расовую и в итоге заканчивается конфликтом интересов, это не предвещает ничего хорошего ни для звезды-продюсера, ни для ее шоу. Я поняла, что мои дни на CBS сочтены.

Я абсолютно уверена: если бы я просто вырезала те 35 секунд, о которых изначально просили представители студии и телесети, вопрос о конфликте интересов вообще бы не возникал, и прекрасные, трогательные кадры того, как моя героиня показывает внучке знаковые места своей юности, вошли бы в серию. Когда я спросила Боба, что он думает по этому поводу, он ответил, что скорее всего так и было бы.

"Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе".

Я начала отчетливо слышать в своем сердце смертный приговор этому шоу, которому отдала так много сил. Начиная с ноября 1997 года (менее чем за шесть месяцев до закрытия) я знала, что это лишь вопрос времени. Из этого родились две вещи - постоянное чувство обреченности и постоянное чувство благодарности за то, что я вообще имела возможность делать это шоу.


Когда я вернулась после рождественских каникул, мой линейный продюсер Генри Ланге рассказал мне, что во время праздников заходил к себе в офис проверить автоответчик и был удивлен, увидев на парковке машину Боба Майера. Еще больше он удивился, когда зашел поздороваться и узнал, что Боба нет в его кабинете на "Сибилл" - он работал над новым проектом Carsey-Werner с Дэймоном Уайансом в главной роли.

Я была ошеломлена. Вот тебе и "ты устанешь от моей информации".

- Я слышал, что прямо перед перерывом была об этом служебная записка, - поделился со мной Генри.

- Ты видел эту записку? - спросила я у него.

- Нет, - ответил он, - но я попробую достать копию.


Пока Генри не показал мне эту записку, датированную неделей перед Рождеством, я понятия не имела, что мой главный сценарист берется за новое назначение, из-за которого будет отсутствовать больше половины рабочего времени (продолжая при этом получать здесь 100 процентов оклада). Записка была без подписи, и никто так и не признался в ее авторстве. Со слезами на глазах я прижала Боба к стене, спросив, не бежит ли он с тонущего корабля. Свое новое распределение времени он не стал отрицать, но поклялся в неизменной верности моему шоу. Единственная разница, по его словам, заключалась в том, что он будет забирать мои замечания после понедельничной читки сценария за столом, передавать их авторам, а сам уходить на шоу Уайанса, оставляя сценаристов дорабатывать материал самостоятельно.

Это была паршивая идея. Люди, которые создавали мои диалоги и, по сути, транслировали мой голос, должны были слышать мои правки лично от меня. Поэтому я попросила выделить мне нескольких авторов, с которыми я могла бы общаться напрямую в отсутствие Боба. Он отнесся к этому спокойно и спросил: "Кого бы ты хотела?" Я выбрала Линду Валлем и Алана Болла, которые работали на шоу дольше всех. Боб добавил еще двух новых сценаристов - Ким Фриз и Алана Пуриоса, и эта четверка показалась мне удачным балансом.


Первый сюжет, который они мне предложили, крутился вокруг каминг-аута гея-официанта из нашей траттории. Я продвигала эту идею Бобу еще несколько месяцев назад, но он ее отверг, посчитав, что каминг-ауты геев происходят на телевидении так часто, что это превращается в клише. Чего я не знала, так это того, что Алан и Линда тоже предлагали Бобу то же самое и тоже получили отказ. Оказавшись в меньшинстве по этому вопросу, Боб уступил давлению, и мы все-таки получили серию с каминг-аутом официанта.

Но когда пришло время монтировать эпизод, он показался мне не таким удачным, как остальные. Монтаж всегда был сильной стороной Боба. Большую часть времени мы счастливо работали бок о бок на этом этапе. Возможно, в данном случае он был предвзят из-за своего первоначального отказа от этого материала. Я чувствовала, что нам нужно мнение Алана и Линды, которые фактически написали эту серию, но Боб заявил, что в этом нет необходимости. Однако я все же настояла на своем.

Я позвонила Марси Карси и предложила ей перевести Боба Майера на новое шоу на полную ставку. Мы, похоже, больше в нем не нуждались, да и кроме того, вокруг витала атмосфера враждебности из-за того, что он бросил нас. Я не могла больше ему доверять, поскольку он нарушил торжественное обещание держать меня в курсе всего, утаив начало работы над другим проектом.


Весь последний год или около того Алисия Уитт вела себя как избалованная девчонка - постоянно дулась и капризничала. Когда она захотела взять отпуск, чтобы удалить горбинку на носу, Боб Майер в сердцах бросил: "Избавьтесь от нее", а некоторые сценаристы спрашивали, нельзя ли вообще вывести ее персонаж из шоу. Когда Питера Краузе наняли на роль мужа Рэйчел, у них с Алисией завязался роман, и они оба едва со мной разговаривали.

В апреле в Carsey-Werner пришло письмо от представителей Алисии, где подробно излагались ее "творческие опасения" по поводу "развития персонажа и его участия", а меня саму называли деспотичной, жестокой и унижающей человеческое достоинство. Но этот перечень обид оказался лишь артподготовкой перед ее требованием дать ей отпуск для съемок в кино. Когда мы пошли ей навстречу и перестроили график под ее отсутствие, она написала мне записку - на этот раз расписывая мою щедрость. Позже я узнала, что после своих жалоб на меня она получила прибавку к гонорару. Также из прессы я узнала, что Кристин выбила себе тайную встречу с Пиджаком и затем тоже получила прибавку.


Глава одиннадцатая

"Продолжение следует..."


В МОЕЙ ЖИЗНИ ЕСТЬ ДВА ИЛИ ТРИ ДНЯ, КОТОРЫЕ МНЕ хотелось бы отмотать назад и сказать: "Нужен еще один дубль". Один из них - день, когда Кристин Барански ушла со съемочной площадки во время репетиции эпизода, которому суждено было стать финальным для сериала "Сибилл".

Первые предсмертные хрипы нашего шоу я распознала довольно окружным путем - когда попросила у руководства CBS прибавку к гонорару. От телесети пришел ответ: "Мы и так платим за это шоу втридорога. Она не получит ни цента больше". Ходили слухи, что продюсерская компания "Карси-Вернер" заключила изрядную сделку, по которой они вообще не вкладывали деньги в мое шоу, пока оно не ушло в синдикацию, из-за чего "Сибилл" обходилась CBS непропорционально дорого. В этой сделке интригуют две вещи: она была заключена, когда президентом CBS Television являлся Питер Торричи, который позже ушел оттуда и примкнул к "Карси-Вернер". И заключена она была в момент, когда у "Карси-Вернер" имелся колоссальный рычаг давления - они разработали новое шоу для Билла Косби, а это было отличной козырной картой в переговорах с любой телесетью. В итоге оно, собственно, и досталось CBS. Ближе к концу сезона 1998 года Марси Карси уверяла меня, что "Сибилл" продлят. "У CBS нет ничего другого такого же уровня, - говорила она, - но "Карси-Вернер" придется поумерить аппетиты", имея в виду, что компании наконец-то придется оплачивать свою долю счетов.

Марси предположила, что боссы CBS толком не смотрят мое шоу, и мы могли бы вдвоем отвезти кассеты какому-нибудь Большому Боссу в костюме, чтобы показать, насколько оно замечательное. До этого так и не дошло, хотя теперь я не уверена, что это что-то изменило бы.


В тот год церемонию вручения "Эмми" транслировала CBS. За три года до этого мы с Джейсоном Александром вели эту премию, и та трансляция собрала второй по величине рейтинг за всю историю "Эмми". Мой менеджер позвонила Большому Боссу и сказала: "Сибилл с удовольствием снова выступила бы в роли ведущей".

- Вести будет Брайант Гамбел, - отрезал он.

Что ж, ладно. У Брайанта Гамбела на CBS как раз стартовало активно рекламируемое шоу в формате тележурнала. Но это был первый раз с момента выхода моей передачи, когда моя собственная телесеть транслировала "Эмми", а меня даже не пригласили вручать какую-нибудь награду.

- Мы не приглашаем звезд из старых шоу CBS, только из новых, - заявил представитель телесети.

Телесеть крутила нашим временным` слотом в эфире почти с самого начала - у них это в порядке вещей. Дважды эпизоды "Сибилл" снимали с эфира, чтобы заменить их новым сериалом с Джин Смарт (звездой "Создавая женщину"), но и "Высшее общество", и "Стиль и вещество" закрылись после первого же сезона. Затем последовали пилоты с Фэйт Форд (из "Мерфи Браун") и Джудит Лайт (из "Кто здесь босс?"), но ни один из них не захватил воображение публики. Однако в 1998 году начались непрекращающиеся переносы. В феврале "Сибилл" заменили трансляцией Олимпийских игр в Нагано и новым шоу Тома Селлека "Ближе к делу" (я прочитала об этой перестановке в Los Angeles Times и через несколько дней на одном ток-шоу "случайно" оговорилась, назвав его "Безнадежным делом"). Трижды мое шоу снимали с эфира во время "рейтинговых недель" - тех самых периодов в ноябре, феврале и мае, когда телесети выстраивают самую агрессивную программу передач в попытке поднять рейтинги Нильсена и выбить у рекламодателей лучшие тарифы. Это едва ли походило на демонстрацию поддержки.


Когда стало очевидно, что сериал неумолимо движется к закрытию, Боб Майер подошел ко мне и спросил: "Ты не могла бы попросить Брюса Уиллиса сняться у нас? Это могло бы помочь". Я не хотела упускать ни единого шанса, но от Уиллиса пришел ответ: слишком занят.

Во время последней недели перерыва перед съемками двух финальных эпизодов у сорокавосьмилетнего брата Кристин Барански случился инфаркт, и он скоропостижно скончался. Она в это время находилась на Восточном побережье, и мы не знали, вернется ли она и когда.

У меня не было намерений останавливать производство. Но, как говорил Джон Уэйн в "Искателях", я знала это так же верно, как то, что Земля вертится: это мой последний сезон. И ради поклонников я хотела отснять как можно больше эпизодов. Дело было не в деньгах - мне в любом случае заплатили бы. Несмотря на стресс и подковёрную борьбу, "Сибилл" дала мне самую лучшую роль, больше всего веселья и самый большой творческий простор в моей жизни.

Я позвонила Марси и сказала: "У меня лучшая команда сценаристов в этом бизнесе. Давайте займем их делом. Они могут прописать, что Мэриэнн звонит из другого города, а ее сцену мы вмонтируем позже. Мы так делали уже много раз".

- Думаешь, получится хорошее шоу? - спросила она.

- Абсолютно.

- Ладно, - согласилась она.


Мне хотелось развить сюжетную линию, где моя героиня работает ведущей ток-шоу с язвительной соведущей. На эту роль, как мне казалось, идеально подходила Линда Уоллем - не только сценаристка, но и уморительно смешная комедийная актриса. Сибилл Шеридан должна была потерять работу, когда ток-шоу закроют. Шутя с Бобом Майером, я сказала: "А разве не было бы забавно, если бы топ-менеджер телесети приударил за мной, а после того как я его отошью, закрыл шоу?"

Боб цинично усмехнулся и бросил: "Ага, конечно". Через несколько дней он передал сообщение от CBS: они никогда не пустят подобное в эфир, и отныне все синопсисы сюжетов должны утверждаться заранее.

- Как они узнали? - спросила я.

- Я посчитал, что должен рассказать это представителю телесети, - ответил Боб. Старый добрый Боб из категории "доверься мне"!


За неделю до Пасхи, чтобы не работать в Страстную пятницу (что обошлось бы непомерно дорого), мы планировали уложить обычную пятидневную нагрузку в четыре дня. В то воскресенье я всю ночь не спала из-за болей в животе, но утром в понедельник все равно пошла на работу. Позже я позвонила своему врачу, и тот велел мне немедленно приехать на анализы. "Вы не понимаете, - заявила я, - это, вероятно, последний эпизод, который я делаю в жизни. Я обязана все закончить". После чего приняла "Маалокс". Абсолютно каждый человек на площадке был выжат как лимон - актеры, съемочная группа, сценаристы находились в финальной стадии выгорания, - и я была почти уверена, что мои симптомы вызваны стрессом.


В финальном эпизоде по сценарию ведущая ток-шоу должна была разрыдаться перед камерой и уйти со съемочной площадки, оставив мою героиню одну заполнять эфирное время. Моя идея заключалась в том, чтобы устроить Мэриэнн грандиозный выход: позвать ее на сцену из-за кулис, где она наблюдала за происходящим, и дать ей исполнить один из ее неистовых, бурных монологов. Еще я подумала: если моей героине нужно заполнить еще минут пять метража, мы могли бы дать Сибилл и Мэриэнн возможность спеть вместе в последний раз. Помня об ограничениях бюджета, я заглянула в список песен, ставших общественным достоянием, и выбрала "Rockabye Your Baby with a Dixie Melody".

Во время репетиции я попросила Кристин спеть ее со мной. Она ответила: "Нет, пой сама". Когда я закончила песню, то повернулась, чтобы увидеть реакцию Мэриэнн, но Кристин и след простыл. Все на площадке вели себя неестественно спокойно, словно посреди комнаты стоял слон, который только что наложил гигантскую кучу. Когда мы приготовились ко второму прогону, место Кристин уже заняла дублерша.

- О, Кристин, ты сегодня как-то иначе выглядишь, - пошутила я, пытаясь разрядить обстановку.

Никто не засмеялся.

Дублерша смотрела себе под ноги. Смутившись, она тихо произнесла: "Кристин просто ушла". Позже мне рассказали, что она отправилась в костюмерную вместе с Палачом (так мы прозвали одного из исполнительных продюсеров), который сказал ей: "Выбирай все, что захочешь, - тебе станет легче".

В начале карьеры я усвоила: актер должен уметь собраться и выдать результат, когда режиссер командует: "Мотор!". Зритель ведь не знает, что ты вдыхаешь прогорклый чад от жареной картошки в раскаленной кофейне на Таймс-сквер, или что твой партнер-мужчина в ярости, что ты отвергла его ухаживания, или что твоя коллега по кадру ушла прямо посреди твоей песни. Еще до того как я выбрала Кристин на роль Мэриэнн Торп, меня предупреждали: береги спину, оглядывайся. И теперь в ее чувствах ко мне не оставалось никаких сомнений.


В вечер финального шоу во время разогрева я приветствовала публику ладонями вверх, словно держала серебряный чайный сервиз своей бабушки, предлагая им подарок. Я знала, что это прощание. "Сейчас время чудес, - обратилась я к ним, - будь то Иисус Христос, умирающий на кресте и воскресающий из мертвых, или тот факт, что кто-то пролетает над вашим домом и не забирает вашего первенца. Я в этом бизнесе тридцать лет. Когда пилот утверждают в эфир - это чудо. Когда проект продлевают на сезон - это чудо. Восемьдесят семь эпизодов я искренне считаю великим чудом. Так что, как говорил Одинокий Рейнджер: "Нно-о, Серебряный, вперед!""

На те выходные как раз выпадали Страстная пятница, Песах и Пасха. В понедельник мой менеджер сообщила мне о звонке от Палача. ""Карси-Вернер" пользуется своим правом на финальный монтаж", - сказал он ей.

- У "Карси-Вернер" всегда было это право, - ответила я Джуди Хоффлунд, моему менеджеру, когда та пересказала мне разговор. - Почему это подчеркивается именно сейчас?

- Я не знаю, - призналась она.

- Пожалуйста, выясни.

Она вернулась с ответом, что Палач поначалу защищался: "Мы хотим повысить шансы на то, что шоу продлят на следующий сезон". Но когда Джуди проявила настойчивость, он приоткрыл завесу над их коллективным мнением: "В целях защиты прав и интересов "Карси-Вернер", а также Боба Майера и Кристин Барански, Сибилл больше не будет принимать участия в финальном монтаже".

Звонки Палачу и Бобу Майеру оставались без ответа в течение суток. Когда Боб наконец перезвонил, он сердито бросил мне: "Мы не сотрудничаем уже несколько недель".

- Я понятия не имела, что ты так настроен, - удивилась я. - Жаль, что ты не сказал об этом раньше.

- Ой, да брось, Сибилл, - отмахнулся он, -на этой неделе ты со мной даже взглядом не обменялась.

Тут он был прав. Я уже довольно давно ему не доверяла.

- Дело в деньгах? - спросила я. - Я готова приехать в монтажную прямо сейчас.

- Нет, с этим никак не связано, - отрезал он. - Я просто не хочу с тобой работать. Я вообще не хотел приходить и возиться с твоим шоу, я хотел остаться дома с детьми на Песах, но меня заставили явиться и сделать финальный монтаж. И я им заявил: "Я соглашусь только при условии, что Сибилл в этом участвовать не будет"".

Вот так. Таковы были интересы Боба Майера. Интересы Кристин Барански, судя по всему, подтверждались все более правдоподобными слухами о том, что на CBS для нее запущен в разработку отдельный сериал. Интерес же "Карси-Вернер" заключался в том, чтобы компании не пришлось урезать свои доходы в случае продления шоу.


В следующее воскресенье утром я планировала отправиться в поход в горы Санта-Моники с подругой. Натянула шорты и футболку, собрала волосы в хвост, пропустив его сквозь кепку, и как раз наносила солнцезащитный крем, когда почувствовала боль в животе. Я заползла в постель прямо во всей одежде, кроме обуви, и сказала подруге, что мне нужно передохнуть. Шли часы, боль усиливалась. Рорк усадил меня в машину и на превышенной скорости помчался в отделение скорой помощи. Серия анализов выявила резко подскочивший уровень лейкоцитов и непроходимость тонкого кишечника. Когда меня готовили к операции, хирург предупредил: "Боюсь, шрам будет не из красивых", и Рорк разрыдался.


Для диагностической операции врач сделал пятидюймовый вертикальный разрез ниже пупка. Когда он перебирал в руках мой кишечник по всей длине, словно садовый шланг (эта процедура называется ревизией брюшной полости), обнаружились два перекрута. Они расправились, но ткани отекли и покрылись синяками - будто меня лягнула в живот лошадь. Имя этой лошади мне было прекрасно известно. Кризис миновал, меня зашили, и я очнулась в полузабытьи: в вены капал демерол, но в остальном я, к собственному удивлению, оставалась в мире живых.

Когда капельницу с демеролом отключили, мне пришлось столкнуться с той болью и упадком сил, которые знакомы каждому, кто перенес серьезную операцию. Возвращаясь домой из больницы, я думала: "Я знаю, что справлюсь, но сколько там ступенек до моей спальни - двадцать или двадцать пять?"


Когда Ариэль и Зак вернулись из дома своего отца, я услышала, как Ариэль визжит из кухни: "Мамочка, мамочка, откуда у тебя этот очаровательный щенок?!"

Я понятия не имела, о чем это она. Никакого щенка у нас не было. Оказалось, я ошибалась: минуту спустя в комнату вбежала Ариэль, прижимая к себе нечто, напоминающее обросшего шерстью черного слизняка. Позже я выяснила, что Клементина в стрессовой ситуации не придумала ничего лучше, как купить (за 1200 долларов с моей кредитки) суку мопса - настолько жалостливую и уродливую, что Клем решила: больше ее никто не купит. Петуния - так ее окрестили - выглядела так, будто не протянет и недели: лапки казались слишком маленькими и худыми, чтобы удерживать ее вес.

- Я не могу ухаживать за щенком! - воскликнула я. - Я только что из больницы!

Я наотрез отказалась брать ее на руки и потребовала, чтобы Клементина немедленно вернула Петунию обратно. Моя первоначальная оценка здоровья собаки оказалась верной: у нее функционировала едва ли половина одной почки, и зоомагазин предложил нам компенсацию в 400 долларов, если мы привезем ее назад. Но к тому моменту мы все уже влюбились в нее и не позволили вернуть, живописуя в красках мопсячью версию живодерни.


Примерно через неделю после моего возвращения домой из больницы Рорк позвонил со студии, где работал над музыкой к последней серии.

- Шоу выглядит великолепно, - сообщил он, - но "Rockabye Your Baby" вырезали. А в самом конце идет заставка с надписью: "Продолжение следует..."

К середине мая меня официально уведомили, что "Сибилл" нет в осенней сетке вещания. На протяжении месяцев у меня было ощущение, будто кто-то крадется за мной с пластиковым пакетом, чтобы набросить его мне на голову. И вот наконец настал этот момент.

На следующий день я позвонила Марси Карси.

- Теперь, когда шоу закрыто и никому уже нет до этого дела, - сказала я, - для меня много бы значило, если б мы вернули мой музыкальный номер в финальный эпизод.

- Мне казалось, он там, - удивилась она. - Мы обсуждали возможность пустить его на финальных титрах. Но это не вяжется с заставкой "Продолжение следует".

- А мы не можем ее убрать? - спросила я. - Никакого "продолжения" ведь не будет.

- Дай мне разузнать, - ответила она. Через несколько дней она перезвонила: - Не получается. Кристин там просто сидит на заднем плане с недовольным видом.

На протяжении восьмидесяти семи эпизодов я всегда следила за тем, чтобы у нас были хорошие крупные планы и дубли с разных ракурсов. Если актер (включая меня) делал что-то отвлекающее или портившее сцену, мы могли это вырезать. Я с особой тщательностью отнеслась к этому в последней серии, поскольку Кристин ушла как раз во время прогона моего музыкального номера. Из четырех ракурсов камеры на двух ее вообще не было видно. Хочется верить, что если бы Марси действительно посмотрела эту сцену без хмурой мины Кристин, она бы за нее вступилась. Но та отрезала: "Нет, мне нравится так, как есть".


Тем сериал и закончился: "Продолжение следует..." Мэриэнн Торп выдала свою последнюю тираду, а Сибилл Шеридан так и не спела свою последнюю песню. Когда я почувствовала себя достаточно хорошо, я позвонила Марси и попросила выкроить материал с песней для моего личного архива.

- Не вижу проблемы, - охотно согласилась она, - особенно если ты сама за это заплатишь. - И предложила, чтобы Палач мне перезвонил.

- Я ему не доверяю, - призналась я.

- О чем ты говоришь? - удивилась она. - Он от тебя без ума.

Голос Палача источал приторную сладость.

- Сибилл, дорогая, - пропел он, - думаю, я смогу сделать это для тебя по дешевке.

- Насколько дешево? - поинтересовалась я.

- Двенадцать тысяч долларов и ни центом больше, - ответил он, - но это займет некоторое время. Пленка погребена в соляных шахтах Юты. (Вместе с моей карьерой, надо полагать?)

У Пола Андерсона, монтажера шоу, возникла совсем другая идея, когда он перезвонил мне.

- Этот фрагмент нужен для трансляции? - спросил он.

- Нет, - ответила я, - только мне самой.

- Тогда это ничего не будет тебе стоить, - улыбнулся он. - У меня все записано на компьютерном диске.


В субботу утром я подъехала к главным воротам студии. И увидела рабочего на строительных лесах возле крыши Павильона No 19 - он закрашивал мое имя из баллончика. Но двадцатифутовые буквы CYBILL были такого насыщенного ярко-синего цвета, что полностью уничтожить их не удалось. Они будут проступать призрачным силуэтом, пока здание заново не оштукатурят.

На момент своего закрытия "Сибилл" была самым популярным ситкомом CBS в рейтинге у женщин и занимала второе место у молодежи, к тому же мы уложились в рамки бюджета. Людям, ответственным за уничтожение столь успешного сериала, следовало бы проверить голову. После отмены шоу мне домой позвонила Розанна, чтобы выразить соболезнование.

- Я поняла, что твои дни сочтены, по тем людям, которых они продолжали тебе подсовывать, - сказала она. Розанна как-то участвовала в озвучке нашего шоу, и я всегда восхищалась ее силой.

- Все относятся ко мне как к монстру, - пожаловалась я, - но я не сделала ничего чудовищного.

- Ну, а я сделала, - отозвалась Розанна. - Я делала все, в чем меня обвиняли, и ни о чем не жалею. Жалею только, что не сделала больше.

Возможно, мне тоже следовало так поступать. Глядишь, мое шоу до сих пор оставалось бы в эфире. Орсон Уэллс однажды рассказал мне историю о Уильяме Рэндольфе Херсте. Как-то раз, когда Херст заходил в лифт, к нему подбежал коллега.

- Билл, - запыхавшись, произнес он, - такой-то говорит о тебе ужасные вещи!

- Странно, - ответил Херст. - Я ведь никогда не делал ему ничего хорошего.


В те трудные времена я оставляла в своем дневнике полные благодарности записи о поддержке со стороны "Говарда Рорка". Мы никогда не давали клятв верности "в болезни и в здравии", но то, как он солидаризовался со мной, когда я загремела в больницу, заставило меня почувствовать уверенность в нем. В моем доме у нас были раздельные спальни - такой порядок устраивал меня еще со времен совместной жизни с Питером Богдановичем, - но между мной и Питером едва ли была более сильная эротическая связь. Оглядываясь назад, я вижу, как отчаянно пыталась доказать свою давнюю теорию, оправдывающую сексуальное влечение: если кто-то заставляет меня чувствовать себя так здорово, то это точно любовь. Лишь после сорока я начала понимать, что секс внушал мне страх сильнее всего именно тогда, когда я была уязвима, когда признавалась в любви к человеку и ждала, останется ли он, чтобы любить меня в ответ.

Когда мы с Рорком ходили на терапию, я иногда брала с собой список мелких обид, а он недоумевал: "Зачем тебе вытаскивать все эти мелочи?" Мне казалось, в этом и заключается суть терапии - разбираться с мелочами, пока они не переросли в крупные проблемы. Через пять месяцев после моего кризиса со здоровьем Говард заявил, что у него накопились собственные проблемы и он хочет встретиться с терапевтом наедине. За это я тоже заплатила. Возможно, терапия научила его разыгрывать любовь, когда в сердце ее уже не было. Его спектакль окончился 24 октября 1998 года. В ту субботу, прямо посреди нашего совместного психотерапевтического сеанса, он произнес: "Я больше не могу этим заниматься".

- Чем "этим"? - спросила я. Я подумала, под "этим" он имеет в виду терапию.

- Давай, Говард, расскажи ей, - с пониманием дела подтолкнула его психотерапевт.

- Мои чувства изменились, - выдавил он.

- О чем ты говоришь? Что случилось?

- Между нами все кончено, - отрезал он. - Ты даже не удосужилась прочитать ту книгу об объективизме, которая месяцами валялась у тебя на журнальном столике. Я больше не хочу быть с тобой.

У меня было чувство, будто у хорошо знакомого человека, сидящего напротив, вдруг выросли клыки и он превратился в оборотня.

- Все те признания в любви - это была ложь? - спросила я.

- Нет, - угрюмо ответил он.

- Что же ты вообще во мне любил?

Последовала долгая пауза, слишком долгая.

- Ну... ты хороший человек, - наконец выдавил он.

- Кто скажет об этом моим детям? - спросила я.

- Я скажу, - ответил он.

- Когда?

- Прямо сейчас.

Вмешалась психотерапевт:

- Сибилл, я не хочу, чтобы дети винили тебя в этом. Хочешь, я поеду с тобой домой?

- Да, - согласилась я.

Мы собрались вокруг обеденного стола с тремя моими детьми.

- Отношения между вашей мамой и мной не сложились, - произнес Рорк и разрыдался.

Когда он плакал раньше, я думала: "Отлично, он более открыт своим эмоциям, чем большинство мужчин". Но в этот раз он, похоже, просто жалел самого себя. Мы сидели в оцепенении и молча наблюдали за ним. Клементина заплакала и сказала: "Если не считать папу, ты человек, которого я знаю дольше всех". Затем она повернулась ко мне: "Мужчины всегда уходят".

Рорк схватил куртку и выбежал из комнаты. Сама заливаясь слезами, я извинилась перед детьми за то, что привела этого человека в их жизнь. Десятилетний Зак спросил у терапевта: "В вашей работе такое часто бывает?"

Каким-то образом вся семья вместе выбралась во двор, на солнышко. Посмотрев на свои ноги, я обнаружила, что стою в носках, но без обуви - за что постоянно ругала детей. О теннисном уроке Зака, который должен был пройти на корте на заднем дворе, мы вспомнили, только когда услышали звонок у ворот. Зак впустил тренера.

- Как дела? - спросил тот.

- Более-менее, - безрадостно отозвалась я. Не станешь ведь рассказывать человеку, пришедшему позаниматься с твоим ребенком, что твоя жизнь только что разбилась вдребезги.


Позже кто-то предложил: "Пойдем посмотрим комнату Говарда", и мы гуськом побрели по коридору, приоткрывая дверь так, словно заглядывали в пропасть, оставшуюся после взрыва. Там, на краю кровати, он оставил фиолетовое пластиковое йо-йо, которое Ариэль подарила ему на Рождество. И тут я вспомнила, что за несколько дней до этого он звонил моему финансовому менеджеру и просил выплатить ему полную сумму за участие в записи диска по шоу "Сибилл", хотя работа еще не была завершена. Я почувствовала, что у него туго с деньгами, и одобрила выплату сполна. Истинной причины я не учуяла.


Моя мать всегда защищала свой брак с отцом, называя его идеальным. Всю правду о его изменах я узнала только тогда, когда сама прошла через глубочайшее предательство. И я начала задаваться вопросом: а не была ли моя жизнь с Рорком моделью, которую мне продемонстрировали родители, внушив детям и мне самой иллюзию "хорошего мужчины"? Именно так ведь положено поступать женамер. Кем я была - опекающей пособницей, как моя мать, или меня просто-напросто одурачили? Я ведь твердила детям: "Он не умеет проявлять нежность, которую к вам чувствует, не умеет обнимать или покупать подарки, но он хороший человек. Он всегда будет рядом. Он надежен как скала". Мы жили в иллюзии, будто этот человек честен, любящ и предан. Как только самозванец исчез, мы все словно расслабились, и моя личная война матери и дочери сошла на нет. Я больше не чувствовала необходимости защищаться в ее присутствии или уворачиваться от ее шпилек. Что нас наконец сблизило - так это то, что ее оставили у разбитого корыта, и меня тоже.


Сценаристы комедий используют термин "наживка для дурака": это когда шутка выстраивается так, чтобы убедить зрителя, будто актер играет на полном серьезе, отчего финальная смешная реплика производит еще больший эффект. Во время моей болезни присутствие Рорка было именно такой наживкой. Он дал мне несколько месяцев на поправку, но как только я физически восстановилась, а он получил свой последний чек, он сбежал. Останься он, я бы со временем поняла, что его любовь и поддержка были лишь показухой, но он нанес упреждающий удар. Мне казалось, я понимаю, как устроены отношения, - у меня ведь был свой список требований, верно? Но я ошибалась. Все, что я знаю теперь, - это как делать не надо.


"Говард Рорк" теперь живет со своей матерью. Я знаю это, потому что он продал как минимум одну историю о нашей совместной жизни какому-то таблоиду, пытаясь смутить меня интимными откровениями и лживо утверждая, будто я осталась должна ему денег. В кабинете психотерапевта он заявил, что уходит, потому что я не прочитала какую-то книгу. Девять месяцев спустя в газете появился более развернутый список претензий, включая жалобу на то, что я эгоистична в постели. Когда я наткнулась на его очередное повествование, детально описывающее мою фантазию о сексе с двумя женщинами, я попыталась предупредить бывшего мужа, который отдыхал с Ариэль и Заком, чтобы они держались подальше от газетных киосков и касс в супермаркетах. Кто же знал, что в пиццерии Pizza Hut в Кентукки торгуют периодикой? Мне позвонил двенадцатилетний сын: "Я видел эту статью, это реально мерзко". Долгая пауза. "Мам, секс втроем?!"


Обладание славой со стороны выглядит настолько заманчивым, что сторонние наблюдатели склонны сбрасывать со счетов сопутствующие проблемы, однако трудно переоценить то, как жизнь знаменитости может превратиться в товар на продажу. Я заключила сделку с дьяволом: если я смогу стать богатой и знаменитой, занимаясь любимым делом, я приму эти правила игры, какими бы они ни были. Я думала, что смогу свыкнуться со вторжением в личную жизнь, шкурничеством и жестокими сплетнями (которые никогда не бывают правдой: я одновременно и лучше, и хуже того, во что верит публика). Мне больно осознавать, что столько людей принимают публикации в National Enquirer за чистую монету, - точь-в-точь как моя бабушка. (Стоило появиться в газетах очередной истории обо мне, Мома тут же звонила моей матери и, какими бы дикими ни были утверждения в них, причитала: "Поверить не могу, что Сибони на такое способна". Когда ей говорили, что это чушь собачья, она возражала: "Ой, не думаю, что они стали бы это печатать, не будь это правдой".)


Когда кто-то уходит, его призраки цепляются за каждый угол дома. На стене возле моей ванной комнаты мы совсем недавно измеряли и отмечали черным маркером рост каждого члена семьи, причем я оказалась чуть выше Рорка, на самой вершине графика. Заметив это memento mori после его ухода, я схватила с тумбочки красный маркер, чтобы замазать отметку, но сделала только хуже. Уезжая на праздники, я попросила своего ассистента нанять лучшего маляра в штате Калифорния и стереть любые следы Рорка в квартире.


Глава двенадцатая

"Мы еще сделаем из этого комедию..."


В ОДНОЙ ИЗ МОИХ ЛЮБИМЫХ ПЕСЕН МЭРИ ЧАПИН КАРПЕНТЕР звучит мысль, знакомая каждому: "Иногда ты лобовое стекло, а иногда - жук, который в него влетает". Побывав в шкуре раздавленного жука достаточное количество раз, понимаешь: пора подводить итоги. Если отношения - хоть личные, хоть профессиональные - раз за разом заканчиваются одинаково, самое время поискать собственную вину. ("Для новой истины нет ничего опаснее, чем старое заблуждение", - говорил Гёте.) После десяти лет психотерапии по четыре часа в неделю я разобрала свое поведение по косточкам всеми мыслимыми способами. Я с пристрастием изучала свои мотивы, страхи, скрытые бессознательные цели - мучительный, надо сказать, процесс. Что ж, давайте посмотрим, с каким багажом я пришла к этому костру.


Одно я знаю точно: живя в городе киноиндустрии, я никогда не была "послушной девочкой студии". Я слишком резка и прямолинейна. Я вечно поднимаю шум и иду на риск. Всю жизнь я бросалась с обрывов на крыльях, которые вовсе не гарантировали мне полет, и разбивалась бесчисленное множество раз. Я переняла манеру поведения неловкую, легкомысленную и нефильтрованную. Я рушила чужие браки, ипотеки, обещания и диеты. Меня игнорировали или сбрасывали со счетов из-за моей внешности, а когда мне казалось, что меня не слышат, уровень моего беспокойства взлетал, как ртуть в термометре. В детстве я освоила такие навыки общения, которые помогали скорее выставить проблему в выгодном свете или завуалировать ее, нежели по-настоящему решить, и это играло как мне на руку, так и против меня. Меня обучили южному стилю флирта, который ценен исключительно обещанием сексуальной благосклонности, но без малейшего обязательства это обещание выполнять. Я определенно вывела этот флирт на другой, более публичный и откровенно сексуальный уровень. В конце концов, именно эту скрытую эротическую угрозу на обложке Glamour разглядел в свое время Питер Богданович. Рискованные или двусмысленные намеки всегда были частью моего образа и юмора - как у Мэй Уэст. Возможно, мужчины, с которыми я так легко и гладко работала поначалу, со временем начинали возмущаться тем, что это "всего лишь сексуальное существо" обладает властью и пользуется ей. Возможно, тут сыграло роль более сложное сочетание скуки и выгорания, культурного или регионального недопонимания, а также та разновидность гендерной политики, которая заставляет многих мужчин возвращаться к привычной позиции мнимого мужского превосходства.


Мои предки были птицеводами, которые сумели пробиться в загородный клуб для элиты, и я всегда испытывала какое-то оцепенелое отчаяние от того, что моя мать была зажата в рамки социальных обязательств этого круга, где единственным значимым достижением для женщины считалось ведение домашнего хозяйства. Я смогла осознать неизбежные последствия такого воспитания для дочери. Если жизнь матери кажется ей серой и непримечательной, то, несмотря на всю ее радость за ребенка и поддержку его успехов, она может втайне завидовать тому, что дочь добилась большего, чем сама мать считала себя вправе ожидать от жизни. Но открыто завидовать неприемлемо, поэтому она начинает чрезмерно отождествлять себя с дочерью, воображая, будто она с ней - одно целое, и ожидая, что ты воплотишь в жизнь ее мечту. И ты неизбежно терпишь крах, потому что не можешь прожить эту жизнь в точности так, как хотелось бы ей.


Буддисты верят, что нарциссизм - это ступень на пути к просветлению. Он уместен для ребенка, который должен чувствовать себя центром вселенной. В идеале мать должна держать перед ребенком зеркало, как бы говоря: "Это ты". Моя мать не могла сделать этого для меня, потому что ее собственная мать не сделала этого для нее. Образ, который мать проецировала на меня в зеркале, был ее собственным отражением, и я никогда не видела саму себя - со всем моим хорошим, плохим и уродливым. Это прямой путь к страданиям, разочарованиям и неуверенности в себе. Я не уверена, что умею строить отношения. Я не уверена, что умею сохранять дружбу. Но я точно знаю, как быть зеркалом для своих детей, отражая их собственную суть.


Соперничество со стороны моей матери сошло на нет после ухода Говарда Рорка. Когда обретаешь новое доверие и понимание в отношениях с родителем, это воспринимается как неожиданный подарок. Мне всегда хотелось быть ближе к брату и старшей сестре - у нас есть та самая, незыблемая общая почва детства, - но наш жизненный опыт увел нас в совершенно разные стороны. Между нами образовалась эмоциональная пропасть, которую мы так и не смогли преодолеть в зрелом возрасте; деньги и слава, кажется, только мешают укреплению этих хрупких связей. Воскресают давние соперничества и ревность, разыгрываемые теперь на другой сцене. Для сестры, великодушной деревенской девчонки, я, возможно, навсегда останусь той самой "идеальной" блондинкой, свалившейся на голову ее семье и вызывающей неприятные сравнения. Для брата, талантливого кинодеятеля, я была одновременно и ценным проводником к деловым возможностям, и объектом скрытой обиды. У каждого из нас скопился целый список претензий, которые я когда-нибудь надеюсь разрешить.


Моя бабушка провела последние годы жизни в доме престарелых под сильными успокоительными. Я избегала визитов к ней, потому что она меня не узнавала и даже не могла зафиксировать мое присутствие. Но она продолжала цепляться за жизнь вопреки всем медицинским прогнозам, и однажды меня пронзила мысль: "Может быть, она не умирает потому, что ждет моего возвращения, чтобы я могла попрощаться с ней?" Иногда, задавая подобный вопрос, ты на самом деле уже знаешь ответ. Когда на то Рождество я вернулась в Мемфис, я сказала матери, что хочу провести немного времени наедине с Момой. Я не предупредила ее, что я собираюсь сказать, - я и сама не знала. Держа бабушку за руку, я заговорила с ней.

- Мне бы хотелось, чтобы ты сильнее защищала меня, - призналась я ей. - От того дискомфорта, который я чувствовала рядом с Ди-Ди, от пьянства родителей, от мысли, что женщины - это не более чем украшение. Но я знаю, что ты делала все, что было в твоих силах. И все в порядке, потому что ты дала мне так много.

Она умерла неделю спустя, в первый день Нового года. Я видела не так много людей в гробу, но моя бабушка выглядела настолько красивой, что я подошла к гробовщику (который казался достаточно молодым, чтобы пережить меня) и попросила: "Когда придет мой черед, займешься мной?" Мома подготовила для похорон своего рода "анти-некролог" под названием "Не нужно горьких слез обо мне" и просила зачитать его. "Я успела сделать это, - говорилось тамер. - Я держала за руку дочь, я видела землю с высоты небес, я ела летними вечерами молодую белую кукурузу, я слышала музыку, согревавшую мне сердце, я любила мужчину и была любима в ответ..." От этих слов мы все разрыдались еще сильнее. Надеюсь только, что это не был плагиат.


В ТАИЛАНДЕ НА СТЕНАХ ХРАМОВ ВСТРЕЧАЮТСЯ РИСУНКИ, где прекрасные юноши и девушки сливаются в объятиях, а прямо рядом с ними изображены те же самые фигуры, но уже в виде скелетов - жесткое напоминание о мимолетности любви и красоты. За пределами семьи я привыкла к проявлениям тепла со стороны людей, которые реагировали лишь на мою внешность, прекрасно зная, что эти жесты могут оказаться столь же недолговечными, как и сам дар красоты. Самым большим проявлением слепой веры с моей стороны было доверие к тому, что любовь или дружба могут основываться на чем-то, кроме моих внешних данных. Красота имеет свойство изолировать. Люди без зазрения совести используют тебя, полагая, что ты уж точно использовала свою внешность, чтобы пробиться наверх. В одной раздражающей рекламе шампуня пустоголовая девица изрекает: "Не надо ненавидеть меня за то, что я красивая". Но не ненавидеть тебя просто невозможно. Именно поэтому злая Королева желала смерти Белоснежке. Теперь, когда люди называют меня "гламурной", я подозреваю, что они просто готовят почву, чтобы потом сбросить меня с пьедестала. К гламурной женщине не нужно проявлять сострадание, ведь ей все давалось легче. И в каком-то смысле, без сомнения, так оно и было.


ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ МАССА ОПРАВДАНИЙ ДЛЯ ЗЛОБЫ и нетерпимости, и никто не устраивает благотворительные телемарафоны в поддержку пятидесятилетних голубоглазых блондинок. В прошлом году в газете Jewish Journal of Los Angeles - бесплатном издании, которое раздают в супермаркетах, - было опубликовано письмо в колонку советов от мужчины, который отпускал унизительные, стереотипные комментарии в адрес еврейских женщин. ("Женщины-нееврейки, по большому счету, просто рады быть с тобой. Еврейкам же обязательно нужно побеждать".) В качестве иллюстрации к колонке была помещена моя фотография с подписью: "Яркий пример нееврейской женщины?" Тот факт, что в 1972 году я сыграла каноническую шиксу в "Разбивающем сердца", которая уводит еврейского мужа от жены, вовсе не дает изданию права использовать мое лицо как символ всего, чем еврейские женщины не являются. Это ужасный поступок по отношению к моим сыну и дочери, у которых в следующем году пройдут бар- и бат-мицва.


Возможно, мне приходится платить по кармическим долгам за свое участие в культе изнуряющей гонки за "гламуром". Мне посчастливилось работать моделью в короткий промежуток между эпохами Твигги и Кейт Мосс, когда для женщин еще считалось нормальным выглядеть так, будто они что-то едят и получают удовольствие от жизни. Сама я никогда не доводила себя до истощения, но я приложила руку к вопросам восприятия собственного тела женщинами, и в культурном восприятии идеальной женской фигуры мало что изменилось. Когда наконец станет нормальным быть не Барби? Когда мы полюбим свои женские тела во всем многообразии размеров и форм? Если мы не можем сделать этого в молодости, нам чертовски трудно будет сделать это в старости. И осмелюсь ли я противиться соблазну пластической хирургии?


Вот так выглядят пятьдесят лет - пока еще без хирургического вмешательства (но никогда не говори "никогда"). Учитывая, что я уже практически древний артефакт, мои фотографии все еще украшают косметические прилавки в аптеках, так что я понимаю: ответом на мои стенания может стать емкое "заткнись, Сибилл Шеперд". Но мне по-прежнему приходится сталкиваться с зеркалом в ванной - без ретуши и без выигрышного освещения. Для стареющей красавицы в Америке это любопытный ракурс. Сейчас я уже готова к ролям в стиле Шелли Уинтерс, и во мне куда меньше тщеславия, чем можно вообразить. Мои дети умоляют: "Перед тем как приедешь забрать нас, причеши, пожалуйста, волосы сзади".


Я выбрала профессию, которая принесла мне успех и деньги, во многом благодаря тому, что позволяла совершенно чужим людям узнавать обо мне самые интимные вещи, а каждый миг моей личной жизни изучался с дотошностью ювелирной огранки бриллиантов. Деми Мур подверглась жесткой критике за то, что наняла трех нянь на съемочную площадку для ухода за тремя своими детьми. Никто при этом не поинтересовался, где находится Брюс Уиллис и каковы границы его родительской ответственности. Список требований к тому, чтобы считаться "достаточно хорошим отцом", длиной примерно с мизинец, но список для "достаточно хорошей матери" - это протяженность автомагистрали между штатами. Бывают дни, когда я играю сцену не так хорошо, как могла бы, потому что всю ночь не спала у постели больного ребенка, и бывают дни, когда я пропускаю баскетбольный матч кого-то из детей, потому что обязана находиться на съемочной площадке. Интервьюеры вечно донимают меня вопросом: "Как вы все успеваете?" Правда в том, что я лишь создаю видимость. Каждый божий день я терплю неудачу, но я научилась импровизировать. Мне приходится заставлять время быть относительным; делать так, чтобы пять минут значили столько же, сколько пять часов. Те шары, которыми, как кажется со стороны, я так легко жонглирую, на самом деле градом сыплются вокруг меня. Публика видит лишь мгновения совершенства - когда все шары взмыли в воздух и застыли на долю секунды, как на статичном снимке.


В подростковом возрасте я оказалась в числе везучих. Мне никогда не приходилось прерывать нежелательную беременность, потому что наш семейный доктор обеспечил меня средствами контрацепции. У меня была свобода, которой многие женщины лишены и по сей день. Я продолжу открыто высказываться в защиту девочек, которым повезло меньше, в защиту моих дочерей и других женщин - если не из Овального кабинета, то из залов мультиплексов, с веб-сайтов или с простейшей трибуны - с ящика из-под апельсинов где-нибудь неподалеку от вас. Следите за мной.


НЕ ТАК ДАВНО Я ПРОХОДИЛА ПРОБЫ НА РОЛЬ У ОДНОГО молодого режиссера, который спросил меня: " Каково это - сняться в трех выдающихся американских фильмах?" (Роль в итоге досталась... ладно, об этом позже.) Да, это я в "Последнем киносеансе", "Разбивающем сердца" и "Таксисте". Но мы - это нечто большее, чем сумма наших работ, и мы хороши вовсе не настолько, насколько хороша наша последняя роль.


Я размышляла об этом во время поездки в Грейсленд в прошлом году, почти тридцать лет спустя после моего последнего визита туда. Глотая слезы за темными очками, я стояла у могилы Элвиса в саду для медитаций, который был его главной гордостью и радостью. В то время, когда он приводил меня туда, я не понимала символизма цветов лотоса на его витражах. Теперь я знаю, что распускающиеся лепестки лотоса, цветущего в грязи, означают рост души через страдания и невзгоды. Элвис нащупал что-то важное, но это просветление не смогло его спасти. Мне жаль, что его нет в живых, потому что, думаю, сейчас мы стали бы друзьями. В буддийском колесе жизни один из миров - это мир "голодных духов", где существа мучаются от неутолимых желаний и никогда не находят удовлетворения. Думаю, я застряла в этом мире и пыталась излить свой гнев и боль на мужчин, получая удовольствие так, словно оно не имело никаких последствий.


Взяв с собой подругу для моральной поддержки, я решила проверить участок, который зарезервировала для себя в парке Мемориал Гарден, на широкой зеленой поляне неподалеку от Момы и Ди-Ди. (Вообще-то я купила сразу четыре участка, не зная, кто захочет составить мне компанию на пути в великое запределье.) От мыслей о вечной жизни у нас разыгрался аппетит, поэтому мы сидели на парковке кладбища, набивая рты жареным сомом и кукурузными колобками из закусочной Captain D's, прежде чем отважиться зайти в контору ритуальных услуг, где сотрудникам потребовалось некоторое время, чтобы найти меня в списках.

- Как по буквам пишется ваше имя? - то и дело переспрашивал гробовщик, пока наконец не сообразил, что это отличный шанс для фото, и не попросил меня попозировать на фоне выставки надгробий.

- А это что такое? - поинтересовалась я, разглядывая мраморные плиты, разнообразие оттенков и шрифтов.

- Это все варианты на ваш выбор, - бодро ответил он. - Раз уж вы здесь, не хотите ли принять несколько решений заблаговременно? - Он с энтузиазмом принялся расписывать новинку: барельеф с лицом усопшего на надгробной стелле. - Мы можем пойти взглянуть на Чарли Рича, - предложил он и повез нас к участку. Бедный старина Чарли оказался точной копией Лесли Нильсена, так что я отказалась.


Моя подруга сгорала от стыда, считая дикостью и жутью торчать на кладбище в этот погожий весенний день и обсуждать, стоит ли меня бальзамировать перед кремацией - наводить ли мне финальный "марафет с прической" ради тех нескольких минут в гробу, прежде чем я превращусь в пепел. Но мне спокойно в этом месте, куда тетя Руби водила меня играть, когда я была маленькой девочкой. И мне отрадно представлять, что кто-то в двадцать первом веке вспомнит крупную, пробивную блондинку, пытавшуюся использовать юмор как суперклей для неизбежного латания жизненных ран, - Возможно, это будет какой-нибудь незнакомец, который с улыбкой остановится у места моего последнего упокоения и прочитает на надгробии надпись: "Мы еще сделаем из этого комедию..."


✧✧✧