# Последний мазок

Юрий Борисович Салов

Студентка Наталья Логинова пишет курсовую о творчестве Кирилла Мышкина - гениального художника-затворника, чьи портреты завораживают и пугают. Но загадочный творец скрывает страшную тайну, а случайная находка в его доме запускает расследование, которого никто не ждал. Человеческие останки в подмосковном лесу, странная смерть водителя и таинственная женщина с обожжённым лицом, прячущаяся в подвале. Наталья оказывается в эпицентре леденящей душу истории о каннибализме, безумии и искусстве, которое требует кровавых жертв. "Последний мазок" - психологический триллер о том, как далеко может зайти одержимость творчеством, и о том, сколько правды способен выдержать человек, решившийся её узнать. Продолжение книги "Люди и портреты".

ЮРИЙ САЛОВ


ПОСЛЕДНИЙ МАЗОК


Пролог


Дом стоял на окраине посёлка, окружённый старыми соснами, которые в сумерках казались молчаливыми стражами. Двухэтажное здание из тёмного кирпича с узкими окнами напоминало скорее крепость, чем жилище художника, чьи картины продавались на аукционах за сотни тысяч долларов. Ярослав знал это место уже около года, но каждый раз, подъезжая к воротам, чувствовал, как внутри разрастается липкое, необъяснимое чувство дискомфорта, которое он не мог подавить, сколько ни убеждал себя, что это просто усталость или особенность архитектуры.


Вечер опускался на землю медленно, сгущая тени под деревьями. В доме горел только один свет - на втором этаже, в том крыле, куда Ярославу не разрешали заходить. Стало быть, хозяин был внутри. Кирилл Мышкин редко покидал дом после заката, а если и выходил, то всегда молчаливый, погружённый в себя, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь собеседника.


Ярослав загнал машину в гараж, как делал это сотню раз, вышел, потянулся, разминая затекшую спину. Ему хотелось только одного - дойти до своего крыла, принять душ и провалиться в сон. У него была отдельная, вполне комфортабельная двухкомнатная зона с отдельным входом, личной ванной и даже маленькой кухней - художник не экономил на тех, кто ему служил. Там, за толстой стеной, можно было забыть о странностях этого дома, выключить свет и лежать в тишине, слушая, как ветер гуляет по крыше.


Но сегодня что-то было не так.


Он задержался во дворе дольше обычного, сам не зная почему. Прислушался к тишине. Дом молчал. Только где-то на первом этаже едва слышно гудел вентилятор, разгоняя спёртый воздух в подсобных помещениях. Обычный звук, привычный, но сегодня он казался каким-то другим - более настойчивым, словно звал за собой.


Ярослав знал, что надо просто развернуться и пойти к себе. Всё. Переступить порог, закрыть дверь, упасть на кровать. Утром всё будет выглядеть иначе. Но любопытство - глупое, нелепое, опасное - оказалось сильнее голоса разума. Слишком много странного накопилось за последнее время, слишком много мелких деталей, которые не складывались в понятную картину, но не давали покоя.


Он вошёл в дом через чёрный ход, которым пользовался сам, когда хозяин отпускал его поздно вечером. Дверь со скрипом отворилась, и Ярослав шагнул в полумрак. В нос ударил привычный запах дерева и масляных красок - и ещё чего-то другого, химического, резковатого, что появилось здесь не так давно. Раньше Ярослав не обращал на это внимания, но сейчас запах показался более насыщенным, плотным, словно пропитал стены.


Коридор тянулся вглубь дома, теряясь в темноте. Половицы скрипели под ногами, и каждый звук казался оглушительным. Ярослав остановился, перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках, но он не мог понять - от страха или от предвкушения.


Он работал у Мышкина около года. Сначала всё было обыкновенно: привозил художника на выставки, встречал в аэропорту, возил за продуктами. Кирилл казался замкнутым, но вежливым - платил вовремя, никогда не повышал голос, требовал только одного: не задавать лишних вопросов. Ярослав привык. Водители знаменитостей рассказывают разное, но этот дом все-таки был особенным.


С какого-то момента Ярослав стал замечать странности.


Сначала мелкие, которые можно было списать на усталость или творческий кризис. Мышкин перестал выходить из своей части дома по несколько дней, не отвечал на звонки Сергея, а по ночам в доме слышались шаги - чьи-то лёгкие, быстрые, совсем не похожие на тяжёлую поступь художника. Ярослав пытался убедить себя, что это просто сквозняк, что старый дом живёт своей жизнью, но пару недель назад он увидел свет в окне подвального этажа. В три часа ночи.


На следующее утро Мышкин вышел к завтраку со свежей ссадиной на скуле - длинной, красной, как будто от удара тупым предметом. Художник не стал ничего объяснять, только долго смотрел на Ярослава тем самым взглядом - тяжёлым, изучающим, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Потом велел отогнать машину на мойку и не возвращаться до вечера. Когда водитель приехал обратно, запах химии в коридоре стал сильнее, а из-за двери на втором этаже доносились приглушённые, ритмичные звуки.


Ярослав решил, что уволится в понедельник. Потом - во вторник. Потом - после того, как разберётся, что же происходит в этом доме.


Он не знал, что ищет. Может быть, доказательства того, что Мышкин принимает наркотики - это объяснило бы и ссадины, и ночные бдения. Может быть, он надеялся увидеть женщину - ходили слухи, что у художника есть тайная любовь, которую он скрывает от публики. Ярослав гнал от себя мысли о чём-то худшем, хотя именно они приходили по ночам, когда он лежал без сна и слушал, как скребётся ветка в окно.


Лестница на второй этаж начиналась сразу за поворотом. Широкие дубовые ступени, покрытые вытертой ковровой дорожкой, вели в ту часть дома, куда Ярославу никогда не разрешали заходить. Он поднимался медленно, стараясь ступать на самые края ступеней - там, где доски не так сильно прогибались. Перила из кованого железа с узором из виноградных лоз холодили ладонь. На полпути он замер, услышав звук - приглушённый, ритмичный, похожий на мягкие удары. Сердце пропустило удар.


Звук доносился сверху.


Ярослав заставил себя двигаться дальше. На втором этаже коридор был уже, чем внизу, и казался ещё темнее. Стены, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет, поглощали свет, который сочился из-под единственной двери в конце. Ярослав шёл на этот свет, чувствуя, как немеют пальцы и пересыхает во рту.


Он знал эту дверь. За ней хранились легковоспламеняющиеся химические вещества для красок - так объяснял Мышкин, когда Ярослав случайно поинтересовался, почему в эту часть дома лучше не соваться. Растворители, лаки, смолы, составы для закрепления пигментов - всё, что требует особого режима хранения и проветривания. Объяснение звучало разумно. Но почему тогда запах из-за двери был не химическим, а каким-то другим - сладковатым, тяжёлым, от которого кружилась голова?


Теперь он стоял напротив, отделённый от запретной комнаты только сантиметрами дерева.


Под дверью пробивалась полоска света - не яркого, электрического, а тёплого, жёлтого, как от лампы накаливания или свечей. Легкий, непонятный шум за дверью прекратился, и тишина сгустилась, давя на уши. Ярослав затаил дыхание. Ему показалось, что кто-то стоит по ту сторону - совсем близко, прислушиваясь так же напряжённо, как он сам.


Он выждал минуту. Другую.


Ничего не происходило.


Страх, сжимавший горло, начал отступать, уступая место глупой, почти мальчишеской решимости. Он пришёл сюда не для того, чтобы стоять под дверью, как нашкодивший школьник. Он пришёл за ответами.


Ярослав протянул руку. Пальцы коснулись холодной бронзы дверной ручки - массивной, старинной, с замысловатым узором. Металл обжёг ладонь, словно накопил в себе весь холод этого дома. Он сжал ручку, собираясь повернуть её медленно, бесшумно.


Ручка повернулась сама.


Дверь распахнулась внутрь с мягким, почти ласковым шелестом, и в ту же секунду на пороге возникла фигура. Она стояла так близко, что Ярослав успел разглядеть только край одежды - тёмной, почти сливающейся с полумраком, - и бледную руку, сжатую в кулак. Фигура сделала шаг вперёд, прямо на него, и в этот момент свет из коридора упал на её лицо.


Ярослав не успел ничего осознать. Он увидел сначала только половинку лица - одну, затем вторую - и что-то в этом сочетании было настолько неправильным, настолько чудовищным, что разум отказался принимать картинку. Глаза расширились, рот раскрылся в беззвучном крике, и он отшатнулся назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и тем, кто стоял на пороге.


Один шаг. Второй.


Пятка нащупала пустоту там, где секунду назад был пол. Перила оказались где-то сбоку, слишком далеко, чтобы успеть за них схватиться. Ярослав почувствовал, как тело теряет равновесие, и в тот же миг - или чуть раньше, или чуть позже, он не мог бы сказать точно - что-то толкнуло его в грудь. Или это был порыв воздуха? Или его собственная нога соскользнула с края? Он так и не понял.


Он летел спиной вниз, врезаясь плечом в перила, слыша, как хрустнуло дерево, и чувствуя, как воздух выбивают из лёгких удары о ступени. Кованые прутья ограждения скользнули под лопатками, и в следующее мгновение он уже перевалился через край, теряя последнюю опору, и полетел в чёрный провал лестничного колодца.


Время растянулось. Ярослав видел, как где-то наверху, у перил, появилась тень - длинная, тонкая, с разметавшимися волосами. Она смотрела вниз, и в её неподвижности было что-то пугающе спокойное. Он слышал, как фигура сказала что-то тихим, почти ласковым голосом, но слов не разобрал, потому что в ушах шумела кровь. Потом он ударился спиной о что-то твёрдое, и мир рассыпался на осколки.


Напоследок - вспышка боли, такой острой, что она перекрыла всё остальное. И тишина. Тёмная, густая, как тот запах в коридоре, который он вдыхал, когда шёл к запретной двери.


В доме снова стало тихо. Свет в комнате на втором этаже погас. Где-то на первом этаже ровно, монотонно гудел вентилятор - такой же, как всегда, ни быстрее, ни медленнее. Только ветер, пробиравшийся сквозь неплотно закрытую дверь чёрного хода, шевелил занавески и тихо, по-хозяйски, гулял по пустым комнатам.


Внизу, у подножия лестницы, на каменном полу вестибюля, лежало тело. Рука была неестественно вывернута, голова запрокинута, глаза открыты. Ярослав смотрел в потолок, туда, где минуту назад стояла фигура на пороге. На верхней площадке никого не было. Только светлая дверь была приоткрыта, и из-за неё тянулся сладковатый, тяжёлый запах, который смешивался с запахом крови на каменных плитах.


Вентилятор гудел. Всё. Больше ничего.


## Глава 1


Комната отдыха для пациентов психиатрической больницы No2 в Баку располагалась на первом этаже, в торце длинного коридора, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет, призванный успокаивать, но за десятилетия накопивший в себе столько тоски, что никакая свежая краска не могла её перекрыть. Здесь было просторнее, чем в палатах, - высокие окна с решётками пропускали больше света, а вдоль стен стояли старые, но ещё крепкие диваны с обивкой из дерматина, потрескавшегося и местами заклеенного изолентой. В углу - телевизор на массивной металлической подставке, привинченный к полу, чтобы никто не мог его опрокинуть. Напротив - несколько кресел, таких же потрёпанных временем, с продавленными сиденьями и следами от чьих-то бесконечных, бесцельных часов.


В мае, конечно, и сюда заглядывало солнце. Узкие полосы света просачивались сквозь решётки и ложились на кафельный пол жёлтыми прямоугольниками, которые в течение дня медленно ползли от порога к стене и обратно, как солнечные часы, отмеряющие время жизни тех, кто здесь сидел. Пахло в комнате отдыха по-особому - хлоркой, которой мыли полы каждое утро, лекарствами, приносимыми на раздаче, и чем-то ещё, тяжёлым, застарелым, въевшимся в обивку диванов за долгие годы. Запахом болезни, который не выветривается даже после самой тщательной уборки. Санитары называли это "дух больницы" и давно перестали замечать, но новички всегда морщились, переступая порог.


Павел Тумасов сидел в углу на старом диване, у стены, покрытой облупившейся краской. Он был пристёгнут к металлической скобе, вмонтированной в стену, - мягким, но надёжным ремнём, который позволял ему немного двигаться, но не давал встать и уйти. Такие ремни использовали для пациентов, которые считались относительно спокойными, но всё же требовали постоянного наблюдения. Павел не возражал. Он давно привык.


Ему было тридцать девять, но выглядел он на все пятьдесят. Седина, густо пробившаяся на висках ещё несколько лет назад, теперь покрывала и затылок, и бороду, которую он не брил уже несколько недель - санитары не поощряли, но и не запрещали, зная, что после приступов бритьё превращается в пытку. Глубокие морщины прорезали лоб и щёки, оставляя на лице следы долгих лет, проведённых здесь. Кожа была бледной, почти прозрачной, с синеватыми прожилками на висках, а глаза - тёмные, глубоко посаженные - смотрели в пространство перед собой с выражением, которое трудно было назвать осмысленным.


Он был постоянным пациентом уже много лет. С небольшими перерывами - были периоды, когда его выписывали, пробовали вернуть к жизни, но всякий раз что-то случалось, и он возвращался обратно, в эту больницу, на этот диван или на койку в палате для буйных, если приступ оказывался слишком сильным. Двенадцать лет, с тех пор как его привезли сюда после той аварии - или после того, что случилось в ту ночь, когда он спасся из горящего дома, а потом упал в ущелье. Врачи говорили о сложных переломах, сотрясении, посттравматическом стрессе. Но настоящая беда началась позже - когда Павел, уже почти оправившись, вдруг перестал говорить. А потом заговорил снова, но о том, чего не было, о том, что не могло быть.


Здесь он провёл двенадцать лет, если считать все возвращения. Он видел, как менялись санитары, как старела медсестра Марьяна, как уходил на пенсию старый врач и приходил новый, молодой, по имени Таир. Павел почти не разговаривал с ними, если не считать тех минут, когда мир вокруг него вдруг распадался на куски и он кричал о том, что видел.


В последнее время было тихо. Это были месяцы, а может, и годы спокойствия, когда Павел сидел на своём диване, ел, когда его кормили, и смотрел в окно. Иногда он поворачивал голову к решётке и долго, неподвижно глядел на кусок неба, который был виден из-за неё. Медсёстры привыкли к нему, почти не замечали, как не замечают мебель в комнате, где живут много лет.


Телевизор работал. Его включали в часы дневного отдыха - для фона, для того, чтобы в комнате был хоть какой-то звук, кроме редких всхлипов старика, который сидел в кресле у окна и постоянно плакал во сне. Сейчас на экране был ведущий - ухоженный мужчина лет пятидесяти в тёмном пиджаке и очках в тонкой оправе, который говорил о художнике, чьи работы собирали полные залы в Москве, Петербурге и даже в Париже.


- Кирилл Мышкин - явление уникальное для современного российского искусства, - вещал ведущий с той особой интонацией, которая в равной мере сочетает восхищение и покровительство. - Молодой художник, чьи портреты сравнивают с лучшими образцами европейской школы, при этом сам он ведёт настолько затворнический образ жизни, что в Сети практически невозможно найти его свежих фотографий. Но его работы говорят сами за себя.


На экране замелькали картины. Крупные планы сменяли друг друга: лица, написанные в странной, тревожной манере. Краски были плотными, почти осязаемыми - казалось, можно протянуть руку и почувствовать под пальцами фактуру мазка. И во всех портретах доминировал красный, во всех оттенках. Редко яркий и кричащий - чаще глубокий, тёмный, как запёкшаяся кровь, или иногда светлый, почти розовый, как свежий рубец. Красные губы, красные отсветы на щеках, красный фон, который обволакивал фигуры, делая их то ли живыми, то ли уже ушедшими куда-то, где время течёт иначе.


Павел смотрел на экран. Сначала без интереса - так же, как смотрел на окно, на руки санитара, когда тот менял ему стакан с водой. Но что-то в этих картинах, в этом красном цвете, в лицах, которые смотрели с экрана пустыми, но почему-то знакомыми глазами, начало просачиваться сквозь туман, окутывавший его сознание.


Он смотрел, как сменяют друг друга портреты. Женщина с длинными светлыми волосами, сидящая в кресле. Мужчина с тростью, опирающийся на подоконник. Девушка в платке, смотрящая в сторону. Все они были разными, но в каждом было что-то, что заставляло Павла напрягаться, подаваться вперёд, насколько позволял ремень.


Ведущий продолжал:


- Особенность техники Мышкина до сих пор вызывает споры среди искусствоведов. Он использует необычные составы для создания своих красок, комбинируя традиционные пигменты с современными полимерами. Некоторые критики отмечают, что его работы обладают странным гипнотическим эффектом - зрители подолгу не могут оторвать взгляд от его портретов, утверждая, что те "живут своей жизнью". Сам художник на эту тему не высказывается, предпочитая, чтобы о его творчестве говорили картины, а не слова.


Павел начал дрожать. Это было не похоже на обычную дрожь от холода или слабости - это шло изнутри, откуда-то из глубины, где двенадцать лет лежали воспоминания, которые он прятал ото всех, включая самого себя. Сначала мелко, едва заметно, так, что санитар, сидевший у входа и листавший старый журнал, не обратил внимания. Потом крупнее, так, что ремень, удерживавший его на диване, натянулся и глухо стукнул о металлическую скобу.


На экране появился новый портрет. Молодая женщина в синем платье, сидящая у открытого окна. За её спиной - море, прибрежные скалы, полоска пляжа. Лицо её было написано с той особой тщательностью, которая отличала Мышкина от других портретистов: каждая черта, каждый блик в глазах, каждый изгиб губ были выписаны так, что казалось - она сейчас повернёт голову и посмотрит прямо на зрителя.


Павел замер. Потом рванулся вперёд с такой силой, что диван сдвинулся на несколько сантиметров, а ремень, удерживавший его, впился в талию, оставляя багровый след. Глаза его, только что пустые и безжизненные, вдруг наполнились ужасом - таким чистым, таким древним, что санитар, наконец оторвавшийся от журнала, замер с открытым ртом, не зная, бежать ли за помощью или попытаться удержать пациента самому.


- Татьяна! - закричал Павел. Голос его, не используемый много лет для связных фраз, сорвался на хрип, но слова были отчётливыми, слишком отчётливыми для человека, которого все считали потерянным для этого мира. - Это она! Она вернулась! Кровь... портреты... она забирает лица!


Он рванулся снова, и диван с грохотом ударился о стену. Рядом с ним стоял пластиковый стакан с водой - он упал, жидкость растеклась по полу, смешиваясь с пылью и старыми пятнами, которые не оттирались годами. Павел не замечал ничего. Он видел только экран, только лицо на портрете, которое смотрело на него с той самой улыбкой, которую он не мог забыть двенадцать лет.


В дверях показались санитары - двое, крепкие, в серых халатах, привыкшие к таким сценам. Один схватил Павла за плечи, пытаясь прижать к дивану, другой принялся расстёгивать пряжку ремня, чтобы затянуть его туже. Но Павел, казалось, не чувствовал их присутствия. Он всё тянулся к экрану, выкрикивая слова, которые давно уже не произносил вслух:


- Она живёт! Она не сгорела! Она рисует! Это её картины! Кровью! Она пишет кровью!


Телевизор продолжал работать. Ведущий что-то рассказывал о следующей выставке Мышкина, которая откроется в Москве в конце лета. На экране появился сам художник - молодой мужчина с длинными светлыми волосами, неловко стоящий перед камерами, прячущий взгляд. Но Павел смотрел не на него. Он смотрел на картины, которые мелькали за спиной ведущего, на лица, написанные в этой жуткой, прекрасной манере, и его крик становился всё громче, всё бессвязнее.


Вошёл врач. Таир был молод - чуть за тридцать, с усталым, но спокойным лицом человека, который привык к тому, что его работа состоит из таких вот внезапных приступов и долгих периодов затишья. Он быстро оценил обстановку: опрокинутый стакан, санитары, пытающиеся удержать пациента, Павел, выгибающийся на диване с силой, которая не верилась в его измождённое тело.


- Успокоительное, - коротко бросил Таир медсестре, которая появилась в дверях с подносом. - Двойную дозу.


Он подошёл к Павлу, взял его за руку - не для того, чтобы удержать, а чтобы найти вену, когда санитары наконец прижмут его к спинке дивана. Павел дёрнулся с неожиданной силой, и его рука, вырвавшись из захвата санитара, задела лицо Таира - край ногтя, случайно, но с размаху, оставил на скуле врача тонкую, мгновенно покрасневшую царапину. Таир поморщился, но руки не убрал, дождался, пока санитары прижмут плечи Павла к дивану, и сделал укол.


Павел вздрогнул, потом его тело обмякло, и он откинулся на спинку, всё ещё не закрывая глаз. Зрачки его были расширены, дыхание тяжёлым, но крики прекратились. Он сидел, глядя в потолок, и что-то беззвучно шевелил губами.


Санитары переглянулись, поправили ремень, подняли стакан. Медсестра вытерла пол. Таир провёл пальцем по скуле, посмотрел на капельку крови, выступившую на кончике пальца, и вздохнул.


Он взял карту, которую принесла медсестра, и начал писать, присев на край дивана. Каллиграфическим почерком, привычным для человека, который заполняет такие бланки каждый день, он вывел дату, время, название телепередачи ("Современное искусство. Кирилл Мышкин"), содержание бреда - кратко, по-медицински: "Пациент выкрикивает имя "Татьяна", утверждает, что художник Мышкин связан с некоей женщиной, которая "пишет кровью" и "забирает лица". Агрессия, двигательное возбуждение. После введения седативных препаратов состояние стабилизировано".


Он отложил ручку, взглянул на Павла. Тот сидел неподвижно, но глаза его были открыты, и в них, впервые за долгое время, было что-то кроме пустоты.


- Ну вот, опять, - сказал Таир, обращаясь больше к самому себе, чем к медсестре. - Выключите поскорее телевизор, пожалуйста. И вообще лучше пореже включайте.


Медсестра кивнула, подошла к стене, где висел удлинитель, и выдернула шнур из розетки. Экран погас, комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только светом из коридора, просачивающимся сквозь матовое стекло двери.


Таир ещё раз взглянул на карту, потом на Павла. В графе "Диагноз" было написано то, что значилось там уже много лет: "Посттравматическое стрессовое расстройство с психотическими эпизодами. F43.1".


- Что там за передача? - спросила медсестра, собирая поднос. - Прямо так его жестко зацепило.


- Художник какой-то, - ответил Таир, закрывая карту. - Мышкин. Из России. Молодой, говорят, очень известный. Картины странные, много красного.


Он помолчал, глядя на Павла. Тот затих, но дыхание оставалось неровным, и пальцы правой руки, лежавшей на колене, слабо, но ритмично подёргивались, словно рисовали что-то в воздухе.


- Ладно, - сказал Таир, поправляя халат. - Переведите его пока в палату, пусть отдохнёт.


Он вышел в коридор, где его ждала очередная папка с историями болезни. По пути провёл пальцем по скуле - царапина саднила, но это была ерунда, привычное дело. Он зашёл в ординаторскую, сел за стол, открыл папку, но мысли его всё ещё были в комнате отдыха. Странный приступ, подумал он. Столько лет молчал, и вдруг - на тебе. Имя какое-то выкрикивал, Татьяна. Может, родственница? В карте ничего такого не было. Ну да ладно, утро вечера мудренее.


Он взял ручку и принялся заполнять очередной бланк, забыв о странном совпадении так же быстро, как забывал о большинстве приступов, случившихся на его дежурствах.


В комнате отдыха санитары помогли Павлу подняться. Он шёл, почти не сознавая, куда его ведут, позволяя вести себя за руки, как ребёнка. В палате, куда его привели, было тихо. Он лёг на койку, и санитары пристегнули его ремнями, на всякий случай. Павел лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, где минуту назад, в другой комнате, светился экран. Губы его шевелились, но звука не было.


Медсестра, поправив одеяло, вышла, и он остался один - пристёгнутый к койке, в полумраке, пахнущем хлоркой и лекарствами. Слёзы - первые за много лет - потекли по его щекам, падая на подушку и оставляя на ней тёмные, влажные пятна.


## Глава 2


Квартира, которую студентка третьего курса факультета истории искусства РГГУ Наталья Логинова снимала вместе с подругой, находилась в старом московском районе, в доме с высокими потолками и широкими лестничными пролётами, где ещё чувствовалось дыхание прошлого века. Дом был дореволюционной постройки, с облупившейся лепниной на фасаде и тяжёлой деревянной дверью в подъезд, которая с трудом поддавалась, если не знаешь, с какой стороны нажать. Внутри пахло деревом, старой штукатуркой и чем-то ещё неуловимым - временем, наверное, которое здесь, в этих стенах, текло иначе, чем на шумных московских улицах.


Их комната была угловой, с двумя окнами, выходившими во двор, где росли старые липы. Майские вечера здесь были особенно хороши - солнце задерживалось над горизонтом дольше, чем в центре, и золотистый свет просачивался сквозь молодую листву, ложась на пол длинными, дрожащими полосами. Наталья любила это время дня, когда можно было сидеть у окна с чашкой чая и смотреть, как меняется свет, как тени удлиняются, а город за окном постепенно затихает.


В комнате царил творческий беспорядок, который, впрочем, имел свою, только Наталье ведомую, систему. На стенах, оклеенных вместо обоев листами ватмана, висели репродукции, фотографии, наброски, вырезки из журналов. Здесь были и Врубель с его демонами, и Серов с портретами княгинь, и несколько работ современных художников, чьи имена Наталья произносила с особым, почтительным придыханием. Но больше всего места занимали картины Кирилла Мышкина - точнее, их распечатки, которые она собирала по крупицам из интернета, потому что купить альбом с его работами было почти невозможно, а на выставки, проходившие в Москве, попадали далеко не все желающие.


Подруга Натальи, Лена, с которой они снимали квартиру уже второй год, была на другом факультете - училась на филолога, и её половина комнаты выглядела иначе: аккуратные стопки книг, чистый стол, никаких разбросанных кистей и пятен краски на полу. Лена любила порядок и часто ворчала, что Наталья превратила их общее пространство в филиал мастерской. Но ворчала беззлобно, потому что сама была такой же увлечённой - только не живописью, а словами. Они дополняли друг друга: Лена правила тексты Натальи, когда та писала статьи для студенческой газеты, а Наталья помогала Лене с оформлением докладов и презентаций.


Сейчас Лены не было - она уехала к родителям на выходные, и Наталья осталась одна, что случалось нечасто, и она всегда ценила эти редкие вечера, когда можно было работать, не отвлекаясь на разговоры, и слушать ту музыку, которая нравится только ей.


Наталья сидела за своим столом, стоявшим у окна, поджав под себя ноги, в длинной рубашке цвета слоновой кости, которую носила дома, - свободной, с закатанными до локтя рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей. Майские вечера были ещё прохладными, но в комнате, на третьем этаже, воздух успевал прогреться за день, и можно было ходить в чём-то лёгком, не кутаясь в кофты. Её соломенного цвета волосы были сегодня особенно пышными - крупные локоны, казалось, жили своей жизнью, то падая на лицо, то откидываясь назад, когда она нетерпеливо встряхивала головой. Причёска была объёмной, с лёгкой небрежностью, которая на самом деле требовала немало времени, но Наталья делала вид, что это вышло само собой. Волосы обрамляли её лицо с тонкими, почти античными чертами - высокие скулы, прямой нос, чуть приоткрытые губы, покрытые прозрачной, натуральной помадой. Светлая кожа выделялась на фоне светлой рубашки, а глаза - серо-зелёные, с длинными ресницами - были подведены аккуратной линией, что делало взгляд более глубоким, почти загадочным.


Наталья знала, что красива, но не придавала этому особого значения. Её амбиции лежали в другой плоскости. Она хотела быть не просто художницей - она хотела быть той, кто пишет историю искусства. Или хотя бы той, кто понимает её лучше других.


Сейчас она изучала сайт галереи, представлявшей Кирилла Мышкина. Страница загружалась медленно, и Наталья успела отхлебнуть из чашки, стоявшей на краю стола, поморщиться - чай давно остыл - и отставить её подальше, чтобы случайно не опрокинуть на ноутбук. Наконец на экране появилось главное меню: "Выставки", "Биография", "Работы", "Пресса".


Она кликнула на "Биографию". Текст был коротким, почти сухим, но Наталья вчитывалась в каждую строчку, словно надеялась найти что-то, что ускользало от других.


"Кирилл Мышкин родился в Подмосковье, в семье инженера. Родители погибли, когда он был ребёнком. Воспитывался бабушкой, которая привила ему интерес к рисованию. Бабушка умерла несколько лет назад. Учился в художественном училище, затем в институте. Долгое время не выставлялся, работал в одиночестве. Первая персональная выставка - три года назад, в маленькой галерее на Арбате. Успех был оглушительным. Следующие выставки - в Москве, Петербурге, затем в Париже и Лондоне. Сейчас - один из самых востребованных портретистов современности".


Наталья перечитала абзац про родителей дважды. "Погибли, когда он был ребёнком", - прошептала она, чувствуя, как эта деталь добавляет образу Мышкина новую глубину. Сирота, выросший с бабушкой, потерявший и её, - в этом было что-то, что объясняло его затворничество, его нежелание быть на виду. Или, по крайней мере, давало повод для размышлений.


Она пролистала страницу ниже. Там были фотографии - официальные, с выставок и пресс-конференций. На одной Мышкин стоял на фоне афиши, опустив голову так, что длинные светлые волосы закрывали половину лица. На другой - выходил из галереи, окружённый охраной, и на снимок попал только его затылок. На третьей - сидел за столом перед микрофонами, но лицо его было в тени, а руки - бледные, с длинными пальцами - лежали на столе неподвижно, словно принадлежали не живому человеку, а восковой фигуре. Наталья знала эти снимки почти наизусть - они были единственными, которые существовали в открытом доступе. И всё же она рассматривала их снова и снова, пытаясь разглядеть то, что ускользало от камеры.


- Какой же ты странный, - сказала она вслух, обращаясь к фотографии, и в её голосе не было подозрительности, только искреннее любопытство. Ей просто хотелось понять, что стоит за этим отстранённым, почти неживым образом. Может быть, за ним скрывается обычный человек, который просто устал от внимания?


Она открыла раздел "Работы". Здесь картин было больше, и они были качественнее, чем те, что она находила в других местах. Наталья задержала дыхание, когда на экране появился портрет, который она знала почти наизусть, но каждый раз смотрела на него так, словно видела впервые.


Женщина в синем платье, сидящая у открытого окна. За её спиной - море, прибрежные скалы, полоска пляжа. Лицо её написано так, что кажется - она сейчас повернётся. В глазах - глубина, которую невозможно передать словами. И красный. Повсюду красный. Не фон - нет, фон был нейтральным, почти бесцветным, но красный пронизывал всё: отблеск на щеке, тени под глазами, изгиб губ. Словно сама жизнь этого портрета питалась этим цветом.


Наталья переключилась на другую работу. Мужчина с тростью, опирающийся на подоконник. Та же манера, те же плотные, почти пастозные мазки, тот же странный, притягивающий взгляд. И красный - на этот раз более тёмный, почти чёрный в тенях, вырывающийся наружу только на губах, на сгибе локтя, на кончиках пальцев.


- Как он это делает? - прошептала Наталья сама себе. Это был вопрос художника художнику, вопрос о мастерстве, о технике, о той алхимии, которая превращает краски в живую плоть на холсте.


Она знала теорию. Читала статьи искусствоведов, которые спорили о техниках Мышкина, о его необычных составах красок, о смешении традиционных пигментов с современными полимерами. Но объяснения не удовлетворяли её. В этих портретах было что-то ещё, что-то, что не поддавалось анализу, что оставалось за пределами слов. Ей хотелось понять это "что-то" - не для того, чтобы разоблачать, а чтобы научиться видеть глубже.


Она откинулась на спинку стула, и волосы рассыпались по плечам золотистым водопадом. За окном уже темнело - майский день угасал быстро, сумерки сгущались, и в комнате становилось всё темнее, только экран ноутбука светился ровным, холодным светом, отражаясь в её расширенных зрачках.


Наталья думала о Мышкине. Не только о его картинах - о нём самом. О том, кто он, почему прячется от камер, почему не даёт интервью, почему его лицо остаётся загадкой для публики. В этом была своя логика - многие художники избегают внимания, предпочитая, чтобы их работы говорили сами за себя. Но здесь было что-то другое. Не подозрительное, нет - просто очень, очень личное. Как будто он боялся, что если его увидят, то перестанут видеть его картины. Или что за этим стояла какая-то история, о которой он не хотел вспоминать.


"Интересно, каково это - быть им? - подумала она. - Сидеть в пустом доме, ночами писать картины, которые потом будут висеть в лучших галереях, и знать, что никто в мире не знает, кто ты на самом деле. Может быть, это и есть свобода?"


Она открыла новую вкладку и ввела в поисковике: "Кирилл Мышкин биография подробности". Результатов было много, но все они повторяли одну и ту же скудную информацию. Она пролистала несколько страниц, наткнулась на форум коллекционеров, где обсуждали цены на его работы, на интервью с кураторами, которые рассказывали о том, как тяжело уговорить Мышкина на выставку, на короткую заметку в каком-то художественном журнале о том, что художник работает исключительно ночью и никого не пускает в свою мастерскую.


"Мастерская", - повторила Наталья. Это слово звучало загадочно и романтично. Где она находится? Что там происходит? Каково это - работать в полном одиночестве, когда никто не видит, как рождается картина? Наверное, в этом есть что-то магическое.


Она нашла ещё одну заметку - на этот раз о том, что художник живёт в Подмосковье, в собственном доме, который редко покидает. Адрес не назывался, но было упоминание о том, что это где-то на западе области, в лесной зоне, где нет соседей.


- Затворник, - сказала Наталья вслух, пробуя слово на вкус. - Настоящий затворник. Интересно, он и правда никогда не скучает? Или ему просто нравится тишина?


Она закрыла вкладку и снова вернулась к фотографиям. Разглядывала их так долго, что начала замечать детали, которые ускользали при первом взгляде. На одной из пресс-конференций, судя по дате, совсем недавней, Мышкин сидел за столом, и рядом с ним, чуть позади, стоял мужчина в тёмном костюме - его менеджер, Сергей, как гласила подпись. Наталья прочитала все доступные интервью с Сергеем, но они были такими же обтекаемыми, как и всё, что касалось Мышкина: "художник работает", "художник не даёт комментариев", "художник благодарит поклонников за интерес".


- Наверное, Сергей единственный, кто его видит, - подумала она вслух. - Интересно, каково это - быть единственным человеком, который знает, что происходит за закрытыми дверями?


Она потянулась, разминая затекшую шею, и взглянула на часы в углу экрана. Было уже почти одиннадцать. Завтра - лекции, потом практикум по живописи, потом встреча с научным руководителем, которая должна была утвердить тему курсовой. Нужно было ложиться.


Наталья закрыла ноутбук, но не сразу встала. Она сидела, глядя на тёмный экран, на котором отражалась её собственная фигура - светлое пятно лица, тёмные глаза, размытые локоны. Она думала о Мышкине, о его сиротском детстве, о бабушке, которая вырастила его и научила рисовать, о доме в лесу, где он живёт один, о портретах, которые смотрят на мир пустыми, но почему-то живыми глазами. И ей становилось интересно - не как следователю, а как художнику, как человеку, который сам пытается понять природу творчества.


Она взяла с полки блокнот, который вела для заметок, и на чистом листе крупно написала: "Мышкин. Вопросы для курсовой".


Ниже она перечислила:


"1. Техника: что делает его краски такими плотными? Откуда такая глубина цвета? Может быть, это связано с составом красок?


2. Композиция: почему он выбирает именно портретный жанр? Что его привлекает в лицах? Как он добивается этого эффекта присутствия?


3. Биография: как повлияло на его творчество сиротство? Почему он выбрал затворничество? Это осознанный выбор или следствие обстоятельств?"


Она посмотрела на список и улыбнулась. Вопросов было много, и на большинство из них, наверное, не было ответов в открытых источниках. Но может быть, в этом и заключалась задача курсовой - не просто пересказать чужие статьи, а попытаться разобраться самой.


Наталья закрыла блокнот, потушила свет и легла в кровать. Долго ещё смотрела в потолок, где от уличного фонаря дрожали жёлтые отсветы. Думала о художнике с лицом, скрытым от мира, и о его портретах, которые смотрели на зрителей глазами, полными красного цвета.


- Может быть, когда-нибудь я смогу с ним встретиться, - прошептала она в темноте. Это была мечта, не более. Но от этой мысли на душе становилось тепло и немного тревожно, как перед чем-то большим, что должно случиться в будущем. Может быть, на пресс-конференции, которую он даёт раз в год? Говорят, она будет в конце мая. Наталья записала в блокноте дату и решила, что обязательно туда пойдёт. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы увидеть его живьём, хоть издалека. В конце концов, для курсовой это было бы очень полезно.


## Глава 3


Утро понедельника началось для Натальи с будильника, который зазвенел в половине девятого, разорвав тишину комнаты настойчивой трелью. Она протянула руку, нащупала телефон на тумбочке, отключила звук и ещё несколько минут лежала, глядя в потолок, где солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы, дрожали и переливались, словно живые. Майское солнце уже вовсю светило за окном, и в комнате было тепло и уютно.


Лена спала на своей половине, свернувшись калачиком под толстым одеялом - она всегда мёрзла по утрам, даже в мае, и Наталья часто подшучивала над ней, что филологам положено быть чувствительными к холоду. Сейчас Лена мирно посапывала, уткнувшись носом в подушку, и будить её было рано - у неё первая пара только к десяти. Наталья старалась двигаться бесшумно, чтобы не разбудить подругу.


Она поднялась, потянулась, разминая затекшие за ночь мышцы, и босиком прошлёпала в крошечный санузел в конце коридора. В зеркале отразилась заспанная девушка с пышными соломенными локонами, растрёпанными после сна, и лёгкими следами теней под глазами - вчера она засиделась допоздна, изучая сайт галереи. Наталья умылась, привела волосы в порядок, наскоро нанесла макияж - привычные тени на веках, стрелки, прозрачную помаду - и вернулась в комнату, чувствуя, как уходят остатки сна.


Она налила в чайник воду, включила его и, пока грелось, открыла ноутбук. Экран засветился, и через секунду перед ней снова был сайт галереи, на котором она остановилась вчера. Наталья хотела ещё раз посмотреть раздел с биографией, но взгляд упал на вкладку "Новости", которую она вчера пролистала мельком, не задержавшись.


Она кликнула на неё.


Страница загрузилась, и первой же заметкой, датированной прошлым месяцем, оказалась короткая, почти формальная запись:


"Трагически погиб личный водитель художника Кирилла Мышкина".


Наталья замерла. Пальцы застыли над тачпадом, не дойдя до следующей строчки. Она перечитала заголовок ещё раз, вглядываясь в слова, словно надеясь, что они изменятся, но нет - текст был таким же сухим и официальным.


Она прочитала заметку целиком. Всего несколько предложений: Ярослав Соболев, тридцати четырёх лет, неудачно упал с лестницы в доме художника. Прибывшая скорая помощь констатировала смерть. Официальная версия - несчастный случай. Кирилл Мышкин выразил соболезнования семье погибшего и попросил уважать их частную жизнь в это трудное время.


"Упал с лестницы", - прошептала Наталья, и почему-то эти слова прозвучали в её голове не так, как, наверное, должны были. Она представила себе широкую лестницу, тёмное дерево перил, высокий пролёт. И человека, который падает. Почему-то эта картинка возникла перед глазами слишком отчётливо, словно она видела её не в воображении, а наяву.


Она мотнула головой, прогоняя наваждение. Несчастные случаи бывают. Люди падают с лестниц, попадают в аварии, тонут в реках. Это часть жизни, пусть и трагическая. Но что-то в этой заметке было не так. Не в самом факте - в том, как она была подана. Коротко, сухо, без подробностей, без фотографий, без имён свидетелей. Словно кто-то очень хотел, чтобы эта новость прошла незамеченной.


Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь. Наталья машинально налила кипяток в кружку, бросила пакетик зелёного чая, но не отпила, продолжая смотреть на экран. Её взгляд скользнул по строчкам ещё раз, задержавшись на имени: Ярослав Соболев. Водитель. Тридцать четыре года. Она представила себе мужчину этого возраста - молодой, наверное, крепкий, с руками, привыкшими к рулю. Что он делал в доме художника? Почему упал с лестницы? И главное - почему эта новость появилась только здесь, на сайте галереи, и больше нигде?


Она открыла новую вкладку и ввела в поисковике: "Ярослав Соболев гибель". Результатов было немного. Несколько коротких заметок в местных новостных лентах, повторявших ту же информацию, что и на сайте галереи, и - ничего. Ни развёрнутых статей, ни комментариев очевидцев, ни даже фотографии погибшего. Словно человек исчез, не оставив следа.


Наталья пролистала страницу ниже. На второй странице поисковой выдачи она наткнулась на ссылку на какой-то художественный форум. Название темы было: "Мышкин и его водитель - что случилось на самом деле?" Она кликнула, и перед ней открылось обсуждение, которое длилось всего пару дней и затем заглохло.


Сообщений было немного, штук десять, не больше. Большинство участников форума, судя по никам, были поклонниками творчества Мышкина, и их комментарии выражали в основном сочувствие художнику.


"Ужасная трагедия, бедный Кирилл, он и так редко появляется на людях, а теперь ещё и такое переживание".

"Соболезнования семье водителя. Но зачем выносить это на обсуждение? Пусть художник переживает это горе в покое".

"Несчастный случай, бывает. Не надо искать тайны там, где их нет".


Наталья пролистала эти сообщения, не задерживаясь. Они не давали никакой информации, только эмоции. Но в самом низу страницы, почти в самом конце обсуждения, она увидела сообщение, которое было помечено как "скрыто", а под ним - ссылка на скриншот. Кто-то из участников написал: "Видел вот это в другой ветке, но пост удалили. Странно".


Наталья нажала на ссылку. Скриншот открылся в новой вкладке. Это был фрагмент форума, на котором было опубликовано одно-единственное сообщение. Автор значился как "Гость", дата и время стояли те самые - несколько часов после того, как появилась новость о гибели водителя. Текст был коротким, написанным нервно, сбивчиво, словно человек торопился, боясь, что не успеет высказаться:


"Ярик в последнее время сам не свой был. Говорил, что дом художника - нехорошее место. Хотел уволиться, но боялся. Не верю я в этот несчастный случай".


Наталья перечитала сообщение трижды. С каждым разом оно казалось всё более странным. "Нехорошее место" - что это значит? Почему дом художника, дом, где живёт один из самых известных портретистов современности, может быть "нехорошим"? И почему водитель боялся уволиться? Чего он боялся? Самого Мышкина? Кого-то ещё? Или чего-то такого, о чём не решался говорить вслух?


Она посмотрела на ник автора. "Гость". Это означало, что человек не был зарегистрирован на форуме, а оставил сообщение анонимно, возможно, специально создав временный аккаунт, который потом удалил. Или просто написал в режиме гостевого доступа, не желая, чтобы его идентифицировали.


Наталья попыталась найти исходную ветку, на которую ссылался автор скриншота, но та была удалена. Не осталось ничего, кроме этого скриншота, который кто-то успел сохранить и выложить заново. Словно кто-то хотел, чтобы этот след не исчез окончательно.


Она откинулась на спинку стула, не сводя глаз с экрана. В комнате было тихо, только за окном щебетали птицы да в коридоре, за стеной, что-то упало и разбилось - кажется, Лена наконец проснулась и уронила кружку. Наталья не сразу обратила на это внимание, продолжая переваривать информацию.


- Ты чего там? - донёсся из коридора сонный голос Лены. - Опять за своим ноутбуком с утра пораньше?


- Да, сейчас, - откликнулась Наталья, но не пошевелилась.


"Ярик в последнее время сам не свой был". Кто этот человек, написавший сообщение? Друг? Коллега? Родственник? Тот, кто знал Ярослава лично, раз называл его по имени, по-свойски, как старого знакомого. И этот человек знал, что водитель собирался уволиться, но боялся. Боялся чего? Работодателя? Художника, который, судя по всему, был замкнутым, но не агрессивным? Или чего-то, что происходило в этом доме?


"Дом художника - нехорошее место". Наталья задумалась. Она вспомнила, что в биографии Мышкина было сказано, что он живёт в Подмосковье, в собственном доме, в лесной зоне, где нет соседей. Затворническое существование, полное одиночество. Может быть, это одиночество пугало водителя? Или были другие причины?


Она представила себе этот дом. Старый, наверное, двухэтажный, с высокими окнами и массивной дверью. Вокруг - лес, тишина, только ветер шумит в кронах. Ночью - темнота, ни одного огонька по соседству. И внутри - художник, который не любит, когда его беспокоят, который работает по ночам и никого не впускает в свою мастерскую. Что могло происходить в этом доме, что заставило взрослого мужчину бояться уволиться?


Наталья поёжилась, хотя в комнате было тепло. Она посмотрела на свои руки, лежавшие на столе, и заметила, что пальцы слегка дрожат. Не от страха - от волнения. Ей вдруг показалось, что она наткнулась на что-то, чего не должна была видеть. Как будто случайно приоткрыла дверь, за которой происходит нечто, не предназначенное для посторонних глаз.


- Наташ, ты чай будешь? - крикнула Лена из кухни. - Я себе завариваю.


- Да, налей и мне, пожалуйста.


Она сделала глоток остывшего чая из своей кружки, поморщилась и поставила её в сторону. Взяла телефон, сфотографировала экран с сообщением, чтобы сохранить скриншот у себя. Потом открыла блокнот, который вела для заметок, и на чистой странице написала:


"Ярослав Соболев, водитель Мышкина, погиб месяц назад, упав с лестницы в доме художника. Несчастный случай? В анонимном сообщении говорится, что он боялся дома и хотел уволиться".


Она посмотрела на написанное и вдруг почувствовала себя глупо. Что она делает? Расследует чью-то смерть? Она же не детектив, не журналист, просто студентка, которая пишет курсовую о творчестве художника. С чего она вообще взяла, что в этой истории есть что-то подозрительное? Несчастные случаи бывают, и водитель, который хотел уволиться, мог просто выпить лишнего или поскользнуться на лестнице. А анонимное сообщение в интернете - кто угодно мог его написать. Может быть, это был просто неудачный розыгрыш, злая шутка.


Но всё равно где-то в глубине души оставалось это странное, необъяснимое чувство, что здесь что-то не так. Не доказательство, не подозрение - просто лёгкий холодок, пробежавший по спине, когда она читала слова "нехорошее место".


Лена вошла в комнату с двумя кружками свежего чая, поставила одну перед Натальей и села на свою кровать, поджав под себя ноги. Она была в длинной футболке и растянутых трениках, волосы собраны в небрежный пучок, глаза ещё сонные.


- Ты чего такая задумчивая? - спросила она, отхлебывая чай. - Опять над своей курсовой сидишь?


- Да, - Наталья закрыла ноутбук, не желая показывать подруге, что именно она там искала. - Интересный художник попался. Мышкин. Слышала о таком?


- Мышкин? - Лена наморщила лоб. - Это который портреты пишет? В красных тонах? У нас на филфаке одна девчонка реферат по нему писала, говорила, что его картины завораживают. Ты его работы видела?


- Видела, - кивнула Наталья. - Они... странные. Очень.


- Ну, художники все странные, - философски заметила Лена, допивая чай. - Ладно, я в душ. У меня сегодня первая пара только в десять, так что я ещё успею.


Она вышла, и Наталья осталась одна. Посмотрела на закрытый ноутбук, на блокнот с записью о погибшем водителе, на свои руки, всё ещё слегка подрагивающие. Взяла телефон, ещё раз посмотрела на сохранённый скриншот. "Ярик в последнее время сам не свой был. Говорил, что дом художника - нехорошее место". Кто бы это ни написал, этот человек знал Ярослава. Может быть, знал и что-то ещё. Но как его найти? Аккаунт удалён, имени нет, никаких зацепок.


Она вздохнула, отложила телефон и взяла блокнот с конспектами. Нужно было готовиться к лекции, которая начиналась через час. Она открыла тетрадь, перечитала вчерашние записи, но мысли всё время возвращались к тому, что она только что прочитала. "Нехорошее место". Что это значит? Почему водитель боялся уволиться?


Она представила себе, как набирает в поисковике "дом Мышкина" и находит его адрес. Потом садится на электричку, едет за город, идёт по лесной дороге, находит этот дом. А потом? Что она там скажет? "Здравствуйте, я студентка, пишу курсовую, у вас, говорят, водитель с лестницы упал?" Глупость, конечно. Её никто не пустит, да и зачем ей это?


Но мысль о том, что где-то есть дом, в котором происходят странные вещи, а художник, чьи картины она изучает, возможно, знает о них больше, чем говорит, не отпускала. Она вспомнила, что в конце мая, кажется, будет пресс-конференция, которую Мышкин даёт раз в году. Может быть, стоит попытаться туда попасть? Просто чтобы посмотреть на него живьём, увидеть, как он держится, что говорит. В конце концов, для курсовой это было бы полезно.


Наталья собрала рюкзак, надела лёгкую куртку - майское утро было тёплым, но в аудиториях всё ещё было прохладно - и вышла из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью, чтобы не разбудить Лену, которая, судя по звукам, всё ещё была в душе.


В подъезде пахло свежестью и чем-то сладким - кто-то из соседей готовил завтрак. Она спустилась по лестнице, вышла во двор, и солнце ударило в лицо, заставив прищуриться.


По дороге на факультет она достала наушники, включила музыку, но мысли всё равно возвращались к тому, что она прочитала утром. "Нехорошее место". Эта фраза застряла в голове, как заноза, которую не вытащить. Она представила себе дом в лесу, тёмные окна, тяжёлую дверь, лестницу, с которой упал человек. И в этом доме - художник, который пишет портреты, полные красного цвета, и никого не впускает в свою жизнь.


- Странно всё это, - прошептала она сама себе, и ветер унёс её слова, растворив в шуме утреннего города.


Но странно - это ещё не значит подозрительно. Просто любопытно. И, наверное, ничего большего в этом нет.


## Глава 4


Кафе "Кофейная пауза" располагалось на первом этаже старого доходного дома в центре Москвы, и Наталья любила это место за высокие потолки с лепниной, огромные окна, выходящие на тихую улицу, и за особую, ни на что не похожую атмосферу - здесь пахло свежемолотым кофе, выпечкой и ещё чем-то неуловимым, напоминавшим о временах, когда Москва была совсем другой. Стены кафе были выкрашены в тёплый терракотовый цвет, повсюду висели чёрно-белые фотографии старого города, а за стойкой, заставленной стеклянными витринами с пирожными и эклерами, хозяйничал бармен в фартуке, который помнил всех постоянных посетителей по имени.


Наталья пришла чуть раньше назначенного времени, выбрала столик у окна, откуда открывался вид на неширокий тротуар и кроны лип, только начинавших зеленеть после долгой зимы, и заказала себе капучино. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на улицу, где прохожие спешили по своим делам - женщины с сумками, мужчины в деловых костюмах, студенты с рюкзаками. Майское солнце освещало их лица, и казалось, что весь мир куда-то торопится, только она одна никуда не спешит.


Её бойфренд Илья появился через пять минут, когда её капучино уже остыл. Он вошёл в кафе, огляделся, заметил её и направился к столику, чуть прихрамывая - вчера на тренировке потянул ногу. Илья был молодым психиатром, работал в городской клинике, и в свои двадцать три выглядел старше благодаря очкам в тонкой оправе и привычке смотреть на собеседника внимательно, чуть прищурившись, словно ставил диагноз. На самом деле он был весёлым, даже немного легкомысленным, но работа накладывала отпечаток - его коллеги часто говорили, что профессия сама выбирает тех, кто ей подходит, и Илья подходил идеально.


- Привет, - сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать Наталью в щёку. - Ты сегодня рано.


- Мне хотелось прогуляться, - ответила она, отодвигая для него стул. - Погода хорошая.


Илья скинул лёгкую куртку, повесил её на спинку стула, сел и взял меню. Пока он изучал страницы, Наталья смотрела на него и думала, что ей нравится, как он здесь сидит - уверенно, спокойно, как человек, который знает, чего хочет. Это было одним из тех качеств, которые её в нём привлекали. Илья заказал американо и круассан, потом откинулся на спинку и улыбнулся.


- Ну, рассказывай. Как твоя курсовая?


Наталья оживилась. Ей нравилось рассказывать Илье о своих проектах - он слушал внимательно, задавал вопросы, и в его вопросах всегда чувствовался не только профессиональный интерес психиатра, но и искреннее любопытство.


- Я же тебе уже рассказывала несколько раз, - снисходительно сказала она, обхватив ладонями чашку. - Кирилл Мышкин.


- Мышкин? - Илья поднял бровь. - Это тот художник, про которого все говорят? С портретами?


- Да, - Наталья кивнула. - Он сейчас очень известный. Портретист. У него странная техника - плотные мазки, много красного цвета, и лица... они как будто живые. Смотришь и не можешь оторваться.


Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и чувствовала, как щёки начинают розоветь от возбуждения. Илья слушал, попивая принесённый официантом американо, и на его лице появилось то выражение, которое Наталья знала - он что-то обдумывал.


- И что же тебя в нём заинтересовало? - спросил он. - Кроме техники?


- Он очень загадочный, - ответила Наталья. - Никто не знает, где он пишет картины. Он не пускает никого в свою мастерскую, даже менеджер говорит, что это закрытая территория. А ещё он почти не выходит из дома, даёт только одну пресс-конференцию в год и никогда не общается с журналистами лично.


Илья усмехнулся.


- Звучит как описание одного из моих пациентов. Только те, кого я наблюдаю, обычно не продают картины за миллионы.


- Ну вот, - Наталья оживилась ещё больше, - а это как раз то, что мне интересно. Что у него в голове? Почему он так скрывается? Может быть, у него есть какие-то психологические особенности?


Илья отставил чашку и посмотрел на неё с лёгкой иронией.


- Ты хочешь, чтобы я поставил диагноз по интернету? Я, конечно, психиатр, но не экстрасенс.


- Нет, я серьёзно, - Наталья наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. - Он затворник. У него нет друзей, нет близких, он не появляется на публике. Говорят, у него была какая-то травма в прошлом, но никто точно не знает.


Илья пожал плечами.


- Затворничество само по себе не диагноз. Есть люди, которым комфортно в одиночестве. Может быть, у него социальная тревожность, может быть, он просто интроверт в очень яркой форме. Или у него был негативный опыт общения с публикой. Но без личной встречи, без обследования это всё гадания на кофейной гуще.


Он взял круассан, отломил кусочек и отправил в рот, запивая кофе. Наталья смотрела на него, чувствуя, что её энтузиазм немного угасает. Она надеялась на большее - может быть, на какую-то профессиональную догадку, на то, что Илья вспомнит что-то из практики, какой-то похожий случай. Но он, кажется, не придавал её словам особого значения.


- Просто он очень странный, - сказала она тише. - Я читала всё, что нашла о нём, и у меня такое чувство, что он что-то скрывает.


- Может быть, он просто хочет, чтобы о нём судили по картинам, а не по биографии, - предположил Илья. - Это не преступление.


- Я и не говорю, что преступление, - Наталья отодвинула чашку. - Просто... интересно. Для курсовой. Чтобы понять художника, нужно понять, что у него внутри.


Илья допил кофе, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с той мягкой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он хотел её успокоить.


- Ну, если хочешь, я могу спросить у коллег. Может быть, кто-то сталкивался с подобными случаями. Хотя, честно говоря, я сомневаюсь. Художники-затворники - это не редкость, если подумать. Вспомни хотя бы Дюрера, или Ван Гога, или... ну, кого угодно.


Наталья кивнула, хотя ответ её не удовлетворил. Ей хотелось, чтобы Илья проявил больше интереса, может быть, даже немного загорелся этой темой, как она сама. Но он уже переключился на другое - достал телефон, взглянул на время, потом сказал, что через час у него консультация, и надо заехать в аптеку. Они допили кофе, Илья расплатился, и они вышли на улицу, где солнце уже снова вольготно разгулялось, окрашивая дома в золотистые тона.


- Позвони вечером, - сказал Илья, поцеловав её на прощание. - Если будут новости по твоему художнику - скажу.


Наталья кивнула и пошла в сторону общежития, чувствуя лёгкое разочарование. Ей казалось, что она стоит на пороге чего-то важного, но Илья, как ей думалось, не разделял её увлечения.


***


Вечером, уже после смены, Илья сидел в своей однокомнатной квартире на юго-западе Москвы. Квартира была небольшой, но уютной - здесь было царство книг и кофе, на стенах висели пара репродукций картин, которые Наталья подарила ему на день рождения, а на полках теснились тома по психиатрии, неврологии и клинической психологии. За окном уже стемнело, и только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на потолок дрожащие тени.


Он сидел за столом, перед ноутбуком, и листал ленту новостей, когда на экране высветился входящий вызов. Имя на экране было знакомым - Таир. Они учились вместе на одном курсе, но после окончания института пути разошлись: Таир уехал в Баку, устроился в психиатрическую больницу, а Илья остался в Москве. Они общались редко, раз в несколько месяцев, но старались поддерживать связь - общих знакомых было много, да и профессиональные интересы оставались.


Илья принял вызов. На экране появилось лицо Таира - смуглое, с чётко очерченными скулами и коротко стриженными чёрными волосами. Он выглядел усталым: под глазами залегли тени, плечи были опущены, и, судя по всему, он только что вернулся со смены. Но самым заметным была свежая царапина на правой щеке - тонкая, красная, ещё не успевшая зажить.


- Привет, старик, - сказал Илья, откидываясь на спинку кресла. - Давно не виделись.


- Привет, - ответил Таир, и в его голосе слышалась усталость. - Ты как?


- Нормально. Работаю, как все. А ты? Смотрю, красавец какой стал - с боевыми шрамами ходишь.


Таир усмехнулся, провёл пальцем по царапине.


- Это работа. Один пациент психанул, пришлось успокаивать. Вот и отметился.


- Да уж, - Илья покачал головой. - У нас такого редко бывает, мы больше на амбулаторке. А ты всё в стационаре?


- В стационаре, - Таир вздохнул. - В отделении для буйных, если точно. Работы - вагон. Денег - кот наплакал. Но куда деваться.


- Слушай, у нас в конце июня встреча выпускников, - вспомнил Илья. - Приедешь? Будет много наших, обещают хороший банкет.


Таир поморщился.


- Какая встреча, Илья? У меня отпуск только в августе, и то не факт, что дадут. А сейчас вообще завал. Вчера, например, днём один пациент психанул. Спокойный был, месяцами тихий. А тут - на тебе.


Таир провёл рукой по лицу, потирая глаза, и Илья заметил, как он напряжён. Видимо, день действительно был тяжёлым.


- И что случилось? - спросил Илья, больше из вежливости, чем из профессионального интереса. - Какая-то триггерная ситуация?


- Телевизор, - Таир усмехнулся, и в этой усмешке слышалась усталая ирония. - Включили передачу про какого-то художника. Модного, говорят. А этот наш пациент как заорёт - чуть крышу не снёс. Еле удержали.


- Художника? - Илья насторожился, вспомнив дневной разговор с Натальей. - Какого?


- Не помню точно. Из ваших, Мышкин, кажется. Ну, тот, современный, который портреты пишет. Мне сказали, что на выставки к нему у вас очереди стоят.


Илья почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Совпадение? Наверное. Мало ли художников в мире.


- И что он кричал? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


- Бред, - Таир отмахнулся. - Кричал, что "она вернулась", что "она рисует кровью". Имя какое-то выкрикивал - Татьяна, вроде. Я даже записал, чтобы в карту внести.


Илья переспросил:

- Татьяна?


- Ну да, Татьяна. - Таир пожал плечами. - Может, родственница, может, знакомая. В карте у пациента ничего такого нет. Я у старших коллег спрашивал - они говорят, что у него давно это, ещё с тех пор, как в аварию попал. Давняя травма.


Он замолчал, и Илья тоже молчал, обдумывая услышанное. Мышкин. Татьяна. Кровь. Слова, которые Наталья произносила сегодня утром в кафе, вдруг приобрели новый оттенок. Не подозрительный, нет - просто странный, необъяснимый. Словно какая-то невидимая нить связывала то, что происходило в Баку в психиатрической больнице, с тем, что происходило здесь, в Москве, в мире искусства.


- Ты чего замолчал? - спросил Таир.


- Да так, - Илья мотнул головой. - Просто девушка у меня этого художника для курсовой выбрала. Сегодня как раз рассказывала.


- Серьёзно? - Таир усмехнулся. - Ну, скажи ей, что её герой психов будоражит. Может, для курсовой пригодится.


Они ещё поговорили о встрече выпускников - Таир снова отказался, сославшись на работу, - потом о знакомых, о погоде, о том, как дорого сейчас снимать жильё. Разговор постепенно перешёл на другие темы, и Илья уже почти забыл о странном совпадении, когда Таир, прощаясь, бросил:


- Ладно, старик, побегу. Завтра рано на смену. Если что - звони.


- Давай, - кивнул Илья. - Держись там.


Экран погас, и в комнате снова стало тихо. Илья откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, где дрожали жёлтые отсветы от уличного фонаря. Мышкин. Татьяна. Кровь. Он прокрутил в голове разговор с Таиром ещё раз, пытаясь понять, есть ли в этом что-то, кроме случайного совпадения. Имя Татьяна ему ни о чём не говорило - обычное имя, одно из самых распространённых. И пациент в Баку, который кричал во время приступа, мог выкрикнуть что угодно, это же бред.


Но связь между Мышкиным и этим приступом была странной. Не подозрительной - просто интересной. Илья подумал, что, может быть, стоит рассказать Наталье. Она бы заинтересовалась, наверное. Но потом представил её горящие глаза, её энтузиазм, её желание копать глубже, и решил, что не стоит. Мало ли что. Приступ в бакинской больнице не имеет никакого отношения к её курсовой. И вообще, наверное, это простое совпадение, каких в жизни бывает много.


Он встал, подошёл к окну, выглянул на улицу. Внизу, у подъезда, горел фонарь, освещая пустую скамейку и припаркованные машины. Майский вечер был тёплым, но не душным, и воздух казался чистым и прозрачным. Илья подумал, что завтра нужно будет купить цветы Наталье - просто так, без повода. А потом они сходят в кино или просто погуляют по городу. И ни о каких странных совпадениях он ей рассказывать не будет. Не потому, что это секрет, а потому, что это ничего не значит.


Он вернулся к столу, закрыл ноутбук, выключил свет и лёг в кровать. Но сон не шёл. Мышкин, Татьяна, кровь - эти слова крутились в голове, не желая уходить. Илья перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Он вспомнил, как сегодня в кафе Наталья говорила о "странных" портретах, о "гипнотическом" эффекте. Он тогда не придал этому значения. А теперь...


"Глупости, - сказал он себе. - Просто совпадение".


Он закрыл глаза и стал думать о завтрашнем рабочем дне, о пациентах, о бумагах, которые нужно заполнить, и постепенно мысли улеглись, уступив место сну. Имя Татьяна, всплывшее в разговоре с Таиром, ушло куда-то на задворки сознания, и к утру Илья забыл о нём так же, как забывал о большинстве странных деталей, встречавшихся в его практике. Работа психиатра - это умение отсекать лишнее, не зацикливаться на том, что не имеет значения. Илья считал себя хорошим специалистом. А хороший специалист знает, что иногда совпадения - это просто совпадения. И ничего больше.


## Глава 5


Галерея современного искусства "На Страстном" располагалась в старом особняке с высокими окнами и богато декорированным фасадом, и в майский полдень казалось, что само здание сошло с открытки дореволюционной Москвы. Наталья подошла к входу за полчаса до начала, но очередь уже растянулась вдоль тротуара - журналисты, искусствоведы, коллекционеры, просто поклонники, которым удалось раздобыть приглашения. Она поправила лямку сумки, перекинутую через плечо, и встала в конец, чувствуя, как внутри нарастает волнение.


Причёска заняла у неё больше времени, чем обычно. Она решила сделать два высоких пучка-пончика, которые придавали ей вид задорный и немного кукольный - волосы слегка растрёпанные, но объёмные, и несколько локонов выбились у лица, обрамляя его мягкими волнами. Белая футболка, которую она выбрала, была простой, почти незаметной среди пёстрых нарядов других посетительниц, но Наталья не хотела привлекать внимание - она пришла смотреть, а не быть на виду. На шее тонкая цепочка с маленьким кулоном в виде капли, подарок матери, слегка покачивалась при каждом движении. На левом запястье - часы с круглым циферблатом, которые она проверила уже в третий раз за последние десять минут. В руках - тёмная толстая тетрадь, куда она выносила все свои заметки о Мышкине, и простая чёрная ручка, зажатая между страниц.


Очередь медленно продвигалась. Перед входом охранники проверяли приглашения, и Наталья, достав из сумки распечатанный лист, который ей с трудом удалось получить через знакомого преподавателя, чувствовала, как ладони становятся влажными. Она не знала, чего ждёт - может быть, увидеть Мышкина вживую, услышать его голос, понять, кто он на самом деле, за этим занавесом молчания, который он так тщательно выстраивал вокруг себя.


Внутри галереи было прохладно и торжественно. Мраморные полы блестели под ногами, высокие потолки с лепными розетками создавали ощущение простора, а вдоль стен, на время конференции завешенных чёрной тканью, висели афиши с названиями выставок. В центре зала установили сцену - невысокий подиум с трибуной и рядами стульев для прессы. Наталья заняла место в третьем ряду, откуда хорошо просматривалась сцена, достала тетрадь, положила её на колени, ручку - на раскрытую страницу.


Зал быстро заполнялся. Наталья огляделась - вокруг сидели люди, которые явно бывали здесь не впервые: уверенные, спокойные, с профессиональными камерами и диктофонами. Она почувствовала себя немного чужой, но тут же одёрнула себя - она имеет такое же право быть здесь, как и они. Её курсовая, её интерес, её желание понять - всё это было не менее важно.


Ровно в полдень на сцену вышел мужчина, которого Наталья узнала по фотографиям - Сергей Гурченко, менеджер Мышкина. Он был в тёмном костюме, гладко выбрит, с короткой стрижкой и тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших говорить за других. Он сказал несколько вступительных слов о творчестве художника, о новых работах, которые готовятся к осенней выставке, о том, что Кирилл Мышкин благодарит всех за интерес, но, как всегда, просит воздержаться от вопросов личного характера.


Потом он сделал шаг в сторону, и на сцену вышел Мышкин.


Наталья замерла.


Он был моложе, чем ей казалось на фотографиях. Двадцать пять, может быть, двадцать шесть. Длинные светлые волосы, собранные назад, открывали бледное, почти прозрачное лицо с тонкими чертами. Никаких тёмных очков - только усталые, глубоко посаженные глаза, которые, казалось, смотрели сквозь зал, сквозь людей, сквозь стены, куда-то далеко, в пространство, которое существовало только для него. Он был одет в простую тёмную рубашку с длинными рукавами, и Наталья заметила, как нервно он теребит левый рукав, когда садится за стол на сцене.


Публика зааплодировала. Мышкин кивнул - коротко, почти незаметно - и опустил глаза. Ведущий объявил, что художник готов ответить на несколько вопросов.


Первые вопросы были предсказуемыми - о творчестве, о новых проектах, о том, что вдохновляет. Мышкин отвечал односложно, короткими фразами, которые можно было выучить наизусть и произносить не думая.


- Кирилл, расскажите, над чем вы сейчас работаете?

- Подготовка к осенней выставке.

- Какие техники вы используете в своих новых работах?

- Традиционные. Масло, холст.

- Планируете ли вы расширять жанровый диапазон?

- Возможно. Пока не знаю.


Наталья слушала, записывая каждое слово в тетрадь, но чувствовала, что это не то, за чем она пришла. Ей хотелось понять не то, что он говорит, а то, что он скрывает. Она смотрела на его руки - длинные, бледные пальцы лежали на столе неподвижно, но левая рука, спрятанная под столом, продолжала теребить рукав. Она заметила, как он вздрагивает, когда ведущий называет его имя, как его глаза на мгновение задерживаются на ком-то в первом ряду, а потом снова уходят в сторону.


Потом вопросы стали сложнее.


- Кирилл, почему вы не пускаете никого в свою мастерскую? Что вы скрываете?


Мышкин поднял глаза. Взгляд его стал жёстче, но ответа не последовало. Он просто покачал головой, и ведущий поспешил перевести разговор на другую тему.


- Правда ли, что вы работаете только ночью?

- Как правило, да.

- Почему?

- Так легче.


Наталья записала и это. "Так легче", - повторила она про себя. Легче что? Работать? Или скрывать?


Вопросы продолжались, и вдруг из третьего ряда кто-то спросил:


- Кирилл, что случилось с вашим водителем? Ярослав Соболев погиб в вашем доме. Это правда?


В зале повисла тишина. Наталья почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она перевела взгляд на сцену. Мышкин замер. Его лицо, и без того бледное, стало почти белым, и на несколько секунд он просто смотрел перед собой, не двигаясь, словно вопрос застал его врасплох.


Гурченко шагнул вперёд, перехватывая инициативу. Его голос был спокойным, ровным, как будто он отвечал на вопрос о погоде.


- Это был несчастный случай, - сказал он, глядя прямо в зал. - Господина Мышкина в тот момент не было дома. Мы выразили соболезнования семье погибшего и просим уважать их частную жизнь, как и жизнь Кирилла. Пожалуйста, давайте вернёмся к теме творчества.


Журналист попытался задать уточняющий вопрос, но Сергей уже повернулся к ведущему, и тот быстро переключил внимание на другого журналиста из первого ряда. Наталья смотрела на Мышкина. Он сидел неподвижно, опустив глаза, и его пальцы, которые до этого нервно теребили рукав, теперь лежали на столе мёртвым грузом. Она заметила, как он сглотнул, как на скуле заходил желвак, и в этот момент ей показалось, что она видит не художника, а человека, который изо всех сил старается не показать, что происходит у него внутри.


Ответ менеджера прозвучал гладко, почти официально: "несчастный случай", "не было дома", "соболезнования". Наталья вспомнила анонимное сообщение на форуме, которое сохранила несколько дней назад: "Ярик в последнее время сам не свой был. Говорил, что дом художника - нехорошее место. Хотел уволиться, но боялся". Она перевела взгляд на Сергея - тот стоял рядом с Мышкиным, чуть впереди, словно заслоняя его от зала. Его лицо было невозмутимым, но в том, как быстро он перехватил вопрос, как уверенно дал ответ, не дав художнику и рта раскрыть, было что-то, что Наталья не могла объяснить, но чувствовала. Словно он заранее знал, что этот вопрос прозвучит, и приготовил ответ.


Она записала в тетради: "Водитель - несчастный случай? Мышкина не было дома (по словам Сергея)". Поставила знак вопроса и подчеркнула.


Журналисты пытались выведать подробности личной жизни - есть ли у него семья, друзья, почему он не даёт интервью, почему не появляется на светских мероприятиях. Мышкин отвечал молчанием, иногда качал головой, иногда говорил: "Это личное". Ведущий несколько раз пытался завершить конференцию, но вопросы сыпались один за другим.


Наталья заметила, как Мышкин бросил быстрый взгляд в сторону кулис, где стоял Сергей, и менеджер, словно получив сигнал, поднялся на сцену.


- Дамы и господа, - сказал он, мягко перекрывая голос ведущего, - Кирилл благодарит всех за внимание. К сожалению, время нашей встречи подходит к концу. Напоминаю, что следующая пресс-конференция состоится через год, а пока вы можете ознакомиться с каталогом новых работ, который доступен в фойе.


Мышкин встал, коротко поклонился и быстро, почти бегом, направился к выходу со сцены. За ним, словно тень, двинулись двое охранников.


Наталья действовала на автомате. Она выскочила из своего ряда, обогнула несколько кресел и бросилась к проходу, по которому должен был идти Мышкин. В голове не было никакого плана - только желание подойти ближе, задать вопрос, может быть, просто посмотреть в глаза.


Она успела выбежать в коридор, ведущий к служебному выходу, но путь ей преградила широкая спина охранника.


- Извините, проход закрыт, - сказал он ровным, не терпящим возражений голосом.


- Я только хочу задать один вопрос, - сказала Наталья, пытаясь заглянуть ему за плечо. - Я студентка, учусь в РГГУ, пишу курсовую о его работах...


- Художник не даёт индивидуальных интервью, - раздался спокойный голос сбоку.


Наталья обернулась. Рядом стоял Сергей, менеджер. Вблизи он выглядел старше, чем на сцене, - лет сорок, с аккуратной стрижкой, в дорогом, но неброском костюме. Взгляд у него был внимательный, оценивающий, но не враждебный.


- Я понимаю, - сказала Наталья, стараясь говорить вежливо, но настойчиво. - Мне просто нужно понять его технику, его подход к портрету. Для курсовой. Я не буду задавать личных вопросов.


Гурченко покачал головой.


- Кирилл не общается с прессой. Ни с кем. Вы можете получить каталог в фойе, там есть статьи, интервью с кураторами, информация о выставках. Этого достаточно для студенческой работы.


- Но...


- Простите, - Сергей уже повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался. - Я понимаю ваш интерес. Правда. Но это бесполезно.


Он ушёл, и охранник, посторонившись, пропустил Наталью обратно в зал. Она стояла в коридоре, чувствуя, как внутри поднимается разочарование. Она была так близко - в нескольких метрах от человека, которого изучала последние недели, и не смогла даже задать вопрос.


Но потом вспомнила про телефон.


Она достала его из сумки, открыла камеру и бросилась к выходу из галереи. На улице было солнечно и шумно - люди расходились, обсуждая конференцию. Наталья огляделась и увидела Мышкина. Он быстро шёл к чёрному автомобилю, припаркованному у тротуара, в сопровождении охранников. Волосы его снова были собраны назад, и на секунду он повернулся, чтобы что-то сказать Гурченко, и Наталья успела нажать кнопку.


Один кадр. Второй.


Мышкин открыл дверь, но прежде чем сесть в салон, Наталья поняла, что сейчас или никогда. Она сделала несколько быстрых шагов вперёд, оказавшись почти рядом с автомобилем. Охранник сделал движение, чтобы её отстранить, но Мышкин поднял руку, останавливая его.


Наталья замерла. Он смотрел на неё - устало, чуть прищурившись, как человек, который привык, что от него что-то хотят, и уже заранее устал от этого.


- Извините, - сказала она, чувствуя, как голос дрожит, но не от страха, а от волнения. - Я Наталья Логинова, студентка гуманитарного университета. Я пишу курсовую о ваших работах. Можно... можно автограф?


Мышкин посмотрел на неё ещё секунду, потом его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка - не насмешливая, скорее удивлённая.


- Автограф? - переспросил он. Голос у него был тихий, чуть хрипловатый.


- Да, - Наталья протянула тетрадь и ручку. - Если можно.


Он взял тетрадь, открыл на первой чистой странице и быстро, почти не глядя, написал что-то. Потом вернул. Наталья взглянула - ровная строчка: "К. Мышкин", и ниже - размашистое "Удачи".


- Спасибо, - сказала она, чувствуя, как внутри всё переворачивается от счастья. - Я правда очень хочу разобраться в вашей технике. Она... необычная.


Мышкин снова усмехнулся, на этот раз чуть заметнее.


- Техника - это не главное, - сказал он. - Главное - что внутри. Но вы это и так знаете, раз пишете курсовую.


Он уже собирался сесть в машину, когда Наталья, вспомнив про визитки, которые носила с собой на всякий случай для журналистских знакомств, быстро сунула руку в сумку.


- Подождите! - сказала она, доставая маленькую белую карточку. - Вот, возьмите. Если вдруг... если захотите посмотреть, что я напишу. Или просто...


Она протянула визитку. Мышкин взял её, повертел в пальцах, разглядывая. Наталья видела, как его взгляд скользнул по строчкам - её имя, номер телефона, адрес электронной почты, скромная надпись "студентка факультета истории искусства, внештатный корреспондент студенческой газеты".


Он ничего не сказал, просто кивнул и опустил визитку в карман рубашки. Потом сел в автомобиль, и дверь закрылась.


Наталья стояла на тротуаре, глядя вслед скрывшемуся автомобилю. В руках она всё ещё держала тёмную тетрадь, где сегодня появилось несколько новых записей - односложные фразы, уклончивые ответы, короткая пометка о водителе, и теперь - автограф. Она провела пальцем по строчке, чувствуя лёгкое прикосновение шариковой ручки к бумаге. Он написал "удачи". И усмехнулся, когда она сказала про технику. И взял визитку. Наталья не знала, что это значит, но почему-то казалось, что этот день, это короткое, почти неуловимое столкновение с художником что-то изменило в её представлении о нём. Он не был просто загадкой - он был живым, нервным, уставшим, и этот рукав, который он теребил, и эти глаза, смотревшие сквозь зал, и эта немая сцена с вопросом о водителе, и эта усмешка, когда она говорила о своей курсовой, - всё это говорило о большем, чем любые интервью.


Наталья убрала телефон в сумку, поправила лямку, тронула кулон на шее - маленькую каплю, подаренную матерью, - и медленно пошла к метро. В голове крутились мысли, которые предстояло разложить по полкам, записать, обдумать. Она почти ничего не узнала о Мышкине на этой пресс-конференции, но почему-то чувствовала, что узнала его лучше, чем из всех статей и репродукций. Может быть, именно это и есть настоящее знакомство с художником - не слова, не ответы на вопросы, а то, что остаётся между строк. То, что он не может скрыть, даже когда молчит.


Она улыбнулась своим мыслям и ускорила шаг. Впереди была работа - смотреть фотографии, перечитывать заметки, готовиться к консультации с научным руководителем. Но в её блокноте, рядом с автографом, она уже знала, что напишет: "Он не говорит о себе, потому что говорит своими картинами. Или потому, что боится, что если откроется - его перестанут понимать".


Или что-то в этом роде. Наталья ещё не решила, но чувствовала, что ответ где-то близко. И может быть, чтобы его найти, нужно не задавать вопросы, а просто смотреть. Смотреть так же пристально, как он смотрит на свои портреты.


## Глава 6


Чёрный автомобиль плавно вырулил на Садовое кольцо, смешиваясь с плотным потоком машин, которые в послеобеденный час двигались медленно, с частыми остановками. Кирилл сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно, но не видел ни уличных витрин, ни спешащих по тротуарам прохожих, ни начинающих зеленеть деревья, выстроившиеся вдоль бульвара. Перед глазами всё ещё стояло лицо девушки с двумя высокими пучками-пончиками и светлыми локонами, выбивающимися у лица, - она протягивала ему тетрадь, говорила что-то о курсовой, о его технике, и в её серо-зелёных глазах, расширенных от волнения, было что-то такое, что заставило его задержать взгляд дольше, чем обычно.


Он достал из кармана визитку, которую она сунула ему в руку в последний момент, когда он уже собирался сесть в машину. Белый прямоугольник плотной бумаги, на котором было напечатано: "Наталья Логинова, студентка факультета истории искусства, внештатный корреспондент студенческой газеты". И внизу - номер телефона и адрес электронной почты. Он повертел визитку в пальцах, разглядывая аккуратный шрифт, и вспомнил, как она сказала: "Если захотите посмотреть, что я напишу". Или "просто". Она не договорила, и это "просто" застряло у него в голове, как заноза.


Он набрал номер Сергея. Тот ответил после первого гудка.


- Ты уже в машине? - спросил менеджер, и в его голосе слышалась привычная деловая собранность.


- Да. - Кирилл помолчал секунду, потом сказал: - Сергей, узнай всё, что сможешь, про Наталью Логинову. Студентка, РГГУ, истфак. Она была сегодня на конференции.


На том конце провода повисла короткая пауза.


- Ту, которая просила автограф? - уточнил Гурченко.


- Да.


- Что именно тебя интересует?


- Всё. Откуда она, где учится, с кем общается. Просто... - Кирилл замолчал, понимая, что звучит так же неуверенно, как она, когда говорила это слово. - Узнай.


- Хорошо, - сказал Сергей после недолгого молчания. - Я позвоню.


Кирилл сбросил вызов и убрал телефон в карман. За окном проплывали знакомые улицы, но он их не замечал. Он снова посмотрел на визитку, провёл пальцем по строчке с номером телефона и почему-то вспомнил, как она держала тетрадь - обеими руками, чуть прижав к груди, словно это была самая важная вещь в её жизни. И её голос, когда она сказала: "Я правда очень хочу разобраться в вашей технике". Не "понять", не "изучить", а "разобраться". Словно речь шла не о художественном приёме, а о чём-то, что требовало решения.


Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. В салоне было тихо, только ровно гудел двигатель, да иногда снаружи доносились приглушённые звуки города. Кирилл думал о том, что сегодня на конференции было много лиц, много вопросов, много взглядов, которые хотели от него чего-то - объяснений, откровений, признаний. Но ни одно из этих лиц не задержалось в памяти. Только это - пучки-пончики, светлые волосы, серо-зелёные глаза и чуть дрожащий голос, который говорил о курсовой так, будто от этого зависела вся её жизнь.


Он улыбнулся своим мыслям и убрал визитку во внутренний карман пиджака, рядом с часами, которые носил, не снимая, хотя они давно уже не шли.


***


Кафе "У Никитских ворот" было маленьким, почти незаметным с улицы, но Наталья любила его за уютные диваны, приглушённый свет и за то, что здесь всегда можно было найти свободный столик даже в час пик. Она пришла чуть раньше Ильи, выбрала место у окна, заказала себе зелёный чай и, пока ждала, листала тетрадь, перечитывая вчерашние записи с пресс-конференции. Автограф Мышкина - "К. Мышкин, удачи" - был написан на отдельной странице, и Наталья каждый раз, открывая тетрадь, невольно задерживала на нём взгляд. Она уже несколько раз подумала о том, чтобы вставить его в рамку или хотя бы отсканировать, но каждый раз откладывала, не зная, зачем ей это нужно.


Илья появился через десять минут, когда её чай уже остыл. Он был в джинсах и лёгком свитере, с рюкзаком за плечами и, судя по всему, пришёл прямо с работы, потому что под глазами залегли тени, а волосы были чуть взлохмачены - он имел привычку взъерошивать их, когда уставал.


- Привет, - сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку. - Извини, задержали. У нас там консилиум был, один пациент...


- Ничего, - Наталья улыбнулась, отодвигая для него стул. - Я уже привыкла.


Илья скинул рюкзак, сел, заказал себе американо и сэндвич, а потом откинулся на спинку дивана и посмотрел на неё с тем выражением, которое она хорошо знала - он готовился слушать.


- Ну, рассказывай, - сказал он. - Как твой художник?


Наталья оживилась. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, рассказывая про зал, про очередь, про то, как впервые увидела Мышкина вживую - каким он был бледным, уставшим, как нервно теребил рукав, как отвечал односложно, словно каждое слово давалось ему с трудом. Потом про вопрос о водителе, про Гурченко, который перехватил инициативу и сказал, что художника не было дома, что это был несчастный случай.


- И представляешь, - Наталья понизила голос, хотя рядом никого не было, - он даже не посмотрел на Сергея. Просто сидел и смотрел перед собой, как будто его там не было. Или как будто он не хотел там быть.


Илья слушал внимательно, попивая кофе, и на его лице появилось то выражение, которое Наталья называла "профессиональным любопытством" - он чуть прищуривался, наклонял голову, словно ставил диагноз.


- А потом? - спросил он. - Ты сказала, что взяла автограф.


- Да! - Наталья достала тетрадь, открыла на нужной странице и показала. - Вот. Он написал "удачи". И улыбнулся, когда я сказала, что хочу разобраться в его технике. Не надменно, а как-то... задумчиво, что ли.


Илья взял тетрадь, посмотрел на автограф, потом на Наталью.


- Знаешь, - сказал он, возвращая тетрадь, - у меня есть для тебя история. Тоже про твоего художника.


Наталья насторожилась.


- Какую?


- Помнишь, я говорил, что у меня бывший однокурсник в Баку работает, в психиатрической больнице? Таир.


- Помню.


- Так вот, мы с ним на днях созванивались. Он мне рассказывал, что у них один пациент, постоянный, давно там лежит. Ветеран, если можно так сказать. Тихий был, спокойный, месяцами никаких проблем. И тут - на тебе.


Илья отпил кофе и усмехнулся, явно наслаждаясь эффектом, который производит его рассказ.


- Включили в больнице телевизор, а там передача про Мышкина. И этот пациент как заорёт - чуть крышу не снёс. Таир говорит, они его втроём удерживали, а он всё кричал, что "она вернулась", что "она рисует кровью", и имя какое-то выкрикивал. Татьяна, кажется. И ещё всё порывался кому-то лицо разодрать. В общем, веселье.


Наталья слушала, и в её голове крутились слова: "она вернулась", "рисует кровью", Татьяна. Она хотела спросить что-то ещё, но Илья уже закончил рассказ и смотрел на неё с улыбкой, явно ожидая реакции.


- Представляешь? - сказал он. - Твой художник даже психбольных будоражит. Может, у него картины и правда гипнотизируют? Или, может, это коллективный психоз?


Наталья засмеялась, хотя смех получился немного натянутым.


- Коллективный психоз? Серьёзно?


- Ну, не знаю, - Илья пожал плечами, откусывая сэндвич. - Таир говорит, пациент давно там, тихий был. А тут - на тебе. Просто совпадение. Но забавно, правда?


- А что за пациент? - спросила Наталья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Он не говорил?


- Да кто его знает. Таир сказал, что ветеран, в аварию попал много лет назад. Посттравматическое расстройство, бывает. А тут, видимо, какая-то триггерная ситуация.


Наталья кивнула, делая вид, что её это не особенно заинтересовало. Но внутри что-то щёлкнуло. Баку. Пациент, который кричит о Мышкине. Имя Татьяна. Слова "кровь" и "вернулась". Она вспомнила, как на пресс-конференции Мышкин побледнел, когда спросили о водителе. Как Сергей быстро дал ответ, не дав художнику сказать ни слова. Как анонимное сообщение на форуме говорило, что Ярослав боялся дома и хотел уволиться. А теперь ещё и это.


Илья, заметив, что она задумалась, коснулся её руки.


- Ты чего? Я же пошутил про коллективный психоз.


- Да нет, - Наталья улыбнулась, возвращаясь в реальность. - Просто... странно. Какой-то псих в Баку буянит после передачи о Мышкине. Может, он что-то знает?


- О чём? - Илья удивился. - О картинах? Ну, знаешь, я бы не стал придавать этому значения. У пациентов бывают странные реакции, это не значит, что за этим стоит что-то реальное.


- Наверное, - согласилась Наталья, но в её голове уже крутилась шальная мысль.


Они проговорили ещё около часа - о планах на выходные, о том, что Илье нужно сдать отчёт, а Наталье - закончить первую часть курсовой, о фильме, который они хотели посмотреть, но всё никак не могли выбрать время. Наталья слушала вполуха, кивала, смеялась, когда надо было смеяться, но мысли её были далеко. Баку. Пациент. Татьяна. Кровь.


Когда они вышли из кафе, уже начинало вечереть и солнце окрашивало улицы в золотистые тона. Илья взял её за руку, и они медленно пошли к метро, обходя лужи, оставшиеся после утреннего дождя.


- Ты сегодня какая-то задумчивая, - заметил Илья.


- Просто устала, - ответила Наталья. - Много впечатлений.


Они попрощались у входа в метро, и Наталья поехала домой, но всю дорогу смотрела в окно вагона, не видя ни мелькающих станций, ни людей. Мысль, которая возникла во время разговора с Ильёй, не уходила. Она казалась безумной, нелепой, не имеющей никакого смысла. Но от этого не становилась менее навязчивой.


"А что, если съездить?" - подумала она. - "В Баку. Поговорить с этим пациентом. Узнать, что он кричал. Может быть, это поможет понять, что скрывает Мышкин?"


Она тут же одёрнула себя. Это же глупость. У неё нет ни денег, ни времени, ни даже цели, кроме смутного любопытства. Илья прав - это просто совпадение, ничего больше. Но в глубине души она знала, что не успокоится, пока не проверит. Пока не узнает, что за человек кричал о Татьяне и крови. Пока не поймёт, связан ли этот странный приступ с тем, что происходит в доме Мышкина.


Она вышла из метро, прошла мимо знакомых зданий, свернула во двор, где находился её дом. В окнах горел свет, из открытых форточек доносилась музыка, смех, голоса. Всё было как всегда. Но Наталья чувствовала, что с этого дня что-то изменилось. Какая-то дверь приоткрылась, и за ней было что-то, что она пока не могла разглядеть.


***


Вечером того же дня Кирилл Мышкин сидел в своей мастерской на втором этаже загородного дома. За окнами уже стемнело, и только настольная лампа с зелёным абажуром освещала стол, на котором лежали краски, кисти, несколько чистых холстов. Он не работал - сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на незаконченный портрет, стоявший на мольберте. Лицо на портрете было почти готово, но глаза оставались пустыми, ненаписанными, и это придавало картине странное, даже тревожное выражение.


Телефон, лежавший на столе, зажужжал и засветился. Кирилл взглянул на экран - Сергей.


Он принял вызов.


- Есть что? - спросил он, не тратя времени на приветствия.


- Да, - голос Сергея был спокойным, деловым. - Наталья Логинова, двадцать лет, студентка третьего курса факультета истории искусства. Учится на бюджете, средний балл высокий, педагоги отмечают как способную. Живёт в съёмной квартире с подругой, тоже студенткой. Не замужем, по данным соцсетей, встречается с молодым человеком, психиатром, тот работает в городской клинике. Родители в Петербурге, отец - инженер, мать - преподаватель музыки. Никаких связей с криминалом, никаких странностей. Обычная студентка.


Кирилл слушал, не перебивая. В его голове слова Сергея складывались в образ: съемное жилье на двоих, высокий средний балл в вузе, способная, встречается с молодым психиатром. Он вспомнил, как она смотрела на него на пресс-конференции - пристально, в упор, словно пыталась прочитать что-то, скрытое от других.


- И ещё, - добавил Сергей, - она внештатный корреспондент студенческой газеты. Пишет статьи о выставках, о молодых художниках. Ничего скандального, просто заметки.


Кирилл усмехнулся. Корреспондент. Значит, она не просто студентка, пишущая курсовую. Она та, кто хочет писать о других. Может быть, именно поэтому она так настойчиво просила автограф, так пристально смотрела, так быстро сунула ему в руку визитку.


- Всё? - спросил он.


- Всё, что смог найти. Почему ты спрашиваешь?


Кирилл помолчал. Потом сказал:


- Она дала мне свою визитку. Сказала, что если захочу посмотреть её курсовую... или просто.


Сергей на том конце провода замялся.


- Кирилл, ты же знаешь, мы не общаемся с журналистами, профессиональными или нет. Даже со студентами.


- Знаю, - ответил Кирилл. - Но в ней есть что-то. Что-то, чего я не могу объяснить.


Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Положил телефон на стол и снова посмотрел на портрет. Глаза на холсте смотрели в никуда, но Кирилл вдруг отчётливо вспомнил серо-зелёные глаза девушки с двумя пучками-пончиками. Они смотрели на него так же пристально, как он сейчас смотрел на пустые глаза своего портрета.


Он взял визитку, которая лежала на столе, и повертел её в пальцах. Белый прямоугольник с аккуратным шрифтом. Номер телефона. Он мог бы набрать его прямо сейчас. Или не набирать. Забыть, как забывал сотни других лиц, сотни других визиток, которые ему вручали на конференциях, выставках, в галереях. Но что-то в этой девушке было иным. Может быть, её настойчивость. Может быть, её искренность. А может быть, то, как она сказала "просто", когда протягивала ему визитку, словно не надеялась на ответ, но всё же оставляла возможность.


- Что-то в ней есть, - сказал он вслух, обращаясь к пустым глазам на портрете. - Что-то, что стоит узнать.


Он убрал визитку во внутренний карман пиджака, рядом с часами, которые давно не шли, и взял кисть. Но работать не стал. Вместо этого он подошёл к окну, распахнул его и вдохнул прохладный майский воздух, пахнущий молодой листвой и землёй. Где-то далеко, за лесом, угадывались огни города. И в этом городе, в маленькой комнате общежития, сидела девушка, которая, возможно, думала о нём так же, как он сейчас думал о ней.


Он вернулся к столу, достал визитку и набрал номер.


Гудок. Второй. Третий.

- Алло? - раздался в трубке её голос - тот самый, чуть дрожащий, но твёрдый.

- Наталья? - спросил Кирилл. - Это Кирилл Мышкин. Вы дали мне свою визитку.

На том конце провода повисла тишина. Кирилл ждал, чувствуя, как что-то внутри него - то, что давно не шевелилось, - начинает медленно, осторожно расправляться.

- Я... - голос Натальи прервался, потом стал твёрже. - Да, я помню.

- Я хотел бы узнать, - сказал Кирилл, глядя на пустые глаза портрета, - о чём вы пишете в своей курсовой.

В трубке снова была тишина, а потом - короткий, удивлённый смех.

- Вы серьёзно?

- Вполне, - ответил Кирилл и, сам не зная почему, улыбнулся.


## Глава 7


Ресторан "Лаборатория" располагался на Красной Пресне, в здании бывшего завода, и Наталья, войдя внутрь, на секунду замерла, разглядывая высокие потолки с открытыми коммуникациями, массивные металлические балки и стены из необработанного кирпича, на которых висели абстрактные полотна. Здесь не было ни капли той пафосной торжественности, которую она ожидала от места, куда её мог пригласить знаменитый художник. Кирилл шёл впереди, кивнул встречающему, и их провели в уютную нишу у окна, откуда открывался вид на внутренний двор, засаженный молодыми берёзками.


- Ты здесь бываешь? - спросила Наталья, садясь на деревянный стул, который оказался неожиданно удобным.


- Иногда, - ответил Кирилл, беря меню - обычную чёрную папку, без позолоты и тиснения. - Здесь не шумно. И никто не смотрит на тебя как на экспонат.


Наталья огляделась. В зале было несколько столиков, и за каждым сидели люди, которые, казалось, были заняты только собой и своими разговорами. Никто не оборачивался, не вглядывался, не пытался разглядеть, кто пришёл. Она почувствовала, как напряжение, которое она не замечала до этого, начинает потихоньку отпускать.


Они заказали - Кирилл взял утку с овощами и бутылку красного, Наталья долго колебалась, выбирая между ризотто с белыми грибами и пастой с морепродуктами, и в конце концов остановилась на пасте, потому что ей вдруг захотелось чего-то знакомого, простого, не требующего изучения.


- Ты не похожа на тех, кто приходит на мои конференции, - сказал Кирилл, когда им принесли вино.


- А кто приходит? - спросила Наталья, чувствуя, как вопрос повисает в воздухе, и ей одновременно хочется и услышать ответ, и уйти от него.


- Журналисты, которые хотят скандала. Коллекционеры, которые смотрят на меня как на актив. Девушки, которые хотят... - он не договорил, отпил вино, и Наталья не стала спрашивать, что он имел в виду.


- А я на кого похожа? - спросила она.


- Ты похожа на ту, кто действительно хочет понять, - сказал он и поставил бокал на стол. - Это редкость.


Они говорили о картинах, о живописи, о том, как Наталья выбрала его для курсовой. Она рассказывала, а он слушал, иногда вставляя короткие замечания, и постепенно Наталья забыла о неловкости, о том, что сидит напротив человека, которого ещё неделю назад видела только на официальных фотографиях. Ей казалось, что они знакомы давно, что этот вечер - продолжение чего-то, что началось не вчера и не сегодня, а гораздо раньше.


Паста оказалась неожиданно вкусной - с креветками, помидорами черри и лимонным соком, который придавал ей лёгкую, едва уловимую кислинку. Кирилл почти не прикасался к еде - сидел, откинувшись на спинку стула, смотрел на неё и пил вино.


- Ты не голоден? - спросила она.


- Я смотрю, - ответил он.


Она отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают розоветь.


- На что?


- На тебя.


***


Когда они вышли из ресторана, майский вечер был тёплым, но не душным, и воздух пах свежей листвой и мокрым асфальтом - недавно прошёл короткий дождь, и лужи отражали огни фонарей, превращая улицу в подобие картины, написанной широкими, размытыми мазками. Кирилл достал ключи от машины, посмотрел на Наталью.


- Поедем к тебе домой? - тихо предложил он.


Она кивнула, но когда они сели в салон, не сразу назвала адрес. Ей не хотелось, чтобы вечер заканчивался, но хотелось его продолжить не в пустой комнате, где на столе ждала недописанная курсовая, а на полке - стопка книг, которые она должна была прочитать к концу недели.


- Я снимаю квартиру, - сказала она наконец. - Вдвоём с подругой.


- И что? - Кирилл повернулся к ней. - Поздно уже, она наверняка спит.


- В том-то и дело, - Наталья вздохнула. - У неё новый бойфренд. Кавказец, горячий такой. И он, кажется, сегодня как раз у неё. Если мы приедем... ну, они могут нам помешать. Или мы им. В общем, не вариант.


Кирилл смотрел на неё, и в его глазах, в полумраке салона, что-то блеснуло - может быть, отсвет фонаря, а может, что-то другое.


- Тогда поехали ко мне, - сказал он.


Она не ответила, но и не отказалась. Машина тронулась.


***


Дом Кирилла стоял в глубине посёлка, окружённый старыми соснами, и в вечерней темноте казался ещё более мрачным, чем днём. Наталья вышла из машины, огляделась. В окнах горел свет - жёлтый, тёплый, совсем не такой, каким ей представлялось освещение в доме художника-затворника.


- Пойдём, - сказал Кирилл, открывая калитку. - Я покажу тебе дом.


Внутри было тихо и просторно. Высокие потолки, деревянные полы, на стенах - несколько картин, которые Наталья узнала сразу: те самые портреты, которые она изучала по репродукциям. Вблизи они казались ещё более живыми, чем на экране ноутбука. Она остановилась перед одним из них - женщиной в синем платье у открытого окна - и не могла отвести взгляд.


- Ты правда пишешь их ночью? - спросила она, не оборачиваясь.


- Правда, - ответил Кирилл. - Днём мешает свет. Труднее сосредоточиться.


Он взял её за руку - осторожно, словно боялся спугнуть. Наталья вздрогнула, но руку не отняла. Он повёл её через гостиную, мимо лестницы, в глубину дома, где за высокой стеклянной дверью открылся бассейн. Вода в нём была тёплой, подсвеченной снизу голубым светом, и пар поднимался над поверхностью, создавая впечатление тумана.


- Ты хочешь искупаться? - спросил Кирилл.


Наталья посмотрела на него. Он стоял рядом, в полумраке бассейна его лицо казалось ещё более бледным, а глаза - почти чёрными.


- А ты? - спросила она.


Он улыбнулся - той самой детской улыбкой, которая делала его неузнаваемым, - и начал расстёгивать рубашку.


***


Они вошли в воду вместе. Тёплая, пахнущая чем-то лёгким и свежим, она обволокла её плечи, и Наталья на секунду закрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, растворяется в этом странном, нереальном месте. Кирилл стоял напротив, вода доходила ему до груди, и он смотрел на неё так же пристально, как за ужином.


- Ты не боишься? - спросил он.


- Чего?


- Меня.


Наталья подумала. Странный вопрос. Может быть, она должна была бояться - художник-затворник, о котором ничего не известно, дом в лесу, поздний вечер. Но страха не было. Было что-то другое - любопытство, смешанное с недоверием к себе.


- Нет, - ответила она. - Не боюсь.


Он шагнул к ней.


Вода в бассейне была тёплой, почти горячей, как кожа, которая уже не могла остыть от желания. Небо за стеклянными стенами павильона было чёрным и влажным, только лампы под водой отбрасывали на потолок дрожащие голубые блики. Капли начавшегося дождя тихо стучали по крыше, но внутри слышно было только их дыхание и плеск воды.


Он плыл на спине, голова запрокинута, мокрые волосы гладко зачёсаны назад. Вода обнимала его грудь, плечи, бёдра. Она подплыла сзади бесшумно, как тень. Её длинные мокрые пряди - золотисто-блондинистые, тяжёлые от воды - упали ему на шею. Руки обвили его торс, ладони скользнули по мокрой груди, пальцы слегка впились в кожу.


- Не двигайся... - прошептала она ему в ухо, и он почувствовал, как её твёрдые соски прижались к его спине.


Он повернулся в воде лицом к ней. Их тела столкнулись, скользкие, горячие. Она обхватила его ногами за бёдра, и он сразу почувствовал жар между её ног - даже сквозь воду. Их губы встретились жадно, почти грубо. Языки сплелись, вода стекала по подбородкам. Он схватил её за мокрые блондинистые волосы на затылке, запрокинул голову и впился поцелуем в шею, потом ниже - в ключицу, в ложбинку между грудей. Она выгнулась, застонала тихо, когда его губы сомкнулись на её соске.


Руки Кирилла скользнули вниз, обхватили её упругие ягодицы, прижимая сильнее. Она почувствовала, как его твёрдый член упёрся ей в живот - горячий, пульсирующий. Медленно, дразня, она начала тереться о него всем телом, вода между ними бурлила и пенилась.


- Хочу тебя... прямо здесь... - выдохнула она.


Он развернул её лицом к бортику. Она ухватилась обеими руками за край бассейна, выгнув спину. Вода плескалась вокруг её бёдер. Он встал сзади, одной рукой обхватил её за талию, другой - направил себя. Медленно, очень медленно вошёл в неё до конца. Она ахнула, голова запрокинулась, мокрые блондинистые волосы прилипли к спине.


Он начал двигаться - глубоко, ритмично, каждый толчок заставлял воду выплёскиваться через край. Её стоны становились громче. Он наклонился, одной рукой обхватил её грудь, другой - спустился ниже, пальцы нашли набухший клитор и начали кружить в такт толчкам.


- Сильнее... - выдохнула она.


Он ускорился. Вода хлестала им по бёдрам. Её тело дрожало, мышцы внутри сжимались вокруг него всё крепче. Он чувствовал, как она приближается к краю: дыхание сбивалось, стоны переходили в короткие всхлипы.


Он вынул из неё член, развернул её лицом к себе и снова вошёл - теперь глядя ей прямо в глаза. Ноги её обвили его талию, руки обхватили за шею. Они двигались вместе, тело к телу, вода плескалась между ними. Её ногти впивались ему в плечи.


- Я сейчас... - простонала она.


Он прижал её сильнее, вошёл ещё глубже и почувствовал, как она содрогается в оргазме - сильно, долго, сжимая его внутри себя волнами. Это доконало его. С низким рыком он кончил, изливаясь в неё горячим потоком, тело его напряглось, как струна.


Они замерли, всё ещё соединённые, тяжело дыша. Вода вокруг них медленно успокаивалась. Он поцеловал её в мокрый висок, потом в губы - уже нежно, почти благодарно.


- Ещё не всё... - прошептала она, улыбаясь, и потянула его за собой глубже в бассейн, где вода была ещё теплее, а ночь - ещё длиннее.


***


Потом, когда они выбрались из воды, мокрые, сбившие дыхание, Наталья стояла, прислонившись к бортику, и смотрела, как капли стекают с его плеч. Он подошёл, взял её за руку и повёл к лестнице, которая вела вверх.


- Я в душ, - сказала она, когда они оказались в ванной комнате, выложенной тёмно-серым камнем.


- Я подожду, - ответил Кирилл и вышел, закрыв за собой дверь.


Наталья включила воду, встала под тёплые струи, чувствуя, как хлорка смывается с кожи. Она стояла, закрыв глаза, и думала о том, что произошло - и что ещё может произойти, когда она выйдет. Мысли путались, смешиваясь с шумом воды.


Потом она услышала щелчок.


Сначала не поняла, что это. Открыла глаза, выключила воду. Тишина. Она вытерлась большим пушистым полотенцем, висевшим на крючке, и подошла к двери. Дёрнула ручку.


Дверь не открывалась.


Она дёрнула ещё раз, сильнее. Потом ещё. Ручка поворачивалась, но дверь не поддавалась - словно кто-то держал её с другой стороны. Или запер.


- Кирилл? - позвала она. Тишина. - Кирилл!


Никто не ответил.


Она постучала по двери кулаком - раз, другой. В голове пронеслось: зачем? почему? Она вспомнила его странный вопрос - "Ты не боишься меня?" - и ей стало не по себе. Она прижалась ухом к двери, прислушиваясь. Внизу, где-то далеко, слышались шаги - мягкие, удаляющиеся. А потом - звук открываемой и закрываемой двери.


Наталья села на край ванны, обхватив себя руками. Внутри поднималась паника, но она заставила себя дышать ровно, глубоко, как учили когда-то на тренировках. Прошло, наверное, минут десять, а может, и все двадцать. Она потеряла счёт времени.


Потом послышались шаги. На этот раз - приближающиеся. Кто-то поднялся по лестнице, прошёлся по коридору. Ручка дёрнулась, и дверь открылась.


На пороге стоял Кирилл. Влажные волосы были зачёсаны назад, на нём была та же рубашка, что и вечером, но расстёгнутая, и Наталья заметила, что он переодевался. От него пахло дымом - лёгким, но устойчивым запахом, который она не могла спутать ни с чем.


- Ты что, запер меня? - спросила она, чувствуя, как голос дрожит от злости и обиды.


- Извини, - сказал он спокойно. - Мне нужно было выйти.


- Выйти? - Наталья встала. - Ты не мог просто сказать? Я думала...


Она не договорила. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни вины, ни насмешки - только какая-то странная, неуловимая усталость.


- Прости, - повторил он. - Пойдём. Я покажу, где можно лечь.


Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она прошла мимо него в коридор, чувствуя, как он идёт следом, и в её голове вертелось только одно: дым. Табачный дым. Который, по всем статьям, не мог исходить от человека, о котором в прессе писали как о некурящем.


***


Спальня была на втором этаже, большая, с низкой кроватью и окном, выходящим в лес. Они выпили ещё пару бокалов вина, и Наталья легла, чувствуя, как усталость наваливается, но сон не шёл. Кирилл лёг рядом, на спину, и они лежали в темноте, слушая, как ветер шумит за окном.


- Ты куришь? - спросила она вдруг.


В тишине вопрос прозвучал громко, почти резко. Кирилл не ответил сразу. Потом повернул голову к ней.


- Почему ты спрашиваешь?


- От тебя пахло дымом, - сказала Наталья. - Когда ты открыл дверь. Легко, но я чувствую.


- Тебе показалось.


- Нет, - она приподнялась на локте, глядя на него в темноте. - У меня абсолютное обоняние. Мне даже предлагали работать дегустатором духов. Я чувствую запахи, которые другие не замечают.


Кирилл молчал. Она видела, как его лицо в тусклом свете из окна меняется - становится жёстче, закрытее.


- Это ерунда, - сказал он наконец. - Просто... иногда выхожу на улицу. Воздух свежий.


- От свежего воздуха так не пахнет, - возразила Наталья. - Там был табак. Я знаю этот запах.


- Ты много куришь? - спросил он, и в его голосе появилась усмешка.


- Я не курю. Но у моего отца курили друзья. И дедушка. - Она помолчала. - В прессе писали, что ты не куришь.


- В прессе много чего пишут, - ответил Кирилл. - Не всему верь.


Он повернулся к ней, положил руку на её плечо, и Наталья почувствовала, как напряжение, накопившееся за вечер, начинает отпускать. Но не до конца. Где-то внутри остался осадок - вопрос, на который она не получила ответа, и запах дыма, который, казалось, въелся в память.


- Я не люблю, когда меня запирают, - сказала она тихо. - И когда мне врут.


- Я не вру, - ответил Кирилл. - Просто... не всё можно объяснить.


Он поцеловал её, и она ответила, чувствуя, как его пальцы скользят по её спине, как дыхание сбивается, и думать о чём-то становится всё труднее. Они снова оказались близко - так близко, что весь мир сузился до этой комнаты, до его рук, до его губ. А потом она провалилась в сон, и во сне не было ни дыма, ни запертых дверей, только вода - тёплая, сияющая голубым светом.


***


Утром Наталья проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Она открыла их, прищурилась и повернула голову. Кирилла рядом не было.


Она прислушалась. Где-то внизу, с той стороны, где был бассейн, слышались всплески воды - мерные, ритмичные. Он плавал.


Наталья встала, натянула трусики и футболку, и тихо, босиком, вышла из спальни. Есть хотелось зверски - вчера за ужином она почти ничего не съела, а вино и бассейн сделали своё дело.


Она спустилась по лестнице на первый этаж, прошла мимо гостиной, свернула в коридор, который, как она помнила, вёл на кухню. В доме было тихо, только плеск воды из бассейна доносился откуда-то слева, и солнечные зайчики, отражаясь от поверхности, бегали по стенам.


Кухня оказалась большой, светлой, с высокими окнами, выходящими в лес. На столе, накрытом льняной скатертью, стояла ваза с сухими цветами, рядом - тарелка с яблоками и корзина с хлебом. Наталья сразу заметила йогурт - белый пластиковый стаканчик, стоявший на краю стола, видимо, оставленный с вечера. Она взяла его, открыла, отломила крышечку из фольги и огляделась в поисках мусорного ведра.


Под раковиной, в закрытом шкафчике с выдвижной дверцей, обнаружилось ведро - пластиковое, с педалью, чтобы открывать крышку. Наталья нажала ногой, крышка приподнялась, и она уже хотела бросить туда фольгу, как вдруг заметила, что ведро почти пустое - только смятый бумажный пакет на дне и что-то бело-зелёное, торчащее сбоку.


Она чуть отодвинула крышку пальцами, чтобы лучше разглядеть. Это была пачка из-под сигарет. Зелёно-белая, с надписью "Salem". Пустая, смятая, словно её скомкали и бросили наспех. Рядом, в углу ведра, лежали окурки - несколько штук. Но они не были похожи на обычные окурки. Каждый был изломан, раздавлен, словно их не просто погасили, а с силой скрутили, сломали. И на фильтрах, на бумаге, на остатках табака были пятна - тёмные, въевшиеся, как будто их испачкали в чём-то, что никак не могло быть пеплом. Приглядевшись, Наталья поняла: краска. Масляная краска, въевшаяся в фильтры, оставившая на них неровные, расплывшиеся разводы.


Она замерла, не выпуская из рук фольгу. Запах, который она почувствовала вчера, когда он открыл дверь ванной, - вот он, его источник. И что-то ещё. Что-то, что заставило её сердце забиться чаще. Сигареты, сломанные, в краске. Краска, которая въелась в фильтры так, будто их держали в ней, будто они были чем-то большим, чем просто окурками.


Наталья наклонилась, чтобы рассмотреть получше, но не стала трогать. Аккуратно, стараясь не шуметь, опустила фольгу в ведро, прикрыла крышку и выпрямилась. В руке она всё ещё держала йогурт, но есть расхотелось.


Всплески воды в бассейне продолжались - мерные, спокойные. Кирилл плавал там, может быть, уже десять минут, а может, и все полчаса. Он не слышал, как она спустилась. Не знал, что она здесь.


Наталья постояла ещё немного, глядя на закрытое ведро, потом медленно поставила йогурт обратно на стол. В голове крутились мысли, которые она пыталась собрать воедино, но они рассыпались, не складывались. В прессе неоднократно писали, что Мышкин не курит. Она сама видела вчера, как он отказался от предложенного кем-то на конференции сигарет. А в мусорном ведре его собственной кухни лежала пачка "Салема" и окурки. Не просто окурки - изломанные, в краске. Он курит. Но скрывает. Зачем? И почему окурки в краске? Как краска, которой он пишет свои картины, оказалась на фильтрах? И почему они сломаны, словно их раздавили в руке?


Она вспомнила его лицо, когда она спросила про дым. Спокойное, почти равнодушное. И слова: "Это ерунда".


Но это было не ерундой. Она знала.


Наталья тихо вышла из кухни, поднялась наверх, скинула футболку на стул, легла на кровать под одеяло и закрыла глаза. Когда через несколько минут в комнату вошёл Кирилл - мокрый, с полотенцем на плече - она притворилась спящей. Он постоял у двери, глядя на неё, потом тихо вышел.


Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, где солнечные зайчики от бассейна всё так же бегали по белой поверхности, отражаясь от воды, которая казалась такой спокойной и чистой. А перед глазами всё ещё стояли сломанные окурки, измазанные пятнами краски, и она пыталась понять, что это значит, но ответа не находила.


## Глава 8


К одиннадцати солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы залить лес за окнами спальни ровным, спокойным светом, который проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на пол золотистыми полосами. Наталья лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам дома. Где-то внизу хлопнула дверца шкафа, потом послышались шаги - размеренные, неторопливые. Кирилл был на кухне. Она слышала, как звякнула чашка, как зашумела вода, наливаемая в чайник. Обычные, домашние звуки, которые почему-то казались ей сейчас почти неуместными в этом доме, где всё было таким правильным, таким продуманным, таким... чужим.


Она вспомнила окурки в мусорном ведре. Изломанные, в краске. Эта картинка врезалась в память и не отпускала, прокручивалась снова и снова, как заевшая пластинка. Она пыталась убедить себя, что это ничего не значит. Ну курит человек. Ну прячет. У каждого есть свои странности. А краска? Может быть, он просто вытирал кисти о фильтры? Но зачем? И почему окурки сломаны, раздавлены, словно их не просто погасили, а с силой скрутили в пальцах?


Она села на кровати, потянулась, разминая затекшую шею. В комнате было тепло, пахло деревом и чем-то неуловимо сладковатым - может быть, цветами за окном, а может, тем особенным запахом, который остаётся в доме, где живёт художник, смесью красок, растворителей и ещё чего-то, чему нет названия.


Наталья надела джинсы, закатала подвернувшуюся штанину, натянула футболку, брошенную ранним утром на стул, и спустилась вниз. Кирилл стоял у плиты, разливая кофе по двум кружкам. На нём были простые серые брюки и белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, открывавшими бледные, жилистые предплечья. Волосы, ещё влажные после душа, были зачёсаны назад, и в этом утреннем, неприбранном виде он казался моложе, чем накануне вечером - почти мальчишкой, который не выспался и теперь пытается собраться с мыслями.


- Доброе утро, - сказал он, не оборачиваясь. - Кофе будешь?


- Буду, - ответила Наталья, садясь за стол. - Спасибо.


Он поставил перед ней кружку - белую, без рисунка, такую же, как у него самого. Наталья обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, и посмотрела на Кирилла. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел в сад, где за стеклом шумели сосны. В его позе было что-то отстранённое, почти невидящее, словно он был здесь, но мыслями - где-то далеко.


- Ты хорошо спала? - спросил он, не поворачиваясь.


- Да, - ответила Наталья. - А ты?


Он пожал плечами, не ответил. Отпил кофе, поставил кружку на подоконник и только потом повернулся к ней. В его глазах было то же выражение, что и вчера, когда она спросила про дым, - спокойное, ровное, ничего не выдающее.


- Я отвезу тебя в кафе, - сказал он. - Там можно нормально позавтракать. А потом мне нужно будет уехать.


- Дела? - спросила Наталья, чувствуя, как внутри что-то ёкает - не то обида, не то облегчение.


- Дела, - повторил он. - Работа.


Она не стала спрашивать, какие. Только кивнула и допила кофе, чувствуя, как горчит на языке.


***


Кафе, куда он её привёз, оказалось маленьким, почти незаметным местечком на окраине посёлка - несколько столиков под навесом, выкрашенные в зелёное деревянные лавки, запах жареного лука и свежей выпечки. Наталья заказала омлет с помидорами и ещё одну чашку кофе, Кирилл взял только воду. Они сидели друг напротив друга, и солнце, пробивавшееся сквозь кроны старых лип, ложилось на стол причудливыми узорами из света и тени.


- Ты пишешь по ночам, - сказала Наталья, отодвигая пустую тарелку. - Потому что никто не мешает?


Кирилл кивнул, не глядя на неё. Он смотрел куда-то в сторону, на дорогу, где изредка проезжали машины.


- А ещё потому, что свет правильный, - добавил он после паузы. - Днём он слишком яркий, плоский. Ночью - только то, что ты сам создаёшь. Лампы, свечи. Тень становится глубже.


- И тебе не мешает, что никто не видит, как ты работаешь? - спросила Наталья. - Никто не знает, что у тебя в мастерской?


Кирилл повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то - не то насмешка, не то удивление.


- А зачем кому-то знать? - спросил он. - Картины важнее, чем то, как они сделаны.


- Но техника... - начала Наталья.


- Техника - это инструмент, - перебил он. - Не больше. Главное - что внутри. Ты же это знаешь.


Она хотела спросить ещё - про краски, про состав, про то, как он добивается этой глубины, этого странного, пульсирующего красного цвета. Но он смотрел на неё так, что слова застряли в горле. Не зло, нет - просто устало, отстранённо, как человек, который уже слышал эти вопросы тысячу раз и знает, что ответы всё равно не удовлетворят.


- Я хочу понять, - сказала она тихо.


- Понимать - это не значит знать рецепт, - ответил Кирилл.


Он посмотрел на часы - на старые механические часы с кожаным ремешком, которые носил, не снимая. Потом перевёл взгляд на дорогу, где показался чёрный автомобиль, выруливающий с парковки.


- Мне пора, - сказал он, поднимаясь.


Наталья смотрела, как он достаёт из кармана бумажник, отсчитывает купюры, оставляет их на столе вместе с чаевыми. Его движения были быстрыми, почти нетерпеливыми, как у человека, который уже опоздал и теперь пытается наверстать время.


- Мы созвонимся? - спросила она, чувствуя, как вопрос повисает в воздухе.


Кирилл замер на секунду, потом посмотрел на неё. В его глазах было что-то неуловимое - может быть, сожаление, а может, усталость от того, что она задаёт этот вопрос, который он уже слышал сотни раз.


- Созвонимся, - сказал он и, не оборачиваясь, пошёл к машине.


Наталья сидела за столиком, глядя, как он садится за руль, как заводит мотор, как выезжает с парковки и растворяется в потоке машин на шоссе. Она смотрела на опустевшее место, где только что стоял его автомобиль, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое - не то обида, не то разочарование. Он уехал. Не спросил, как она доберётся. Не предложил подвезти. Просто встал и ушёл, оставив её здесь, в этом маленьком кафе на окраине посёлка, с пустой чашкой и недопитым коктейлем, который она заказала, когда он пил воду.


Она подозвала официантку, попросила счёт и ещё один коктейль - тот же, с лаймом и мятой, который принесли, когда они только сели. Надо было допить. Надо было собраться с мыслями. Надо было понять, что произошло за эти два дня - и почему она чувствует себя так, будто её оставили на перроне уходящего поезда.


Коктейль был холодным, освежающим, с лёгкой горчинкой, которая оставалась на языке после каждого глотка. Наталья пила медленно, глядя на дорогу, по которой уехал Кирилл. В голове крутились обрывки разговоров, детали, которые она не могла соединить в одну картину. Дом в лесу, запертая дверь, запах дыма, окурки в краске. И его глаза - спокойные, ничего не выдающие, когда она спрашивала о том, что её мучило.


Она вспомнила, как он ответил на вопрос о технике. "Главное - что внутри". Что внутри у него? Что он прячет за этими односложными ответами, за этой отстранённостью, за этой странной, почти болезненной потребностью в одиночестве?


Она допила коктейль, поставила стакан на стол и долго смотрела на него, на капельки конденсата, стекающие по стеклу, на кусочек лайма, плавающий на дне. В кафе было тихо, только за соседним столиком сидела женщина с ребёнком, который что-то рисовал в альбоме цветными карандашами. Наталья поймала себя на том, что смотрит на его рисунок - бесхитростный, яркий, полный красок, которые не нужно было объяснять. Дом, солнце, дерево. Всё просто. Всё понятно.


Она вздохнула, подозвала официантку, расплатилась и вышла на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти летним. Наталья постояла на крыльце, щурясь от света, потом достала телефон, чтобы посмотреть, как добраться до Москвы. Ближайшая электричка была через час, автобус - через двадцать минут. Она выбрала автобус и медленно пошла к остановке, чувствуя, как в голове всё ещё крутится одна и та же мысль, от которой не удавалось избавиться.


"Что-то в нём есть", - думала она. - "Что-то, чего я не понимаю".


***


Вечер опустился на дом Кирилла быстро, как это бывает в мае, когда день угасает почти незаметно, и только когда в окнах гаснет последний солнечный свет, понимаешь, что ночь уже здесь. Он сидел в мастерской на втором этаже, в той самой комнате, где никто не бывал, кроме него. Здесь пахло масляной краской, льняным маслом и ещё чем-то острым, химическим - запахом, который он давно перестал замечать, но который, наверное, въелся в стены навсегда.


Вдоль стен, прислонённые друг к другу, стояли холсты - законченные и не очень, те, что он откладывал в сторону, к которым, может быть, вернётся, а может, и нет. Он прошёлся по мастерской, как делал каждый вечер, когда не мог работать, - медленно, от стены к стене, глядя на картины, которые уже давно не нуждались в его взгляде.


И вдруг остановился.


У дальней стены, среди прочих, стоял холст, которого он не помнил. Не то чтобы он не помнил его вовсе - это была одна из неудачных работ, которую он отложил ещё прошлой осенью и с тех пор ни разу не переворачивал лицом к свету. Но сейчас он стоял не так, как обычно. Его переставили. И на нём, на тусклом, не покрытом краской холсте, было что-то написано.


Кирилл подошёл ближе, наклонился. Буквы были бордовыми, почти чёрными в полумраке, но он знал этот цвет - краска, которую он сам замешивал, та, что использовал для теней, для самых тёмных участков на портретах. Они были написаны неровно, торопливо, словно тот, кто их выводил, делал это быстро, не глядя, почти машинально. Четыре слова: "Что-то в ней есть".


Он стоял и смотрел на эти слова, чувствуя, как внутри всё замирает. Он не писал их. Он знал свой почерк - размашистый, уверенный, с нажимом. Здесь же буквы были мелкими, нервными, с дрожащими линиями. И всё же это была его краска. Его холст. Его мастерская.


Он провёл пальцем по буквам - краска ещё не высохла до конца, оставила на подушечке пальца липкий, тёмный след. Он посмотрел на него, потом перевёл взгляд на холст. Слова смотрели на него с белого, незаписанного поля, и в их простоте было что-то пугающее.


Он отошёл к столу, налил себе виски - полстакана, не глядя, - выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом ещё. Поставил бутылку на стол, подошёл к мольберту, где стоял чистый холст, и взял кисть.


Ничего не получалось.


Он водил кистью по холсту, нанося мазки, которые тут же казались ему чужими, ненужными. Цвет не ложился, форма распадалась, и чем больше он старался, тем дальше уходило то, что он пытался поймать. Он отступил на шаг, посмотрел на холст. Ничего. Пустота. Только несколько бессмысленных линий, которые не складывались ни во что.


Он бросил кисть в банку с растворителем, вытер руки о ветошь и снова налил виски. На этот раз пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, но не согревает. В голове крутились слова. "Что-то в ней есть". Что? Что в ней есть? И кто это написал? Он сам? Но он не помнил. Не мог вспомнить, чтобы брал эту кисть, эту краску, этот холст.


Он взял бутылку и пошёл в спальню. В коридоре было темно, только свет из мастерской выхватывал из темноты кусок стены с висящим на ней портретом - женщина в синем платье у открытого окна. Он прошёл мимо, не глядя.


В спальне он включил настольную лампу, сел на край кровати и увидел автоответчик - маленькую чёрную коробочку на тумбочке, которую он давно не проверял. Мигающий красный огонёк говорил о том, что есть сообщение. Он нажал кнопку воспроизведения.


Сначала шипение, потом голос Сергея - спокойный, деловой, как всегда.


- Кирилл, привет. Я знаю, что ты не берёшь трубку, но напомню: у тебя осталось три дня на натюрморт для галереи "Восточный". Заказчик уже звонил, интересуется сроками. Я сказал, что всё будет готово вовремя. Перезвони, когда сможешь.


Короткий гудок. Сообщение кончилось.


Кирилл сидел, глядя на автоответчик, и не двигался. Три дня. Натюрморт. Заказчик. Слова, которые когда-то имели смысл, теперь казались пустыми, как этот холст в мастерской, который он бросил, не закончив. Он взял бутылку, налил ещё, выпил. В голове крутились слова, написанные на холсте, и они не хотели уходить.


"Что-то в ней есть".


Он закрыл глаза и увидел её - девушку с двумя пучками-пончиками, с серо-зелёными глазами, с голосом, который спрашивал о технике так, будто от этого зависела вся её жизнь. Он увидел, как она сидит в кафе, отодвинув пустую тарелку, и смотрит на него с тем выражением, которое он не мог расшифровать - любопытство, недоверие, надежда. Или всё вместе.


Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. На пальце правой руки, там, где он провёл по краске, остался тёмный след - бордовый, почти чёрный. Он потёр его большим пальцем, но краска въелась в кожу, не хотела стираться. Как слова, которые въелись в память и не отпускали.


Он лёг на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, где от уличного фонаря дрожали жёлтые отсветы. Внизу, в мастерской, остались незаконченный холст, брошенная кисть, бутылка с растворителем. И холст с надписью, которая появилась неизвестно откуда. Он знал, что завтра нужно будет работать. Что заказчик ждёт. Что Сергей будет звонить снова. Но сейчас он не мог думать ни о чём, кроме слов, которые видел своими глазами, но не мог объяснить.


"Что-то в ней есть".


Он закрыл глаза и провалился в сон, тяжёлый, без сновидений, в котором не было ни красок, ни холстов, ни девушки с серо-зелёными глазами. Только темнота, густая, как та краска, что осталась у него на пальце и не смывалась.


## Глава 9


Два дня, прошедшие после той ночи, Наталья прожила как в тумане. Она ходила на лекции, делала вид, что слушает преподавателей, сидела в библиотеке над учебниками, но мысли её были далеко - в доме на окраине леса, в мастерской, куда её так и не пустили, в мусорном ведре под кухонной раковиной, где лежали сломанные окурки с красными пятнами краски. Она несколько раз порывалась позвонить Кириллу, но каждый раз откладывала телефон, не зная, что скажет. "Созвонимся" - вот и всё, что он сказал на прощание. И он не звонил.


Илья заметил, что она сама не своя, когда они встретились во дворе факультета после пар. Он спросил, всё ли в порядке, и Наталья ответила, что просто устала, что курсовая забирает много сил. Он не стал допытываться, только поцеловал её в висок и сказал, что если нужно помочь - он рядом. Она кивнула, чувствуя себя виноватой, но ничего не объяснила.


А потом, вечером, сидя в своей комнате общежития, она поняла, что не может больше ждать. Не звонка от Кирилла - она почти не надеялась, что он позвонит. А ответа на вопросы, которые не давали покоя. Она вспомнила рассказ Ильи о пациенте в Баку, о том, как тот кричал после передачи про Мышкина. О Татьяне. О крови. Эти слова застряли в её голове, как те окурки в мусорном ведре - сломанные, непонятные, но от них нельзя было отмахнуться.


Она взяла телефон, нашла номер Ильи. Набрала, не дав себе времени передумать.


- Илья, привет, - сказала она, когда он ответил.


- Наташ? - в его голосе слышалось удивление - она редко звонила ему сама, обычно они переписывались. - Что случилось?


- Ничего, - ответила она быстро. - Слушай, помнишь, ты рассказывал про своего одноклассника в Баку? Про пациента, который устроил приступ после передачи про Мышкина?


Илья помолчал секунду.


- Ну да, помню. А что?


- Ты можешь дать мне его контакт? Я хочу съездить, поговорить с этим пациентом.


На том конце провода повисла тишина. Наталья слышала, как Илья дышит, и представляла его лицо - удивлённое, слегка растерянное, как всегда, когда она говорила что-то, что не укладывалось в привычный ход вещей.


- Ты серьёзно? - спросил он наконец. - В Баку лететь?


- Ну да, - Наталья постаралась, чтобы голос звучал беззаботно, будто речь шла о поездке в соседний район. - У меня скоро каникулы. Заодно город посмотрю. Давно хотела, честно говоря.


Илья усмехнулся - той самой усмешкой, которая означала, что он считает её затею безумной, но спорить не будет.


- Ладно, авантюристка, - сказал он. - Дам я тебе контакт. Только если Таир тебя прогонит - не обижайся.


- Договорились! - Наталья улыбнулась, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти детское возбуждение. - Спасибо!


Они ещё поговорили немного - о погоде, о том, что Илья скоро сдаёт отчёт и почти не вылезает из клиники, о том, что Наталье нужно закончить первую часть курсовой. А потом она попрощалась, положила телефон и долго сидела, глядя на список дел, который нужно было сделать перед поездкой. Билеты. Гостиница. Позвонить Таиру. Всё это было реальным, осуществимым, и от этого на душе становилось легче.


Но сначала нужно было увидеть Кирилла.


***


Он позвонил сам, на следующий день, когда Наталья уже начала думать, что он забыл о её существовании. Сообщение было коротким: "Приезжай. Я за тобой выехал". Она не стала спрашивать, куда и зачем, просто собралась, надела джинсы и ту же белую футболку, заплела волосы в два пучка-пончика и вышла к воротам общежития.


Машина уже ждала. Кирилл сидел за рулём, и когда она открыла дверцу, он даже не повернул головы. Наталья села рядом и только тогда смогла рассмотреть его как следует.


Он выглядел плохо. Даже хуже, чем в тот день, когда уехал из кафе, оставив её одну. Под глазами залегли тёмные круги, лицо было бледным, почти серым, и она заметила, что пальцы, лежащие на руле, слегка дрожат. Он был небрит - лёгкая щетина, которая шла ему вчера, сегодня казалась признаком запустения. И пахло от него не дымом, как в ту ночь, а чем-то тяжёлым, кисловатым - запахом перегара, который не выветривался даже после душа.


- Ты заболел? - спросила она осторожно.


- Нет, - ответил он, не глядя на неё. - Работа. Много работы.


Она не поверила, но ничего не сказала. Машина тронулась, и они поехали в сторону посёлка, где стоял его дом. Всю дорогу молчали.


***


Дом встретил их тем же полумраком, той же тишиной, что и в первый раз. Кирилл прошёл в гостиную, бросил ключи на стол, повернулся к Наталье. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше - не усталость, не отстранённость, а что-то более острое, почти отчаянное.


- Зачем ты приехала? - спросил он.


- Ты сам меня позвал, - ответила она.


Он посмотрел на неё, и вдруг его лицо изменилось - стало мягче, почти беззащитным. Он шагнул к ней, взял за руку, и она почувствовала, как его пальцы дрожат.


- Я не знаю, зачем я тебя позвал, - сказал он тихо. - Я не знаю, что со мной происходит.


Она не ответила. Только подошла ближе, обняла его, чувствуя, как он напряжён, как тяжело дышит, как его руки сжимают её плечи, будто она - единственное, что удерживает его на месте.


Потом они поднялись наверх, в спальню, и всё случилось так же быстро, как в первый раз, но по-другому - не как танец, а как что-то более отчаянное, более нужное. Наталья чувствовала, что он ищет в ней не близость, а что-то другое - может быть, забвение, может быть, ответ, которого она дать не могла.


***


Её светлые, почти золотистые волосы разметались по подушке, влажные от пота, блестящие в полумраке. Комната тонула в густой фиолетово-синей тьме, только слабый свет от маленького устройства на полу отбрасывал тёплые блики на их тела. Она лежала на спине, обнажённая, грудь тяжело вздымалась, соски напряжённо торчали. Его рука - сильная, с коротко подстриженными ногтями - медленно опустилась вниз.


Она тихо застонала, когда он навис над ней, его лицо так близко, что она чувствовала горячее дыхание на своих губах. Его голубые глаза - тёмные от желания - смотрели прямо в её, не отрываясь. Капли пота блестели на его виске, стекали по скуле, по щетине. Она подняла руку, запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе. Их губы встретились - жадно, мокро, языки сплелись в глубоком поцелуе. Она чувствовала, как его твёрдый член прижимается к её бедру, горячий, пульсирующий.


- Ещё... - выдохнула она, ее голос дрожал.


Его рука скользнула вниз по её телу: по шее, по груди, сжав один сосок так, что она выгнулась дугой и всхлипнула. Пальцы продолжили путь - по животу, по гладко выбритой коже между ног. Она уже была мокрой, скользкой, готовая. Он провёл двумя пальцами по её клитору, медленно, круговыми движениями, и она задрожала, ногти впились в его плечо.


- Ты такая мокрая... - прошептал он хрипло, низким, вибрирующим голосом.


Она прикусила губу, глаза ее были полуприкрыты, ресницы дрожали. Он опустился ниже, губами коснулся её шеи, затем груди, втянул сосок в рот, посасывая жадно, пока она не начала извиваться под ним. Его пальцы вошли в неё - глубоко, уверенно, два, потом три, растягивая, двигаясь в ритме, который заставлял её стонать громче. Влажные звуки заполнили комнату: чавканье её соков, его тяжёлое дыхание, её прерывистые всхлипы.


Она открыла глаза и увидела его лицо снова - теперь совсем близко, над ней. Пот стекал по его лбу, капля упала ей на щёку. Его глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое. Она обхватила его бёдра ногами, прижимая ближе.


- Войди в меня... сейчас... - умоляюще прошептала она.


Он не заставил ждать. Головка его члена раздвинула её влажные складки и вошла одним долгим, медленным толчком - до самого конца. Она вскрикнула, выгнувшись, ногти оставили красные полосы на его спине. Он замер на секунду, чувствуя, как её стенки сжимают его горячо и туго, потом начал двигаться - глубоко, сильно, каждый толчок заставлял её груди подпрыгивать, а кровать тихо скрипеть.


Их лица были так близко. Она смотрела ему в глаза, не отрываясь, пока он трахал её всё быстрее. Пот блестел на их коже, смешивался. Её светлые волосы прилипли ко лбу, губы были приоткрыты, она стонала, когда он наклонялся поцеловать её. Она увидела, как его лицо искажается от удовольствия: брови сведены, губы приоткрыты, зубы сжаты.


- Да... вот так... глубже... - шептала она, сжимая его внутри себя.


Он ускорился, толчки стали жёстче, яички шлёпали по её мокрой коже. Её тело дрожало, приближаясь к краю. Она схватила его за волосы, притянула ближе, и когда оргазм накрыл её, она закричала - громко, не сдерживаясь. Её стенки судорожно сжались вокруг него, соки потекли по бёдрам. Он не остановился, продолжая долбить её через её оргазм, пока сам не зарычал, впиваясь пальцами в её бёдра, и не кончил - горячо, глубоко, заполняя её спермой.


Они замерли, тяжело дыша, лица всё ещё прижаты друг к другу. Капли пота стекали по его носу, падали на её губы. Она облизнула их, улыбаясь дрожащей улыбкой. Его голубые глаза смотрели на неё с такой нежной похотью, что она снова почувствовала, как внутри всё сжимается.


- Ещё... - прошептала она, проводя языком по его нижней губе. - Я ещё не насытилась...


Когда всё кончилось, она лежала рядом, смотрела в потолок и слушала, как он дышит - неровно, тяжело, как человек, который только что выбежал из темноты на свет. Она хотела спросить, что с ним, что случилось за эти два дня, почему он так выглядит, но не стала. Она знала: он не ответит.


***


Ночь опустилась на дом быстро. Наталья лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и слушала. Кирилл ворочался рядом, вздыхал, иногда бормотал что-то неразборчивое. Потом на тумбочке зажужжал телефон - коротко, один раз, как приходит сообщение. Она почувствовала, как он замер, потом осторожно, стараясь не шуметь, поднялся с кровати.


Она приоткрыла глаза. В темноте она видела его силуэт - он накинул халат, взял телефон, посмотрел на экран. Свет от дисплея выхватил его лицо - напряжённое, сосредоточенное, с глазами, в которых не было ни капли сна. Он постоял секунду, потом тихо вышел из спальни, не закрыв за собой дверь.


Наталья ждала, считая удары сердца. Когда шаги затихли внизу, она осторожно села на кровати, прислушалась. Тишина. Она встала, надела футболку, босиком подошла к двери. В коридоре было темно, но она знала, куда ведёт лестница. Она ступала медленно, стараясь не скрипеть половицами, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.


Внизу горел свет - не в гостиной, а где-то дальше, за поворотом, где, как она помнила, была дверь в подвал. Наталья подошла к лестнице, ведущей вниз, и замерла. Из-за приоткрытой двери доносились звуки - не голоса, не шаги, а что-то более странное: приглушённые удары, звяканье металла, и голос Кирилла, который говорил что-то тихо, монотонно, словно читал молитву. Она не могла разобрать слов.


Она стояла на лестнице, не решаясь спуститься, и вдруг шаги за дверью затихли. Она услышала, как он идёт обратно. Наталья развернулась, быстро, но бесшумно поднялась наверх, прошла в спальню, легла, закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.


Он вошёл через минуту. Она почувствовала, как скрипнула дверь, как он подошёл к кровати, остановился. Она лежала неподвижно, чувствуя его взгляд, и ждала. Потом он пошёл к двери - она услышала его шаги уже в коридоре. Наталья подождала, пока они затихнут, и встала.


Она вышла в коридор, прошла к лестнице и увидела его внизу - он стоял у двери дома, прислонившись к косяку, и смотрел в темноту. Он был в халате, босиком, и в тусклом свете ночника казался призраком, который забрёл в этот дом случайно и не знает, как из него выйти.


- Не спится? - спросила она, спускаясь.


Кирилл обернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели, и в них было что-то, чего она не могла понять - страх? Злость? Или просто усталость, которая делает человека чужим даже самому себе.


- Тебе не нужно было вставать, - сказал он, и в его голосе не было мягкости, только глухая, давящая тяжесть.


- Я проснулась, а тебя нет, - ответила Наталья, стараясь говорить спокойно, будто ничего не случилось. - Что-то случилось?


Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.


- Иди спать, - сказал он. - Тебе рано вставать.


- Кирилл...


- Я сказал, иди спать, - повторил он, и в голосе его появилась жёсткость, которой она не слышала раньше. - Не нужно здесь ходить.


Она хотела возразить, спросить, что он делал в подвале, почему выглядит так, будто не спал несколько дней, почему его голос звучит так, будто он разговаривает не с ней, а с кем-то, кого она не видит. Но он смотрел на неё так, что слова застряли в горле. Она кивнула, повернулась и пошла наверх, чувствуя его взгляд на своей спине.


В спальне она легла, закрыла глаза и долго слушала, как он ходит внизу, как открывает и закрывает дверь, как вода течёт где-то на кухне. А потом всё затихло. Она не слышала, когда он вернулся. Провалилась в сон, и во сне опять были слова, которые она не могла разобрать, и темнота, в которой кто-то ходил, не зажигая света.


***


Утром Кирилл сидел за кухонным столом, глядя в окно. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе, который он не притронулся. Он был чисто выбрит, волосы зачёсаны назад, но под глазами всё так же лежали тёмные круги, и пальцы, обхватившие чашку, слегка дрожали.


- Я отвезу тебя, - сказал он, не глядя на неё.


- Не надо, - ответила Наталья. - Я сама доеду.


Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то, похожее на благодарность.


- Мне нужно работать, - сказал он. - Заказ. Сроки.


- Я понимаю.


Она встала, взяла сумку, поправила лямку. Кирилл тоже поднялся, подошёл к двери, открыл её.


- Кирилл, - сказала Наталья, останавливаясь на пороге. - Можно... можно мне посмотреть твою мастерскую? Потом, когда ты закончишь заказ. Я хочу увидеть, как ты работаешь.


Он замер, потом повернулся к ней. В его лице что-то дрогнуло - может быть, удивление, может быть, нерешительность.


- Зачем тебе? - спросил он.


- Я хочу понять, - ответила она. - Как ты это делаешь.


Он смотрел на неё долго, так долго, что она уже думала, он откажет. Потом кивнул.


- Хорошо, - сказал он. - Пойдём.


Мастерская была на втором этаже, в той части дома, куда Наталья не заходила. Кирилл открыл дверь, пропустил её вперёд, и она вошла в просторную комнату с высоким потолком и большими окнами, которые выходили в лес. Здесь пахло масляной краской, льняным маслом и ещё чем-то острым, въевшимся в стены. Вдоль одной стены стояли холсты - большие, средние, совсем маленькие, прислонённые друг к другу. В центре комнаты - мольберт с незаконченной работой. Наталья подошла ближе, но Кирилл остановил её.


- Не сейчас, - сказал он. - Это не готово.


Она кивнула, не настаивая. Прошлась по мастерской, рассматривая холсты, которые стояли лицом к стене. Кирилл не мешал ей, но следил за каждым движением.


- Здесь всё, - сказал он. - Краски, кисти, холсты. Ничего особенного.


Наталья подошла к стеллажу, где стояли банки с красками - большие, литровые, с этикетками, на которых были написаны названия цветов. Кадмий красный, кармин, киноварь. Она провела пальцем по одной из банок, посмотрела на след, который остался на подушечке пальца - яркий, густой, почти живой.


- Можно посмотреть? - спросила она.


- Смотри, - ответил Кирилл.


Она открыла одну банку, понюхала. Запах был сильным, химическим, но под ним чувствовалось что-то ещё - сладковатое, тяжёлое. Она закрыла банку, поставила на место. Потом, делая вид, что рассматривает кисти, лежащие на столе, достала из кармана джинсов маленький диктофон - тот самый, который взяла у знакомого журналиста, сказав, что нужен для интервью. Он был крошечным, не больше зажигалки, и мог записывать сотни часов - продавец в магазине уверял, что заряда хватит на неделю.


Она огляделась. На столе, среди тюбиков и баночек, стояла старая керамическая кружка, заляпанная краской. Наталья быстро, пока Кирилл смотрел в другую сторону, опустила диктофон в кружку, придавив его кистью, которая лежала сверху. Ничего не звякнуло, не стукнуло. Диктофон исчез в гуще предметов, незаметный, неотличимый от всего прочего хлама, который стоял на столе.


- Всё посмотрела? - спросил Кирилл.


- Да, - ответила она, отходя от стола. - Спасибо.


Он кивнул и повёл её вниз, к выходу. На пороге он задержался, взял её за руку.


- Наталья, - сказал он, и в его голосе появилось что-то, чего она не слышала раньше - нежность пополам с тоской. - Не стоит меня отрывать от работы. Пока я не закончу.


- Хорошо, - ответила она.


Он поцеловал её - коротко, почти невесомо, и закрыл дверь.


Наталья постояла на крыльце, глядя на закрытую дверь, потом повернулась и пошла к калитке. В сумке у неё лежал телефон с купленными билетами в Баку, а в мастерской, в старой кружке, среди кистей и тюбиков с краской, тихо ждал включённый диктофон. Она не знала, что он запишет. Может быть, ничего. А может быть, то, что объяснит всё.


## Глава 10


Утро началось для Кирилла с телефонного звонка, который разорвал тишину спальни настойчивой, вибрирующей трелью. Он лежал на спине, глядя в потолок, и не двигался, когда зазвонил телефон - не вставал, не тянулся к тумбочке, даже не открыл глаза. Он знал, кто звонит. Знал, что скажет Сергей. И не хотел этого слышать.


Телефон замолчал, и в комнате снова стало тихо. Кирилл выдохнул, расслабил плечи, которые сам не заметил, как напряг. Но тишина длилась недолго - через несколько секунд телефон зажужжал снова, на этот раз вибрацией, которая заставила его подскочить на кровати. Он потянулся к тумбочке, взял трубку, посмотрел на экран. Сергей. Второй звонок подряд. Он нажал кнопку ответа.


- Слушаю, - сказал он, и голос его прозвучал глухо, как у человека, который только что проснулся, хотя он не спал уже несколько часов.


- Кирилл, - голос Сергея был напряжённым, в нём не было привычной деловой ровности, - ты в курсе, что у тебя остался день?


- Какой день? - спросил Кирилл, хотя знал.


- Натюрморт, Кирилл. Заказ для галереи "Восточный". Ты обещал сдать работу к пятнице. Сегодня четверг. Я говорил с заказчиком, он ждёт.


- Я помню, - ответил Кирилл.


- Ты помнишь? - Сергей усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. - Ты помнишь, а я уже неделю не могу до тебя дозвониться. Ты вообще выходил из дома? Ты работаешь?


- Работаю, - сказал Кирилл и почувствовал, как слова повисают в воздухе, пустые, ничего не значащие.


- Работаешь, - повторил Сергей. - Тогда скажи мне, когда я смогу приехать и забрать работу? Или хотя бы посмотреть на неё, чтобы я мог сказать заказчику, что всё идёт по плану.


Кирилл молчал. Он смотрел на свои руки - бледные, с тёмными разводами краски под ногтями, которые не отмывались уже несколько дней. Он вспомнил холст в мастерской, чистый, нетронутый, на котором не появилось ни одного мазка за всё это время. Он вспомнил другой холст, тот, что стоял у стены, с надписью, которую он не писал. "Что-то в ней есть".


- Кирилл, ты меня слышишь? - голос Сергея стал жёстче.


- Слышу, - ответил он. - Я закончу.


- Когда?


- Завтра.


- Завтра, - Сергей помолчал, потом сказал: - Хорошо. Завтра я приеду. Если работа не будет готова, придётся объясняться с заказчиком самому. И платить неустойку. Ты понял?


- Понял, - сказал Кирилл и сбросил вызов.


Он положил телефон на тумбочку, сел на кровати, обхватив голову руками. В комнате было тихо, только за окном шумели сосны, да где-то вдалеке лаяла собака. Он знал, что надо встать, пойти в мастерскую, взять кисть. Надо было работать. Но тело не слушалось, и мысли путались, уходили в сторону, возвращались к словам на холсте, к девушке с серо-зелёными глазами, к её вопросам, на которые он не мог ответить.


***


Наталья приехала к полудню. Она не предупреждала, просто взяла такси и через час была у калитки. Дом стоял в тишине, окна на первом этаже были закрыты ставнями, и только на втором, где была мастерская, светилось узкое окно. Она нажала кнопку звонка, подождала, нажала ещё раз.


Дверь открылась не сразу. Кирилл стоял на пороге в той же рубашке, что и вчера, но теперь она была расстёгнута, и Наталья увидела его худые, бледные плечи, впалую грудь. Волосы были растрёпаны, под глазами залегли тёмные круги, и от него пахло потом и тем же кисловатым запахом, что и в прошлый раз.


- Ты? - спросил он, и в голосе его не было удивления, только усталость.


- Я, - ответила Наталья, переступая порог. - Хотела зайти перед отъездом.


- Отъездом? - он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то - может быть, интерес, а может, просто любопытство.


- Да, я уезжаю на несколько дней. К родителям. - Она говорила быстро, чувствуя, как слова выходят ровными, спокойными, хотя внутри её немного колотило. - В провинцию. Надо их проведать. Решила зайти, попрощаться.


Кирилл кивнул, пропуская её в дом. Они прошли в гостиную, где всё было так же, как в прошлый раз, - полумрак, тишина, портреты на стенах, которые смотрели на неё отовсюду. Наталья села на диван, Кирилл остался стоять, прислонившись к подоконнику.


- Как работа? - спросила она, чувствуя, что должна что-то сказать, заполнить тишину, которая повисла между ними.


- Нормально, - ответил он. - Заканчиваю.


- А можно посмотреть? - спросила Наталья, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. - Тот натюрморт, про который ты говорил. Хотелось бы увидеть, над чем ты работаешь.


Кирилл посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым, изучающим, и Наталья почувствовала, как внутри поднимается волна стыда - она пришла не ради него, она пришла ради диктофона, который оставила в мастерской, и теперь нужно было забрать его, не вызвав подозрений.


- Зачем тебе? - спросил он.


- Интересно, - ответила она. - Ты же сам говорил, что хочешь, чтобы я поняла. А как понять, если я не вижу, что ты делаешь?


Он молчал долго, так долго, что она уже начала думать, что он откажет. Потом вздохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, и кивнул.


- Пойдём, - сказал он. - Но быстро. Мне нужно работать.


Они поднялись на второй этаж. Кирилл открыл дверь мастерской, пропустил её вперёд, и Наталья вошла в ту же комнату, что и вчера, с высокими окнами, запахом краски и холстами, прислонёнными к стенам. В центре стоял мольберт, и на нём - холст, накрытый белой тканью.


- Не сейчас, - сказал Кирилл, заметив её взгляд. - Когда закончу.


- Хорошо, - ответила Наталья и сделала вид, что рассматривает работы у стены.


Она медленно прошлась по мастерской, останавливаясь перед каждым холстом, делая вид, что изучает мазки, цвет, композицию. Кирилл следил за ней, не отходя от двери, и она чувствовала его взгляд на своей спине. Ей нужно было подойти к столу. К старой кружке, где лежал диктофон.


- А это что? - спросила она, показывая на холст, стоявший в углу, и сделала шаг к столу.


- Не важно, - ответил Кирилл, и она услышала в его голосе напряжение.


Она подошла к столу, провела рукой по столешнице, будто изучая предметы, которые на нём лежали. Тюбики с краской, баночки, кисти. И старая керамическая кружка, заляпанная краской, в которой она вчера оставила диктофон. Она взяла кружку, заглянула внутрь, делая вид, что рассматривает кисти.


- Тебе нужно работать, - сказала она, ставя кружку на место, но пальцами нащупала диктофон на дне, вытащила его, пряча в ладони. - Я пойду.


Кирилл кивнул, и она почувствовала, как напряжение, сковавшее его, чуть ослабло. Она вышла из мастерской, спустилась по лестнице, чувствуя, как диктофон жжёт ладонь. В прихожей она надела кеды, поправила сумку.


- До встречи, - сказала она, когда он спустился следом.


- До встречи, - ответил он и закрыл за ней дверь.


***


Наталья не поехала в общежитие. Она вызвала такси и назвала адрес студии звукозаписи, где работал её знакомый Фима - парень, с которым она познакомилась на какой-то тусовке год назад и иногда писала о его проектах в студенческую газету. Он был звукорежиссёром, работал с независимыми музыкантами, и у него в студии была аппаратура, которая могла сделать с записью всё что угодно.


Студия располагалась в подвале старого дома на окраине, и когда Наталья спустилась по узкой лестнице, её встретил запах кофе, табака и чего-то технического, пахнущего нагретым железом. Фима сидел за пультом, в наушниках, и что-то крутил на экране ноутбука. Он был в растянутой футболке и джинсах, с длинными волосами, собранными в хвост, и выглядел так, будто не спал несколько дней.


- О, - сказал он, снимая наушники, когда увидел Наталью. - Какими судьбами?


- Дело есть, - ответила она, садясь на диван, стоявший у стены. - Помочь нужно.


- Помочь? - Фима усмехнулся. - Это срочно? Или можно кофе доварить?


- Можно кофе, - сказала Наталья, чувствуя, как внутри всё дрожит от нетерпения, но заставляя себя говорить спокойно.


Фима встал, налил кофе из турки в две кружки, одну поставил перед Натальей. Она взяла её, обхватила ладонями, чувствуя тепло.


- Рассказывай, - сказал он, садясь напротив.


Наталья достала из сумки диктофон - маленький, чёрный, почти незаметный в ладони. Положила его на стол.


- Мне нужно разобрать запись. Там есть... странные звуки. Я слушала в дороге, но ничего не поняла. А у тебя аппаратура.


Фима взял диктофон, повертел в руках, посмотрел на экран.


- Долго писал?


- Сутки, - ответила Наталья. - Может, больше.


- Сутки, - протянул Фима. - Это много. Что слушать-то?


- Всё, - сказала Наталья. - Но особенно - ночь. Там что-то есть. Я слышала.


Фима посмотрел на неё внимательно, потом кивнул, встал, подключил диктофон к пульту. На экране ноутбука появилась звуковая дорожка - длинная, плотная, с едва заметными пиками.


- Давай послушаем, - сказал он, надевая наушники.


Наталья тоже взяла наушники, которые он протянул. Фима прокрутил запись вперёд, туда, где начиналась ночь. Первые минуты были тихими - только дыхание, потом скрип кровати, потом шепот, который она не могла разобрать. Она слушала, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти болезненное напряжение.


- Здесь тихо, - сказал Фима, прокручивая дальше. - Дыхание, шаги... Вот, кто-то встал. Пошёл.


Наталья узнала этот момент - ночь, когда Кирилл получил сообщение и спустился в подвал. На записи слышались шаги - сначала по коридору, потом по лестнице вниз. Потом - тишина. Долгая, тянущаяся тишина.


- Здесь что-то есть? - спросила она.


- Погоди, - сказал Фима, увеличивая громкость.


Из наушников пошли звуки - приглушённые, странные. Кто-то говорил. Два голоса, как показалось Наталье, - один низкий, хриплый, другой - выше, срывающийся на шепот. Слов было не разобрать, только интонации, только ритм речи, которая казалась ей чужой, неправильной.


- Два человека, - сказал Фима, прокручивая запись назад, слушая снова. - Или один, но с кем-то разговаривает. Не пойму.


- А можно разобрать слова? - спросила Наталья.


- Попробую, - ответил Фима, крутя ручки на пульте. - Но тут много шума. И ещё...


Он замолчал, вслушиваясь. Наталья тоже слушала, пытаясь уловить то, что он слышит.


- Что?


- Кто-то курит, - сказал Фима. - Слышишь? Щелчок зажигалки. Вдох. Выдох. И запах... то есть, звук затяжки.


Наталья слушала, и перед глазами встали окурки в мусорном ведре. Изломанные, в краске. Она хотела спросить что-то ещё, но Фима поднял руку, прося тишины.


- Ещё кое-что, - сказал он, прокручивая запись дальше. - Ты слышишь?


Из наушников доносилось едва уловимое попискивание - короткое, ритмичное, похожее на сигнал. Оно повторялось несколько раз, потом затихало, потом возникало снова.


- Что это? - спросила Наталья.


- Не знаю, - ответил Фима, перематывая запись, слушая снова. - Похоже на код. Домофон какой-нибудь, или сигнал от чего-то.


- Код? - Наталья почувствовала, как сердце забилось быстрее. - То есть, цифры?


- Может быть, - Фима пожал плечами. - Если это домофон, то там последовательность цифр. Но это нужно разбирать, фильтровать, чистить. Времени много уйдёт.


- А ты можешь? - спросила Наталья. - Понять, какие цифры?


Фима посмотрел на неё, потом на экран, где бежала звуковая дорожка.


- Могу, - сказал он. - Но это не быстро. Нужно прогнать через фильтры, выделить частоты. Два дня, может, три. Если повезёт.


- Делай, - сказала Наталья, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти лихорадочное возбуждение. - Мне нужно знать.


***


Вечером Наталья сидела в своей комнате в общежитии, смотрела на чемодан, который собрала в Баку, и думала о том, что делает. Она летит в другой город, чтобы поговорить с человеком, которого не знает, о художнике, который не говорит ей правды. Она оставила диктофон в его мастерской, записала то, что не должна была слышать. Она была близка к тому, чтобы узнать что-то важное. Или к тому, чтобы разрушить всё, что между ними было.


Она взяла телефон, нашла номер Кирилла. Набрала, но не стала ждать ответа - через несколько секунд включился автоответчик. Она слышала его голос - записанный, чужой: "Оставьте сообщение". И короткий гудок.


- Кирилл, это Наталья, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. - Я уезжаю на несколько дней. К родителям. Там связь плохая, буду вне зоны доступа. Так что не ищи меня. Я сама позвоню, когда вернусь.


Она положила телефон, посмотрела на него. Экран погас, и в комнате стало темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, ложась на пол жёлтыми полосами. Наталья сидела, обхватив колени руками, и слушала тишину. В голове крутились обрывки записи - голоса, которые она не могла разобрать, щелчок зажигалки, попискивание кода, который Фима обещал расшифровать. И вопрос, на который у неё не было ответа: что она найдёт в Баку? И захочет ли она это знать?


***


В доме на окраине леса Кирилл сидел в мастерской перед пустым холстом. Телефон, лежавший на столе, мигнул - пропущенный вызов, сообщение на автоответчике. Он не стал слушать. Он смотрел на холст, на чистую, белую поверхность, которая требовала от него того, чего он не мог дать. В ушах всё ещё звучал голос Сергея, слова о неустойке, о заказчике, о сроках. Но в голове были другие слова, те, что он нашёл на холсте у стены. "Что-то в ней есть".


Он взял кисть, обмакнул в краску, поднёс к холсту. И замер. Внизу, в прихожей, что-то звякнуло. Он опустил кисть, прислушался. Тишина. Только ветер за окном, только скрип сосен. Он встал, подошёл к двери, открыл. В коридоре было темно, и только внизу, у входной двери, горел ночник, оставленный Натальей? Или им? Он не помнил.


Он спустился по лестнице, прошёл в прихожую. Никого. Только его отражение в зеркале - бледное, с провалившимися глазами, с краской под ногтями. Он посмотрел на свои руки, на следы, которые не отмывались, и вспомнил её голос - спокойный, ровный, когда она говорила, что уезжает. "Буду вне зоны доступа". Он не поверил. Но спросить не успел.


Он вернулся в мастерскую, сел перед холстом, взял кисть. Краска была густой, тёмно-красной, почти чёрной. Он провёл первую линию - длинную, неровную, и понял, что это не натюрморт. Это лицо. Её лицо. Он не знал, зачем рисует, не знал, что будет делать с этим потом. Но кисть шла по холсту сама, и он не мог её остановить.


## Глава 11


Баку встретил Наталью влажным, тяжёлым воздухом, который облепил кожу сразу, как только она вышла из здания аэропорта. После московской прохлады майского вечера здесь было по-летнему жарко, и солнце, уже клонившееся к закату, всё ещё щедро раздавало последние лучи, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Наталья поправила лямку тяжёлого рюкзака, который оттягивал плечи, и огляделась в поисках стоянки такси. Рюкзак был серо-зелёным, вместительным, с кожаными вставками и массивной металлической фурнитурой, которая поблёскивала в лучах заходящего солнца. Она взяла его у знакомого журналиста перед отъездом - тот сказал, что в такой можно упаковать полжизни, и оказался прав.


На ней была светло-бежевая, почти песочная куртка-рубашка из плотной хлопковой ткани, слегка великоватая, сидевшая свободно, с двумя нагрудными карманами, застёгнутыми на металлические пуговицы. Под курткой - оливково-зелёная футболка, такого же спокойного, приглушённого оттенка, как хвоя в сумерках. Брюки прямого кроя, тоже светло-бежевые, из плотной ткани, которая не мялась и хорошо держала форму, были чуть припорошены дорожной пылью. Она выбрала этот наряд утром перед вылетом, думая, что в нём будет удобно и в самолёте, и на месте, - и не ошиблась.


Таксист, пожилой мужчина с седыми усами, взял её рюкзак, с трудом закинул в багажник и назвал цену. Наталья согласилась, села на заднее сиденье, и они поехали. Город просыпался: по улицам спешили люди, открывались ларьки с выпечкой, из открытых окон доносилась музыка. Наталья смотрела по сторонам, пытаясь запомнить дорогу, но улицы петляли, сменяли одна другую, и она скоро перестала ориентироваться.


Гостиница оказалась маленькой, на окраине центра, в старом здании с узкими окнами и коваными балконами. Наталья заселилась, поднялась в номер, скинула рюкзак на кровать и подошла к окну. Внизу, на узкой улочке, горели фонари, и где-то далеко слышалась музыка, смех, голоса. Город жил своей вечерней жизнью, и Наталья вдруг остро почувствовала, как она здесь одна. Не то чтобы страшно - скорее непривычно. Она никогда не уезжала так далеко одна, без Ильи, без родителей, без подруг, с которыми можно было перекинуться парой слов.


Она достала телефон, нашла контакт, который дал Илья. Таир. Она отправила короткое сообщение: "Здравствуйте, я Наталья, подруга Ильи. Приехала в Баку. Можно договориться о встрече?" Ответ пришёл через несколько минут: "Приветствую. Завтра в 11 у больницы. Скажете таксисту адрес". И дальше шёл адрес.


Наталья выдохнула. Значит, завтра. Она разобрала рюкзак, приняла душ и легла, но сон не шёл. Она смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит незнакомый город, и думала о Кирилле. Он не перезвонил. Не написал. Может быть, он даже не слушал её сообщение на автоответчике. А может быть, слушал, но ничего не ответил. Она вспомнила его лицо, когда она сказала, что уезжает к родителям, - в нём было что-то, похожее на облегчение. Или на усталость. Или на то и другое вместе.


Она закрыла глаза и провалилась в сон, в котором опять были слова, которые она не могла разобрать, и щелчок зажигалки, и писк, который Фима обещал расшифровать.


***


Утро началось с яркого солнца, которое пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложилось на пол золотистыми полосами. Наталья встала, умылась, оделась - снова надела ту же куртку-рубашку и брюки, поправила воротник оливково-зелёной футболки, заправила её. Волосы она собрала в высокий хвост, оставив несколько прядей у лица. Перед выходом проверила рюкзак: блокнот, ручка, телефон, диктофон на всякий случай, паспорт. Всё.


Таксист, молодой парень с легкой рыжеватой щетиной, долго разглядывал адрес, потом кивнул и назвал цену. Наталья согласилась, и они поехали. Город уже проснулся: по улицам спешили люди с портфелями, женщины с сумками, дети с рюкзаками. Наталья смотрела по сторонам, пытаясь запомнить дорогу, но улицы петляли, сменяли одна другую, и она скоро перестала ориентироваться.


Больница оказалась на окраине, за высотными домами, в глубине старого парка. Здание было серым, трёхэтажным, с узкими окнами, забранными решётками, и массивной железной дверью. У входа стоял охранник в форме, который мельком взглянул на Наталью и спросил что-то по-азербайджански. Она назвала имя Таира, и охранник кивнул, показав на дверь.


Внутри пахло хлоркой и лекарствами. Полы были выложены кафелем, стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который, наверное, должен был успокаивать, но на деле казался просто унылым. Наталья прошла по коридору, мимо дверей с табличками, и остановилась у приёмной. Медсестра, женщина лет сорока в белом халате, спросила, кого она ищет. Наталья повторила имя Таира, и медсестра указала на лестницу: "Второй этаж, ординаторская".


Таир ждал её у двери. Он был невысоким, коренастым, с коротко стриженными чёрными волосами и внимательными тёмными глазами. На левой щеке, чуть ниже скулы, виднелась тонкая, ещё не зажившая царапина - след от того самого приступа у пациента, о котором рассказывал Илья. На нём был белый халат, надетый поверх светлой рубашки, и выглядел он усталым, но приветливым.


- Наталья? - спросил он, протягивая руку. - Таир. Илья звонил, предупредил.


- Здравствуйте, - ответила она, пожимая его крепкую, сухую ладонь. - Спасибо, что согласились встретить.


- Пойдёмте, - сказал он, открывая дверь в ординаторскую. - Кофе хотите? У нас, правда, растворимый, но крепкий.


- С удовольствием, - ответила Наталья, хотя кофе ей совсем не хотелось. Ей нужно было собраться с мыслями, понять, как начать разговор.


Ординаторская оказалась небольшой комнатой с двумя столами, компьютером, шкафом с картами и узким окном, выходившим во внутренний двор. Таир налил кофе из термоса в две пластиковые чашки, одну поставил перед Натальей.


- Илья рассказал, зачем вы приехали, - сказал он, садясь напротив. - Вы пишете курсовую о художнике Мышкине и хотите поговорить с пациентом, который на него отреагировал.


- Да, - Наталья обхватила чашку, чувствуя, как тепло проникает в пальцы. - Я знаю, это звучит странно. Но после того, как Илья рассказал про приступ, я подумала... может быть, это ключ к пониманию его творчества. Реакция психики на искусство - это же уникальный случай.


Таир усмехнулся, но усмешка была доброй, без насмешки.


- Уникальный - не то слово. Я здесь работаю восемь лет, и такое первый раз. Этот пациент у нас давний, он спокойный обычно. А тут - на тебе.


- Расскажите о нём, - попросила Наталья. - Кто он? Почему здесь?


Таир откинулся на спинку стула, задумался.


- Павел Тумасов. Ему сейчас под сорок, но выглядит старше. Поступил к нам больше десяти лет назад после тяжёлой аварии. Посттравматическое стрессовое расстройство с психотическими эпизодами. Периодически выписывали, но каждый раз возвращался. Последние годы был тихим, почти не реагировал на внешние раздражители. А тут телевизор включили - и словно прорвало.


- Что именно он кричал? - спросила Наталья, чувствуя, как внутри всё сжимается.


- Имя - Татьяна. И ещё что-то про кровь, про портреты, про то, что "она вернулась". - Таир помолчал. - В карте у него ничего такого нет. Я у старших коллег спрашивал, говорят, это связано с той аварией. Что-то случилось в прошлом, что он не может забыть.


- Можно мне с ним поговорить? - спросила Наталья, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


Таир посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.


- Пациент тяжёлый. Может не говорить, а может, наоборот, начать кричать. Если вы готовы рискнуть - пойдёмте. Но предупреждаю: не ждите, что он скажет что-то внятное.


Они вышли из ординаторской, спустились на первый этаж, прошли по длинному коридору, где похоже, ремонта не было еще с советских времен. Таир открыл дверь с табличкой "Палата No8", пропустил Наталью вперёд.


Комната была маленькой, на две койки, но одна стояла пустая. У окна, пристёгнутый к стулу ремнём, сидел человек. Он был худым, с сильно запавшими глазами, довольно длинной, неопрятной бородой и сединой, которая покрывала виски и затылок. Руки его лежали на коленях неподвижно, но пальцы нервно шевелились.


- Павел Борисович, - сказал Таир, подходя ближе. - К вам гостья. Из Москвы. Хочет поговорить.


Павел не поднял головы. Он смотрел в пол, и казалось, не слышал. Наталья села на стул, который пододвинул Таир, и посмотрела на его лицо. Оно было измождённым, с ярко выраженными морщинами, и в нём не было ничего, что говорило бы о том, что этот человек может что-то помнить, что-то чувствовать.


- Павел Борисович, - тихо сказала она. - Меня зовут Наталья. Я приехала спросить вас о художнике. О Кирилле Мышкине.


Ничего не изменилось. Павел сидел неподвижно, и только пальцы его слегка дрожали.


- Мышкин, - повторила Наталья. - Вы видели его картины по телевизору. Вы кричали, когда их показывали. Что вы видели?


Тишина была такой плотной, что казалось, её можно было потрогать. Таир стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Наталья уже думала, что ничего не выйдет, когда Павел вдруг поднял голову.


Глаза его были тёмными, глубоко посаженными, и в них, впервые за этот разговор, появилось что-то, кроме пустоты. Он смотрел на Наталью, и в этом взгляде была смесь притягательного, волнующего.


- Она не сгорела, - сказал он. Голос его был хриплым, срывающимся, как у человека, который долго молчал. - Я видел. Она вышла.


- Кто? - спросила Наталья, чувствуя, как сердце забилось быстрее. - Кто не сгорел?


- Татьяна, - ответил Павел, и это имя прозвучало так, будто он выплюнул его. - Она рисовала кровью. Их кровью. Я видел портреты. Она забирала лица.


Наталья почувствовала охотничий азарт. Она вспомнила слова Ильи, его рассказ о приступе. Татьяна. Кровь. Портреты. Всё это было как-то связано.


- Вы знали её? - спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал волнение. - Татьяну?


Павел снова опустил голову, и Наталья подумала, что он не ответит. Но он заговорил, медленно, отрывисто, словно каждое слово давалось ему с трудом.


- Дом в Загульбе. Там нашли кости. В стенах. Под полом. Она... она рисовала их. Всех. Кровью. А потом... потом она ушла.


- Ушла? - Наталья подалась вперёд. - Куда?


- Сюда, - Павел поднял глаза. В них было что-то, похожее на безумие, и в то же время - на отчаянную, хватающуюся за последнюю нить ясность. - В Москву. Она всегда была здесь. Она не могла уйти далеко. Ей нужно было... рисовать.


- Мышкин, - сказала Наталья, чувствуя, как слова вырываются сами собой. - Вы думаете, Мышкин связан с ней?


Павел посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то - узнавание? Предостережение?


- Она нашла его, - прошептал он. - Она всегда находит. Она не может рисовать одна. Ей нужны... руки. И лица. Ей всегда нужны новые лица.


Он замолчал, и вдруг его лицо исказилось. Он рванулся вперёд, насколько позволял ремень, и закричал:


- Она забирает их! Она забирает лица! Я видел! В подвале! Сердца! Она рисовала их сердцами!


Таир шагнул вперёд, положил руку на плечо Павла, но тот не успокаивался. Он кричал, захлёбываясь словами, и в его голосе было столько ужаса, что Наталья почувствовала, как её собственная кожа покрывается мурашками.


- Она вернулась! Она вернулась! Мышкин - это она! Она рисует!


Таир сделал знак медсестре, которая появилась в дверях. Она быстро подошла, сделала укол, и через несколько секунд Павел обмяк, откинулся на спинку стула, закрыл глаза.


- Приходится иногда, - сказал Таир, выпрямляясь. - Простите, я предупреждал.


Наталья сидела, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки фраз: "она не сгорела", "она нашла его", "ей нужны руки и лица". Она смотрела на Павла, на его лицо, на его руки с тёмными пятнами под ногтями, и понимала, что только что услышала что-то, что не могло быть просто бредом. За этим что-то скрывалось, какие-то реальные факты.


- Что это за дом в Загульбе? - спросила она, когда они вышли в коридор. - Он упомянул какой-то дом. И кости. Что там случилось?


Таир посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла понять - Сочувствие? Сожаление?


- Старая история, - сказал он. - Лет двенадцать назад. В пригороде, в Загульбе, сгорел дом. Нашли останки. Говорили, что там было... нехорошее. Дело закрыли быстро. Павел, вроде, тогда был свидетелем. Он рассказывал о какой-то женщине, художнице, которая рисовала странные картины. Но доказательств не нашли, а он же еще попал в аварию и... - Таир развёл руками. - Вы же знаете, как это бывает.


- А женщину? - спросила Наталья. - Её нашли?


- Нет, - ответил Таир. - Я читал, что она погибла в пожаре. Но Павел... - он помолчал, - он всегда говорил, что она жива. Теперь вот про Мышкина. Вы уж простите, но я думаю, это просто больное воображение. Пациент с таким диагнозом часто не отличает реальность от вымысла.


Наталья кивнула, но в душе задумалась. Слишком много деталей, слишком много совпадений. Мышкин, его картины, его странное поведение, запертая дверь, чьи-то окурки в краске - и теперь этот человек, который кричит о женщине, которая не сгорела, которая рисовала кровью, которая "вернулась". Это не могло быть просто совпадением.


- Спасибо, что позволили поговорить с ним, - сказала она Таиру на прощание. - Я вам очень благодарна.


- Илья говорил, что вы пишете курсовую, - Таир пожал плечами. - Если это поможет вашей учёбе... Но не принимайте всё слишком близко к сердцу. Павел - больной человек. Он многое выдумывает.


Наталья вышла на улицу. Солнце стояло в зените, и южный воздух был тяжёлым, почти осязаемым. Она стояла на больничном крыльце, глядя на серое здание, на старые липы, на небо, которое казалось слишком ярким, слишком чужим. Она надела рюкзак, поправила лямки, чувствуя, как вес тянет плечи вниз. Она шла по дорожке, обсаженной старыми липами, и чувствовала, как слова Павла въедаются в память, не отпускают. "Она нашла его. Ей нужны руки и лица". Что это значит? Может быть, Кирилл работает не один? Может быть, за ним кто-то стоит? Та женщина, Татьяна, которая не сгорела?


Она взяла такси, назвала адрес гостиницы и всю дорогу смотрела в окно, не видя ни улиц, ни домов, ни людей. Она думала о Кирилле. О его бледном лице, о дрожащих руках, о запахе дыма, который он так тщательно скрывал. Всё не складывалось. Ясной картины пока не было - только смутные очертания, и версий можно было создать много.


***


В Москве, в доме на окраине леса, Кирилл сидел в мастерской, глядя на экран ноутбука. Сообщение пришло час назад, и он всё ещё смотрел на него, не в силах закрыть окно, не в силах отвести взгляд. Четыре слова, которые пришли по электронной почте. Четыре слова, которые обжигали.


"Слабовато. Без меня ты ремесленник".


Он знал, кто написал эти слова. Знал, что они значат. Они врезались в память, как те, что он нашёл на холсте у стены. "Что-то в ней есть". И эти - "без меня ты ремесленник". Отправитель говорил с ним, тот, кто знал его лучше, чем он сам.


Он взял бутылку виски, стоявшую на столе, налил в стакан, выпил залпом. Потом ещё. Поставил бутылку, подошёл к мольберту, где стоял портрет, который начал писать вчера. Лицо на холсте было почти готово. Серо-зелёные глаза, светлые локоны, чуть приоткрытые губы. Наталья. Он смотрел на неё, и в голове звучали слова: "без меня ты ремесленник". Что это значит? Почему этот человек это написал?


Он взял кисть, обмакнул в краску, поднёс к холсту. Рука дрожала. Он не знал, что писать. Не знал, зачем пишет. Не знал, кто он - художник или ремесленник. Или что-то ещё, чего он не понимает.


Кирилл опустил кисть, отошёл к окну. За стеклом шумели сосны, и где-то далеко, за лесом, угадывались огни города. И в этом городе, в маленькой комнате общежития, её не было. Она уехала. К родителям. Ненадолго.


Он снова посмотрел на холст. На её лицо. На глаза, которые смотрели на него с немым вопросом. И вдруг понял, что не может работать. Не может думать. Не может быть один. Но она уехала. И он остался один с этими словами, которые обжигали, как краска, въевшаяся в пальцы, и не отпускали.


## Глава 12


Наталья вышла из такси на развилке, где асфальтовая дорога упиралась в грунтовку, уходящую в сторону моря. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, показал рукой вперёд, что-то сказал по-азербайджански, потом перешёл на ломаный русский:


- Там, дальше. Домов нет. Один сарай. Зачем вам?


- Просто посмотреть, - ответила Наталья, расплачиваясь. - Говорят, раньше здесь был дом.


Таксист пожал плечами, развернулся и уехал, оставив её одну посреди пустынной дороги. Наталья поправила лямки рюкзака, который привычно оттягивал плечи, и пошла вперёд. Солнце стояло высоко, и жара, даже в начале июня, была уже почти летней - тяжёлой, плотной, обволакивающей. Куртка-рубашка, которая в Москве казалась лёгкой и удобной, здесь превратилась в не самое удачное решение, но снимать её не хотелось - под оливково-зелёной футболкой уже чувствовалась испарина, и Наталья была рада, что ткань хотя бы дышала.


Дорога шла вдоль невысокого холма, поросшего чахлыми соснами и кустарником. Справа, за редкими деревьями, угадывалось море - полоска синего, почти фиолетового на горизонте. Воздух пах солью, сухой травой и чем-то ещё - неуловимым, горьковатым, что порой остаётся на старых, заброшенных местах. Наталья шла медленно, вглядываясь в придорожные заросли, пытаясь представить, как выглядело это место двенадцать лет назад. Дом, о котором говорил Павел. Дом, где нашли кости.


Грунтовка петляла, поднималась вверх, потом резко уходила вниз, к берегу. И там, на небольшом плато, среди колючего кустарника и редких деревьев, Наталья увидела то, что осталось от дома Белявских.


Никаких руин в привычном смысле слова не было. На месте, где когда-то стояло двухэтажное здание, теперь находилась приземистая хозпостройка из бетонных блоков, выкрашенных в бледно-голубой цвет, местами облупившийся. Крыша была покрыта шифером, кое-где проросшим мхом, и казалась на удивление новой по сравнению с покосившимися стенами. Вокруг постройки, огороженной низкой сеткой-рабицей, валялись обломки кирпича, ржавые железки, куски арматуры, торчащие из земли, как кости какого-то древнего животного. Гарь здесь въелась в землю, и ее следы на ней напоминали чернильные пятна.


Она подошла ближе, огляделась. За постройкой, внизу, виднелось море - спокойное, сияющее на солнце. Место было красивым, почти диким, и если бы не эти обломки, не этот въевшийся запах, можно было бы подумать, что здесь когда-то была чья-то уединённая дача, место для отдыха, для тишины. Но Наталья знала. Она вспомнила слова Павла: "Дом в Загульбе. Мы нашли кости. В стенах. Под полом". Ей стало немного не по себе.


Она обошла постройку по периметру, заглядывая в узкие окна, забранные решётками. Внутри было темно, и ничего нельзя было разглядеть. Дверь оказалась заперта на висячий замок - новый, блестящий, совсем не вязавшийся с облупившейся краской и ржавой сеткой.


- Вам чего? - раздался голос сзади.


Наталья обернулась. У калитки стоял мужчина лет пятидесяти, коренастый, с обветренным лицом и короткой стрижкой, в выцветшей майке и шортах. Он держал в руке моток проволоки и смотрел на неё с подозрением.


- Здравствуйте, - сказала Наталья, стараясь говорить приветливо. - Я здесь первый раз. Интересуюсь старыми домами, архитектурой. Говорят, раньше здесь был дом. Красивый.


Мужчина покачал головой.


- Не было здесь никакого дома. Сарай стоял. Потом переделали. Сейчас склад.


- А раньше? - спросила Наталья, не отступая. - Лет двенадцать назад?


- Раньше ничего не было, - ответил он и повернулся, чтобы уйти.


- Подождите! - Наталья сделала шаг вперёд. - Я слышала, что здесь случился пожар. Что нашли останки. Это правда?


Мужчина замер, потом медленно повернулся к ней. Его лицо стало жёстче, глаза сузились.


- Вы кто?


- Я студентка, - сказала Наталья, показывая на рюкзак. - Пишу курсовую о заброшенных местах. Мне просто интересно.


- Интересно, - повторил он и усмехнулся, но усмешка была недоброй. - Здесь нечего смотреть. Сгорело всё. Давно. Не было никаких останков. Врут люди. Уезжайте.


Он развернулся и быстро зашагал прочь, по дороге, по которой Наталья пришла. Она хотела окликнуть его, но не стала - поняла, что бесполезно. Постояла ещё немного, глядя на постройку, на обломки кирпича, на море внизу. Потом достала телефон, сделала несколько снимков - постройки, сетки, обломков, моря. На всякий случай.


Она пошла обратно, чувствуя, как жара давит на плечи, и рюкзак кажется тяжелее, чем утром. По дороге встретила женщину с сумкой, полной зелени, - та шла быстро, опустив голову, и на приветствие Натальи только кивнула, не поднимая глаз. Ещё двое мужчин, сидевших на лавочке у ворот одного из домов, замолчали, когда она проходила мимо, и долго смотрели вслед, но на вопросы отвечать не стали.


В посёлке, через который Наталья шла к трассе, было тихо - жара загнала жителей в дома. Наталья купила в маленьком ларьке бутылку воды, выпила почти половину залпом и села на скамейку в тени платана. В голове крутились слова Павла: "Дом в Загульбе. Мы нашли кости". И слова мужчины у постройки: "Не было никаких останков. Врут люди". Кто врёт? И почему местные так боятся говорить о прошлом?


Она достала телефон, открыла карту, посмотрела, где находится. До города было далеко - километров двадцать, если по трассе. Такси здесь вряд ли поймать, нужно идти к остановке автобуса, которая, как объяснила продавщица в ларьке, находится у выезда из посёлка. Наталья вздохнула, поднялась и пошла дальше, чувствуя, как ноги гудят от усталости.


***


В гостиницу она вернулась ближе к вечеру. Скинула рюкзак, сняла куртку, умылась и легла на кровать, глядя в потолок. Мысли путались, не складывались в картину. Павел, дом, кости, Татьяна. Женщина, которая "вернулась". И Кирилл, который, возможно, связан с ней. Но как это доказать? И зачем ей это? Она же не следователь, не журналист, просто студентка, которая приехала сюда ради курсовой. Или не ради курсовой? Она сама уже не понимала.


Она взяла телефон, открыла соцсети. Полистала ленту, потом вспомнила, что Таир, когда они прощались, обмолвился: "Если хотите узнать больше, поищите Рустама. Он был другом Павла. Живёт здесь, в Баку". Наталья ввела в поиск имя и город. Результатов было несколько, но один профиль привлёк её внимание - мужчина, смуглый, жилистый, на фотографиях был то с удочкой на фоне моря, то за столом в компании друзей. В подписи к одной из фотографий стояло: "С днюхой, Паша". Наталья написала сообщение: "Здравствуйте, меня зовут Наталья. Я из Москвы, приехала по поводу дела двенадцатилетней давности. Мне сказали, что вы можете помочь". И оставила свой номер.


Ответ пришёл через полчаса. Короткий, сухой: "Кто сказал?"


Наталья набрала: "Таир из больницы. Я разговаривала с Павлом Тумасовым. Мне нужно узнать о доме в Загульбе".


Долго не было ответа. Наталья уже думала, что Рустам не ответит, когда телефон завибрировал. "Встретимся завтра. В 10 утра. Кафе "Старый город", у Девичьей башни. Не опаздывайте".


***


Кафе "Старый город" оказалось маленьким, с узкими деревянными столиками и видом на мостовую, выложенную неровным камнем. Наталья пришла за десять минут, села у окна, заказала зелёный чай. На ней снова была куртка-рубашка, но теперь она висела на спинке стула - в городе было прохладнее, чем на побережье, и в футболке чувствовалось комфортнее. Волосы она распустила, и они падали на плечи золотистыми локонами, привлекая взгляды прохожих за окном.


Рустам вошёл ровно в десять. Он был невысоким, крепким, с короткой стрижкой и цепким, оценивающим взглядом. На нём были широкие брюки и простая рубашка с короткими рукавами, открывавшая жилистые, загорелые руки. Он сел напротив, не поздоровавшись, и долго смотрел на Наталью.


- Вы говорили с Павлом? - спросил он наконец.


- Да, - ответила Наталья. - В больнице. Он рассказал о доме в Загульбе. О том, что там нашли.


Рустам поморщился, взял со стола салфетку, начал крутить её в пальцах.


- Павел - больной человек. Многое выдумывает.


- Он говорил о Татьяне, - сказала Наталья. - О женщине, которая рисовала кровью. О том, что она не сгорела. Что она вернулась.


Рустам резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Наталья не могла понять - страх? Злость? Он быстро взял себя в руки, но Наталья заметила, как его пальцы сжались.


- Откуда вы знаете это имя? - спросил он тихо.


- Павел сказал. И ещё кое-кто. Я пишу курсовую о художнике Кирилле Мышкине. И узнала, что один человек в Москве... - она замолчала, понимая, что говорит слишком много. - Мне нужно знать, что случилось в том доме.


Рустам молчал долго. Потом отодвинул стул, встал.


- Я не буду с вами говорить. Это всё в прошлом. Забудьте.


- Пожалуйста, - Наталья тоже встала. - Мне нужна помощь. Я не прошу вас рассказывать всё. Но может быть, вы знаете кого-то, кто может мне помочь?


Рустам остановился у выхода, обернулся. В его глазах было что-то, похожее на усталость.


- Есть один человек. Следователь, ныне пенсионер. Он вёл дело. Если он захочет с вами говорить - это его дело. Я не обещаю.


Он достал из кармана ручку, написал что-то на салфетке и протянул Наталье.


- Скажете, что от меня. Если он откажется - не настаивайте. И не приходите больше.


Он вышел, не попрощавшись. Наталья осталась стоять с салфеткой в руках, на которой было написано имя: "Эльдар Рагимов, улица Низами, 14, квартира 7". И номер телефона.


Она села обратно, сложила салфетку, убрала в карман куртки. Взяла телефон, набрала номер. Длинные гудки. Потом мужской голос, глухой, с хрипотцой:


- Слушаю.


- Здравствуйте, - сказала Наталья. - Меня зовут Наталья. Я от Рустама. Мне нужно поговорить с вами о деле, которое вы вели много лет назад. О доме в Загульбе.


В трубке повисла тишина. Наталья уже думала, что он бросит трубку, когда голос ответил:


- Завтра. В два часа. Приходите.


Короткие гудки. Наталья смотрела на телефон, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти лихорадочное возбуждение. Она сделала глоток остывшего чая, расплатилась и вышла на улицу. Солнце светило ярко, и старый город, с его узкими улочками и коваными балконами, казался ожившим, настоящим. Наталья шла, не разбирая дороги, и думала о завтрашней встрече. О следователе, который вёл дело о костях в подвале. И о том, что он может рассказать.


## Глава 13


Дом на улице Низами оказался старым, с облупившейся штукатуркой и массивной деревянной дверью, которая, казалось, помнила ещё прошлый век. Наталья подошла к подъезду, посмотрела на табличку с номером, сверилась с адресом, который дал Рустам, и толкнула тяжёлую дверь. Внутри пахло сыростью, старой краской и ещё чем-то неуловимым - запахом времени, въевшимся в стены. Лестница была широкой, с коваными перилами, на которых кое-где сохранилась позолота, и ступенями, вытертыми до блеска миллионами ног.


Квартира номер семь находилась на третьем этаже. Наталья поднялась, чувствуя, как рюкзак привычно оттягивает плечи, и остановилась перед дверью, обитой тёмным дерматином. На звонок никто не ответил, но она услышала за дверью шаркающие шаги, потом кашель, потом голос:


- Кто там?


- Наталья, - сказала она. - Я звонила вчера. От Рустама.


Замок щёлкнул, и дверь открылась.


На пороге стоял мужчина лет шестидесяти пяти, невысокий, коренастый, с короткой седой стрижкой и лицом, изрезанным глубокими морщинами. На нём была простая серая рубашка с закатанными рукавами, открывавшая сильные, жилистые предплечья, и старые брюки, заглаженные до стрелок. Он смотрел на Наталью внимательно, чуть прищурившись, как человек, привыкший за долгие годы работы оценивать собеседника с первого взгляда. Потом кивнул, посторонился.


- Проходите.


Квартира была небольшой, но уютной. В прихожей все было чисто и аккуратно, рядом с календарем на стене висела фотография мужчины в форме - молодого, с усами и орденом на груди. В гостиной, куда он провёл Наталью, стоял массивный письменный стол, заваленный папками, на полках теснились тома в потрёпанных переплётах, а на подоконнике - несколько кактусов в глиняных горшках. В углу, на тумбочке, стоял старый телевизор, накрытый салфеткой.


- Садитесь, - сказал Эльдар Рагимов, указывая на стул у стола. Сам он сел напротив, положил руки на стол, сложив их замком. - Вы сказали по телефону, что хотите поговорить о деле Белявских.


- Да, - Наталья скинула рюкзак, поставила его на пол рядом со стулом. - Я разговаривала с Павлом Тумасовым. Он рассказал о доме в Загульбе. О том, что там нашли.


Рагимов поморщился, провёл рукой по лицу.


- Павел... он до сих пор в больнице?


- Да. Я была у него вчера.


- Как он? - спросил Рагимов, и в его голосе Наталья услышала что-то, похожее на усталость. - Я его помню. Он тогда был в ужасном состоянии. Авария, потом этот дом... он многое видел.


- Он сказал, что Татьяна Белявская не сгорела, - сказала Наталья. - Что она жива.


Рагимов усмехнулся, но усмешка была невесёлой.


- Павел много чего говорил. Тогда, сразу после пожара, он был уверен, что она выжила. Что она выбралась. Мы обыскали всё - дом, окрестности, берег. Ничего. Три месяца искали, - он подчеркнул это, словно хотел, чтобы Наталья поняла, как тщательно велись поиски. - Через три месяца поиски прекратили.


- Но тело не нашли? - спросила Наталья.


- Нет, - ответил Рагимов. - Тело не нашли. Но это не значит, что она выжила. Пожар был сильным, дом выгорел почти полностью. Такие пожары уничтожают всё. Останки могли сгореть дотла, особенно если человек находился в эпицентре.


Он встал, подошёл к шкафу, достал папку - несколько подшитых листов, аккуратно сложенных и переложенных калькой. Вернулся к столу, положил перед собой.


- Это копии некоторых материалов, - сказал он. - Дело само, разумеется, в архиве. Но кое-что я сохранил на всякий случай. Старая привычка.


Он раскрыл папку, достал несколько листов, покрытых машинописным текстом, и выцветшие фотографии.


- На пожаре нашли её личные вещи. Шейная цепочка с кулоном - её опознали подруги Белявской. Часы. И ещё кое-что. Вещи лежали в комнате, которая выгорела сильнее всего. Мы тогда решили, что она была там, когда начался пожар, и не успела выбраться.


- А если она специально оставила их там? - спросила Наталья. - Чтобы все думали, что она погибла?


Рагимов посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.


- Вы молоды, - сказал он. - И вы не видели того, что видел я. Тот дом... там было такое, что человек, который там жил, не мог быть нормальным. Не мог существовать в обычном мире. Она была больна. Очень больна психически. Или безумна. Такие люди не планируют своё исчезновение. Они живут в своём мире, пока реальность их не настигает.


- Но Павел уверен, что она жива, - не сдавалась Наталья. - Он сказал, что она ушла. Что она вернулась. И что она в Москве.


Рагимов откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.


- Павел Тумасов - человек, который пережил тяжёлую травму. Он был в том доме, видел то, что там было, потом попал в аварию, получил травму головы, провёл много лет в больнице. Его психика не выдержала. Он живёт в своём мире, где его страхи становятся реальностью. Это не доказательство.


- А что стало с вещами? - спросила Наталья. - С цепочкой, с часами?


Рагимов нахмурился.


- Вещи? Они были изъяты как вещественные доказательства. После того, как дело закрыли, их... уничтожили. Таков порядок. Если дело не передаётся в суд, вещественные доказательства хранятся определённое время, а потом уничтожаются. Это было много лет назад.


- А почему дело не передали в суд? - спросила Наталья. - Если нашли кости, если всё это...


Рагимов помолчал, потом достал из папки ещё один лист, пробежал его глазами.


- Потому что оба подозреваемых погибли. Эрик Белявский, брат Татьяны, упал в ущелье во время пожара. Его тело нашли, опознали. А Татьяна... мы предположили, что она тоже погибла в огне. Дело в отношении них было прекращено в связи со смертью подозреваемых. Кроме того, очень малую часть жертв удалось идентифицировать. При том, что эти двое старались для своих... нужд выбирать людей, у которых не было родственников.


- А Павел? - спросила Наталья. - Он был свидетелем. Почему его не допросили как следует?


Рагимов покачал головой.


- Павел же той ночью попал в аварию, потом в больницу. Он был в тяжёлом состоянии, а когда пришёл в себя... вы сами видели, в каком он состоянии. Его показания были противоречивыми, путаными. Для суда они не годились. - Он помолчал, потом добавил тише: - И потом, было указание сверху. Дело закрыли, наверное, немного поспешно. Слишком большой скандал. Не хотели раздувать и будоражить население подробностями. Вы же понимаете, такие вещи... лучше, чтобы люди о них не знали.


Наталья слушала, и в её голове крутились обрывки разговора с Павлом, слова, которые он кричал, вырываясь из ремней: "Она не сгорела! Она вернулась!". И слова Рагимова: "Такие люди не планируют своё исчезновение". Кто из них прав? Она не знала.


- А что, если она не была безумна? - спросила она тихо. - Что, если она знала, что делала? И знала, что рано или поздно её найдут?


Рагимов посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.


- Вы журналистка? - спросил он.


- Нет, - ответила Наталья. - Я студентка. Пишу курсовую о современном искусстве. О художнике Кирилле Мышкине.


- Мышкин? - Рагимов нахмурился. - Не слышал.


- Он в последние пару лет стал очень известен в России, - сказала Наталья. - Пишет в основном портреты. Много красного цвета разных оттенков, плотные мазки. У него, по мнению ряда специалистов, странная техника написания. Ему всего двадцать пять, но ему предрекают блестящие перспективы как художнику.


- И вы думаете, что он как-то связан с Белявской? - Рагимов скептически покачал головой. - Вы ищете то, чего нет. Павел - больной человек. Его сознание связывает случайные вещи, которые не связаны в реальности. Я думаю, это вам сказал и его лечащий врач. Мышкин, по вашим словам, молодой художник, который стал известен недавно. Белявская пропала двенадцать лет назад. Это разные люди, разные истории.


- Но Павел сказал, что она вернулась, - не сдавалась Наталья. - Что она в Москве. Что она нашла кого-то, кто рисует за неё. По её лекалам, так сказать.


Рагимов вздохнул, закрыл папку, отодвинул её в сторону.


- Слушайте, - сказал он. - Я понимаю ваше любопытство. Вы молоды, вам кажется, что вы нашли тайну, которую нужно разгадать. Но я видел такие дела. Они не заканчиваются хорошо. Белявская погибла в том пожаре. Вещи, которые нашли, это подтверждают. Павел Тумасов - больной человек, который не может отличить реальность от своих кошмаров. А Мышкин - просто художник, который хорошо рисует. Не ищите того, чего нет. Это пустая трата времени.


Он встал, давая понять, что разговор окончен. Наталья тоже поднялась, взяла рюкзак, повесила на плечи.


- Спасибо, что уделили мне время, - сказала она. - Я не хотела вас отвлекать.


Рагимов кивнул, проводил её до двери.


- Будьте осторожны, - сказал он на прощание. - Не все тайны нужно раскрывать.


Он закрыл дверь, и Наталья осталась стоять на лестничной клетке, чувствуя, как внутри поднимается странное, необъяснимое чувство. Она получила ответы, но они не удовлетворили её. Вещи Татьяны нашли. Дело закрыли. Татьяна Белявская считается погибшей. Но Павел был уверен, что она жива. И Рагимов сказал, что тело не нашли. Только вещи. Вещи, которые могли быть подброшены. Вещи, которые уничтожили. И дело закрыли не потому, что нашли правду, а потому, что получили указание сверху не раздувать скандал.


Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Солнце светило ярко, и старый город, с его узкими улочками и коваными балконами, казался таким же, как вчера - живым, настоящим, не имеющим ничего общего с тёмной историей, которую она только что услышала. Наталья шла, не разбирая дороги, и думала о словах Рагимова. "Не ищите того, чего нет". Но она уже искала. И чувствовала, что не сможет остановиться. Потому что где-то внутри, глубоко, она знала: то, что она ищет, существует. Или, по крайней мере, существовало. И ответы были где-то рядом, нужно только задать правильные вопросы.


Она достала телефон, открыла блокнот, где записывала всё, что узнала о Белявской. Имя, даты, дом в Загульбе, пожар, вещи. И внизу, подчёркнутое красным: "Татьяна Белявская - пропала без вести. Тело не найдено. Личные вещи уничтожены. Дело закрыто - оба подозреваемых погибли". Она смотрела на эти слова, и в голове крутилась одна и та же мысль: если вещи уничтожены, значит, нет никаких доказательств, что она погибла. Кроме слов Рагимова. А слова Рагимова - это просто версия. Такая же, как версия Павла. И Наталья не знала, кому верить.


## Глава 14


Следующее утро в Баку началось для Натальи с того, что солнце пробилось сквозь неплотно задёрнутые шторы и легло на пол яркими, золотистыми полосами. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове вчерашний разговор с Рагимовым. Следователь сказал, что вещи Татьяны опознали подруги. Значит, у этих подруг были имена, и, возможно, они помнили что-то, что не вошло в официальное дело.


Она села, потянулась, разминая затекшую шею, и взяла телефон. Нашла в списке контактов номер Рагимова, набрала. Длинные гудки, потом знакомый глуховатый голос:


- Слушаю.


- Эльдар Рагимович, это Наталья, - сказала она. - Извините, что беспокою так рано. Я хотела спросить... вы упомянули, что личные вещи Татьяны опознавали её подруги. Вы не помните их фамилии?


На том конце провода повисла тишина. Наталья уже думала, что он не ответит или откажется, но Рагимов заговорил:


- Помню. Их было две. Одна работала в художественном училище, кажется... - он помолчал, что-то вспоминая, - Софиева её фамилия. Лейла Софиева. Вторая - Ирина Каримова. Она тогда преподавала в университете. Но это было давно. Не знаю, работают ли они ещё.


- Спасибо, - сказала Наталья, записывая фамилии в блокнот. - Вы мне очень помогли.


- Не за что, - ответил Рагимов и добавил: - Только осторожнее. Не все хотят ворошить прошлое.


Он попрощался и положил трубку. Наталья откинулась на подушку, глядя в потолок. Лейла Софиева, художественное училище. Она открыла ноутбук, который лежал на стуле рядом с кроватью, и начала поиск.


Художественное училище в Баку носило имя Азима Азимзаде - известного азербайджанского художника-карикатуриста. Наталья нашла несколько упоминаний: училище располагалось в центре, на улице Мирзы Аги Алиева, и считалось одним из старейших художественных учебных заведений в городе. Она проверила несколько сайтов, нашла список преподавателей, но фамилии Софиевой среди них не увидела. Впрочем, в интернете была выложена не вся информация, а с момента исчезновения Татьяны прошло двенадцать лет. Лейла могла уволиться, выйти на пенсию или перейти на другую работу.


Наталья набрала в поисковике "Лейла Софиева художник Баку". Результатов было немного, но она наткнулась на упоминание в старой статье о выставке молодых художников: в списке участников значилась Лейла Софиева, выпускница училища имени Азимзаде. Статья была датирована 1999 годом. Значит, она действительно там училась, а потом, возможно, осталась преподавать.


Наталья решила ехать в училище. Она быстро оделась - на этот раз не стала надевать куртку-рубашку, ограничилась футболкой и брюками, заправив те в удобные кеды. Рюкзак, как всегда, оттягивал плечи, и она привычно поправила лямки, выходя из гостиницы.


Таксист, молодой парень с ухоженной бородкой, долго разглядывал адрес, потом кивнул и назвал цену. Наталья согласилась, и они поехали. Училище располагалось в старом здании с высокими окнами и лепниной на фасаде, в центре города, недалеко от набережной. Наталья вышла из машины, огляделась. Здание выглядело обжитым, но неброским - стены были выкрашены в светло-жёлтый цвет, на дверях висела табличка с названием. Она поднялась по широким ступеням, толкнула тяжёлую дверь.


Внутри ощущался уют и уважение к искусству. В коридоре было прохладно, на стенах висели репродукции и студенческие работы. Наталья подошла к вахтёрше, женщине лет пятидесяти в очках, которая сидела за столиком и читала книгу.


- Здравствуйте, - сказала Наталья, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Я из фонда социально ориентированных искусств. Это европейская фондовая инициатива, мы проводим исследование о преподавателях художественных школ постсоветского пространства . Мне сказали, что у вас долгое время работала Лейла Софиева. Не могли бы вы подсказать, как её найти?


Вахтёрша подняла очки на лоб, посмотрела на Наталью внимательно, потом на её рюкзак, на блокнот, который она держала в руках.


- Лейла ханым? - переспросила она. - Она уже несколько лет на пенсии. Но иногда приходит, помогает студентам. Вы можете оставить ей записку, я передам.


- Мне очень нужно поговорить с ней лично, - сказала Наталья. - Это важно для исследования. Может быть, у вас есть её телефон?


Вахтёрша покачала головой.


- Телефон я не могу дать. Но она обычно приходит по вторникам и четвергам, помогает в мастерской. Сегодня четверг. Если подождёте, она, возможно, будет после обеда.


Наталья посмотрела на часы. Было около одиннадцати. Она кивнула.


- Я подожду. Спасибо.


Она вышла на улицу, нашла небольшое кафе через дорогу, заказала чай и села у окна, откуда был виден вход в училище. Ждать пришлось больше часа. Наталья пила чай, листала в телефоне заметки, думала о том, что скажет, когда встретит Лейлу. Она не была уверена, что та захочет говорить. Рагимов предупреждал: не все хотят ворошить прошлое.


Около половины первого она увидела женщину, которая вошла в ворота училища. Она была невысокой, худощавой, с седеющими волосами, собранными в пучок, и несла в руках большую папку с рисунками. Наталья быстро допила чай, расплатилась и вышла.


В коридоре училища она догнала женщину.


- Извините, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Вы Лейла Софиева?


Женщина обернулась. У неё было спокойное, интеллигентное лицо с мягкими чертами, и смотрела она на Наталью с лёгким удивлением.


- Да, это я. А вы?


- Меня зовут Наталья, - сказала она, протягивая руку. - Я из фонда социально ориентированных искусств. Европейская фондовая инициатива. Мы собираем материалы о художниках постсоветского периода. Мне бы очень хотелось поговорить с вами о вашей работе, о вашем творчестве.


Лейла пожала её руку, всё ещё слегка настороженно.


- О моём творчестве? - переспросила она. - Я сейчас мало работаю, больше с учениками. Но если хотите, можем поговорить. У меня есть время до двух.


- Спасибо, - сказала Наталья, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения. - Может быть, мы можем пройти куда-нибудь, где спокойно?


Лейла кивнула и провела её в небольшую мастерскую на втором этаже, где стояли мольберты, стеллажи с красками и старый диван. Здесь пахло маслом, льняной олифой и чем-то ещё, что Наталья сразу узнала - запахом художественной мастерской, почти таким же, как в училище в Москве.


- Присаживайтесь, - сказала Лейла, указывая на диван. Сама она села на стул у мольберта, положив папку с рисунками на стол. - Что вас интересует?


Наталья достала блокнот, сделала вид, что собирается записывать.


- Расскажите немного о себе. Когда вы начали заниматься живописью? Где учились?


Лейла говорила спокойно, неторопливо, как человек, который привык рассказывать о себе. Она училась в этом же училище, потом в институте, преподавала здесь уже много лет. Её работы выставлялись на нескольких выставках, но большого признания она не получила, и сейчас она сосредоточена на преподавании.


Наталья слушала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы, но чувствовала, что время уходит, а главного она так и не спросила. Потом, когда разговор немного иссяк, она решилась.


- Лейла ханым, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, - я нашла в архивах упоминание о художнице Татьяне Белявской. Она работала здесь, в Баку, в конце девяностых. Говорят, вы были знакомы.


Лейла замерла. Её лицо, только что спокойное и приветливое, вдруг стало жёстче, закрытее.


- Откуда вы знаете про Татьяну? - спросила она тихо.


- Я работаю с архивными материалами, - ответила Наталья. - Мне стало интересно, что случилось с её работами, с её творчеством. Вы были её подругой, насколько я знаю.


Лейла молчала долго, так долго, что Наталья уже думала, она не ответит. Потом она покачала головой.


- Это было очень давно. И я не хочу об этом говорить.


- Пожалуйста, - сказала Наталья, - я понимаю, что это тяжёлые воспоминания. Но её работы могли исчезнуть, если никто не занимается её наследием. Наш фонд мог бы помочь сохранить то, что осталось.


- Нечего сохранять, - ответила Лейла резко. - Всё сгорело. Вместе с домом. Вместе с ней.


- Вы уверены? - спросила Наталья. - В официальных документах сказано, что её тело не нашли.


Лейла подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.


- Я была на следствии. Я опознала её вещи. Этого достаточно.


- Но если она была жива...


- Она погибла! - голос Лейлы стал громче, в нём появилась металлическая нотка. - Я не знаю, зачем вы задаёте эти вопросы. Я всё рассказала тогда, на следствии. Ничего нового я не знаю.


Она встала, взяла папку с рисунками, явно собираясь уходить. Наталья тоже поднялась.


- Пожалуйста, - сказала она мягко, - я не хочу вас расстраивать. Но если вы не хотите говорить о случившемся, может быть, вы помните, где печатались её работы? В каких журналах, газетах, альманахах? Мне бы очень хотелось посмотреть её картины, понять её стиль.


Лейла остановилась. Она смотрела на Наталью долго, оценивающе, потом вздохнула.


- Вы не отстанете, да?


- Мне очень нужно, - сказала Наталья.


Лейла покачала головой, но села обратно.


- Татьяна была талантлива. Очень. Но странна. Во многих аспектах. Её работы печатали в нескольких журналах. В "Литературном Азербайджане" была большая статья о ней в конце девяносто седьмого. Ещё в альманахе "Творчество" - он тогда выходил в Москве. И в местном журнале "Огни Баку" была заметка о её выставке. Это всё, что я помню. После того, что случилось... - она замолчала, - все постарались забыть её.


Наталья записала названия. "Литературный Азербайджан", "Творчество", "Огни Баку". Она поблагодарила Лейлу, та кивнула, но взгляд у неё был усталый, и она явно хотела, чтобы разговор поскорее закончился.


Наталья вышла из училища, чувствуя, что сделала важный шаг. У неё были названия журналов, и теперь нужно было найти их. Она еще накануне прочитала, что в центре Баку есть большая библиотека, где, возможно, сохранились старые подшивки периодической печати.


***


Республиканская библиотека имени Ахундова располагалась в центре, в старом здании с колоннами, и когда Наталья вошла в читальный зал, её встретила тишина и запах старых книг. Она подошла к стойке, объяснила, что ищет подшивки журналов за конец девяностых годов. Библиотекарь, пожилая женщина в сильных очках, долго смотрела на неё, потом кивнула и сказала, что нужно заполнить формуляр.


Наталья ждала около получаса. Потом ей принесли несколько папок с подшивками. Она села за стол, положила перед собой первую - "Литературный Азербайджан", 1997 год. Журнал был старым, страницы пожелтели, местами края обтрепались. Наталья листала его медленно, просматривая оглавления, статьи, иллюстрации.


Номер за декабрь 1997 года. На одной из страниц она нашла статью - "Художница из Загульбы: мир Татьяны Белявской". В статье были репродукции нескольких работ. Наталья вглядывалась в них, и сердце её забилось быстрее. Те же плотные мазки, та же глубина цвета, те же лица, которые смотрели с холста так, словно знали что-то, чего не знают другие. И красный - повсюду красный. Как у Мышкина.


Но самой важной была фотография, помещённая в начале статьи. Чёрно-белая, не очень чёткая, но на ней можно было разглядеть женщину, сидевшую на фоне мольберта. У неё были длинные светлые волосы, собранные назад, тонкие черты лица и глаза, которые смотрели прямо в камеру - спокойно, чуть прищурившись. Татьяна Белявская.


Наталья долго смотрела на эту фотографию, стараясь запомнить каждую деталь. Потом открыла ноутбук, подключилась к библиотечному Wi-Fi и нашла в интернете портрет, который когда-то привлёк её внимание на сайте Мышкина. Женщина в синем платье, сидевшая у открытого окна. За её спиной - море, прибрежные скалы, полоска пляжа.


Она поставила фотографию из журнала рядом с репродукцией Мышкина.


Сходство было разительным. Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, те же тонкие черты. Женщина на портрете Мышкина была моложе, её лицо было написано более мягко, более идеализированно, но сомнений не оставалось. Это была Татьяна Белявская.


Наталья сидела, не в силах оторвать взгляд от экрана. Она вспомнила слова Павла: "Она не сгорела. Она вернулась. Она рисует через него". И слова Рагимова: "Её вещи нашли, она погибла". Но вот доказательство, которое никто не мог уничтожить. Фотография в старом журнале и портрет, написанный Мышкиным. Одно и то же лицо.


Она достала телефон, сфотографировала страницу журнала, потом сделала скриншот портрета. Сложила вещи, вернула подшивки библиотекарю и вышла на улицу. Солнце клонилось к закату, и старый город, с его узкими улочками и коваными балконами, казался таким же, как всегда - спокойным, неспешным. Но Наталья видела его по-другому. Теперь она знала то, чего не знала утром. Татьяна Белявская существовала. И её лицо смотрело с портрета, который написала кисть Кирилла Мышкина.


Она шла к гостинице, и в голове крутились вопросы, на которые у неё не было ответов. Как Татьяна связана с Мышкиным? Почему он написал её портрет? И что это значит - "она рисует через него"? Она знала, что нужно продолжать искать. И что ответы - где-то там, в прошлом, которое так тщательно скрывали.


## Глава 15


Номер в гостинице, куда Наталья вернулась после библиотеки, казался ей теперь тесным и душным, хотя окно было открыто настежь и с улицы доносился шум вечернего города - негромкий, приглушённый расстоянием. Наталье теперь хотелось поскорее вернуться в Москву, чтобы продолжить свое расследование. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на фотографию Татьяны Белявской, которую сняла на телефон. Чёрно-белое, нечёткое изображение смотрело на неё с экрана, и каждый раз, когда она переводила взгляд на портрет Мышкина, открытый в соседней вкладке, сердце начинало биться чаще.


Женщина в синем платье. Женщина у мольберта. Одно лицо. Наталья увеличила фотографию из журнала, пытаясь разглядеть детали - форму бровей, линию скул, изгиб губ. Но качество было слишком плохим, а времени - почти никакого. Она завтра улетала в Москву, и нужно было успеть сделать всё возможное.


Она открыла поисковик и ввела снова: "Татьяна Белявская художница Баку". Результаты были те же, что и в прошлый раз, - несколько упоминаний в старых статьях, короткая заметка в газете, название журнала, который она уже нашла. Ни одной фотографии, кроме той, что уже была у неё. Ни ссылок на соцсети, ни личных страниц, ни следов. Словно человека не существовало вовсе, кроме этих нескольких пожелтевших страниц и её лица, которое теперь смотрело на Наталью с портрета Мышкина.


Она попробовала другие комбинации: "Татьяна Белявская портреты", "Белявская Загульба", "художница Татьяна Белявская биография". Всё то же. Наталья закрыла вкладки, отложила телефон и посмотрела в окно. Внизу, на узкой улочке, зажглись фонари, и где-то далеко слышалась музыка, смех, голоса. Город жил своей ночной жизнью, не имеющей ничего общего с историей, которую Наталья пыталась разгадать.


Она открыла ноутбук, нашла официальный сайт галереи, представлявшей Мышкина. Биография была короткой, сухой, как и в прошлый раз, но теперь Наталья читала её по-другому, ища детали, которые раньше пропускала.


"Кирилл Мышкин родился в Подмосковье, в городе Луховицы. Родители погибли, когда он был ребёнком. Воспитывался бабушкой, которая привила ему интерес к рисованию. Бабушка умерла несколько лет назад. Учился в художественном училище, затем в институте. Долгое время не выставлялся, работал в одиночестве".


Луховицы. Наталья записала название в блокнот, подчеркнула. Город под Москвой, недалеко от столицы. Она никогда там не была, но знала, что это небольшое место, где вряд ли кто-то ожидает найти знаменитого художника. Она подумала, что, может быть, там до сих пор живёт кто-то, кто помнит его детство, его бабушку, его ранние работы. Или, может быть, там есть что-то, что связывает его с Татьяной.


Она закрыла ноутбук, убрала телефон и легла, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым, неодолимым грузом. Завтра она улетала в Москву. Завтра нужно было решать, что делать дальше.


***


Аэропорт встретил её привычной суетой - голоса объявлений, стук колёс чемоданов, запах кофе из автоматов. Наталья вышла из здания прилёта, вдохнула московский воздух, более сухой и прохладный, чем в Баку, и поймала такси. В машине она достала телефон, набрала номер Фимы.


- Привет, - сказала она, когда он ответил. - Я в Москве. Как там запись?


- Наталья, - голос Фимы звучал устало, с хрипотцой, как у человека, который только что вернулся со смены. - Слушай, у меня сейчас работы выше крыши. Моя основная работа никуда не делась, я не могу бросить всё ради твоей записи. Нужно ещё время. Давай через пару дней?


- А что уже получилось вычленить? - спросила Наталья, чувствуя, как внутри поднимается разочарование.


- Пока немного, - ответил Фима. - Шумов много, голоса перекрываются. Дай мне ещё пару дней, хорошо? Я как освобожусь, сразу засяду.


- Хорошо, - ответила Наталья. - Жду.


Она сбросила вызов, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Придётся подождать. Пока у неё есть другие дела.


***


Вечером, когда Наталья уже разобрала рюкзак и разложила вещи в своей комнате, она взяла телефон и долго смотрела на номер Кирилла. Они не виделись несколько дней, и она не знала, как он встретит её звонок. Но нужно было его увидеть. Нужно было посмотреть на него, услышать его голос, понять, есть ли в нём что-то, что выдаёт связь с Татьяной.


Она набрала номер. Гудки. Потом его голос - тихий, чуть хрипловатый.


- Наталья?


- Привет, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко, непринуждённо. - Я вернулась. Как ты?


- Нормально, - ответил он. - Работал.


Она слышала, как он дышит, и в этом дыхании было что-то, что она не могла объяснить - напряжение? Усталость? Или просто тоска.


- Может, встретимся? - спросила она. - Я соскучилась.


Он помолчал, потом сказал:


- Приезжай. Знаешь клуб "Гараж" в Бродниковом переулке? Там сегодня диджей из Берлина. Я буду.


Наталья удивилась - она не ожидала, что Кирилл, затворник, не выходящий из дома, позовёт её в клуб. Но в его голосе было что-то, что не позволило ей отказаться.


- Буду, - сказала она.


***


Клуб "Гараж" располагался в Бродниковом переулке, дом 8, и когда Наталья вошла внутрь, её встретили приглушённый свет, тяжёлый бас, пульсирующий в груди, и тени танцующих людей. Пространство было двухэтажным, с удобными диванами в бежевой гамме, столами из тёмного дерева и необычными светильниками, которые создавали атмосферу уютного, но энергичного места . В основном зале танцпол был уже заполнен, световые лучи прорезали пространство, выхватывая из темноты лица, руки, блеск украшений. Наталья огляделась, ища Кирилла.


Она выбрала этот наряд не случайно - хотела быть уверенной, что он заметит её, что она не затеряется в толпе. Платье было ярко-красным, облегающим, из атласной ткани, которая переливалась при каждом движении. Без рукавов, с глубоким вырезом, открывавшим плечи и верхнюю часть груди, и с длиной, которая едва доходила до середины бедра. Она дополнила образ чёрными босоножками на высоком каблуке и небольшим клатчем, в который едва поместились телефон и ключи.


Кирилла она нашла у барной стойки. На нём были простые чёрные брюки и белая рубашка с длинными рукавами, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Он стоял, опершись локтем на стойку, и смотрел в зал, где под ритмичные биты двигались фигуры. В тусклом свете его лицо казалось ещё более бледным, а светлые волосы - почти белыми.


Он заметил её не сразу. Наталья подошла ближе, и только когда оказалась рядом, он повернулся. В его глазах мелькнуло что-то - удивление? восхищение? Он медленно оглядел её, задержав взгляд на вырезе платья, на открытых плечах, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка.


- Ты... - сказал он, и его голос прозвучал глуше, чем обычно. - Ты очень красивая.


- Спасибо, - ответила Наталья, чувствуя, как его взгляд скользит по её телу, и внутри поднимается странное, незнакомое чувство - неловкость, смешанная с торжеством. - Ты здесь один?


- Один, - ответил он. - Не люблю компании. Только музыку.


Он взял её за руку, и его пальцы были холодными, несмотря на жару в зале. Они прошли вглубь, туда, где было темнее, где звук казался более плотным, более осязаемым. Кирилл остановился, и она встала рядом, чувствуя, как бас пульсирует в висках, как световые лучи разрезают пространство, как его рука лежит на её талии - легко, почти невесомо.


Они не говорили. В этом шуме, в этом гуле, в этом ритме слова были лишними. Наталья чувствовала, как её тело начинает двигаться в такт музыке, как напряжение последних дней уходит, растворяется в басах, в свете, в его близости. Он танцевал напротив неё, и его движения становились всё более отрывистыми, всё более исступлёнными. Он закрыл глаза, запрокинул голову, и казалось, что он забыл о её присутствии, растворился в музыке, в свете, в этом бесконечном движении. Пот стекал по его вискам, рубашка промокла насквозь, но он не останавливался.

Наталья смотрела на него и думала: что с ним происходит? Что он пытается заглушить? Что он ищет в этом ритме, в этом хаосе?

Потом, когда музыка сменилась на более медленную, он наклонился к её уху.


- Поехали ко мне, - сказал он, и его голос прозвучал не как вопрос, а как утверждение.


Она кивнула.


***


В машине они молчали. Кирилл вёл быстро, уверенно, и Наталья смотрела в окно, на огни ночного города, которые сменяли друг друга, становясь всё реже, всё тусклее, пока не осталась только темнота леса и свет фар, выхватывающий из тьмы стволы сосен.


Дом встретил их тишиной и прохладой. Кирилл включил свет в прихожей, и Наталья увидела его лицо - уставшее, но спокойное. Он снял рубашку, бросил на стул, и она заметила, как его плечи расслаблены, как он дышит ровно, глубоко.


- Хочешь вина? - спросил он.


- Да, - ответила она, хотя знала, что пить не будет.


Он принёс бутылку красного, два бокала, и они сели в гостиной, где было темно, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Наталья сделала глоток, поставила бокал на стол.


- Как твои родители? - спросил он.


- Хорошо, - ответила она, чувствуя, как легко ложь сходит с языка. - Передавали привет.


Он не спросил ничего больше.


***


Утром Наталья проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Она повернула голову - Кирилл спал на спине, раскинув руки, и его лицо во сне казалось почти безмятежным, без той напряжённости, которая была в нём всегда, когда он не спал.


Она тихо поднялась, накинула его рубашку, которая висела на стуле, и прошла в ванную. Там, в зеркале, она увидела своё отражение - растрёпанные волосы, следы вчерашнего макияжа, его рубашку, которая была ей велика и доходила почти до колен. Она умылась, привела себя в порядок и вернулась в спальню.


Кирилл уже проснулся. Он лежал, глядя в потолок, и когда она вошла, повернул голову.


- Доброе утро, - сказал он.


- Доброе, - ответила она, садясь на край кровати. - Я себя плохо чувствую. Что-то с печенью, наверное. Старая проблема.


Она сделала вид, что болезненно морщится, прижав руку к боку. Кирилл сел, посмотрел на неё.


- Что случилось?


- Не знаю, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал слабо. - У меня есть рецепт, лекарство нужно. Ты не мог бы съездить в аптеку? Я пока отдохну.


Она протянула ему листок бумаги, который приготовила заранее. Когда-то не пригодившаяся бумажка теперь могла здорово помочь в реализации ее плана.


Кирилл взял листок, мельком взглянул.


- Я скоро, - сказал он и вышел.


Наталья ждала, пока хлопнет входная дверь, пока затихнут шаги, пока звук машины не растает в отдалении. Потом она встала, быстро надела джинсы, обула домашние тапки, натянула футболку.


Второй этаж, где находилась мастерская, был погружён в тишину. Наталья поднялась по лестнице, стараясь ступать бесшумно, и остановилась перед дверью. Она была заперта. Она толкнула её - не поддалась. Она огляделась: никаких замков, никаких домофонов, только гладкая деревянная поверхность и массивная ручка.


Она прошла дальше, осмотрела коридор, заглянула в пустые комнаты. Ничего. Вернулась к лестнице, спустилась на первый этаж, прошла в гараж. Здесь было прохладно, пахло бетоном и машинным маслом. Стены были голыми, без кнопок, без панелей, только выключатель для света и старая проводка. Наталья обошла гараж по периметру, заглянула за стеллажи, где стояли банки с краской и старые инструменты. Ничего похожего на домофон, ни одной кнопки, ни одного экрана.


Она уже собралась выходить, когда услышала знакомый звук - шум мотора, приближающегося к дому. Кирилл возвращался. Она быстро вышла из гаража, поднялась наверх, в спальню, скинула джинсы, тапки и футболку, натянула его рубашку и забралась под одеяло, закрыв глаза.


Он вошёл через несколько минут. Она услышала, как он положил пакет на тумбочку, как сел на край кровати.


- Наталья, - позвал он тихо.


Она приоткрыла глаза, сделала вид, что просыпается.


- Ты принёс?


- Да, - он протянул ей пакет. - Держи.


Она взяла его, поблагодарила и достала упаковку. Высыпала таблетку на ладонь, сделала вид, что проглотила, запив водой из стакана, который он принёс.


- Лучше? - спросил он.


- Да, - ответила она, чувствуя, как внутри поднимается волна разочарования. - Спасибо.


Она не нашла ничего. Ни домофона, ни кнопок, ни цифр. Только гладкие стены и запертая дверь, за которой, возможно, хранились ответы. Но сейчас у неё не было времени искать дальше.


***


Через час она уже собиралась. Кирилл стоял у двери, глядя, как она застёгивает рюкзак.


- Мне пора, - сказала она. - Дела.


Он кивнул, не спрашивая, какие. Она подошла, поцеловала его - коротко, почти невесомо, и вышла. На пороге обернулась.


- Созвонимся, - сказала она.


- Созвонимся, - ответил он.


Она пошла к калитке, чувствуя его взгляд на своей спине. Не обернулась.


***


На следующий день, сидя в своей комнате в общежитии, Наталья смотрела на блокнот, где было записано название города. Луховицы. Билет на электричку можно было купить прямо сейчас, утром поехать, к обеду быть на месте. Фима просил пару дней на расшифровку, но она не могла ждать сложа руки. Ей нужно было двигаться. Нужно было искать дальше.


Она открыла ноутбук, нашла расписание электричек с Казанского вокзала. Завтра, в десять утра, была удобная электричка, через два часа она будет в Луховицах. Она купила билет, закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула.


В голове крутились вопросы, на которые у неё не было ответов. Что она найдёт в Луховицах? Кто помнит детство Мышкина? И есть ли там что-то, что связывает его с Татьяной Белявской? Она не знала. Но она знала, что должна поехать. Потому что ответы были где-то там, в прошлом, которое так тщательно скрывали. И она хотела их найти.


## Глава 16


Электричка на Луховицы отходила с Казанского вокзала в половине десятого. Наталья взяла билет, нашла свободное место у окна и устроилась, глядя, как город медленно тает за стеклом, сменяясь дачными посёлками, лесами, редкими станциями с облупившимися вывесками. За окном было по-летнему зелено, и солнце, пробивавшееся сквозь облака, ложилось на поля жёлтыми, неровными пятнами.


В Луховицах она была около полудня. Городок оказался маленьким, с одноэтажными домами, широкими улицами и запахом свежего хлеба, который тянулся от пекарни на главной площади. Наталья вышла из электрички, огляделась. Вокзал был старым, с выцветшей краской, и она спросила у прохожей, как пройти к школе. Женщина показала рукой в сторону парка: "Улица Гайдара, дом два. Недалеко, минут пятнадцать пешком".


Школа оказалась типовым зданием из красного кирпича, с высокими окнами и флагштоком перед входом. Наталья поднялась на крыльцо, толкнула тяжёлую дверь. Внутри было тихо - каникулы, и только в коридоре гремели ведром техслужки. Она подошла к расписанию на стене, нашла кабинет директора, постучала.


Директор, женщина лет пятидесяти в строгом костюме, долго разглядывала её студенческий билет, слушала про курсовую, про необходимость собрать материалы о выпускнике, который стал знаменитым. Потом кивнула.


- Кирилл Мышкин... Да, помню. Хороший мальчик. Тихий, незаметный. Вы поговорите с учителями, они больше расскажут. Нина Петровна, учитель рисования, сейчас в школе, готовит кабинет к новому году. И Виктор Степанович, физрук, живёт рядом, я дам вам адрес. А ещё Светлана Михайловна, учитель литературы, она тоже в школе, у себя в кабинете.


Кабинет рисования находился на втором этаже, в торце коридора. Дверь была открыта, и оттуда доносился запах краски и старой бумаги. Наталья заглянула внутрь. Женщина, которая стояла у стола, разбирая стопку альбомов, обернулась. Это была Нина Петровна - невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и добрыми, усталыми глазами. На ней был фартук, испачканный краской, и в руках она держала стопку детских рисунков.


- Здравствуйте, - сказала Наталья. - Я по поводу Кирилла Мышкина. Пишу курсовую о его творчестве. Директор сказала, вы можете мне помочь.


Нина Петровна отложила рисунки, вытерла руки о фартук, жестом пригласила Наталью сесть.


- Кирилл... - она задумалась. - Он учился у меня, кажется, в восьмом-девятом классе. Тихий мальчик. Рисовал, но... как бы это сказать... без искры. Аккуратно, правильно, но не больше. У нас были дети гораздо более талантливые, честно говоря. Я даже удивилась, когда узнала, что он стал художником. Думала, он в спорт пойдёт.


- В спорт? - переспросила Наталья.


- Ну да, - Нина Петровна пожала плечами. - Он был очень сильным физически. Виктор Степанович, наш физрук, с ним много занимался. Говорил, что у Кирилла настоящий талант к борьбе. Но потом что-то случилось, он уехал после девятого класса, кажется. Я не знаю подробностей.


Она помолчала, глядя на стопку рисунков, которые держала в руках.


- Знаете, - сказала она неожиданно, - я иногда думаю: может быть, я что-то упустила? Может быть, в нём было то, что я не смогла разглядеть? Но тогда, в классе, он был самым обычным. Ничем не выделялся.


- А что вы помните о его семье? - спросила Наталья.


- Семья... - Нина Петровна покачала головой. - Родители погибли, когда он был маленький. Бабушка воспитывала. Она приходила на собрания, строгая такая женщина, всегда одна. Кирилл её очень слушался. Но она умерла, когда он учился в девятом. После этого он стал... другим. Замкнулся. А потом и вовсе уехал. Я больше о нём ничего не слышала.


Наталья поблагодарила, записала несколько слов в блокнот и вышла. Она прошла по коридору, нашла кабинет литературы - дверь была приоткрыта, и оттуда доносился запах старых книг и мела.


Светлана Михайловна сидела за учительским столом, проверяя какие-то бумаги. Это была женщина лет пятидесяти пяти, с аккуратной прической, в очках на тонкой цепочке, в простом, но опрятном платье. Кабинет был уставлен книжными стеллажами, на стенах висели портреты писателей.


- Здравствуйте, - сказала Наталья, приоткрывая дверь. - Я по поводу Кирилла Мышкина. Мне сказали, вы его помните.


Светлана Михайловна подняла голову, поправила очки, внимательно посмотрела на Наталью.


- Кирилл? - она улыбнулась. - Конечно, помню. Он был в моём классе. Очень интересный мальчик. Тихий, спокойный, но с богатым воображением. Он много читал. Особенно любил приключенческую литературу. Фенимор Купер, Майн Рид, Жюль Верн - всё, что связано с путешествиями, с дальними странами. У него была целая полка книг про индейцев, про дикарей, про первопроходцев. Он мог часами рассказывать о том, что прочитал, хотя в классе обычно молчал.


- А что ему особенно нравилось? - спросила Наталья, записывая.


- "Последний из могикан", конечно, - ответила Светлана Михайловна. - И "Вождь краснокожих" О"Генри. Он даже сочинение писал о том, что было бы, если бы он попал в племя индейцев. Очень живо, с деталями. Я тогда удивилась - такой скромный мальчик, а внутри, оказывается, целый мир. Дикий, яркий, совсем не похожий на нашу тихую школьную жизнь.


Она помолчала, вспоминая.


- А потом, после девятого класса, он уехал. Я слышала, что он стал художником. Но тот Кирилл, который читал Купера и мечтал о прериях, и тот, чьи картины показывают по телевизору... - она покачала головой, - они не очень похожи. Его картины такие... тревожные. Мне кажется, он так и не нашёл тот мир, который искал.


Наталья записала последние слова, поблагодарила и вышла в коридор. Она посмотрела на блокнот, где были записи от двух учителей - рисования и литературы. Обычный, ничем не выделяющийся. И внутри - целый мир, полный приключений, индейцев и дикарей. Как эти два человека уживались в одном мальчишке? И куда делся тот, который мечтал о прериях?


Она спустилась в вестибюль, нашла на стене расписание и адрес Виктора Степановича, который дал директор. До него было минут десять пешком.


***


Дом оказался старым, двухэтажным, с облупившейся штукатуркой и массивной деревянной дверью. Наталья поднялась на второй этаж, нашла квартиру, позвонила. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, широкоплечий, с короткой седой стрижкой и лицом, изрезанным глубокими морщинами. На нём была старая футболка и тренировочные штаны, и он выглядел так, будто только что вернулся с пробежки.


- Виктор Степанович? - спросила Наталья.


- Да, - ответил он, разглядывая её с лёгким недоумением. - А вы?


- Наталья, студентка из Москвы. Пишу курсовую о Кирилле Мышкине. Мне сказали, вы помните его, когда он учился в школе.


Виктор Степанович усмехнулся, посторонился.


- Кирилл? Проходите. Только у меня не прибрано, вы уж извините.


Квартира была небольшой, с простой, старой мебелью, но чистой. На стенах висели грамоты и вымпелы, в углу стояла гантель. Виктор Степанович провёл Наталью в кухню, поставил чайник.


- Давно я про Кирилла не слышал, - сказал он, доставая чашки. - Смотрю, знаменитый стал. Картины его по телевизору показывают. А я всё думаю: тот ли это мальчик, который у меня на секцию ходил?


- Вы вели у него секцию? - спросила Наталья.


- Самбо, - ответил Виктор Степанович, наливая чай. - Кирилл пришёл ко мне в пятом классе. Щуплый был, худой, но жилистый. И характер - настоящий. Упорный, спокойный. Никогда не ныл, не жаловался. На тренировках выкладывался по полной.


Он отхлебнул чай, задумался.


- Я тогда сразу понял, что мальчик способный. К седьмому классу он уже всех сверстников обходил. На городских соревнованиях призовые места брал. В восьмом классе ему дали первый взрослый разряд. Я думал, он в спорт пойдёт. А он вдруг говорит: "Виктор Степанович, я, наверное, закончу". Я спрашиваю: почему? Он молчит. Потом сказал, что хочет рисовать.


- И вы отпустили? - спросила Наталья.


- А что я мог? - Виктор Степанович развёл руками. - Заставить нельзя. Но я тогда подумал: зря. Такой талант пропадает. Он в последнем классе уже кандидата в мастера выполнил. Это в шестнадцать лет! Не каждый такое может.


- Он продолжал ходить на тренировки? - спросила Наталья.


- Да, до конца девятого класса. Потом бабушка у него умерла, он уехал. Я слышал, в Твери учился, потом в Москву перебрался. Думал, в спорт пойдёт, а он в художники подался. - Виктор Степанович усмехнулся. - Знаете, я иногда смотрю его картины по телевизору, и мне кажется, что тот Кирилл, которого я знал, и этот - два разных человека. Тот был живой, быстрый, на татами - как огонь. А этот... замкнутый какой-то. Тяжёлый.


Наталья слушала, записывая в блокнот. Два разных человека. Спортсмен, кандидат в мастера, и художник-затворник, который пишет странные, тревожные портреты. А ещё - мальчик, который читал про индейцев и мечтал о диких прериях. Что-то случилось между этими тремя Кириллами. Что-то, что изменило его.


- Вы не знаете, что заставило его уйти из спорта? - спросила она.


Виктор Степанович покачал головой.


- Не знаю. Но я всегда думал, что это не просто так. Такие, как он, не бросают. Если бросают - значит, что-то случилось. Что-то, о чём он не говорил.


Они помолчали. За окном шумели деревья, и где-то далеко лаяла собака. Наталья смотрела на Виктора Степановича, на его руки, сильные, с большими ладонями, и думала о том, что этот человек, возможно, знал Кирилла лучше, чем все искусствоведы и журналисты, которые писали о нём статьи.


- Спасибо, - сказала она, вставая. - Вы мне очень помогли.


- На здоровье, - ответил он, провожая её до двери. - Если увидите Кирилла, скажите, что Виктор Степанович передаёт привет. И что он спрашивает: тот парень, который кандидата в мастера выполнил, ещё жив? Или совсем ушёл в свои краски?


Наталья кивнула, не зная, что ответить. Она вышла на улицу, и солнце ударило в лицо, заставив прищуриться. В руках она держала блокнот, где на трёх страницах были записаны противоречивые свидетельства о человеке, которого она пыталась понять. Учительница рисования: "обычный, без искры". Учительница литературы: "богатое воображение, мечтал об индейцах". Учитель физкультуры: "талант, характер, кандидат в мастера". Три взгляда на одного человека. И вопрос, на который у неё не было ответа: что случилось с Кириллом между тем временем, когда он побеждал на соревнованиях и запоем читал про дикарей, и тем, когда он стал художником, чьи картины завораживают и пугают?


Она села на скамейку у вокзала, достала телефон. Электричка в Москву была через час. Она смотрела на билет, на маленький городок, который уже начинал жить своей вечерней жизнью, и думала, что нужно ехать дальше. В Тверь, в училище, где учился Кирилл. Может быть, там найдутся ответы. А может быть, новые вопросы.


Она убрала телефон, взяла рюкзак и пошла к перрону, чувствуя, как в голове складывается картинка, которая пока ещё была неполной, но уже начинала обретать очертания. Кирилл, который был сильным, быстрым, победителем. Кирилл, который мечтал о прериях и индейцах. И Кирилл, который стал затворником, художником, чьи картины пахнут краской и чем-то ещё, чему нет названия. Что-то случилось между этими тремя. И она должна была узнать, что.


## Глава 17


Утро началось для Кирилла с того, что он спустился в гараж за новой банкой уайт-спирита. В мастерской закончился растворитель, а ему нужно было разбавить краску для портрета, который стоял на мольберте уже несколько дней. Лицо на холсте было почти закончено - серо-зелёные глаза, светлые локоны, чуть приоткрытые губы, - но что-то всё ещё не складывалось. Он надеялся, что утренний свет и свежий растворитель помогут увидеть то, что ускользало вчера.


Он открыл дверь в гараж, шагнул внутрь, и свет, проникавший сквозь узкое окно над воротами, выхватил из полумрака тёмное пятно на бетонном полу. Кирилл остановился, не сразу поняв, что видит. Пятно было синим, насыщенным, с неровными краями - след краски, растекшийся лужицей, и от него уходил отпечаток, чёткий, с рисунком, который он не узнал. Отпечаток вёл к стеллажу, где стояли банки с краской.


Кирилл нахмурился. Он не проливал краску. Он вообще не работал с синим последние дни. Он присел на корточки, провёл пальцем по краю лужицы - краска ещё не засохла до конца, оставила на подушечке пальца липкий, холодный след. Отпечаток был небольшим, с мелкими квадратиками протектора. Не его кроссовки, не обувь Сергея, который бывал здесь редко. Чей-то чужой след. И ещё - он заметил, что рисунок подошвы не похож на уличную обувь: слишком плоский, слишком мягкий. Домашние тапки.


Он поднял голову, осмотрел стеллаж. Ряд банок на нижней полке был сдвинут. Одна из них - с синей - лежала на боку, крышка была закрыта неплотно, и краска вытекла. Кто-то трогал эти банки. Кто-то был в его гараже. Недавно. Кто-то, кто ходил по дому в тапках.


Он выпрямился, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, напряжённое внимание. В голове мелькнула мысль о Наталье, и он не стал её отгонять. Она уехала вчера днём, после того как ей полегчало после печеночного приступа. Но он помнил, что она ходила вчера утром в тапках.


Кирилл подошёл к стене, где над верстаком был закреплён маленький монитор системы видеонаблюдения. Он включил его, нашёл меню записи. Камера в гараже была установлена больше для порядка - он редко просматривал записи. Он пролистал время назад.


Ночь. Ничего. Раннее утро. Ничего. Он промотал вчерашний день, к тому времени, когда Наталья ещё была в доме. Изображение было чёрно-белым, снятым с угла, откуда просматривался весь гараж. Он остановил запись, когда на экране появилась фигура.


Наталья.


Она была в его рубашке, которую накинула утром, и в светлых домашних тапках. Она вошла в гараж, огляделась, потом начала медленно обходить помещение, заглядывая в углы, ощупывая стены, заглядывая за стеллажи. Её движения были быстрыми, но осторожными. Она явно искала что-то. Она подошла к стене, где был выключатель, провела рукой по панели, потом к другой стене, осмотрела проводку. Она что-то искала. Но что? Что могло быть в его гараже, кроме машин, красок и инструментов?


Кирилл смотрел на экран, не двигаясь. Она задела стеллаж, банка с краской упала, но Наталья даже не обернулась, продолжая осматривать стены. Она подошла к воротам, к домофону, который был установлен снаружи, но внутри гаража была только кнопка открывания. Она нажала на неё, потом осмотрела коробку, провела пальцами по краям, заглянула за неё. Ничего.


Она обошла гараж ещё раз, заглянула за ящики с инструментами, за старый стеллаж, где хранились банки с краской, потом остановилась, посмотрела на свои ноги. Она заметила, что наступила в краску. Она быстро огляделась, нашла тряпку, вытерла подошву тапка, поставила банку на место, закрыла крышку. Потом, ещё раз оглядевшись, вышла из гаража.


Кирилл перемотал запись, посмотрел снова. Её лицо на чёрно-белом экране было сосредоточенным, почти напряжённым. Она искала не случайно, она точно знала, что ищет. Но что? Что могло быть в его гараже? Мысли путались, не складывались.


Он выключил монитор, постоял несколько секунд, глядя на тёмный экран. Потом взял ключи от машины и вышел.


***


Адрес Натальи он знал - она давала его на всякий случай, когда они только начали встречаться. Старый дом в центре, недалеко от метро, с высокими потолками и широкими лестничными пролётами. Он припарковался во дворе, поднялся на третий этаж. Дверь была обита тёмным дерматином, с потёртой табличкой с номером. Кирилл задержал взгляд на несколько секунд, потом выпрямился и постучал.


Дверь открыла девушка - невысокая, с короткой стрижкой, в растянутой футболке и домашних штанах. Она смотрела на него с любопытством и лёгким недоумением.


- Здравствуйте, - сказал Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. - Я друг Натальи. Она дома?


- Наташи нет, - ответила девушка, оглядывая его. В её взгляде мелькнуло узнавание - она видела его фотографии в интернете или, может быть, Наталья показывала. - Она уехала куда-то в область. Ни свет ни заря собралась, сказала, что по делам. А вы кто?


- Кирилл, - сказал он. - Мы с ней... знакомы. Мне нужно кое-что забрать. Можно войти?


Девушка колебалась секунду, потом кивнула, посторонилась.


- Я Лена, её соседка. - Она показала на дверь в глубину коридора. - Комната Наташи вон там. Я буду у себя, если что - я рядом.


Она ушла, закрыв за собой дверь, и Кирилл остался один в коридоре. Здесь ощущался домашний уют - запах кофе, ухоженные цветы, которые стояли на подоконнике в конце коридора. Он неторопливо прошёл в комнату Натальи, открыл дверь и вошёл.


Комната была небольшой, но уютной. Это было царство книг и бумаги, на стенах висели репродукции, наброски, вырезки из журналов. Он огляделся, и взгляд его упал на стену над столом. Она была вся заклеена листами бумаги - распечатками, вырезками, фотографиями.


Кирилл подошёл ближе, разглядывая. Его фотографии - те, что были выложены на сайтах многочисленных галерей, и несколько, которые он не видел раньше, видимо, сделанные на пресс-конференциях. Вырезки из статей, где упоминалось его имя. Распечатки с сайта. Она собирала о нём информацию. Она искала. Она приходила к нему, чтобы найти что-то, чтобы узнать. Он вспомнил её вопросы о технике, о мастерской, её настойчивость, её взгляд, который всегда казался ему слишком пристальным. Он вспомнил, как она просила показать мастерскую, как оглядывала каждый угол, как её пальцы скользили по банкам с краской. Она искала. Всё это время она искала.


Он медленно сел за её стол, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая волна - смесь удивления, разочарования и чего-то ещё, чему он не мог дать имя. На столе стоял старый автоответчик - чёрная коробка с кнопками и мигающим красным огоньком. Рядом лежала стопка книг, блокнот, ручка. Он перевёл взгляд на автоответчик. Красный огонёк мигал - значит, были новые сообщения. Он протянул руку, нажал кнопку воспроизведения.


Сначала шипение, потом голос - мужской, бодрый.


- Наталья, это Илья. Ты куда пропала? Весь день дозвониться не могу. Перезвони, ладно?


Гудок. Следующее сообщение.


- Наталья, это из галереи, по поводу вашей статьи. Мы готовы дать комментарий, если вы ещё не передумали. Перезвоните, пожалуйста.


Гудок. Потом голос - мужской, молодой, хрипловатый, с лёгкой одышкой, который говорил быстро, словно торопился.


- Наталья, это Фима. Слушай, я расшифровал запись. Там действительно два голоса. Мужской и женский. Да, и код, который ты просила - девять, семь, два. Если еще будут вопросы, звони мне на мобилу, запиши: семь - девятьсот шестнадцать, пятьдесят пять, сорок четыре, семь, два, ноль.


Кирилл замер. Запись. Два голоса. Код. Она оставляла записывающее устройство в его доме. Она слушала, что происходит в его мастерской, когда его нет. Она искала код. Код от двери. Код, который знал только он.


Девять, семь, два. Три цифры. Код от двери в мастерскую. Код, который она искала. Код, который она нашла.


Он нажал на кнопку воспроизведения снова, чтобы убедиться, что не ослышался.


- Наталья, это Фима. Слушай, я расшифровал запись. Там действительно два голоса. Мужской и женский. Да, и код, который ты просила - девять, семь, два...


Слушая текст, Кирилл сидел, не двигаясь. В голове было пусто, только эти цифры - девять, семь, два - крутились, пульсировали, въедались в память. Она знает. Она знает код от мастерской. Она слушала запись. Она слышала голоса.


Он перевёл взгляд на стол. Среди стопки бумаг лежала распечатка с его официального сайта - та самая, что висела на стене. Он взял её, повертел в руках. Маркером была подчёркнута строчка: "Кирилл Мышкин родился в Подмосковье, в городе Луховицы". Она уехала туда. Она уехала в Луховицы, чтобы узнать о нём больше. О его прошлом.


Он словно очнулся после нокдауна. Еще раз прослушав сообщение Фимы, Кирилл быстро записал его номер телефона. Затем он взял кассету из автоответчика - маленькую, чёрную, слегка теплую после перемотки. Он сунул её в карман брюк. Открыл ящик стола - там лежали канцелярские принадлежности, несколько чистых кассет. Он взял одну, наиболее похожую на ту, что была в автоответчике, вставил её вместо старой. Нажал кнопку перемотки, потом записи. Несколько секунд тишины. Он выключил, вернул на место. Она не поймет подмену.


Он оглядел комнату ещё раз. Всё было на своих местах, стул придвинут к столу, занавески на окне чуть сдвинуты, на подоконнике - горшок с кактусом. Он поправил стул, пододвинул его к столу так, как было. Вышел в коридор, постучал в дверь, где скрылась Лена.


- Я всё, - сказал он, когда она выглянула. - Спасибо.


- А что вы хотели забрать? - спросила она с любопытством.


- Книгу, - ответил он, помедлив секунду. - Наталья у меня брала книгу про живопись фламандцев. Старое издание. Я подумал, она, может, уже закончила с ней.


- Не знаю, - Лена пожала плечами. - Я не видела у неё никакой книги. Может, она с собой взяла.


- Наверное, - сказал Кирилл. - Я спрошу у неё потом.


Он вышел на лестницу, спустился к машине. В салоне уже было душно, пахло нагретой обивкой и пылью. Он сел за руль, достал из кармана кассету, посмотрел на неё. Потом убрал обратно, завёл мотор и выехал со двора.


На выезде он остановился, пропуская поток машин. В зеркале заднего вида здание, где жила Наталья, становилось всё меньше. Он достал телефон, посмотрел на него. Кирилл повертел его в руках, потом отложил на пассажирское сиденье и вырулил на полосу.


## Глава 18


Кирилл вырулил на Садовое кольцо и сразу же попал в плотный поток машин, который двигался медленно, с частыми остановками. Он откинулся на спинку сиденья, глядя на длинную вереницу красных огней впереди, и достал телефон. На экране высветился номер, который он набрал без колебаний.


- Ты уже всё сделал? - раздался в трубке женский голос. Тихий, спокойный, без лишних эмоций.


- Не совсем, - ответил Кирилл, понижая голос, хотя в машине он был один. - Но я нашёл то, что искал. Она оставляла у меня записывающее устройство. И у неё есть сообщник, который всё расшифровал. Всю запись.


На том конце провода повисла короткая пауза.


- Имя.


- Фима. Звукорежиссёр. Я знаю, где он работает, и у меня есть его номер.


- Ты говорил с ним?


- Пока нет. Я хотел сначала... - он замолчал, подбирая слова.


- Сначала ничего, - перебил его голос. В нём появилась та холодная, стальная нотка, которую Кирилл знал слишком хорошо. - Решай проблему. Сейчас. Пока она не вернулась и не успела с ним связаться.


- Я понимаю.


- Ты понимаешь, - повторил голос, и в этом повторении не было ничего, кроме требовательной уверенности. - Кирилл, если он расскажет кому-то о том, что слышал на записи...


- Я сказал, я понимаю.


- Тогда действуй.


Короткие гудки. Кирилл убрал телефон в карман и сжал руль. В зеркале заднего вида зажигались огни вечернего города. Он подумал о Фиме - о том, что тот, наверное, даже не подозревает, во что ввязался. Обычный парень, который согласился помочь знакомой студентке с расшифровкой записи. Ничего личного.


Он набрал номер, который запомнил с автоответчика.


- Алло? - голос на том конце провода был молодым, слегка хрипловатым, с лёгкой одышкой.


- Фима? - спросил Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, дружелюбно. - Это Кирилл. Я друг Натальи.


- А, привет, - в голосе Фимы мелькнуло удивление, смешанное с любопытством. - Наталья мне ничего не говорила. Она просила меня тут с одной записью помочь...


- Да, я знаю, - перебил Кирилл. - Она как раз по этому поводу меня и попросила с вами связаться. Наталья уехала в область, вне зоны доступа, но ей нужно забрать кассету. Она сказала, что вы закончили с ней работать.


- Ну да, - Фима, казалось, колебался. - Я её расшифровал, как смог. Там, правда, много шума, но основное я вычленил.


- Вот и отлично. Когда вы сможете передать кассету? Наталья просила побыстрее.


- Да хоть сегодня, - Фима говорил беззаботно. - У меня сейчас как раз есть окошко.


- Тогда сегодня вечером, - Кирилл взглянул на электронную карту столицы, затем на часы. - На Яузе, у моста в районе улицы Вильгельма Пика. Знаете это место? Сможете приехать?

- Вильгельма Пика? - Фима задумался. - Это где ВГИК, да? Рядом с метро "Ботанический сад"?

- Да, - ответил Кирилл. - Там есть мост через Яузу. Отличное место для встречи - никто не помешает.

- Ладно, - сказал Фима после короткой паузы. - Я найду. Во сколько?

- Давайте в девять. У моста.

- Так поздно?

- У меня деловая встреча до половины восьмого, а затем еще ехать, учитывая пробки... - настаивал Мышкин.

- Хорошо, я буду в девять. До встречи.

- До встречи, - ответил Кирилл и сбросил вызов.


***


Улица Вильгельма Пика встретила его сумерками. Кирилл ехал с юга, от улицы Сергея Эйзенштейна, миновал перекрёсток с Сельскохозяйственной улицей и сбросил скорость. Слева, за деревьями, угадывалась пойма Яузы - парковая зона. Справа тянулись корпуса ВГИК. В окнах зданий понемногу зажигались огни, но улица была почти пуста - пик трафика прошел.


Он припарковал машину в небольшом кармане у обочины, не доезжая до моста, и вышел. Майский вечер был прохладным, но не холодным. Солнце уже практически село, и сумерки сгущались, превращая небо из синего в фиолетовое, а затем в чёрное. Где-то за спиной осталась станция метро "Ботанический сад" - отсюда до неё было метров пятьсот, не больше. Но сейчас здесь было тихо. Только редкие машины проезжали по улице, и их фары на секунду выхватывали из темноты стволы деревьев, скамейки, ограждение моста.

Мост через Яузу был пешеходным - металлическая конструкция с перилами, покрытая тёмной краской, которая кое-где облупилась. Под ним медленно несла свои воды река. В темноте вода казалась чёрной, почти непроницаемой, и только отражения редких фонарей с улицы Вильгельма Пика дрожали на её поверхности, расплываясь жёлтыми пятнами. Слева, за деревьями, угадывалась парковая зона поймы - там было уже совсем темно, только силуэты деревьев выделялись на фоне неба.

Кирилл встал у перил, опершись локтями на металлическую перекладину, и стал ждать. Руки он держал в карманах куртки. Пальцы правой руки сжимали маленький шприц. В нём был инсулин - большая доза, рассчитанная так, чтобы вызвать тяжёлую гипогликемию. Кирилл знал, как это действует: через несколько минут после инъекции начнутся судороги, потом мозг, лишённый питания, перестанет подавать сигналы. Если вовремя не ввести глюкозу, наступит смерть. Но он не собирался ждать. Ему нужно было, чтобы Фима исчез. Чтобы его нашли мёртвым в реке, а эксперты списали смерть на несчастный случай.

Он услышал шаги раньше, чем увидел Фиму. Шаги были лёгкими, быстрыми, и через несколько секунд из темноты показалась фигура. Фима шёл по дорожке вдоль канала, держа руки в карманах джинсовки, и смотрел по сторонам. Когда он увидел Кирилла, он ускорил шаг.


- Привет, - сказал Фима, подходя ближе. - Вы уже здесь?


- Да, - Кирилл кивнул. - Спасибо, что согласились встретиться так поздно.


- Да без проблем, - Фима остановился рядом, глядя на воду. - Красиво здесь. Я редко бываю в этом районе, всё как-то не доезжаю. А вы часто здесь гуляете?


- Иногда, - ответил Кирилл. - Место тихое. Уединённое. Успокаивает.


- Это да, - Фима огляделся. - Народу совсем нет. В Москве такие места редко встретишь.


Он достал из кармана маленькую чёрную кассету, повертел её в пальцах.


- Вот, держите. Наталья сказала, что это очень важно. Я там всё, что смог, вычистил, голоса выделил. Код тоже записал отдельно, если ей нужно будет.


Он протянул кассету, и Кирилл взял её, чувствуя, как пластик холодит пальцы. Такая же, как та, что он нашёл в автоответчике. Он опустил её в карман брюк.


- Наталья говорила, вы с ней давно знакомы? - спросил Фима, поворачиваясь обратно к воде. - Она вообще редко просит помощи, а тут позвонила, сказала, что срочно нужно какую-то запись разобрать. Я удивился, если честно.


- Мы не так давно знакомы, - ответил Кирилл. - Но она очень настойчивая. Когда ей что-то нужно, она не отступает.


- Это точно, - усмехнулся Фима. - Она мне рассказывала, что курсовую про вас пишет. Вы же художник? Я видел ваши работы в интернете. Очень необычные. Честно говоря, я в искусстве не разбираюсь, но мне понравилось. Много красного.


- Спасибо, - Кирилл смотрел на воду, на отражение моста, которое дрожало и расплывалось. - Фима, а вы кому-нибудь ещё про запись рассказывали? Друзьям, знакомым? Наталья не хотела бы...


Фима удивился.


- Нет, зачем? Я знаю, Наталья просила никому не говорить, я и не говорил. Да и кому это интересно? Какая-то запись, код, голоса... Я думал, это для её курсовой материал какой-то.


- Для курсовой, - повторил Кирилл. - Да, наверное.


Фима повернулся к воде, опираясь руками на ограждение. Его поза была расслабленной, беззащитной. Он смотрел на мост, на тёмную воду, на уток, которые собирались у дальнего берега.


- Красиво здесь, - сказал Фима, вдыхая полной грудью. - Я, наверное, теперь тоже буду сюда время от времени приезжать. Спокойно, никто не мешает. Можно подумать.


- Да, - согласился Кирилл, делая шаг в сторону, оказываясь сбоку от Фимы, чуть позади. - Место хорошее.


Он смотрел на спину Фимы, на его шею, открытую, беззащитную. Фима стоял, слегка наклонившись вперёд, и не ждал ничего, кроме продолжения разговора.


- А вы давно рисуете? - спросил Фима, не оборачиваясь. - Наталья говорила, что вы с детства. Это правда?


- Да, - ответил Кирилл. - С детства.


Он сделал ещё один шаг. Теперь он стоял прямо за спиной Фимы, на расстоянии вытянутой руки. Рука в кармане сжала шприц.


- А что вас вдохновляет? - продолжал Фима. - Наталья говорила, что у вас очень личные работы. Она сказала, что ваши портреты... как бы это сказать... живые. Что они смотрят на тебя.


- Смотрят, - тихо повторил Кирилл. - Да.


Он вытащил шприц из кармана. В темноте игла не блестела. Фима ничего не видел. Он всё так же смотрел на воду, на мост, на дальние огни.


- А вы когда-нибудь пробовали писать не портреты, а что-то другое? - спросил Фима. - Пейзажи, натюрморты?


- Пробовал, - сказал Кирилл. - Но портреты получаются лучше.


- Почему?


Кирилл не ответил. Он сделал последний шаг, сокращая расстояние, и его левая рука скользнула вперёд, перехватывая правое плечо Фимы. Одновременно он перенёс вес тела, входя в низкую стойку. Фима не успел даже вздохнуть.


Кирилл рванул его назад и вниз, одновременно разворачивая. Фима летел, не понимая, что происходит, его тело уже не слушалось, а Кирилл, используя момент, подхватил его под шею, прижимая к себе.


Пальцы правой руки нащупали пульсирующую жилку на шее, над ключицей. Игла вошла легко, почти без усилий. Кирилл нажал на поршень, чувствуя, как содержимое шприца уходит в тело.


Фима дёрнулся. Его руки схватили Кирилла за плечи, пытаясь оттолкнуть, но хватка была слабой, неуверенной. Кирилл, всё ещё удерживая его в захвате, отступил на шаг, разворачиваясь лицом к воде. Тело Фимы обмякло, ноги подкосились, и Кирилл, используя инерцию, перекинул его через ограждение.


Фима упал на каменный склон, скатился вниз и с глухим плеском исчез в тёмной воде.


Кирилл стоял, глядя на то место, где только что был человек. На поверхности воды расходились круги, медленно затихая. Потом вода сомкнулась, и стало тихо. Только ветер гнал мелкую рябь, да где-то вдалеке шумели машины на мосту.


Он посмотрел на свои руки. Чистые. Пальцы не дрожали. Дыхание было ровным. Он сунул пустой шприц в карман, поправил воротник куртки и повернулся к стоянке.


Машина ждала его там же, где он её оставил. Кирилл сел за руль, завёл мотор. Написание картин научило его контролировать свои нервы. Он включил фары, вырулил на дорогу и влился в поток машин, направляясь к дому. В кармане лежала кассета - маленькая, чёрная, с записью, которая теперь не имела значения. Шприц он выкинул по дороге - улику унес весенний ветер. Он не звонил. Не было нужды. Он все расскажет по приезду. Ей.


## Глава 19


Утро в Луховицах началось для Натальи с того, что она, не вылезая из-под одеяла гостиничного номера, протянула руку к тумбочке и нащупала телефон. Экран засветился, показывая без пятнадцати восемь. Она открыла контакты, нашла Фиму и нажала вызов. Длинные гудки. Пять, десять, пятнадцать. Сбросила, набрала снова. То же самое. Гудки уходили в никуда, никто не брал трубку.


"Спит, наверное, после ночной смены", - подумала Наталья, откладывая телефон. Вчерашний день в Луховицах вымотал её, но спала она плохо, всё ворочалась, прокручивая в голове разговоры с учителями, их противоречивые свидетельства о Кирилле. Она села на кровати, потянулась, разминая затекшую шею, и посмотрела на окно, за которым уже вовсю светило майское солнце.


Сегодня нужно было ехать в Тверь.


Она быстро оделась, спустилась вниз, выпила на скорую руку кофе в гостиничном кафе и поймала такси до вокзала. Путь до Москвы предстоял неблизкий, но Наталья заранее продумала маршрут. Самая быстрая электричка из Луховиц в Москву шла чуть больше полутора часов, и она успевала как раз к утреннему "окну", чтобы потом, без лишних задержек, пересесть на поезд до Твери.


Электричка "Ласточка" до Москвы отправилась по расписанию. В вагоне было почти пусто, и она села у окна, глядя, как луховицкие поля и огороды сменяются дачными домиками, а те - лесами и перелесками.


На Казанском вокзале Наталья вышла из электрички и почти бегом направилась к переходу на Ленинградский вокзал. Времени было в обрез - поездка из Луховиц заняла чуть больше полутора часов, и теперь нужно было успеть на электричку до Твери, отправление которой было уже через полчаса. Она купила билет в автомате, нашла нужную платформу и буквально влетела в вагон за минуту до отправления. Теперь за окном электрички был уже не московский, а тверской пейзаж - более северный, иногда с густыми ельниками и редкими деревушками.


В Твери она вышла на привокзальной площади и поймала такси до Артиллерийского переулка, где располагалось училище. По пути она смотрела в окно на невысокие дома, широкие улицы и Волгу, которая в этом месте казалась особенно широкой и спокойной. Водитель, пожилой мужчина с седыми усами, всю дорогу рассказывал ей о том, как в последнее время изменился город, как построили новый мост и как теперь добираться до центра стало проще. Наталья слушала вполуха, кивала и думала о том, что скажет, когда встретит того, кто знал Кирилла в те годы, когда он был просто студентом, а не знаменитым художником.


Училище встретило её тишиной. Здание на Артиллерийском переулке было невысоким, с широкими окнами и вывеской "Тверской художественный колледж имени А.Г. Венецианова". Она поднялась по ступеням, толкнула тяжёлую дверь и оказалась в просторном вестибюле, где пахло краской и старым деревом.


- Вам кого? - спросила женщина в очках, сидевшая за столиком у входа.


- Здравствуйте, - сказала Наталья, доставая блокнот. - Я ищу выпускника, который учился здесь несколько лет назад. Кирилл Мышкин.


- Мышкин? - женщина подняла брови. - Художник? Это который по телевизору показывают?


- Да, он самый, - Наталья улыбнулась. - Мне сказали, что в училище сохранились контакты выпускников. Может быть, вы помните тех, кто учился с ним вместе?


Женщина покачала головой.


- Я здесь недавно работаю, не знаю. Но вы можете поговорить с нашим завучем. Анна Васильевна ведёт архив, она вам поможет. Третий этаж, комната триста двенадцать.


Наталья поднялась по лестнице, нашла нужную дверь и постучала. Завуч, женщина лет пятидесяти пяти, с аккуратной прической и в строгом костюме, выслушала её, полистала какие-то папки, потом кивнула.


- Кирилл Мышкин... Помню такого. Способный был, но тихий. Звёзд с неба не хватал. А вы по какому поводу интересуетесь?


- Я пишу курсовую о его творчестве, - ответила Наталья. - Хочу понять, как формировался его стиль. Может быть, вы помните, с кем он дружил, кто мог бы рассказать о нём подробнее?


Анна Васильевна задумалась, перебирая в уме фамилии.


- Дружил? Он вообще мало с кем общался. Но был у него сосед по комнате в общежитии - Борис Гатченко. Они вместе жили. Борис, кстати, остался здесь, в Твери. Я могу дать вам его телефон, если он не сменил номер.


Наталья записала номер, поблагодарила и вышла. В коридоре она набрала цифры и нажала вызов. После второго гудка ответил мужской голос, хрипловатый, с лёгкой усталостью.


- Алло?


- Борис? - спросила Наталья. - Меня зовут Наталья, я из Москвы. Мне дали ваш контакт в училище. Я хотела бы поговорить с вами о Кирилле Мышкине. Вы учились вместе.


На том конце провода повисла пауза. Наталья уже думала, что он бросит трубку, когда Борис заговорил.


- Кирилл? Давно я его не видел. А зачем вам?


- Я пишу курсовую о его работах, пытаюсь понять его раннее творчество. Может быть, вы сможете встретиться со мной, рассказать о тех годах?


Борис помолчал ещё секунду, потом вздохнул.


- Ладно, приезжайте. Я сейчас работаю в типографии, это недалеко от центра. Часа через два я освобожусь. Можем встретиться в кафе на Комсомольской площади.


Он назвал адрес, и Наталья записала его в блокнот.


- Спасибо, я буду в три, - сказала она и сбросила вызов.


***


Кафе оказалось маленьким, почти неприметным, с пластиковыми столиками и запахом кофе. Наталья заказала чай и села у окна, глядя на площадь, где сновали люди, спешили машины. Борис появился ровно в три. Он был невысоким, коренастым, с короткой стрижкой и внимательными глазами. На нём была потрёпанная куртка и старые джинсы, и он выглядел так, будто только что вышел из печатного цеха.


- Наталья? - спросил он, подходя к столику.


- Да, - она протянула руку. - Спасибо, что согласились встретиться.


Борис пожал её ладонь, сел напротив, заказал кофе.


- Рассказывайте, что вас интересует, - сказал он, откидываясь на спинку стула.


- Расскажите о Кирилле, - Наталья достала блокнот и ручку. - Каким он был студентом?


Борис усмехнулся, провёл рукой по лицу.


- Прилежным. Очень прилежным. Он всегда сидел за первой скамьей, сдавал работы вовремя, никогда не спорил с преподавателями. Но звёзд с неба не хватал. Знаете, были у нас ребята, у которых искра в глазах горела, от которых так и веяло талантом. Кирилл не был таким. Он был... как хороший ремесленник. Аккуратно, правильно, но без огня.


- А вне учёбы? - спросила Наталья, записывая. - Чем он увлекался?


Борис взял чашку, отпил глоток.


- Книгами, - сказал он. - Он много читал, увлеченно. Но... у него были определенные странности. Я жил с ним в одной комнате в общежитии, так я многое видел.


- Какие странности? - Наталья подалась вперёд.


- Ну, во-первых, будучи один, он любил фотографироваться голым, - Борис криво усмехнулся, но усмешка была неудачной. - У него была старая плёночная камера "Смена", и он ставил её на штатив, настраивал таймер и фотографировал себя. В разных позах. Стоя, сидя, лёжа. Иногда он потом смотрел на отпечатки подолгу, просто вглядывался в своё тело. Я один раз зашёл случайно, а там на верёвке сушатся его фотографии. Спросил - зачем? Он сказал: "Хочу понять, как устроен человек. Не изнутри, а снаружи". Я тогда не придал значения, ну мало ли, художник, изучает натуру.


- А ещё что-то? - спросила Наталья.


- А ещё, как я сказал, он много читал. Не только то, что задавали по программе, - Борис помолчал, собираясь с мыслями. - Сначала он брал книги в библиотеке. Я помню, он приносил какие-то этнографические атласы, книги про обычаи индейцев Северной Америки, про аборигенов Австралии и племена Южной Америки. Ему особенно нравилось про обряды - ну, там скальпирование, ритуальное людоедство. Я как-то спросил: "Ты что, собираешься стать художником или антропологом?" Он ответил: "Художник должен знать всё о человеческой природе. И светлую, и тёмную". Кроме того в училище были компьютеры с доступом в интернет, и он начал распечатывать материалы оттуда. Тоже самое - про дикарей, про каннибализм. У него целая папка была.


Наталья слушала, чувствуя, как внутри просыпается интерес. Она вспомнила картины Мышкина - красный цвет, который доминировал во всех портретах, плотные мазки, странное ощущение, что краски живут своей жизнью. И слова Павла Тумасова в бакинской больнице: "Она рисовала кровью. Их кровью".


- А потом? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


- А потом он купил себе стационарный компьютер, - Борис покачал головой. - Это уже на третьем курсе, кажется. И тогда он вообще часами сидел в интернете. Искал всё то же самое. Распечатывал, складывал в папки. Я как-то заглянул в одну - там были статьи про мумификацию, про жертвоприношения, про то, как разные народы обращались с телами умерших. Спрашиваю: "Кирилл, ты готовишься к чему-то?" А он мне: "Ты хочешь знать, что такое настоящая краска? Это не то, что продают в магазинах. Настоящая краска - это жизнь. Она должна быть живой". Я тогда подумал, что он просто фантазирует. Художник, у него свои причуды.


- А ещё что-то странное было? - спросила Наталья.

Борис задумался.

- Да, была одна вещь. Он иногда уходил по ночам. Не каждый день, но часто. Я просыпался, а его кровать пустая. Я спрашивал, где он был, он отвечал: "Гулял". В Твери? Ночью? Я не верил, но не лез в душу. Мы не были близкими друзьями.

Он помолчал, потом добавил:

- Знаете, я иногда думаю: может, я что-то упустил? Может, в нём было то, что я не смог разглядеть? Но тогда, в училище, он был самым обычным. Хорошим студентом, но не больше.

Наталья записала всё это, чувствуя, как в голове складывается странная, неоднозначная картинка. Кирилл, который изучает ритуалы, связанные с расчленением тел. Кирилл, который говорит о "живой краске". Странно это было все.


- Борис, - сказала она, откладывая ручку. - Если вы вспомните что-то ещё - что угодно, даже мелочь - позвоните мне, пожалуйста.


Она достала из кармана куртки маленькую белую визитку и протянула ему. Борис взял, повертел в пальцах, прочитал вслух:


- "Наталья Логинова, студентка факультета истории искусства". Хорошо, позвоню, если что.


Он сунул визитку в карман, допил кофе, поднялся.


- Ладно, мне пора. Удачи вам с курсовой. Надеюсь, вы разберётесь, что там у Кирилла в голове. Я вот так и не разобрался.


Они попрощались, и Борис вышел на улицу, растворившись в вечерней толпе. Наталья осталась сидеть за столиком, глядя на пустую чашку. В блокноте появились новые записи: "Книги в библиотеке → распечатки из интернета (компьютеры в училище) → стационарный компьютер → часами сидел в интернете. Тема: ритуалы, каннибализм, скальпирование. Настоящая краска - живая".


Она вспомнила окурки в мусорном ведре у Кирилла - изломанные, в краске. Краска, которая въелась в фильтры так, будто их держали в ней. И слова Павла: "Она рисовала кровью". Что-то не складывалось. Что-то было не так.


***


В электричке, на обратном пути в Москву, Наталья смотрела в окно на мелькающие поля и леса и думала о том, что нужно связаться с Фимой. Он обещал расшифровать запись, узнать цифры кода. Она набрала его номер - снова длинные гудки. Сбросила. Набрала ещё раз - то же самое.


"Может, он в студии и не слышит телефона", - подумала она. - "Позвоню позже".


В Москве было уже около семи, когда она вышла из электрички на Ленинградском вокзале. Вокзал гудел голосами, пахло пирожками и кофе. Наталья купила бутылку воды и, жуя пирожок с капустой, пошла к метро. В вагоне было душно, и она стояла у дверей, листая заметки в блокноте. Борис рассказал многое, но вопросов стало ещё больше.


Она вспомнила, что не звонила Лене, своей соседке, уже несколько дней. Достала телефон, набрала номер. Длинные гудки. Потом Ленин голос, сонный и какой-то сбивчивый.


- Алло? - проговорила Лена, и где-то на заднем плане послышался сдавленный мужской смешок.


- Лен, привет, это Наталья. Ты не одна? Извини, что поздно.


- Да, тут Руслан, - Лена замялась, потом добавила, понизив голос: - Он сегодня приехал. Ну ты понимаешь.


- Понимаю, - Наталья улыбнулась. - Я быстро. Слушай, а Фима не звонил? Ну, мой знакомый, который мне с записью помогал?


- Звонил, - Лена зевнула, и где-то на заднем плане снова раздался голос Руслана, который что-то прошептал, отчего Лена хихикнула. - Оставил сообщение на автоответчике. Сказал, что закончил и что у него есть для тебя информация. И код какой-то. Девять, два, пять, кажется.


- Девять, два, пять? - переспросила Наталья, записывая цифры в блокнот. - Он больше ничего не говорил?


- Да, он сказал, что если тебе что-то ещё нужно, чтобы ты ему позвонила. И продиктовал свой номер, но я не записала. Ты же знаешь, у меня память дырявая. И потом, - Лена понизила голос до шёпота, - я была немного занята, когда он звонил.


- Ладно, ничего страшного, - Наталья вздохнула. - У меня его номер есть. Я ему сама позвоню.


- Ну всё, давай, - Лена уже говорила быстро, явно желая вернуться к прерванному занятию. - Пока.


Короткие гудки. Наталья убрала телефон в карман и вышла из метро на своей станции. На улице вечерело, фонари зажигались один за другим, и где-то за домами угадывался край заката. Она шла по знакомому двору, глядя под ноги, и думала о том, что всё идёт не так. Фима не отвечает. Код - девять, два, пять. И голоса - мужской и женский.


Она вошла в подъезд, поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом. В коридоре пахло чем-то восточным - острой едой, которую, видимо, привёз с собой Руслан. Из Лениной комнаты доносилась приглушённая музыка и тихие голоса. Наталья скинула рюкзак, прошла к себе, села на стул. Достала телефон, набрала Фиму снова. Гудки. Длинные, пустые. Потом короткие - "абонент недоступен".


Она отложила телефон, посмотрела в окно. За стеклом темнело, и где-то далеко, за домами, зажигались огни. Наталья взяла блокнот, перечитала записи, сделанные сегодня. "Сначала библиотека, потом распечатки из интернета на общем компьютере, потом стационарный компьютер дома. Индейцы, каннибализм, обряды". И внизу, свежим почерком, "код - 9-2-5".


Что-то было не так. Что-то она упускала.


Она взяла телефон и набрала Фиму в десятый раз. Гудки. Гудки. Потом - тишина.


"Завтра позвоню ещё раз", - решила она. - "Может, у него батарейка села".


Она не знала, что этот голос на автоответчике она больше никогда не услышит.


## Глава 20


В подвальном этаже дома Кирилла, куда не ступала нога ни одного гостя, была обустроена комната, о существовании которой никто не догадывался. Просторное помещение, отделанное тёмным деревом, с мягким ковром на полу и тяжёлыми портьерами на стенах, напоминало гостиничный номер класса люкс. Здесь было всё: широкая кровать с атласным покрывалом, массивный письменный стол, кожаное кресло, мини-бар, встроенный в стену. И тишина - такая плотная, что казалось, её можно было потрогать руками.


В противоположной стене была открыта дверь, ведущая в соседнее помещение - мастерскую, еще одну, только меньше размером. Там, в тусклом свете, стоял мольберт с незаконченным портретом, а вдоль стен были прислонены холсты. Кирилл, разумеется, знал про эти картины. Он знал, кто их писал. И знал, какой ценой они создавались.


Женщина сидела на краю кровати, откинувшись на подушки, и курила. Тонкая сигарета дымилась в её пальцах, и дым, сизый, тяжёлый, поднимался к потолку, где вентиляция бесшумно гнала его наружу. Она была в просторных домашних брюках синего цвета и блузке тех же тонов, волосы её, светлые, с оттенком, были распущены и падали на плечи. Она сидела боком к Кириллу, и он видел только её профиль - острый нос, тонкие губы, слегка выпяченный, "волевой" подбородок. Часть лица была скрыта прядью волос, но Кирилл, конечно, знал, что там. Знал каждый сантиметр, каждый неровный рубец. Он видел это лицо каждый день, и каждый день оно напоминало ему о том, что случилось много лет назад.


- Она прятала диктофон в доме, - сказала женщина, не глядя на него. Голос её был низким, чуть хрипловатым, с металлическими нотками, которые въелись в него много лет назад, когда огонь лизал её лицо, а она, задыхаясь от дыма, выбиралась из горящего подвала. - Неужели ты думаешь, что она отстанет?


Кирилл молчал, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Пальцы дрожали. Он не мог понять - от страха или от бессилия.


- Она нашла код, - сказал он наконец. - Её знакомый расшифровал запись. Он знает про голоса.


- Знал, - поправила женщина, выпуская струю дыма. - Ты же позаботился о нём.


Кирилл кивнул. Он по приезду рассказал ей все. Она одобрила его действия.


- Только это не решает проблему, - продолжала женщина, затушив сигарету о край пепельницы, стоявшей на кровати. - Наталья вернётся. Она будет копать дальше. Ты говоришь, она уже изучает твое прошлое?


- Да, - ответил Кирилл. - Она поехала в Луховицы. Это было отмечено на распечатке с моего сайта, я посмотрел у нее на столе, когда заходил к ней.


Женщина усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, от чего Кириллу захотелось встать и уйти. Но он остался сидеть, глядя на её профиль, на прядь волос, закрывающую половину лица.


- Ты сам ее пригласил в свою жизнь, - повторила она. - Зачем?


- Не знаю, - ответил Кирилл, и в его голосе было что-то, чего он сам не узнавал. - Я думал... может, она поймёт мое творчество.


- Поймёт? - женщина повернулась к нему, и в свете настольной лампы её лицо стало ещё более пугающим - даже скрытое прядью, оно излучало что-то хищное, неуловимое. - Она поймёт, что ты скрываешь прошлое? Что ты не тот, за кого себя выдаёшь? Что за каждым твоим портретом стоят трупы?


- Я не знаю, - повторил Кирилл.


- А я знаю, - женщина встала, подошла к двери мастерской, остановилась на пороге, глядя на мольберт, на незаконченный портрет. - Она прыткая девчонка. Любопытная. Настойчивая. Думает, что раскроет тайну, напишет статью, прославится. А на деле, когда узнает правду - испугается. И сообщит властям.


- Что ты предлагаешь? - спросил Кирилл.


- Ты знаешь, что я предлагаю, - женщина повернулась к нему, скрестив руки на груди. - Но пока рано. Пусть она копает. Пусть думает, что сама нашла ответы. А когда, утратив бдительность, снова придёт к тебе...


Она замолчала, и в тишине комнаты было слышно только, как вентиляция гонит воздух, да где-то за стеной капает вода.


- Когда придёт, - продолжала женщина, - ты сделаешь то, что должен.


Кирилл кивнул, не поднимая глаз.


- Хорошо, - сказал он.


- Хорошо, - повторила женщина, возвращаясь к кровати и беря новую сигарету. - А теперь иди. Мне нужно работать.


Она кивнула в сторону мастерской, где на мольберте ждал незаконченный портрет. Кирилл встал, вышел из комнаты, поднялся по лестнице в гостиную. Там было темно, только свет из окна падал на пол узкой полосой. Он подошёл к окну, посмотрел на лес, на тёмные силуэты сосен, на небо, где уже зажигались первые звёзды.


В кармане лежала кассета - маленькая, чёрная, с записью, которая теперь не имела значения. Он достал её, посмотрел, потом сунул обратно и пошёл в мастерскую. Работать не хотелось. Он сел в кресло, закрыл глаза и попытался забыть о Наталье. О её серо-зелёных глазах. О её вопросах. О том, что она была в Луховицах. Но мысли не уходили.


***


Наталья вернулась в свою квартиру уже за полночь. Руслан ушёл, и в квартире было тихо, только Лена посапывала в своей комнате. Наталья скинула рюкзак, налила себе стакан воды и села на кровать, глядя в стену, где висели репродукции картин, наброски, вырезки из журналов. В центре, прикреплённая кнопкой, - распечатка биографии Кирилла Мышкина. Подчёркнутая строчка: "Кирилл Мышкин родился в Подмосковье, в городе Луховицы".


Она взяла блокнот, перечитала записи, сделанные сегодня. Борис рассказал многое, но вопросов стало ещё больше. Она вспомнила его слова: "Настоящая краска - это жизнь. Она должна быть живой". И окурки в мусорном ведре у Кирилла - изломанные, в краске. Краска, которая въелась в фильтры так, будто их держали в ней. И слова Павла: "Она рисовала кровью".


Что-то не складывалось. Что-то было не так.


Она легла на кровать, накрылась одеялом и закрыла глаза. Сон пришёл быстро - тяжёлый, без сновидений.


***


Утром Наталья проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Она повернулась на другой бок, но сон уже ушёл. Она встала, приняла душ, оделась - джинсы, футболка, лёгкая куртка. Волосы собрала в хвост. На кухне заварила кофе и села ждать Илью.


Он пришёл ровно в десять, как договаривались. В джинсах и свитере, с рюкзаком за плечами, сонный, небритый.


- Привет, - сказал он, целуя её в щёку. - Ты чего рано подняла?


- Дело есть, - ответила Наталья, наливая ему кофе. - Садись.


Илья сел, отхлебнул из кружки, поморщился.


- Крепкий, как всегда. Ну, рассказывай.


- Мне нужно снотворное, - сказала Наталья, садясь напротив. - Сильнодействующее.


Илья поднял бровь.


- Ты спишь плохо? В последнее время у тебя стресса много, я понимаю...


- Не для меня, - перебила Наталья. - Для одного... эксперимента. Нужно усыпить человека на несколько часов. Чтобы он не проснулся.


Илья отставил кружку, посмотрел на неё внимательно.


- Ты серьёзно?


- Вполне.


- Наталья, сильнодействующие снотворные - это рецептурные препараты. Барбитураты, бензодиазепины, транквилизаторы - всё это не продаётся просто так. Даже фенобарбитал, который входит в состав корвалола, в чистом виде достать сложно. А если я достану - это уже уголовная статья.


- Я знаю, - Наталья наклонилась вперёд. - Но ты работаешь в клинике. У тебя есть доступ к медикаментам.


- Доступ есть, - Илья покачал головой. - Но я не могу просто взять и вынести упаковку снотворного. Это учёт. Рецепты. Если пропажа вскроется...


- Никто не узнает, - сказала Наталья. - Я не собираюсь никого убивать. Мне просто нужно усыпить человека на несколько часов. Чтобы он не мешал.


Илья молчал, глядя в кружку.


- Ты хоть понимаешь, о чём просишь? - спросил он наконец. - Дозировку нужно рассчитать точно. Слишком мало - не подействует. Слишком много - можно получить остановку дыхания. Это не шутки.


- Я знаю, - повторила Наталья. - Поэтому я и прошу тебя. Ты врач. Ты разбираешься.


Илья вздохнул, провёл рукой по лицу.


- Ладно, авантюристка, - сказал он. - Дам я тебе, что просишь. Но через пару дней. Нужно найти, подобрать. Чтобы и надёжно, и безопасно.


- Хорошо, - Наталья улыбнулась. - Спасибо.


- Не благодари, - Илья встал, взял рюкзак. - Я ещё не уверен, что правильно делаю. Ты бы хоть рассказала, для кого и зачем.


- Потом, - ответила Наталья. - Когда всё закончится.


Илья кивнул, поцеловал её на прощание и вышел.


Наталья осталась одна. Она посмотрела на стену, на распечатку биографии Мышкина, на подчёркнутую строчку. Луховицы. Тверь. Теперь - Москва. И код - девять, два, пять. Она знала, зачем ей снотворное. Но пока не составила точный план действий. Однако его контуры уже были ею намечены.


## Глава 21


Наталья решила, что для дальнейшего ей понадобится машина. Своей у неё не было, полагаться на такси в подобном деле было нельзя, а общественный транспорт, привязанный к расписанию, связывал ей руки. Права она получила еще на первом курсе, поэтому она открыла ноутбук и нашла несколько компаний по прокату автомобилей. Выбор пал на "Рено Логан" - неброский, серый, каких тысячи на московских улицах. Аренда обходилась в тысячу двести рублей в сутки плюс залог в пять тысяч. Наталья внесла предоплату картой, и через час её уже ждали в конторе на окраине.


Машина оказалась именно такой, как она хотела - неприметной, с механической коробкой, которую она освоила ещё в автошколе. Наталья села за руль, отрегулировала зеркала и выехала на шоссе. Машина слушалась, хотя руль был чуть тяжеловат, а педаль сцепления - капризной. Но это было даже к лучшему - в таком автомобиле никто не узнает студентку, которая собирается совершить нечто, что вряд ли одобрит её научный руководитель.


***


Утром Наталья позвонила Кириллу сама. Трубку он взял после третьего гудка, голос его был возбужденным, с нотками радости - видимо на автоответчике высветился ее номер.


- Привет, - сказала она, стараясь говорить непринуждённо. - Ты не занят?


- Нет, - ответил он. - Как дела?


- Всё в порядке. Я хотела предложить... может, пообедаем у тебя сегодня? Соскучилась по домашней еде, а в ресторанах надоело. Заодно расскажу, как к родителям съездила.


Кирилл помолчал секунду, потом сказал:


- Конечно! Во сколько?


- Давай в час? Я приеду.


- Договорились.


Она положила трубку и выдохнула. Первая часть плана сработала.


***


Наталья приехала заранее. Она припарковала "Рено" в одном квартале от дома Кирилла, под старой липой, в тени. Машина стояла так, чтобы из окон дома её не было видно, но она могла быстро добраться до нее. Она вышла, поправила куртку, проверила, что в сумке есть всё необходимое. На самом дне, в отдельном кармане, лежал маленький пузырёк с мутноватой жидкостью, который Илья передал ей накануне. "Зопиклон, - сказал он, протягивая флакон. - Имован, по-простому. Три капли - и через полчаса человек отключится. Четыре - могут быть проблемы с дыханием. Не перепутай". Наталья перелила жидкость в миниатюрный флакон из-под капель для носа - незаметный, удобный, всегда под рукой.


Она подошла к калитке, нажала кнопку звонка. Через несколько секунд дверь открылась.


Кирилл стоял на пороге в тёмной рубашке с длинными рукавами, волосы зачёсаны назад, под глазами залегли легкие тени. Он выглядел уставшим, но, увидев Наталью, улыбнулся - лёгкой, едва заметной, но притягательной улыбкой, которая заставила её сердце биться чаще.


- Проходи, - сказал он, пропуская её вперёд. - Я уже накрыл стол.


Они прошли в гостиную, где на столе уже стояли тарелки, бокалы, бутылки красного вина - испанского, в прошлый раз так понравившегося Наталье. Наталья села напротив, положила сумку на стул рядом. Солнце, пробивавшееся сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложилось на скатерть длинными жёлтыми полосами. За окном, в саду, шумели сосны, и где-то далеко, за лесом, угадывался шум трассы.


- Как съездила к родителям? - спросил Кирилл, разливая вино по бокалам. - Ты говорила, что уезжаешь в провинцию.


- Да, - Наталья взяла бокал, сделала глоток. - Всё хорошо. Мама, как всегда, переживает, что я слишком много учусь и мало ем. Отец ворчит, что я выбрала искусство, а не осваивать нормальную профессию. Но в целом, все-таки, у них мир и покой. Это успокаивает.


- Звучит как типичный семейный визит, - Кирилл усмехнулся. - У меня бабушка была такой же. Ворчала, что я слишком много рисую и мало сплю. Говорила, что художники в большинстве своем бедные.


- Она была права? - спросила Наталья, глядя на него поверх бокала.


- Не знаю, - ответил Кирилл. - Я, как ты видишь, стремлюсь опровергнуть ее утверждение.


Он поднял бокал, и они чокнулись. Наталья сделала ещё глоток, наблюдая, как Кирилл пьёт. Он пил медленно, смакуя, и она ждала, когда его бокал опустеет наполовину, чтобы подлить ещё.


- Ты говорил, что работаешь над новым портретом, - сказала она, ставя бокал на стол. - Покажешь?


- Не сегодня, - ответил Кирилл, откидываясь на спинку стула. - Он ещё не готов. Не хочу, чтобы ты видела его в таком "сыром" виде.


- Как хочешь, - Наталья пожала плечами, делая вид, что её не задел отказ. - А что ты используешь для фона? Твои красные оттенки всегда такие... насыщенные.


- Смесь кадмия и кармина, - ответил Кирилл. - И разные секретные ингредиенты.


- Секретные? - Наталья подняла бровь.


- Не спрашивай, - он улыбнулся, но в улыбке было что-то загадочное. - Художник имеет право на профессиональную тайну.


Она не стала настаивать. Подлила вина в его бокал, потом - в свой. Когда Мышкин отвлёкся, чтобы положить себе закуску, Наталья, изображая, что поправляет салфетку, достала флакон и незаметно капнула три капли в бокал Кирилла. Жидкость была без цвета и почти без запаха - только лёгкая горчинка, которая легко терялась во вкусе вина.


Они говорили о пустяках - о погоде, о выставках, о новых красках, которые появились в магазинах. Наталья рассказывала, как в родительском доме старый кот забрался на дерево и не мог слезть, и отцу пришлось лезть за ним с лестницей. Кирилл слушал, улыбался, но его улыбка становилась всё более вялой. Он пил вино медленно, но уверенно, и Наталья следила за ним, стараясь не выдать волнения. Солнце за окном поднялось выше, и жёлтые полосы на скатерти стали короче, переместившись на пол. Где-то за стеной тихо гудел холодильник, и этот монотонный звук смешивался с голосом Кирилла, который становился всё более вязким, тягучим.


Через двадцать минут его веки начали тяжелеть. Он моргнул, потряс головой, словно пытаясь прогнать наваждение, но тело уже не слушалось. Рука, державшая бокал, дрогнула, и красное вино выплеснулось на скатерть, оставляя тёмное пятно.


- Тебе плохо? - спросила Наталья, вставая и подходя к нему.


- Голова... кружится, - пробормотал он, пытаясь подняться. - Не понимаю...


- Давай я помогу тебе дойти до спальни, - сказала она, подхватывая его под руку.


Он был тяжёлым, но она справилась, обхватив его за талию и поддерживая за плечо. Они медленно поднялись по лестнице, и каждый шаг давался Кириллу с трудом. В спальне она аккуратно уложила его на кровать, сняла обувь, укрыла одеялом. Он уже спал - глубоко, без сновидений, дыхание было ровным, но глубоким.


Наталья постояла несколько секунд, глядя на него. Потом развернулась и быстро спустилась в гараж.


***


Гараж виделся ей еще большим, чем в прошлый раз - с высоким потолком и бетонным полом, покрытым маслянистыми пятнами. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, заставленные банками, бутылками, коробками, количество которых, как показалось Наталье, с прошлого раза еще увеличилось. Свет проникал сквозь узкое окно под потолком, и в принципе, этого было достаточно, чтобы ориентироваться. Все же Наталья включила лампочку на стене, чтобы она освещала самые дальние, укромные углы помещения.


Она начала с того, что аккуратно сняла всё с одной полки, ставя предметы на пол. Банки с краской, бутылки с растворителем, склянки с какими-то химикатами - всё это было порой тяжёлым, громоздким, но она работала быстро, стараясь не шуметь. Вторая полка, третья. Она перебирала содержимое, в надежде найти что-то, что укажет путь к пресловутой "тайной комнате".


На четвёртой полке, в самом углу, стояла бутылка из тёмного стекла с этикеткой, на которой было написано "Тосол". Наталья взялась за неё, но бутылка не поддалась. Она потянула сильнее - безрезультатно. Тогда она попробовала повернуть её вправо, потом влево. Бутылка слегка повернулась, и в стене что-то щёлкнуло.


Наталья замерла. Потом, повернув бутылку до конца, услышала, как за стеной что-то зажужжало. Часть стены - широкий прямоугольник - бесшумно отодвинулась в сторону, открывая проход. За ним, в полумраке, виднелась массивная железная дверь с блестящей панелью кодового замка.


Наталья подошла ближе, провела пальцами по холодному металлу. Кнопки - цифры от нуля до девяти - были достаточно стёрты от частого использования. Она вспомнила, что сказала Лена: "Девять, два, пять". Набрала код. Ничего. Набрала ещё раз, медленнее. Тишина. Попробовала "девять, пять, два". "Два, девять, пять". "Пять, два, девять". Дверь не открывалась.


Она прислонилась лбом к холодной стали, пытаясь вспомнить, не перепутала ли Лена цифры. Но та была так занята Русланом, что вряд ли запомнила правильно. Наталья попробовала ещё несколько комбинаций - "пять, девять, два", "два, пять, девять" - но замок оставался немым. Она уже начала отчаиваться, когда вдруг услышала шум мотора.


Машина въезжала во двор.


Наталья быстро повернула бутылку с антифризом обратно - стена бесшумно встала на место. Она огляделась, заметила за стеллажом тёмный угол, где стояли старые покрышки, и юркнула туда, присев на корточки. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно, тихо.


В гараж въехал чёрный внедорожник. Двигатель заглох, хлопнула дверца. Раздались шаги - уверенные, тяжёлые. Сергей. Он прошёл к стеллажу, повернул бутылку с антифризом, и стена снова отодвинулась. Наталья видела, как он набрал код - она не разглядела цифр, но запомнила движение пальцев: сначала большой нажал дважды где-то в нижнем ряду, потом указательный - на верхнем. Дверь со щелчком открылась, и Сергей исчез в проходе.


Наталья ждала, затаив дыхание. Прошло несколько минут. Потом Сергей вернулся, неся в руках два чёрных мусорных пакета. Они были довольно тяжёлыми - это было видно по тому, как напряглись его плечи, как он слегка подался корпусом вперёд, уравновешивая вес. Но он не сгибался, шёл ровно, уверенно, словно привык к такой ноше. Пакеты глухо стукали о его колени при каждом шаге, издавая мягкий, приглушённый звук.


Он закинул пакеты в багажник, закрыл его, повернул рычаг - дверь со скольжением плотно встала на свое место. Затем он сел за руль и выехал из гаража.


Наталья подождала, пока шум мотора стихнет, потом вылезла из укрытия. Колени ее слегка дрожали, руки были холодными, но она заставила себя успокоиться. Она вышла из гаража, закрыла за собой дверь и быстрым шагом направилась к своему "Рено". Села за руль, завела мотор. Впереди, на дороге, уже мелькали красные огни внедорожника. Она держалась на расстоянии, надеясь, что Сергей не заметит слежки.


***


Сергей выехал со двора и повернул на шоссе в сторону области. Наталья держалась на приличном расстоянии - так, чтобы видеть красные огни внедорожника, но не слишком приближаться. "Рено" слушался хорошо, и она старалась не нарушать правил: не превышать скорость, не мигать дальним светом, не делать резких манёвров. Всё должно было выглядеть так, будто она просто едет по своим делам.


Они миновали несколько посёлков, проехали мост через небольшую речку и свернули на грунтовую дорогу. Наталья притормозила, пропуская вперёд облако пыли, которое поднял внедорожник. Дорога вилась между молодыми соснами и берёзами, и в майском свете лес казался необычайно красивым - золотисто-зелёным, прозрачным. Где-то вдалеке кричали птицы, и ветер доносил запах хвои и прошлогодней листвы.


Сергей заехал вглубь леса, метров на триста от шоссе, и остановился на поляне, окружённой высокими деревьями. Наталья съехала на обочину, заглушила мотор и наблюдала. Она достала из сумки старый смартфон с хорошим зумом - специально взяла у Лены, у которой камера была лучше. Внедорожник стоял неподвижно, фары погасли. Хлопнула дверца.


Сергей вышел. На нём была тёмная куртка и джинсы, на ногах - высокие резиновые сапоги. Он огляделась, прислушался. Наталья замерла, боясь дышать. Потом он открыл багажник, достал два чёрных мусорных пакета, которые нёс на плече, и направился в чащу, в сторону от дороги.


Он скрылся за деревьями. Наталья подождала несколько минут, потом тихо вышла из машины, прихватив с собой смартфон. Она двигалась осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки. Лес был влажным после недавнего дождя, и земля пружинила под ногами. Она шла на звук - приглушённые удары, скрежет лопаты о землю. Сергей копал.


Она замерла за толстой сосной, выглянула. Сергей стоял на коленях, выкапывая яму. Рядом валялись два чёрных пакета. Лопата мелькала в его руках, комья земли летели в стороны. Он работал быстро, уверенно, словно делал это не в первый раз. Яма становилась всё глубже, и через несколько минут он опустил туда пакеты, принялся закапывать. Земля глухо ударялась о полиэтилен, и вскоре всё было скрыто.


Он встал, отряхнул колени, воткнул лопату в землю и огляделся. Наталья прижалась к стволу, затаив дыхание. Сергей постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл обратно к машине. Его шаги удалялись, хруст веток стихал. Наталья выждала ещё минуту, потом осторожно выглянула.


Внедорожник выехал на дорогу и скрылся за поворотом.


Наталья вышла из-за дерева, подошла к месту, где работал Сергей. Земля была рыхлой, тёмной, с комками глины. Она огляделась - вокруг ни души. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко стучал дятел. Она наклонилась, понюхала. Запах был обычный - лесная земля, прелые листья. Ничего подозрительного.


Она сходила к машине, взяла хозяйственные перчатки. Вернулась, надела их, встала на колени и начала копать руками. Земля поддавалась довольно легко, и относительно быстро, пусть и не без усилий, ее руки наткнулись на что-то мягкое, упругое. Пакет.


Она расширила яму, отбросила землю в сторону. Показался первый пакет. Она с трудом развязала узел, осторожно развернула чёрный полиэтилен.


Внутри, среди пропитанных маслянистой жидкостью тряпок, лежали несколько крупных фрагментов. Наталья пригляделась - и у неё перехватило дыхание. Это была часть длинной кости, похожей на бедренную, с характерным суставным утолщением на конце. Рядом - обломок чего-то плоского, с дугообразным краем, напоминающим фрагмент черепной коробки. Кость была бледно-жёлтого цвета, с тёмными пятнами, кое-где сохранились остатки высохших мягких тканей, и от всего этого исходил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах, перебиваемый химией - формалином или чем-то подобным.


Наталья отшатнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сомнений не оставалось - это были человеческие останки.


Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться. Второй пакет оказался больше. Она развязала его - там лежали ещё несколько костей: часть таза, обломок ребра, а также какой-то бесформенный, но явно органический комок, завёрнутый в ткань. Наталья не стала рассматривать дальше.


Она достала смартфон, сделала несколько снимков - пакетов, ямы, леса, а также крупным планом - наиболее характерные фрагменты. Потом, собравшись с духом, вынула из кармана пластиковый пакет из магазина, наклонилась и, стараясь не дышать, отделила небольшой кусочек от одной из костей - осколок размером с фалангу пальца, завернула его в пакет и спрятала во внутренний карман куртки. Руки дрожали, но она заставила себя работать быстро, чётко.


Она завязала пакеты, опустила их обратно в яму и закопала, стараясь вернуть земле первоначальный вид. Притоптала, набросала сверху сухих листьев и веток. Потом вернулась к машине, села за руль.


Нужно было ехать. Она завела мотор, выехала на шоссе и направилась в сторону Москвы. В кармане лежал образец - небольшой обломок кости, который мог стать доказательством. На смартфоне - фотографии, которые могли подтвердить её слова. Но этого было мало. Нужна была экспертиза.


Наталья выехала на трассу и прибавила скорость. В зеркале заднего вида лес исчезал, становясь маленькой зелёной полоской на горизонте. Наталья сжала руль, размышляя. Нужно было обязательно встретиться с Ильёй. Он психиатр, у него вроде есть знакомые в милиции, может быть, он подскажет, как действовать дальше. Нельзя идти в органы с одной лишь догадкой и фотографиями - её просто не воспримут всерьёз. Нужны веские доказательства, а пока у неё только образец, который она сможет передать Илье для экспертизы.


Она въехала в город, когда солнце ещё стояло высоко. Улицы были полны машин, и ей пришлось несколько раз останавливаться на светофорах. Наталья смотрела на прохожих, на их спокойные лица, и думала, что никто из них не знает, какие тайны скрываются в подмосковном лесу.


Наталья припарковалась у своего дома, выключила мотор и несколько минут сидела неподвижно, глядя на подъезд. В голове крутились обрывки мыслей: образец следует положить в морозилку, фотографии на смартфоне, Сергей с чёрными пакетами, Кирилл, мирно спящий в своей спальне. Илья. Да, следует поговорить с Ильёй. Наверное, стоит рассказать ему всё - про диктофон, про код, про сегодняшнюю слежку. Может быть, он что-то посоветует. Может быть, они вместе решат, как быть дальше.


Она выключила зажигание, взяла сумку и вышла из машины. Наталья поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом. В квартире было тихо - Лена, наверное, ушла на занятия или гуляла с Русланом. Наталья прошла на кухню, налила стакан воды, выпила залпом. Потом достала из кармана пластиковый пакетик с образцом, завернула его в ещё один слой полиэтилена и положила в морозилку, подальше, за пакет с замороженными овощами.


"Завтра, - подумала она. - Завтра позвоню Илье. Всё расскажу. Отдам ему образец. А сегодня... сегодня нужно отдохнуть".


Она закрыла дверцу морозилки, вымыла руки и пошла в свою комнату. Скинула куртку, легла на кровать, глядя в потолок. В голове всё ещё крутились кадры: лопата, вонзающаяся в землю, чёрные пакеты, человеческие кости, пропитанные химией. Но усталость брала своё, и веки тяжелели. Она закрыла глаза и провалилась в сон, тяжёлый, без сновидений.


## Глава 22


Утро началось для Натальи с того, что она, ещё не открыв глаз, протянула руку к тумбочке и нащупала телефон. Экран засветился, показывая без пятнадцати девять. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, собираясь с мыслями. Вчерашний день - обед у Кирилла, снотворное, гараж, слежка за Сергеем, лес, яма, кости - всё это казалось теперь почти нереальным, словно приснилось. Но образец в морозилке и фотографии на смартфоне напоминали, что это было не сном.


Она встала, натянула халат, прошлёпала босиком на кухню. По пути заглянула в Ленину комнату - та спала, разметавшись по кровати, и тихо посапывала. Наталья не стала её будить. На кухне она поставила чайник, достала из холодильника йогурт и села за стол, ожидая, когда вода закипит. В голове крутились мысли: нужно проверить автоответчик, позвонить Фиме, узнать, как у него дела, и заодно расспросить Лену - может быть, для нее оставили ещё какие-то сообщения.


Чайник щёлкнул, выключился. Наталья заварила кофе, отхлебнула обжигающий напиток и включила автоответчик. Красный огонёк мигал - сообщений не было. Ни одного. Она перемотала ленту назад, прослушала старые записи - голос Ильи, голос куратора из галереи, голос старшей по студенческой группе. Но новых сообщений от Фимы не было.


- Странно, - пробормотала она вслух.


Она поставила чашку на стол, подошла к Лениной комнате, приоткрыла дверь.


- Лен, ты встала?


Лена заворочалась, что-то пробормотала, потом села на кровати, щурясь от света.


- Что? Который час?


- Половина десятого. Слушай, а Фима больше не звонил? Ну, мой знакомый, который мне с записью помогал?


Лена зевнула, потянулась, провела рукой по спутанным волосам.


- Не помню. Вроде нет. А что?


- На автоответчике ничего нет. Я думала, может, он ещё звонил.


Лена наморщила лоб, вспоминая.


- Да вроде нет. Хотя... - она замолчала, потом сказала: - Я, кажется, случайно стерла несколько сообщений на днях. Когда Руслан был, я нажала не ту кнопку. Может, и его стерла. Извини.


Наталья вздохнула.


- Ладно, ничего страшного. А он больше ничего не говорил? Ну, когда звонил?


- Говорил, что закончил и что у него есть для тебя информация. И код какой-то - девять, два, пять. Я тебе уже говорила. И ещё он сказал, что если тебе что-то нужно, чтобы ты ему позвонила. Но номер я не записала.


- У меня есть его номер, - сказала Наталья. - Ладно, спрошу сама.


Она вернулась на кухню, взяла телефон и набрала номер Фимы. Длинные гудки. Пять, десять, пятнадцать. Сбросила, набрала снова. То же самое. "Абонент недоступен". Она попробовала ещё раз - безрезультатно.


- Странно, - пробормотала она, откладывая телефон.


Лена появилась в дверях кухни, накинув халат, сонная, с растрёпанными волосами.


- Не берёт?


- Нет, - Наталья покачала головой. - Уже несколько дней. Может, у него батарейка села?


- Может, - Лена пожала плечами, налила себе кофе. - Слушай, а к тебе тут на днях приходил какой-то парень. Назвался твоим другом.


Наталья замерла.


- Какой парень?


- Ну, высокий, светловолосый, длинные волосы, как у музыкантов. Бледный такой. В тёмной рубашке. Сказал, что ты у него брала книгу про живопись и он хочет её забрать.


Наталья встрепенулась.


- Кирилл, - сказала она задумчиво.


- Да, кажется, он так и представился. Кирилл, - Лена кивнула. - Он спросил, где ты, я сказала, что ты уехала в область. Он попросил разрешения зайти в твою комнату, сказал, что хочет посмотреть, не оставила ли ты книгу здесь. Ну, я пустила. Он там что-то искал, потом вышел, сказал, что не нашёл, и ушёл.


- И ты его пустила? - Наталья почувствовала некоторое беспокойство.


- Ну а что? Он сказал, что он твой друг, - Лена пожала плечами. - Ты же никого не предупреждала. И вообще, он выглядел нормально. Не похож на какого-то маньяка.


Наталья закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Кирилл был здесь. Он был в её комнате. Он видел стену с вырезками, распечатками, фотографиями. Он знает, что она собирает о нём информацию. Он, возможно, знает, что она была в Луховицах. Он знает.


- Он что-то брал? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


- Нет, вроде нет, - Лена задумалась. - Он просто осмотрелся, постоял у стола, потом вышел. Сказал, что книги нет. Спросил, где ты, я сказала, что ты уехала. Он кивнул и ушёл.


- Он не трогал автоответчик?


- Не знаю, - Лена пожала плечами. - Я не смотрела. Он был там недолго.


Наталья почувствовала, как внутри поднимается волна отчаяния. Если Кирилл был здесь, если он слышал сообщения на автоответчике, если он знает о Фиме и о коде...


- Лен, ты его номер не давала?


- Нет, он не спрашивал.


Наталья выдохнула. Хоть что-то.


- Ладно, - сказала она, вставая. - Мне нужно позвонить.


Она вышла из кухни, прошла в свою комнату, закрыла дверь. На стене всё было на своих местах - распечатки, вырезки, фотографии. Она подошла к столу, провела пальцем по клавишам автоответчика. Всё было на месте. Но она не знала, слушал ли Кирилл записи. И если слушал, то что он теперь знает.


Она взяла телефон, нашла номер Фимы, набрала снова. Гудки. Гудки. "Абонент недоступен". Она сбросила вызов, подумала, потом нашла в интернете номер студии, где он работал. Стационарный телефон. Набрала.


- Здравствуйте, это студия звукозаписи "Параметрика", - раздался женский голос.


- Добрый день, - сказала Наталья, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Можно попросить Фиму? Мне очень нужно с ним поговорить.


- Фиму? - женщина помолчала. - А вы по какому вопросу?


- Я его знакомая, мы договаривались о встрече, но он не отвечает на мобильный. Я волнуюсь.


На том конце провода повисла пауза. Потом женщина сказала тихо:


- Вы не знаете? Фима... он утонул. Пару дней назад. Упал с моста. Сказали, то ли в нетрезвом виде, то ли инсульт. Скорая приехала, но было уже поздно.


Наталья почувствовала, как земля уходит из-под ног.


- Как... как это случилось?


- Не знаю, - ответила женщина. - Можете прийти на похороны, я передам родственникам.


- Да, - Наталья с трудом выдавила из себя. - Спасибо. Я перезвоню.


Она положила трубку, села на стул, глядя в одну точку. Фима мёртв. Утонул. Упал с моста. Она вспомнила его голос на автоответчике, его слова про код, про голоса. И теперь его нет. Совпадение? Или... она не хотела думать о том, что это могло быть.


***


Она позвонила Илье через час, когда немного пришла в себя. Трубку он взял после второго гудка.


- Илья, привет, - сказала она. - Ты сегодня занят?


- Да вроде нет, - ответил он. - У меня перерыв в час. А что?


- Мне нужно с тобой встретиться. Срочно.


- Опять снотворное? - усмехнулся он.


- Нет, - Наталья помолчала. - Кое-что похлеще.


Она услышала, как Илья перестал дышать на секунду.


- Ладно, - сказал он. - Давай в час в "Кофейной паузе". Расскажешь всё.


- Хорошо, - ответила Наталья и сбросила вызов.


***


Она достала из морозилки пластиковый пакетик с образцом - маленький обломок кости, завернутый в несколько слоёв полиэтилена. Положила его в сумку, во внутренний карман, чтобы не потерять. Потом оделась, надела лёгкую куртку и вышла из дома.


Кафе "Кофейная пауза" встретило её запахом свежемолотого кофе и выпечки. Наталья пришла за десять минут, заказала себе американо и села за столик в углу, откуда хорошо просматривался вход. Она достала блокнот, перечитала записи, сделанные вчера: "Кирилл был здесь. Он знает". И внизу, свежим почерком: "Фима мёртв".


Илья появился ровно в час. Он был в джинсах и свитере, с рюкзаком за плечами, сонный, небритый. Он сел напротив, заказал кофе и сэндвич, потом посмотрел на Наталью внимательно.


- Ты выглядишь неважно, - сказал он. - Что случилось?


Наталья взяла блокнот, полистала страницы.


- Илья, я должна тебе кое-что рассказать. И попросить тебя о помощи.


- Ты меня пугаешь, - он откинулся на спинку стула. - Говори.


Она начала с того, что нашла в гараже Кирилла потайную дверь с кодовым замком. Рассказала, как пыталась открыть её, но не смогла - код, который дала Лена, оказался неправильным. Потом перешла к вчерашнему дню: как приехала к Кириллу на обед, как подлила ему снотворное в вино, как он отключился. Как спустилась в гараж, ждала, когда приедет Сергей, как следила за ним, как он вывез пакеты в лес и закопал их. Как она раскопала яму и нашла в пакетах человеческие кости.


Илья слушал, не перебивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в кружку с остывшим кофе.


- Ты понимаешь, во что ты ввязалась? - сказал он наконец. - Если то, что ты нашла в лесу, действительно человеческие останки, это уже не курсовой проект. Это уголовное дело. Убийство. А может, и не одно.


- Я знаю, - ответила Наталья. - Поэтому я и пришла к тебе. У тебя есть знакомые в милиции, ты можешь помочь.


- Так, старый приятель. Я, конечно, могу попытаться, - Илья покачал головой. - Но без экспертизы никто не будет копать. Фотографии - это не доказательство. Нужно, чтобы кто-то официально подтвердил, что это человеческие кости.


- У меня есть образец, - сказала Наталья. Она достала из сумки пластиковый пакетик, положила на стол. - Я взяла маленький кусочек кости. Он в морозилке был, но я его захватила с собой. Хочу, чтобы ты отдал его на экспертизу.


Илья взял пакетик, повертел в руках, разглядывая сквозь прозрачный полиэтилен маленький тёмный осколок.


- Ты серьёзно?


- Вполне.


Он помолчал, потом сунул пакетик в карман куртки.


- Ладно, я посмотрю, что можно сделать. У меня есть один знакомый в лаборатории, он может помочь. Но обещать не могу.


- Спасибо, - Наталья выдохнула. - Это уже что-то.


- Только будь осторожна, - Илья посмотрел на неё внимательно. - Если этот художник узнает, что ты продолжаешь копать... Ты уже видела, что он способен делать. Не ходи к нему одна. Не рискуй.


- Я знаю, - Наталья кивнула. - Я буду осторожна.


Они ещё немного поговорили о том, как действовать дальше, но Илья торопился на работу. Он допил кофе, поднялся.


- Я позвоню, как что-то узнаю, - сказал он. - Держи меня в курсе.


Они попрощались, и Наталья осталась одна за столиком, глядя на пустую чашку. В голове крутились обрывки мыслей: образец у Ильи, фотографии на смартфоне, Кирилл, который был в её комнате, Фима, который утонул при странных обстоятельствах. Всё это складывалось в картину, которая захватывала и манила её даже больше, чем пугала.


Она расплатилась, вышла на улицу. Солнце светило ярко, и майский день был тёплым, почти летним. Наталья смотрела на прохожих, на их спокойные лица, и думала, что никто из них не знает, какие тайны скрываются в подмосковном лесу. И что один из самых известных художников современности, возможно, убийца.


Наталья села в свой "Рено" и поехала домой, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. Образец передан, теперь оставалось только ждать и надеяться, что Илья сможет помочь. Она уже наметила кое-какие планы продолжения своего расследования.


## Глава 23


В подвальном этаже дома Кирилла, этой запретной для гостей территории, царил свой, особый мир. Приглушённый свет от настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака лишь малую часть пространства. Влажный, тяжёлый воздух был пропитан запахом масляных красок, льняного масла и острых растворителей. В глубине комнаты, за дверью в смежную мастерскую, у мольберта, залитая тусклым светом, стояла Татьяна.


На ней был фартук из плотной ткани - фиолетовый, с ярким, почти фотографическим принтом. На принтере были изображены внутренние органы и мышцы человеческого тела: красные волокна, переплетённые с синими венами, сердце в центре грудной клетки, лёгкие, печень, извитые петли кишечника. Всё было на своих местах, будто рентгеновский снимок, проявленный на ткани, только без костей - только плоть, только живое, трепещущее нутро. Фартук был повязан прямо на голое тело, его грубая ткань касалась её бледной, обожжённой спины. Пряди светлых, густых волос падали на плечи, скрывая часть лица, изуродованного старыми ожогами. Волосы были светлыми, без единой сединки, и в этом полумраке казались почти серебряными.


Кирилл сидел на диванчике у стены, положив руки на колени и глядя на её спину, на то, как кисть в её руке скользила по холсту, накладывая мазок за мазком. Он смотрел на её работу, и в его глазах читалось что-то, похожее на благоговение.


- Ты опять пришёл, - сказала Татьяна, не оборачиваясь. Её голос был низким, чуть хрипловатым, и в нём звучала привычная, почти скучающая ирония. - Что на этот раз? Девушка слишком любопытна? Менеджер слишком назойлив? Краски плохо легли?


Кирилл молчал, глядя на её руки, которые уверенно вели кисть. Пальцы её были сильными, цепкими, с длинными, испачканными краской, но ухоженными ногтями. Она работала быстро, не глядя на него, полностью погружённая в процесс.


- Я был в ее квартире, - сказал он наконец. - Всё видел сам. Все вырезки про меня, распечатки. Она знает, что я родился в Луховицах. Я не знаю, сколько ей ещё понадобится, чтобы сложить всё воедино.


- Ты сам стал с ней встречаться, - Татьяна усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, от чего Кирилл почувствовал, как внутри закипает злость. - Ты сам сказал ей про себя достаточно. Сам привёл её в свой дом. Сам позволил ей залезть к тебе в душу. А теперь удивляешься, что она копает.


- Она бы всё равно продолжила собирать сведения обо мне, - ответил Кирилл, сцепив пальцы. - Она настойчивая.


- Настойчивая, - повторила Татьяна, откладывая кисть и поворачиваясь к нему. В тусклом свете её лицо казалось ещё более чужеродным, искажённым шрамами, которые тянулись от виска к подбородку, стягивая кожу. - Ты не представляешь, насколько. Но ты прав: она бы всё равно узнала. Они как правило узнают. Любопытные стервы. Считают, что имеют право на чужие тайны.


Она подошла к столу, взяла новую кисть, обмакнула в краску. Фартук с анатомическим принтом сидел на ней как влитой, и когда она двигалась, казалось, что внутренности человека на ткани шевелятся, живут своей жизнью.


- Зачем ты меня позвал? - спросила она, снова поворачиваясь к мольберту. - Просто пожаловаться? Или ты уже решил, что с ней делать?


- Я не знаю, - ответил Кирилл. - Как... поступить. Может, все обойдется.


- Обойдется?


- Она... она не такая, - замялся Кирилл, успокаивая не столько Татьяну, сколько себя. Он уселся на маленький диванчик в мастерской и налил себе немного виски из бутылки, стоявшей на полке.


- Все они не такие, - Татьяна нанесла новый мазок, длинный, уверенный, и отступила на шаг, оценивая результат. - До поры до времени. А потом - бегут в милицию, или в газеты. Редко, когда они просто исчезают, делая вид, что ничего не видели.


- Я тоже уже так могу, - Мышкин кивнул головой на полотно.


Женщина помолчала, потом сказала, не оборачиваясь:


- Ты умеешь только шеи ломать. А писать картины я.


Кирилл почувствовал, как внутри всё закипело. Он сжал кулаки, но заставил себя сидеть смирно.


- Твоё творчество - идеал, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я всегда это считал. Но картины подписаны моим именем. Их продают с моих выставок. Без меня они бы никогда не увидели свет.


- Без тебя они бы не увидели свет, - повторила Татьяна, усмехнувшись. - Ты прав. Но ты забываешь, что без меня тебе нечего было бы подписывать. Ты ремесленник, Кирилл. Был им, когда я тебя нашла, и остался. Я делаю тебя великим. Я даю тебе то, что ты никогда не сможешь создать сам.


- Я не ремесленник, - процедил Кирилл, чувствуя, как внутри поднимается давно знакомая, глухая злоба. - Мои картины продаются за сотни тысяч. Их покупают коллекционеры, о них пишут статьи. А ты сидишь здесь, в подвале, и никто никогда не узнает, что ты существуешь.


- Именно, - Татьяна улыбнулась, и в её улыбке было что-то хищное, пугающее. - Никто не узнает. Потому что ты не позволишь. Ты слишком зависишь от меня, чтобы раскрыть правду. Кто ты без меня? Никто. Ремесленник, который умеет только подражать. И убивать, когда мне это необходимо.


Кирилл молчал, глядя на неё. Внутри всё кипело, но он заставил себя молчать.


- Ты так и не ответил на мой вопрос, - сказала Татьяна, возвращаясь к мольберту. - Что ты решил насчёт девушки?


- Я ничего не решил, - ответил Кирилл. - Я хочу... я хочу, чтобы она ушла. Чтобы забыла обо мне.


- Она не уйдёт, - Татьяна покачала головой. - Она уже зашла слишком далеко. Она знает про код. Она была в Луховицах. Она скорее всего, догадывается, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. И если она свяжет всё с той давней историей...


- Она не свяжет, - перебил Кирилл. - Откуда ей знать про Загульбу?


- Я не знаю, - ответила Татьяна. - Но она любопытная. Может, найдёт. В интернете, на каких-нибудь форумах.


Кирилл замолчал, глядя на свои руки. Он выпил еще виски.


- Ты сам нашел меня, - сказала Татьяна, не оборачиваясь. - Ты сходил с ума, думая, что ты такой один. Искал похожих на тебя во всех темных уголках интернета. Вспомни об этом.


Мышкин закрыл глаза, чувствуя, как воспоминания накрывают его с головой.


***


То лето было после первого курса Тверского художественного училища. Ему только что исполнилось восемнадцать. Бабушка, которая вырастила его, умерла за год до этого, и он остался совсем один. Никто не ждал его ни в Луховицах, ни где-либо ещё. Он решил поехать в Крым - просто потому, что слышал, что там красиво, и хотел увидеть море. Снял комнату в маленьком посёлке у подножия скал, но почти не общался с хозяевами. Каждый день он ходил на пляж, но не на тот, где толпились отдыхающие, а на дикий, в стороне, куда можно было добраться только по узкой тропе, вьющейся между камнями. Там, внизу, был маленький залив, окружённый высокими скалами, и вода в нём была прозрачной, бирюзовой, а песок - крупным, золотистым.


В тот день он искупался в море, а потом вышел на каменистую площадку, выступавшую из скалы на высоте нескольких метров над водой. Солнце уже село, и сумерки сгущались, превращая море в тёмное, почти чёрное зеркало. Он был абсолютно голым - одежда осталась на большом плоском камне у кромки воды, а он забрался повыше, чтобы обсохнуть на легком, приятном ветерке. Площадка была ровной, но неровной, с острыми краями и мелкими камнями, впивавшимися в ступни. Он стоял, раскинув руки, подставляя тело прохладному бризу, и смотрел на закат, который уже догорал за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона.


Он не услышал шагов. Шаги заглушал шум прибоя и ветер. Он почувствовал присутствие другого, только когда сильная рука схватила его за плечо и резко развернула. Перед ним стоял парень - местный, смуглый, с короткой стрижкой и наглыми, уверенными глазами. В зубах у него была сигарета, и дымок поднимался к небу, тая в вечернем воздухе. Парень был старше, лет двадцать два - двадцать три, и выше Кирилла на голову. Широкие плечи, мощная шея, руки, покрытые тёмными волосами. Он усмехнулся, разглядывая обнажённого Кирилла, и в его глазах зажглось что-то животное, похотливое.

- Ты чего тут один, красавчик? - спросил парень, и в голосе его была наглая, уверенная усмешка. - Далеко от дома? Ты местный?

Кирилл попытался отстраниться, но парень держал крепко. Пальцы впились в плечо, оставляя отметины.

- Отпусти, - сказал Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

- Не торопись, - парень усмехнулся, и в его руке что-то блеснуло. Нож. Небольшой, с узким лезвием, но вполне достаточный, чтобы внушить страх. - Мы тут с тобой пообщаемся.


Он толкнул Кирилла назад, прижимая к скале. Холодный, шершавый камень впился в спину. Парень придвинулся ближе, размашисто заломил ему руку, разворачивая спиной к себе и Кирилл почувствовал, как его тёплое, сильное тело прижалось к нему. Что-то твёрдое и горячее упёрлось ему между ягодиц. Парень уже возбудился. Кирилл ощутил это, и внутри всё похолодело, но одновременно - вспыхнула ярость. Он не был слабаком. Он занимался самбо с детства, знал, как уходить от захватов, как проводить броски.

Парень одной рукой держал нож у горла Кирилла, а другой попытался обхватить его за талию, прижимаясь всем своим сильным телом. Его дыхание было горячим, с запахом табака и легкого перегара. Кирилл чувствовал, как чужие пальцы скользят по его бёдрам, и в этот момент всё внутри него словно оборвалось. Он перестал бояться. Осталась только злость.

Он резко рванулся в сторону, уходя вниз, и одновременно перехватил руку парня с ножом. Пальцы сжали чужое запястье - мокрое от пота, скользкое, но он держал мёртвой хваткой. Парень не ожидал сопротивления, его тело по инерции подалась вперёд, и Кирилл, используя его же импульс, резко развернулся, входя в низкую стойку. Это был классический бросок прогибом - тот, который он выполнял на тренировках сотни раз. Парень потерял равновесие, его ноги оторвались от каменистой площадки, и он полетел вниз, в темноту.

Крик оборвался через секунду - глухой, мокрый удар о камни внизу. Кирилл стоял на краю площадки, тяжело дыша, и смотрел вниз. Там, на острых камнях у подножия скалы, лежало тело. Голова была неестественно вывернута, череп расколот. Кровь растекалась тёмной лужей, смешиваясь с песком и мелкими камешками.

Кирилл не знал, зачем он спустился вниз. Ноги сами понесли его по узкой тропе, обходя заросли колючего кустарника. Он подошёл к телу, наклонился. Парень был мёртв. Из расколотого черепа вытекало что-то серое, извилистое, влажное. Мозг.

Кирилл смотрел на это, чувствуя, как внутри поднимается что-то странное, незнакомое. Не страх. Не отвращение. Гнев. Чистый, животный гнев, который требовал выхода. И любопытство. Он вспомнил, что читал в интернете, ещё в школе, когда увлекался книгами про индейцев, про дикарей, про их обычаи. Он читал, что если съесть мозг своего врага, то станешь таким же сильным, как он. Что заберёшь его силу, его храбрость, его ярость.

Он опустился на колени, наклонился и, словно заведенный, приступил к трапезе, собирая пальцами окровавленный студень мозга и отправляя его себе в рот...


***


Последние несколько фраз Кирилл произнес вслух, чем вызвал внимание Татьяны, отложившей кисти и внимательно слушавшей его.

- А потом? - спросила Татьяна, когда Кирилл замолчал. - Вспомни, что было потом.

- Потом я вернулся в Тверь, - ответил Кирилл, не открывая глаз. - И уже не мог остановиться. Я искал тех, на кого можно было поохотиться. Кого не хватятся. Маргиналов, бомжей, наркоманов, тех, кто пропадал с улиц, и никто не хотел их искать. Я был осторожен. Очень осторожен. Я не оставлял следов. Я забирал их силу. Их мозги. И мне нравилось.

Татьяна молчала, глядя на него. Потом усмехнулась.

- Ты думаешь, это делает тебя сильным? - спросила она. - Это делает тебя зверем. Животным, которое не может контролировать свои инстинкты.

- Я все контролировал, - возразил Кирилл. - К тому же мне не требовалось постоянно есть человечину.

- Ну вот! - Татьяна подняла бровь. - Значит, тебе просто нравилось убивать, а не питаться.

Кирилл замолчал.

- Между прочим, - женщина скрестила руки на груди, - когда ты мне в первый раз написал об этом - в нашей переписке в Даркнете - то ты тогда сказал, что этот парень все-таки овладел тобой. И только когда он потом расслабился, когда ты опустился перед ним на колени, давая ему понять, что ты хочешь продолжать... то только в тот момент ты его сбросил вниз.

- Нет! Не было этого! - Мышкин резко отставил стакан и уставился на Татьяну. - Я сразу, как только он меня обнял, сбросил его со скалы. А тебе я написал эту историю с интимными подробностями, чтобы заинтересовать тебя, ведь ты упомянула, что тебя интересуют падшие люди.

- Не было? - заинтересованно закусила губу Татьяна. - Да я бы тебя не осудила. Не надо стесняться своих пороков. Они только полнее раскрывают твое собственное "Я". У тебя же даже самому с собой не получается быть искренним.

- Меня притягивают только женщины, - залпом осушил новую порцию виски Кирилл. - И ты это знаешь.

- Ты слаб, Мышкин, - скептически сказала Татьяна, возвращаясь к мольберту. - Ты слаб, потому что пытаешься оправдать свои поступки. Я не оправдываюсь. Я делаю то, что должна. Что велит мне моя кровь. Кровь моих поколений. А ты... ты просто ищешь себе оправдание. И поэтому ты всегда будешь ремесленником.

Она взяла кисть, обмакнула в краску.

- А теперь иди, - сказала она, не оборачиваясь. - Мне нужно работать. И подумай, что ты будешь делать с девушкой. Пока все не рухнуло для нас.


Кирилл встал, не говоря ни слова, и вышел из мастерской. В коридоре было темно, и только свет из-за двери падал на пол узкой полосой. Он поднялся по лестнице, прошёл в гостиную, сел в кресло, глядя в темноту. В голове крутились обрывки воспоминаний: Крым, скалы, кровь, серое, влажное вещество на его пальцах. И лицо Натальи. Серо-зелёные глаза, которые смотрели на него с немым вопросом.

Что он будет делать с ней? Он не знал. Но знал, что должен решить. И быстро. Пока она не решила всё за него.


## Глава 24


Два дня Наталья жила как натянутая струна. Она не выходила из дома, почти не ела, только смотрела в окно, слушала, как за стеной Лена разговаривает с Русланом, и ждала. Ждала звонка от Ильи. Телефон лежал на столе, чёрный, безмолвный, и каждый раз, когда она на него смотрела, ей казалось, что он вот-вот зазвонит. Но он молчал.

Она перечитывала свои заметки, смотрела фотографии на смартфоне - яма в лесу, чёрные пакеты, фрагменты костей. Увеличивала изображение, пытаясь разглядеть детали, которые могли бы что-то прояснить, но картинка была слишком тёмной, нечёткой. Она прокручивала в голове вчерашний разговор с Ильёй, его слова: "У меня есть один знакомый в лаборатории, он может помочь". Знакомый. Не друг, не родственник, просто знакомый. Надёжный ли? Сможет ли он сохранить тайну? Или расскажет кому-то, и тогда всё рухнет?

Вечером второго дня телефон зажужжал. Наталья схватила его, не глядя на экран.

- Алло?

- Наталья, это Илья. - Голос его был напряжённым, но ровным. - Я только что от знакомого. Он сделал анализ.

- И что? - Наталья затаила дыхание.

- Человеческая кость, - сказал Илья. - Без сомнений. Фрагмент бедренной кости. Есть следы химического воздействия - возможно, формалина или чего-то подобного, для консервации. И ещё... он сказал, что кость была отделена от тела не профессиональным инструментом. Скорее всего, топором или тяжёлым ножом.

Наталья почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она знала. Она была готова услышать это. Но всё равно стало страшно.

- Ты понимаешь, что это значит? - спросил Илья. - Это уже не просто подозрения. Это доказательство. Нужно идти в милицию.

- В милицию? - Наталья усмехнулась. - С чем? С кусочком кости, который я выкопала в лесу? Скажут, что сама подбросила. Или что это старая могила, кладбище, что угодно.

- У тебя есть фотографии, - возразил Илья. - Место, яма, пакеты. Это уже что-то.

- Этого мало, - Наталья покачала головой, хотя он не видел. - Нужно, чтобы кто-то из них заговорил. Или чтобы мы нашли что-то более серьёзное. ДНК, личные вещи, что-то, что привяжет их к конкретному человеку.

- Что ты предлагаешь? - спросил Илья. - Сама будешь копать дальше? Ты понимаешь, что они могут быть опасны? Кирилл уже был в твоей квартире. Он знает, где ты живёшь. Если он узнает, что ты продолжаешь расследование...

- Он не узнает, - перебила Наталья. - Я буду осторожна.

- Ты всегда так говоришь, - вздохнул Илья. - Ладно. Но если что-то пойдёт не так, сразу звони мне. И в милицию. Не геройствуй.

- Хорошо, - ответила Наталья и сбросила вызов.

Она положила телефон на стол, закрыла глаза. В голове крутились мысли. Нужно было что-то делать. Но что? Следить за Кириллом дальше? Пробраться в дом, пока его нет? Найти доказательства, которые свяжут его с тем, что происходит в лесу?

Она вспомнила про код. Сергей набрал его, когда открывал дверь. Она видела движение пальцев, но не разглядела цифр. Если бы она смогла вспомнить... Она закрыла глаза, попыталась воспроизвести картинку: рука, пальцы, сначала большой нажал дважды где-то в нижнем ряду, потом указательный - на верхнем. Какие это могли быть цифры? Нижний ряд - это 7, 8, 9? Какую кнопку он нажимал первой? 9? А затем - 7 или 8? А дальше - 1, 2, или 3? Она не помнила.


***


Всю ночь напролёт Наталья прокручивала в голове разговор с Ильёй. Сомнений больше не оставалось. Кость, которую она выкопала в лесу, принадлежала человеку. Это был не просто кусок старого дерева или спекшаяся глина - это было доказательство, и весьма ценное. Она понимала, что если пойдёт в милицию сейчас, с этим кусочком и парой фотографий, её просто не воспримут всерьёз. Ей нужен был ключ, рычаг, чтобы заставить их раскрыться. И этот рычаг был у неё в руках.


Утром, когда Лена ещё спала, Наталья набрала номер Сергея. Телефон она нашла в интернете - на сайте галереи, где менеджер значился контактным лицом. Она долго смотрела на экран, прежде чем нажать кнопку вызова.


- Алло? - ответил мужской голос, спокойный и деловой.


- Сергей, это Наталья, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. - Наталья Логинова. Мы с вами встречались на пресс-конференции.


На том конце провода повисла пауза. Она слышала его дыхание - ровное, спокойное, но чувствовала, как он напрягся.


- Чем могу помочь? - спросил он наконец.


- Я хочу встретиться, - сказала Наталья. - Обсудить... один деликатный вопрос.


- По какому поводу?


- У меня есть кое-что, что, я уверена, вас заинтересует. Фотографии из леса. И образцы.


Снова тишина. Наталья почти физически ощущала, как он просчитывает варианты, взвешивает риски.


- Что именно? - спросил он, и в его голосе появилась стальная нотка.


- Не по телефону, - ответила она. - Давайте встретимся завтра в два часа. В районе Юго-Западного округа, вы знаете кинотеатр "Юность"?


- Я знаю, где это, - голос его стал холодным, отстранённым. - Но он давно закрыт.


- Именно, - Наталья почувствовала, как внутри поднимается лихорадочное возбуждение. - Завтра в два. Приходите один. Если приведёте кого-то - я уйду, и вся информация немедленно будет передана в милицию. Фотографии, образцы, всё.


- Вы меня шантажируете? - в голосе Сергея появилась усмешка, но Наталья знала, что это только маска.


- Я предлагаю сделку, - ответила она. - И ещё одно. Мой друг ждёт моего звонка после встречи. Если звонка не последует - вся информация автоматически отправится в органы. Так что не пытайтесь ничего сделать со мной.


На том конце провода повисла долгая тишина. Наталья слышала, как Сергей дышит, и чувствовала, что он принимает решение.


- Хорошо, - сказал он наконец. - В два. Я буду один.


- Договорились, - ответила Наталья и сбросила вызов, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Первая часть плана сработала.


***


Назавтра Наталья выехала из дома в десять утра, чтобы успеть осмотреться на месте. Кинотеатр "Юность" располагался в глубине старого московского квартала, окружённый хрущёвками и чахлыми тополями. Когда-то, в её детстве, он был действующим - она помнила широкие мраморные лестницы, запах попкорна и очереди в кассу. Потом кинотеатр закрыли, и здание стояло заброшенным уже лет семь или восемь.


Она припарковалась в соседнем дворе, вышла из машины и огляделась. Четырёхэтажное здание из серого кирпича выглядело угрюмо и неприветливо. Окна первых двух этажей были заколочены толстыми листами фанеры, кое-где краска облупилась, обнажая ржавую арматуру. Над входом всё ещё висела старая вывеска - "Юность", с потускневшими буквами. Вход был завален строительным мусором: куски шифера, битый кирпич, ржавые банки из-под краски. Сбоку, за высокой металлической решёткой, виднелся проход, который, судя по всему, использовали местные подростки - сетка была перекушена в нескольких местах, и вокруг валялись окурки и пустые бутылки.


Наталья обошла здание, внимательно изучая каждую деталь. Она выросла в этом районе и знала его как свои пять пальцев. Дворы, проходные арки, старые бомбоубежища - всё это было знакомо с детства, когда они с друзьями лазали по заброшкам и играли в войнушку. Сейчас эта карта памяти оживала, подсказывая ей, где можно спрятаться, где есть запасной выход, а где - тупик.


Она нашла лазейку в подвал. Металлическая дверь, прикрытая куском фанеры, вела в темноту. Наталья включила фонарик на телефоне и шагнула внутрь. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё - старым, давно забытым. Стены были расписаны граффити: черепа, драконы, какие-то непонятные надписи. Под ногами хрустело битое стекло. Она прошла вперёд, освещая путь.


Подвал оказался большим, с несколькими комнатами. В одной из них она найша старый киноаппарат - огромную ржавую махину, которая когда-то показывала фильмы. Рядом валялись катушки с плёнкой, пожелтевшие и рассыпающиеся. Наталья осмотрелась, запоминая, где находится вход, где - запасные выходы, а где можно спрятаться в случае опасности.


Потом она поднялась на первый этаж. Зрительный зал был огромным, с высоким потолком и обвалившейся штукатуркой. Кресла - когда-то красные, бархатные - теперь были разодраны, из них торчала серая вата. Экран, вернее то, что от него осталось, висел на стене рваными лохмотьями. Наталья прошла в фойе, где когда-то стояли автоматы с газировкой. Сейчас здесь были только груды мусора и несколько старых диванов, которые местные подростки использовали для посиделок.


Она поднялась на второй этаж, потом на третий. Каждый этаж она изучала с особым вниманием, отмечая про себя, где можно устроить засаду, а где - запасной путь отступления. В одной из комнат на третьем этаже она нашла старый телефонный аппарат - чёрный, с диском, который, наверное, помнил ещё советские времена. Он не работал, но Наталья решила оставить его на месте - мало ли, пригодится.


Она спустилась вниз, вышла через боковой проход и обошла здание с другой стороны. Здесь был двор, заросший крапивой и лопухами, и старая трансформаторная будка. Наталья заглянула внутрь - там было пусто, только пахло мазутом и ржавчиной. Она решила, что это хорошее место для наблюдательного пункта.


К встрече она была теперь готова.


## Глава 25


Сергей был дома, когда зазвонил телефон. Он сидел на кухне, пил остывший кофе и листал новости на ноутбуке. В квартире было тихо, только холодильник гудел где-то за стеной, да за окном шумели редкие машины. Он не ждал звонков - рабочие вопросы решались через сообщения, а личных контактов у него на данный момент почти не осталось. Поэтому, когда экран мобильного высветил незнакомый номер, он не сразу взял трубку. Но что-то заставило его провести пальцем по экрану.


- Алло? - сказал он, отставляя чашку.


- Сергей, это Наталья, - раздался в трубке молодой женский голос. Спокойный, даже слишком спокойный. - Наталья Логинова. Мы с вами встречались на пресс-конференции.


Сергей замер. Он помнил эту девушку - та, которая просила автограф, та, которая потом приезжала к Кириллу. Он уже знал, что она назойливая, но не ожидал звонка на свой личный номер.


- Чем могу помочь? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично.


- У меня есть кое-что, что вас заинтересует, - ответила Наталья. - Фотографии из леса. И образцы из тех, что зарыты там. Думаю, вы понимаете, о чём я.


Сергей почувствовал, как внутри всё похолодело. Лес. Образцы. Она была там. Она копала.


- Что вы хотите? - спросил он, уже зная ответ.


- Встречи. Завтра, в два часа. В заброшенном кинотеатре "Юность" на юго-западе. - Голос её был твёрдым, без колебаний. - Приходите один. Если приведёте кого-то - я уйду, и вся информация немедленно будет передана в милицию. Фотографии, образцы, всё.


- Вы меня шантажируете? - усмехнулся Сергей, но усмешка вышла натянутой.


- Я предлагаю сделку, - ответила Наталья. - И ещё одно. Мой друг ждёт моего звонка после встречи. Если звонка не последует - вся информация автоматически отправится в органы. Так что не пытайтесь ничего сделать со мной.


Сергей молчал, сжимая телефон. Пальцы немного дрожали, но он заставил себя дышать ровно.


- Хорошо, - сказал он наконец. - Завтра в два. Я буду.


- Договорились, - ответила Наталья и сбросила вызов.


Сергей положил телефон на стол, нервно провёл рукой по лицу. Нужно было ехать к Кириллу. И к Татьяне. Они должны узнать об этом.


***


Через час с лишним он уже был в доме на окраине леса. Кирилл встретил его в гостиной, в той же светлой рубашке, но с расстёгнутым воротом. Он выглядел уставшим, но при виде Сергея напрягся.


- Что случилось? - спросил он, закрывая дверь.


- Она звонила, - без предисловий ответил Сергей. - Твоя Наталья. У неё есть фотографии из леса и образцы. Она требует встречи завтра в два часа.


Кирилл побледнел.


- Где?


- В заброшенном кинотеатре "Юность" на юго-западе. Сказала, что если я приду не один - она передаст всё в милицию. И что её друг ждёт звонка после встречи.


- Друг? - Кирилл нахмурился. - Какой друг?


- Не знаю. Но она явно подстраховалась на всякий случай.


- Нужно спуститься к Татьяне, - сказал Кирилл и направился к лестнице в подвал.


Сергей пошёл за ним. В мастерской, как всегда, царил полумрак. Татьяна стояла у мольберта, нанося мазки на холст. На ней был фартук с анатомическим принтом - поверх простой майки и чёрных шорт. Волосы её, светлые, без единой сединки, были распущены и падали на плечи, закрывая, как обычно, часть лица. Она не обернулась, когда они вошли.


- Татьяна, у нас проблемы, - сказал Кирилл, закрывая дверь.


Она отложила кисть, медленно повернулась. В её глазах не было удивления, только холодное спокойствие.


- Говори.


Сергей повторил всё, что услышал от Натальи: фотографии, образцы, шантаж, встреча завтра в два часа, друг, который ждёт звонка. Татьяна слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она усмехнулась.


- Умная девочка. Просчитала всё.


- Что будем делать? - спросил Сергей. - Я могу поехать один. Разобраться.


- Один? - Татьяна подошла к нему, остановилась вплотную. - Ты уверен, что справишься? Она не дура. У неё наверняка есть план.


- Я говорю, что справлюсь, - ответил Сергей, но в его голосе не было уверенности.


Кирилл шагнул вперёд.


- Я поеду с тобой.


Татьяна повернулась к нему.


- Нет. Ты не поедешь.


- Почему? - Кирилл нахмурился. - Это моя проблема. Я должен быть там.


- Потому что у тебя завтра в два часа встреча в мэрии, - спокойно ответила Татьяна. - Ты встречаешься с чиновниками, даришь им картину. Будет лучше, если ты вообще не засветишься рядом с этим местом.


- Чёрт, - Кирилл провёл рукой по лицу. - Я совсем забыл. Не могу перенести, это важный проект. Но я хотел бы быть там...


- Ничего, - Татьяна покачала головой. - Иди на встречу. Пусть у тебя будет стопроцентное алиби. А Сергей поедет один. Как она и просила.


Кирилл посмотрел на Сергея, потом на Татьяну. В его глазах читалось сожаление - он явно предпочёл бы разобраться сам, но понимал, что она права.


- Ладно, - сказал он наконец. - Будь осторожен, Сергей. И не наделай глупостей.


Он вышел, и через минуту наверху хлопнула входная дверь.


Татьяна скинула фартук, вышла из мастерской и, закрыв мощную металлическую дверь, прошла в комнату. Она включила электрочайник.


- Сейчас выпьем кофе и все продумаем, - кивнула она менеджеру.


***


"Кофейная пауза" длилась более часа. Наконец Татьяна подошла к Сергею, положила руку ему на плечо. Пальцы её были холодными, цепкими.


- Значит так. Слушай меня внимательно, - сказала она. - Ты поедешь туда, встретишься с ней. Успокоишь её. Скажешь, что мы готовы договориться. Но никакой самодеятельности. Постарайся не наломать дров. Действуй строго так, как мы сейчас договорились. Понял?


- Понял, - ответил Гурченко.


- Если что-то пойдёт не так, уходи. Не рискуй. Она нам нужна живой, чтобы узнать, сколько ещё людей в курсе. Но если выбора не будет...


Она не договорила. Сергей кивнул, повернулся и вышел.


***


На следующий день Наталья приехала на полчаса раньше. Она припарковалась в соседнем дворе, вышла из машины и быстрым шагом направилась к зданию. Серо-зелёный рюкзак привычно оттягивал плечи, в кармане куртки лежал смартфон с фотографиями и диктофон. Она обошла кинотеатр с тыльной стороны, пролезла через знакомый лаз в подвал и поднялась наверх.


Третий этаж был самым разрушенным. Стены покрывала паутина трещин, местами штукатурка обвалилась, обнажая ржавую арматуру. Пол был усыпан битым кирпичом, стеклом и кусками шифера. В дальнем углу зиял провал - когда-то здесь была лестница, но перекрытия рухнули, и теперь вниз уходила чёрная дыра, огороженная грудами строительного мусора. Наталья подошла к краю, заглянула вниз. Там, метрах в восьми, виднелся бетонный пол, утыканный торчащими обрезками демонтированных металлических труб.


Она достала из рюкзака листы фанеры, которые привезла с собой, и аккуратно накрыла ими провал, сверху набросала мелких камней и мусора, чтобы казалось, будто здесь обычный пол. Потом отошла, оценила результат. Если не знать, что здесь дыра, можно было легко ошибиться.


Она прошла в соседнюю комнату, встала у окна, выходящего во двор. Отсюда был виден вход, и она могла наблюдать за прибытием Сергея. Время тянулось медленно. Наталья смотрела на часы, на пустой двор, на серое небо, затянутое облаками. В голове крутились обрывки мыслей: что она скажет? Как поведёт себя? Сможет ли заставить его говорить?


Ровно в два она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Они раздавались где-то снизу, потом на лестнице, потом - ближе. Наталья напряглась, прислушиваясь. Шаги затихли на площадке этажом ниже. Потом - снова.


Она не ожидала, что он появится сверху.


Сергей спрыгнул с балки под потолком, приземлившись прямо перед ней, метрах в трёх. Наталья вздрогнула, отшатнулась. Он был в тёмной куртке и джинсах, лицо спокойное, почти безразличное. В руке он держал пистолет с глушителем - длинным, цилиндрическим, тускло поблёскивающим в полумраке.


- Здравствуй, Наталья, - сказал он, не повышая голоса. - Ты хотела поговорить?


Она не ответила. Вместо этого она рванула в сторону, в коридор, откуда можно было выбежать на лестницу. Сергей выстрелил - пуля с глухим хлопком вонзилась в стену слева от неё, выбив облачко штукатурной пыли. Наталья бежала, не оглядываясь, перепрыгивая через груды мусора, уворачиваясь от торчащей арматуры.


Второй выстрел. Пуля прожужжала где-то над ухом, ударив в косяк двери. Наталья свернула в зал, где когда-то показывали фильмы, и бросилась к противоположной стене, где был ещё один выход. Сергей не отставал. Она слышала его шаги - тяжёлые, но быстрые.


Она выбежала на лестничную площадку, но Сергей перекрыл ей путь, выскочив из бокового прохода. Он снова навёл на неё пистолет, и Наталья замерла. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя не паниковать.


- Стой, - сказал Сергей, медленно приближаясь. - Хватит бегать. Всё равно не уйдёшь.


Она смотрела на него, на пистолет, на его спокойное, почти равнодушное лицо. И вдруг шагнула назад, в комнату, где был провал.


Сергей шагнул следом, не глядя под ноги. Он наступал на листы фанеры, и они прогибались под его весом, но не проваливались. Ещё шаг. Ещё.


- Ты думала, что сможешь меня перехитрить? - усмехнулся он. - Ты думала...


Листы фанеры треснули, сложились пополам, и Сергей рухнул вниз, в чёрную дыру. Наталья услышала короткий вскрик, потом глухой удар, звон металла и стон. Пистолет вылетел из его руки, ударился о край провала и полетел вниз, звякнув о бетон.


Наталья подошла к краю, осторожно заглянула. Сергей висел на вытянутых руках, ухватившись за край железобетонной балки. Пальцы его побелели от напряжения, лицо исказилось от боли и страха. Внизу, метрах в восьми, торчали обрезки труб, и если он упадёт...


- Помоги... - прохрипел он. - Вытащи меня.


Наталья присела на корточки, глядя на него.


- Зачем? Чтобы ты меня убил?


- Нет, - он замотал головой. - Клянусь. Я не трону тебя.


- Скажи код, - сказала Наталья. - Код от двери в подвал. И не советую врать - я видела, спрятавшись в гараже, какие кнопки нажимал Кирилл. Мне просто нужно подтверждение.


Сергей замер, его руки дрожали от напряжения.


- Ты... ты вытащишь меня, если я скажу?


- Вытащу, - ответила Наталья. - Я обещаю.


Он помолчал, потом выдохнул:


- Девять, семь, два. И все. Дверь открывается, если набрать девять-семь-два.


- Кто убивал? - спросила Наталья.


- Кирилл, - прохрипел Сергей. - Он убивал. Я только доставал химию. Реактивы. Формалин. Чтобы... чтобы сохранять.


- А Фима? - спросила Наталья. - Кто убил Фиму?


- Кирилл, - ответил Сергей. - Он сказал, что Фима знал слишком много. Что он расшифровал запись и узнал код.


- Какие твои обязанности? - Наталья чувствовала, как внутри поднимается тошнота.


- Я только утилизирую, - Сергей дёрнулся, пытаясь подтянуться, но пальцы соскользнули. - Помоги! Я всё сказал!


Наталья огляделась, нашла длинную деревянную палку - кусок старой швабры, валявшийся в углу среди мусора. Она была прочной, не гнилой, с зазубренным концом. Наталья протянула её Сергею.


- Держись.


Он схватился за палку обеими руками, подтянулся. Его ноги нащупали выступ на стене. Он уже почти выбрался, когда Наталья резко ткнула палкой ему в лицо, вырывая её из его рук. Сергей потерял равновесие, его пальцы разжались, и он полетел вниз, ударяясь о стены, о торчащие балки. Крик оборвался глухим ударом.


Наталья заглянула в провал. Сергей лежал на бетонном полу, неестественно вывернувшись. Из его груди торчал обрезок металлической трубы, ржавый, с острыми краями. Кровь растекалась тёмной лужей, смешиваясь с пылью и битым стеклом.


Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё замирает. Потом тихо сказала:


- Ты бы меня всё равно не пощадил.


Она тщательно вытерла палку и откинула ее в сторону. Затем выпрямилась, вытерла руки о джинсы, поправила рюкзак и быстро пошла к выходу. На улице она глубоко вздохнула, достала ключи от машины и направилась к "Рено". В кармане лежал смартфон с фотографиями, в голове - код от двери. Теперь у неё было всё, чтобы закончить свою курсовую.


## Глава 26


Вечер опустился на дом быстро, как это бывает в мае, когда солнце уходит за горизонт, и сумерки сгущаются за несколько минут. Кирилл сидел в гостиной, глядя в окно на темнеющие силуэты сосен. В комнате было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды. Он уже несколько раз брал телефон, проверял, не пропустил ли звонок, но экран оставался тёмным. Сергей не звонил.


На лестнице послышались шаги. Татьяна поднялась из подвала, сменив фартук на длинную рубашку. Волосы её были распущены и падали на плечи, закрывая часть лица. Она прошла в гостиную, села в кресло напротив Кирилла, закурила. Дым сизой струйкой потянулся к потолку.


- Он не звонит, - сказала она, не спрашивая, а утверждая.


- Нет, - ответил Кирилл, откладывая телефон. - Уже восемь. Встреча была в два.


Татьяна выпустила струю дыма, посмотрела в окно.


- Значит, что-то пошло не так.


- Или он не может позвонить.


- Или не хочет, - Татьяна усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья. - Или она его переиграла.


- Ты думаешь, она могла его... - Кирилл не договорил.


- Кто знает, - Татьяна пожала плечами. - Девчонка умная. Если она заманила его на встречу, значит, была уверена в своих силах. Или у неё был план. - Она затянулась, выпустила дым. - А может, у неё был сообщник. Тот самый друг, который ждал звонка.


- Сергей опытный, - сказал Кирилл, но в его голосе не было уверенности. - Он справился бы с обычной студенткой.


- Обычной? - Татьяна усмехнулась. - Ты сам говорил, что она необычная. Что она въедливая, настойчивая. Что она нашла то, что никто не находил. Что она была в Луховицах, в Твери. Обычные студентки так себя не ведут.


Кирилл молчал.


- Я думаю, с Сергеем что-то случилось, - продолжала Татьяна, затушив сигарету. - Может, она его перехитрила. Может, он попал в аварию по дороге. Может, она вызвала милицию. Вариантов много, но результат один - его нет, и он не выходит на связь.


- Если она вызвала милицию, то нас бы уже навестили, - возразил Кирилл.


- Не факт, - Татьяна покачала головой. - Она могла вызвать их, но они могли не приехать. Или приехали, но Сергей успел уйти. Или она просто хотела напугать его. Мы не знаем. Мы ничего не знаем.


Она встала, подошла к окну, посмотрела на тёмный лес.


- Но одно я знаю точно: мы должны быть готовы к любым неожиданностям. Если Сергей попал в руки милиции, он может заговорить... - задумался Кирилл.


- Да не, Сергей нас в любом случае не заложит, - перебила Татьяна. - На нём тоже много висит. Да и не поверит ему никто. Об этом можно не беспокоиться. Но если его нет, значит, с ним что-то случилось. А это значит, что девчонка может вернуться. И не одна.


- Тогда что нам делать?


- Для начала - ужинать, - Татьяна направилась к лестнице, ведущей в подвал. - Идём. Поможешь мне с подносом.


***


В подвале было прохладно. Объёмный холодильник стоял в углу небольшого помещения, соседствуя с банками с краской и бутылками с растворителями. Татьяна открыла дверцу, и оттуда потянуло холодом и чем-то ещё - сладковатым, тяжёлым запахом, от которого у Кирилла до сих пор перехватывало дыхание.


- Вытаскивай больше, - сказала Татьяна, отступая в сторону. - Мясо нам понадобится сегодня. Остальное - заморозим и спрячем.


Кирилл наклонился, достал с верхней полки несколько свёртков, обёрнутых в пергамент и полиэтилен. Они были тяжёлыми, холодными, и он старался не смотреть на то, что внутри. Он развернул один из свёртков - на разделочной доске оказался кусок мяса, тёмно-красный, с тонкими прожилками жира. Татьяна взяла нож, отрезала несколько ломтиков, положила их на сковороду, которая уже стояла на служебной двухконфорочной плитке в углу.


- Разогрей масло, - сказала она. - И не жарь слишком долго. Оно должно быть сочным.


Кирилл поставил сковороду на плиту, добавил масла. Масло зашипело, запахло жареным. Татьяна стояла рядом, наблюдая, как куски мяса меняют цвет, покрываясь румяной корочкой.


- Ты злишься на меня? - спросил Кирилл, помешивая мясо.


- Нет, - ответила Татьяна. - Я злюсь на себя. За то, что позволила тебе привести в дом эту девушку.


- Она была... интересной, - Кирилл пожал плечами. - Я не думал, что всё так обернётся.


- Ты никогда не думаешь, - Татьяна взяла тарелку, положила на неё готовое мясо. - Ты живёшь эмоциями. А надо - головой.


- Готово, - сказал Кирилл, выключая плиту.


Татьяна достала из шкафа большой деревянный поднос, поставила на него две тарелки с мясом. Кирилл взял поднос, и они поднялись наверх. Уже наверху она добавила хлеб, солонку, два бокала и бутылку красного вина, которую Кирилл принёс из подвального погреба.


***


В гостиной было уютнее, чем в подвале. Татьяна задернула шторы, включила неяркий свет. Кирилл опустил поднос, разложил тарелки, разлил вино по бокалам. Они сели - она на диван, он на кресло, придвинутое к столу.


Мясо было нежным, таяло во рту, но Кирилл не чувствовал вкуса. Он смотрел на Татьяну, на её спокойное лицо, на шрамы, которые прятались за прядями волос. Она ела медленно, с каким-то особым наслаждением, отрезая маленькие кусочки и отправляя их в рот.


- Что ты предлагаешь делать с остальным? - спросил он, кивнув в сторону подвала.


- Для начала - убрать помещение, - ответила Татьяна, отрезая ещё один кусок. - Начнём поскорее, хоть завтра с утра. Нужно вымыть полы, упаковать всё, что может вызвать подозрения.


- А мясо?


- Мясо нужно спрятать, - Татьяна отложила нож, посмотрела на него. - У нас есть погреба в лесу.


- А если обыск? - спросил Кирилл.


- Маловероятно, но если обыск - тем более мы должны быть готовы, - Татьяна поставила бокал на стол. - В мастерской они ничего не найдут. Краски, растворители, химия - всё это можно объяснить. А холодильник... холодильник нужно опустошить.


- Я не хочу ничего закапывать, - Кирилл покачал головой. - Это рискованно.


- А оставлять здесь - ещё рискованнее, - Татьяна пододвинула к себе тарелку. - Ты должен был подумать об этом раньше, когда приводил в дом эту... шлюшку.


- Не называй её так, - Кирилл почувствовал, как внутри поднимается злость.


- А как её называть? - Татьяна усмехнулась. - Она пришла, чтобы разрушить всё, что мы построили. И ты сам привёл её.


Она взяла нож, отрезала ещё один кусок, но не стала есть, а положила на край тарелки.


- Ты должен был держать её на расстоянии, - продолжала Татьяна, не глядя на него. - Но ты позволил ей приблизиться. Ты позволил ей задавать вопросы. Ты позволил ей залезть к тебе в душу.


- Я не думал... - начал Кирилл.


- Ты никогда не думаешь, - перебила Татьяна. - Поэтому теперь мы здесь. И поэтому Сергей не звонит.


Она помолчала, потом взяла бокал, отпила вина.


- И ты даже не подготовил нам запасное убежище, - добавила она с ледяной ноткой в голосе. - У тебя были годы, Кирилл. Годы! Ты публичный человек, у тебя деньги, связи. Ты мог бы купить дом в деревне, квартиру в другом городе, снять убежище на крайний случай. Но ты ничего не сделал. Ты жил одним днём, как будто этот день никогда не кончится.


- Я не думал, что всё так обернётся, - повторил Кирилл, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.


- А надо было думать! - Татьяна повысила голос, но тут же взяла себя в руки. - Намного больше следовало беспокоиться именно тебе, Кирилл. Ты - лицо проекта. Ты - тот, кто на виду. Если что-то пойдёт не так, первым делом придут к тебе. А я... я могу спрятаться. Я умею. Я уже делала это. В течение двенадцати лет. А ты умеешь только рисовать и надеяться на авось.


Кирилл молчал, сжимая вилку.


- Так что теперь, - Татьяна отложила нож, - мы будем искать убежище вместе. Экстренно. Завтра же следует начать изучать варианты. Я знаю несколько мест, где можно спрятаться на первое время. Но это не решит проблему. Нужно что-то постоянное.


- Я найду, - пообещал Кирилл. - Я займусь этим завтра.


- Займёшься, - Татьяна усмехнулась. - Ты всегда собираешься заняться делами завтра. А завтра наступает, и ты опять откладываешь.


Она встала, подошла к окну, посмотрела на тёмный лес.


- Если его взяли, нам нужно уходить. Немедленно.


- Куда?


- Не знаю, - Татьяна пожала плечами. - Но нужно искать новое место. И новое имя. Для тебя - новое имя. Для меня - новый дом.


- Ты не можешь жить одна, - сказал Кирилл.


- Я не могу жить без мяса, - ответила Татьяна. - А мои коллеги по кулинарным пристрастиям есть в Украине, Прибалтике, здесь в России. Они помогут мне на новом месте, если нужно будет.


Она вернулась к столу, села, доела оставшееся мясо.


- Завтра с утра начнём убирать следы, - сказала она, не оборачиваясь. - Вымой подвал, убери всё лишнее. А я займусь мастерской и красками.


- А мясо? - спросил Кирилл.


- Мясо ты спрячешь, - Татьяна повернулась к нему. - Я покажу тебе тайники. Мы перенесём всё завтра же, пока не рассвело.


- А если Сергей всё же позвонит? - спросил Кирилл.


- Если позвонит - мы решим, что делать дальше, - Татьяна вернулась к столу, села. - Но я не надеюсь. Он должен был позвонить сразу. А теперь... теперь уже поздно.


Она взяла вилку, доела оставшееся мясо.


- Ты должен был подумать об этом раньше, - повторила она. - Но теперь уже не время для сожалений. Нужно действовать.


Кирилл молчал, глядя на тарелку. Мясо остывало, и жир застывал белыми пятнами.


- Я не хочу убегать, - сказал он. - Это моя жизнь. Мой дом. Мои картины.


- Твои картины? - Татьяна усмехнулась. - Ты забыл, кто их пишет?


- Ты, - ответил Кирилл. - Но они подписаны моим именем.


- И что с того? - Татьяна отложила вилку. - Если все раскроется, никто не будет смотреть на какие-то подписи. Нас посадят. Обоих. Только тебя в тюрьму, а меня в сумасшедший дом.


Она встала, подошла к нему, положила руку на плечо.


- Ты должен понять, Кирилл. Мы связаны. Навсегда. Если я погибну - ты потеряешь всё. Если ты погибнешь - я потеряю возможность творить. Так что давай не будем спорить. Завтра с утра начинаем прибираться.


- А что с красками? - спросил Кирилл. - Если милиция придет с обыском, они могут взять образцы.


- В химическом составе никто не разберётся, - ответила Татьяна. - Я за эти годы изучила химию достаточно хорошо, чтобы уметь уничтожать следы ДНК. Формалин, хлорная известь, перекись - всё это делает своё дело. Если милиция сюда придёт, они ничего не найдут.


- Ты уверена?


- Абсолютно, - Татьяна убрала руку, отошла к окну. - Я добавлю в краски определённые реагенты, и любые органические остатки растворятся. Следов не останется. И потом, кто будет проверять краски на ДНК? Это слишком сложно и дорого. Такие экспертизы не делают просто так.


Она повернулась к нему.


- Так что не переживай. Я всё сделаю. А ты займись холодильником и подвалом.


Кирилл кивнул, встал, собрал тарелки на поднос.


- Хорошо, - сказал он. - Завтра с утра приступим.


Татьяна подошла к нему, взяла бокалы, поставила на поднос.


- И запомни, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. - Никакой самодеятельности. Делай только то, что я скажу. Понял?


- Понял, - ответил Кирилл.


- Тогда иди спать, - Татьяна взяла поднос. - Завтра будет трудный день.


Она вышла на кухню, и Кирилл остался один в гостиной. Он подошёл к окну, посмотрел на лес, на тёмные силуэты сосен, на небо, где уже зажигались первые звёзды.


В голове крутились обрывки мыслей: Сергей, Наталья, код, фотографии. И её лицо - серо-зелёные глаза, светлые волосы, улыбка. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать наваждение.


Потом повернулся и пошёл в спальню. Завтра нужно было вставать рано. Завтра нужно было убирать следы. Завтра нужно было прятать мясо. И думать о том, куда они поедут, если события начнут складываться неблагоприятно.


## Глава 27


Утро началось для Натальи с того, что она, ещё не открыв глаз, протянула руку к тумбочке и нащупала телефон. Экран засветился, показывая половину девятого. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, собираясь с мыслями. Вчерашний день - кинотеатр, Сергей, провал, палка, тело на бетонном полу - всё это казалось теперь почти нереальным, словно приснилось. Но фотографии на смартфоне и код, который она вытянула из Сергея перед тем, как он сорвался вниз, напоминали, что это было не сном.


Она села, потянулась, разминая затекшую шею. Лена ещё спала - из её комнаты доносилось тихое посапывание, перемежающееся с негромким бормотанием. Наталья, наскоро приняв душ, тихо оделась: надела светло-бежевые брюки прямого кроя из плотной ткани, невысокие коричневые ботинки на толстой удобной подошве - в них можно было и бегать, и лазать, и прыгать. Поверх чёрной облегающей футболки с коротким рукавом она накинула кремовую тонкую куртку с длинными рукавами и небольшим воротником, которая не стесняла движений, но защищала от утренней прохлады. Через плечо перекинула серо-зелёный рюкзак, который уже стал её неизменным спутником - вместительный, с кожаными вставками и металлической фурнитурой, он привычно оттягивал плечи, но она уже не замечала этого веса.


Потом прошла на кухню, заварила кофе - крепкий, почти чёрный, - и села за стол, глядя в окно на серое московское небо. За стеклом начинался обычный день: по двору бегали дети, женщина выгуливала пуделя, мужчина в спортивном костюме торопился к остановке. Никто из них не знал, что она собирается сделать. Никто из них не догадывался, какие тайны она собирается открыть.


Она допила кофе, поставила чашку в мойку и достала из ящика стола чистый лист бумаги, конверт, ручку. Писала долго, перечёркивая, переписывая заново. Это был очень подробный рассказ всего того, что с ней произошло за последние дни. В конверт она также вложила флешку с фотографиями из леса, запечатанные в полиэтилен оставшиеся образцы и короткую записку: "Илья, если я не вернусь, передай это в милицию. Код от двери в подвал - 9-7-2. Береги себя". Она заклеила конверт, написала на нём имя Ильи и свой номер телефона. Потом положила его на стол в своей комнате, на самое видное место, придавив сверху старой книгой, чтобы не сдуло сквозняком.


Лена проснулась, когда Наталья уже заканчивала завтракать. Она вышла из спальни в растянутой футболке и домашних штанах, с растрёпанными волосами, торчащими во все стороны, и, увидев Наталью, зевнула так широко, что прямо физически ощущалась ее безмятежность.


- Ты чего так рано? - спросила она, протирая глаза.


- Дела, - ответила Наталья, отодвигая пустую чашку. - Лен, слушай меня внимательно.


Лена насторожилась, села напротив, поджав под себя ноги. В её глазах появилось что-то похожее на серьезность.


- Что случилось?


- На столе в моей комнате лежит конверт. Запечатанный. Если я завтра не вернусь домой - не раньше, поняла? Именно завтра - ты звонишь по этому телефону, - Наталья протянула ей листок с номером Ильи, - и отдаёшь конверт моему другу Илье, когда он придёт.


- Какому Илье? - Лена наморщила лоб, силясь вспомнить.


- Тому шатену, в очках, с кем я встречаюсь. Ты его видела пару раз, когда он заходил.


- А-а, - Лена кивнула, и её лицо просветлело. - Тот, который психиатр? Он приходил, когда я с Русланом была. Такой вежливый, с портфелем.


- Он самый, - подтвердила Наталья. - А что в конверте - не важно. Просто сделай, как я прошу. Хорошо?


Лена хотела спросить ещё что-то, но Наталья уже встала, поправила ремень рюкзака и направилась к выходу. В прихожей она на секунду задержалась, посмотрела на своё отражение в зеркале - бледное лицо, твёрдый взгляд, развевающиеся светлые волосы. Она не узнавала себя. Или, наоборот, узнавала - ту, которая решилась на всё.


***


Она села в свой "Рено", завела мотор и поехала к дому Кирилла. Машина слушалась хорошо, но руки на руле слегка дрожали. Она старалась не думать о том, что будет, если что-то пойдёт не так. Вместо этого она прокручивала в голове план: дозвониться, назначить встречу, дождаться, пока он уедет, проникнуть в гараж, открыть дверь, спуститься в подвал, найти доказательства. Всё просто. Всё должно получиться.


По приезду, не доезжая до дома Мышкина, она остановилась на поляне у ручья в двух кварталах от его участка. Там было тенисто и тихо. Наталья заглушила мотор, вышла из машины, огляделась - никого. Только ветер шумел в листве да где-то вдалеке лаяла собака.


Она достала телефон, долго смотрела на экран, прежде чем нажать вызов. Гудки. Один, второй, третий. Потом его голос - тихий, чуть хрипловатый, с той лёгкой отстранённостью, которая всегда была в его речи.


- Алло?


- Кирилл, это Наталья, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, будто речь шла о погоде или о пустяках. - Нам нужно поговорить.


На том конце провода повисла тишина. Она слышала его дыхание - ровное, но она знала, что он напряжён. Она почти видела, как он сидит в гостиной, сжимая телефон, и его бледное лицо становится ещё бледнее.


- О чём? - спросил он наконец, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую она слышала, когда он был зол или напуган.


- Об условиях мирного договора, - ответила Наталья. - У меня есть то, что тебя заинтересует. Фотографии, код и прочая информация, который мне сказал Сергей.


- Где Сергей? - Голос его стал резче, почти грубым.


- Он многое рассказал, - Наталья почувствовала, как внутри поднимается холодная решимость, и её собственный голос стал твёрже. - И теперь находится в надёжном месте. Не волнуйся, с ним всё в порядке. Пока.


- Что ты хочешь?


- Встречи. Сегодня, в час. В том месте, где мы гуляли в первый раз, у ручья, недалеко от твоего дома. Там есть поляна. Знаешь?


- Знаю, - ответил Кирилл после короткой паузы.


- Приезжай один. Если увижу кого-то ещё - я уйду, и вся информация уйдёт в милицию. И мой друг снова ждёт звонка.


- Хорошо, - сказал Кирилл после долгой паузы. - В час. Я буду.


- Договорились.


Она сбросила вызов, убрала телефон в карман куртки и вышла из машины. Быстрым шагом направилась к дому Кирилла, держась в тени деревьев, стараясь, чтобы ее не заметили из окон. Ей нужно было быть как можно ближе, когда он уедет.


***


Кирилл положил телефон на стол, провёл рукой по лицу. В гостиной было светло - майское солнце заливало комнату через окна, на которые он никогда не вешал штор. Лучи лежали на полу длинными жёлтыми полосами, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Он сидел, не двигаясь, и смотрел на свои руки, которые лежали на коленях, бледные, с тёмными разводами краски под ногтями.


- Кто это был? - спросила Татьяна, появляясь в дверях. Она стояла, прислонившись к косяку, и курила, выпуская тонкие струйки дыма, которые тут же таяли в солнечном свете. На ней были короткие тканевые шорты, серая кофточка с коротким рукавом и шлепанцы, создававшие будничный вид.


- Наталья, - ответил Кирилл, не поднимая головы. - Она хочет встретиться. В час, у ручья. Говорит, что у неё есть фотографии. И код.


- Код? - Татьяна нахмурилась, и на её изуродованном лице это выражение выглядело почти зловещим. - Откуда она знает код?


- Сергей сказал, - Кирилл пожал плечами. - Она сказала, что он многое рассказал и теперь находится в надёжном месте.


Татьяна затушила сигарету о край пепельницы, стоявшей на подоконнике, и медленно подошла к нему. Её шаги были бесшумными, кошачьими.


- Я не верю, что Сергей что-то рассказал и предал нас, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. - Он не такой. Я знаю его много лет. Он скорее умрёт, чем заговорит. Но звонок Натальи - это всё же лучше, чем вообще отсутствие известий. По крайней мере, мы знаем, что она не пошла в милицию. Пока.


- Что ты предлагаешь? - спросил Кирилл, поднимая голову.


- Ты поедешь на встречу, - Татьяна подошла к нему вплотную, положила руку на плечо. Её пальцы были холодными, цепкими, как когти. - Будешь говорить с ней, тянуть время. Пусть думает, что ты готов на уступки. А я... я справлюсь здесь.


- Ты думаешь, это ловушка с ее стороны?


- Мы не знаем этого наверняка, - возразила Татьяна. - Но даже если так - я выжила в огне. Я выжила все эти годы. Я справлюсь с одной любопытной студенткой.


Она говорила спокойно, почти равнодушно, но в её глазах горел лихорадочный, опасный огонь, который Кириллу не очень нравился.


- Никаких споров, - добавила она, заметив, что он хочет возразить. - Ты едешь на встречу. Всё.


Она вышла из гостиной, и через минуту Кирилл услышал, как хлопнула дверь в подвал. Он остался один, глядя в окно на залитый солнцем сад. В голове крутились обрывки мыслей: Наталья, Сергей, код, фотографии. И её лицо - серо-зелёные глаза, светлые волосы, улыбка, которая когда-то казалась ему искренней.


***


Наталья стояла за углом забора, прижавшись спиной к тёплому дереву, когда из ворот выехал чёрный внедорожник. Кирилл. Она узнала его профиль за стеклом - бледный, напряжённый, с плотно сжатыми губами. Он повернул на шоссе и скрылся за поворотом. Она подождала ещё минуту, прислушиваясь к звуку мотора. Мотор затих вдалеке. Она выждала ещё немного - на случай, если он забыл что-то и вернётся, - потом перемахнула через невысокий забор, ловко приземлившись на газон. Подошвы ботинок мягко коснулись земли, и она присела, оглядываясь.


Во дворе было тихо. Окна дома - тёмные, занавески задёрнуты, ни одного признака жизни. Наталья перевела дыхание, поправила лямку рюкзака и бесшумно двинулась к гаражным воротам. Те только начали закрываться - автоматика сработала, но видимо, Кирилл нажал пульт, когда выезжал, с небольшой задержкой. Секции с тихим, почти ласковым шуршанием поползли вниз, перекрывая проём. Наталья не растерялась. Она заметила у стены, прислонённую к водосточной трубе, пустую пластиковую канистру из-под питьевой воды - пятилитровую, прямоугольную, с жёсткими стенками. Она схватила её, присела на корточки и, когда ворота опустились на несколько сантиметров от земли, быстро просунула канистру под край.


Канистра встала на попа, упёршись в бетонный пол гаража и в нижнюю кромку ворот. Автоматика попыталась опустить створку дальше, но упёрлась в препятствие, издала короткий механический всхлип и остановилась. Внизу осталась щель шириной сантиметров двадцать - достаточно, чтобы пролезть.


Наталья опустилась на колени, просунула голову и плечи в образовавшийся проём. Она подтянулась на руках, втянула живот и, извернувшись, вползла внутрь гаража. Ботинки с глухим стуком коснулись бетонного пола. Она встала, отряхнула колени и огляделась.


***


Ничего не изменилось с предыдущего раза - все так же пахло бензином, масляной краской и ещё чем-то химическим, резковатым. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, заставленные банками, бутылками, коробками. Свет проникал сквозь узкое окно под потолком, затянутое паутиной, и в принципе этого было достаточно, чтобы ориентироваться. Тени от стеллажей лежали на полу длинными полосами, и в этих тенях можно было легко спрятаться, если бы понадобилось.


Наталья подошла к стеллажу, нашла знакомую бутылку из тёмного стекла с этикеткой, на которой было написано "Тосол". Она взялась за неё, повернула. Бутылка поддалась с лёгким щелчком, и в стене что-то зажужжало. Часть стены - широкий прямоугольник - бесшумно отодвинулась в сторону, открывая проход. За ним, в полумраке, виднелась массивная железная дверь с блестящей панелью кодового замка.


Наталья подошла ближе, провела пальцами по холодному металлу. Кнопки - цифры от нуля до девяти - были стёрты от частого использования, некоторые едва читались. Она вспомнила код, который вытянула из Сергея: девять, семь, два. Один раз. Набрала цифры. Замок щёлкнул, и дверь с мягким шипением открылась, пропуская её внутрь.


Она шагнула в темноту. Лестница вела вниз - крутая, бетонная, с высокими ступенями, кое-где покрытыми пылью и мелкими камешками. Наталья достала телефон, включила фонарик. Жёлтый луч выхватил из темноты стены, качественно оштукатуренные, и низкий потолок, на котором все же кое-где виднелись следы протечек. Она спускалась медленно, стараясь не шуметь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.


Внизу было темно и сыро. Она осветила фонариком коридор - узкий, с низким потолком, уходящий вперёд, в неизвестность. Стены были бетонными, голыми, только кое-где на них виднелись ржавые пятна и разводы. У Натальи возникла ассоциация с бункером. Она пошла вперёд, освещая путь. Её шаги, несмотря на все усилия, гулко отдавались в тишине.


Она не услышала шагов сзади. Не почувствовала ни движения воздуха, ни чужого присутствия.


Рука в перчатке схватила её сзади, зажав рот. Ладонь была цепкой, сильной, с длинными пальцами, и пахло от неё табаком и чем-то сладковатым. Что-то мягкое, влажное прижалось к её лицу - ткань, пропитанная жидкостью, - и резкий, сладковатый запах ударил в нос. Хлороформ. Наталья рванулась, пытаясь вырваться, но рука держала крепко, словно стальные тиски. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула эта сладкая, удушливая гадость. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами, и она провалилась в темноту, даже не успев вскрикнуть. Тело обмякло, и последнее, что она почувствовала, - это как чужие руки подхватывают её, не давая упасть. Потом ничего. Только темнота, глубокая, засасывающая.


## Глава 28


Кирилл припарковал внедорожник на обочине у ручья, заглушил мотор и вышел. Майское солнце стояло высоко, и лес вокруг был залит ровным, спокойным светом. Пахло хвоей, влажной землёй и молодой листвой. Ручей, неширокий, но быстрый, журчал по камням, и этот звук казался здесь единственным живым, кроме ветра, шелестевшего в кронах.


Он огляделся. Поляна, о которой говорила Наталья, была пуста. Он прошёл к тому месту, где они сидели в прошлый раз, - у старого поваленного дерева, поросшего мхом. Никого. Он достал телефон, проверил - сообщений не было. Набрал её номер - длинные гудки, потом "абонент недоступен".


Он ждал. Минуты тянулись медленно. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Кирилл курил, глядя на воду, на камни, на отражение облаков в быстром течении. В голове крутились обрывки мыслей: что, если она не приедет? Что, если это ловушка? Что, если Татьяна ошиблась?


Прошло полчаса. Кирилл уже начал думать, что Наталья не появится, когда заметил на дороге знакомый силуэт. "Рено" Натальи стоял на противоположной стороне поляны, у кромки леса, но внутри никого не было. Машина была пуста. Он подошёл ближе, присмотрелся к тому, что внутри. Ни рюкзака, ни вещей - ничего. Только пустота.


Он оглядел поляну, лес, но не увидел ни следа девушки.


Мышкин уже хотел набрать номер Татьяны, когда телефон зажужжал. Экран засветился, высветив её имя.


- Алло? - сказал он.


- Возвращайся, - ответила Татьяна. Голос её был спокойным, почти будничным, словно речь шла о том, что пора обедать.


- Что случилось? - спросил Кирилл, чувствуя, как внутри поднимается напряжение.


- Она здесь, - ответила Татьяна. - Я жду. Возвращайся.


Короткие гудки. Кирилл убрал телефон в карман, на всякий случай ещё раз оглядел пустую поляну, потом сел в свой внедорожник и развернулся в сторону дома.


***


Он спустился в подвал через гараж, прошёл по коридору и открыл хорошо знакомую дверь - в потайную комнату Татьяны, которая была незаперта. Внутри из-за отсутствия окон было полутемно - горела только неяркая потолочная люстра.


Наталья сидела на деревянном стуле посреди комнаты, примотанная изолентой к подлокотникам и ножкам. Руки её были неестественно вытянуты, ноги сведены вместе, и она не могла пошевелиться. Голова её была опущена, светлые волосы падали на лицо, закрывая его. Рядом, на полу, лежал её серо-зелёный рюкзак - вместительный, с кожаными вставками и металлической фурнитурой, которая тускло поблёскивала в свете лампы.


Кирилл достал из ящика стола маленький пузырёк с нашатырём, подошёл к Наталье, открыл его и поднёс к её носу. Резкий, удушливый запах ударил в воздух. Наталья дёрнулась, закашлялась, и её глаза распахнулись - мутные, непонимающие, с расширенными зрачками. Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд.


- Тихо, - сказал Кирилл, кладя пузырёк на полку. - Не дёргайся. Бесполезно.


Наталья огляделась, пытаясь понять, где находится. Взгляд её скользнул по стенам, увешанным портретами, которые она изучала по репродукциям, но вблизи они казались ещё более живыми, почти пугающими. Глаза на портретах смотрели на неё с немым укором. На столе в беспорядке лежали широкие листы с какими-то эскизами, тихо шелестел компьютер.


- Где я? - прохрипела Наталья. Голос её был слабым, срывающимся.


- У меня, - ответил Кирилл. - В подвале. Ты первый человек "со стороны", кто попал сюда.


Она дёрнулась, пытаясь освободиться, но изолента держала крепко. Лента была намотана в несколько слоёв, плотно, но не слишком туго - так, чтобы только не дать возможности сдвинуться.


- Зачем? - спросила она, глядя на него. - Зачем ты притащил меня сюда?


- Не я, - Кирилл покачал головой. - Она.


Он кивнул в сторону кресла, стоявшего в тени. Наталья повернула голову и увидела женщину. Татьяна сидела, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, просматривая что-то на компьютере. На ней была простая чёрная водолазка с высоким воротом и тёмные брюки. Волосы её, светлые, длинные, падали на плечи, привычно закрывая половину лица. Она не курила сейчас - сигарета лежала в пепельнице на подлокотнике, догорая. В комнате было тихо, только слышно было, как где-то за стеной капает вода.


- Ты хотела меня видеть? - спросила Татьяна, не оборачиваясь. В её тоне не было ни угрозы, ни насмешки - скорее усталое любопытство.


Наталья смотрела на неё, пытаясь понять, кто это. Голос был знакомым - тот самый голос, который она слышала в записи, тот самый, который сказал: "Без меня ты ремесленник". Женщина из мастерской. Женщина, которая пряталась в подвале.


- Кто вы? - прошептала Наталья, чувствуя, как пересыхает в горле.


Татьяна усмехнулась, но в усмешке не было злорадства. Она медленно поднялась, подошла к Наталье, остановилась в метре от неё, глядя сверху вниз. Её лицо было спокойным, почти безразличным.


- А ты не догадываешься? - спросила она. - А ведь ты искала меня. И нашла.


Она поднесла руку к лицу, пальцами отвела прядь волос, закрывавшую левую половину.


Наталья увидела.


Одна половина лица была красивой - правильные черты, тонкая кожа, высокие скулы, светлая бровь. Глаз на этой половине был живым, внимательным, и в нём читался холодный, спокойный ум. Вторая половина была сильно обожжена. Кожа сморщилась, стянулась, была покрыта багровыми рубцами, которые тянулись от виска к подбородку, искажая черты, превращая эту часть лица в страшную маску. Глаз на этой стороне был полуприкрыт, веко опущено, и казалось, что женщина тебе подмигивает. И через всю щеку, от скулы к подбородку, тянулся глубокий неровный шрам - след от удара, который нанёс Павел Тумасов много лет назад. Шрам был бледным, но отчётливо видным, и он пересекал рубцы ожогов, делая лицо ещё более жутким. Контраст был разительным - прекрасное и изуродованное, живое и мёртвое, всё в одном лице.


Наталья ошалело отшатнулась в кресле, насколько позволяла изолента. Стул скрипнул, но не сдвинулся с места. Она не могла отвести взгляд.


- Татьяна Белявская, - выдохнула она резко.


- Ты меня знаешь? - удивилась Татьяна, убирая прядь обратно. - Да, это я.

- Я наводила о вас справки, - с вызовом ответила Наталья. - Даже ездила в Баку и общалась с людьми, которые вас знали.

- Ну вот, перед тобой та, которую ты искала. Не сгорела, как видишь. Выжила.


Белявская повернулась и медленно пошла обратно к креслу, но не села, а остановилась у эскизов. Её движения были медленными, почти ленивыми.


- Стало быть, ты знаешь, кто я, - сказала она, не оборачиваясь. - Теперь знаешь, как я выгляжу. И что я делаю.


- Я просто хотела понять... - начала Наталья, но Татьяна перебила её, повернувшись.


- Понять? - переспросила она. - Ты хотела понять, почему его картины такие странные? Почему в них так много красного? Почему они кажутся живыми? Ты сама хотела этого. И поэтому ты здесь.


Она подошла к столу, взяла компьютерную мышку, покрутила её в руках, поставила на место.


- В общем, так. Ты это поймешь. Но и нам дашь кое-что.


Наталья снова дёрнулась, проверяя, нет ли слабины в изоленте. Лента держала крепко. Она посмотрела на Кирилла, который всё это время стоял у стены, прислонившись плечом к бетону, и молчал. Его лицо было бледным, глаза усталыми, но спокойными.


- Кирилл, - позвала она. - Помоги мне. Пожалуйста.


Он не ответил. Только опустил глаза и чуть покачал головой.


- Не поможет, - сказала Татьяна, садясь в кресло и беря сигарету. Она щёлкнула зажигалкой, прикурила, выпустила струю дыма. - Он делает то, что я говорю. Всегда.


- Зачем ты ей подчиняешься? - спросила Наталья, глядя на Кирилла. - Ты же не раб. Ты свободный человек.


Кирилл поднял глаза, посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Татьяну. Татьяна кивнула, разрешая говорить.


- Потому что без неё я никто, - сказал он тихо. - Она сделала меня художником. Всё, что у меня есть - это она.


- Совершенно верно, - ответила Татьяна спокойно. - Рисую я. А он просто... выставляется. Картины мои. Я выражаю себя через Кирилла.


Она встала, подошла к Наталье, наклонилась так, чтобы их лица были на одном уровне. Её дыхание было тёплым, с запахом табака.


- Ты хотела меня видеть - вот я. Смотри. Запоминай напоследок.


Наталья смотрела в её глаза - один живой, внимательный, другой - полуприкрытый, безжизненный. И в этом взгляде не было ни жалости, ни сомнения. Только холодная, спокойная уверенность.


- Что ты со мной сделаешь? - спросила Наталья, стараясь, чтобы голос не дрожал.


- Ты поможешь мне, - ответила Татьяна, выпрямляясь. - Поможешь написать новую картину. Это будет потрясающий замысел. Вот для этого... ты сгодишься.


Она вышла в дальнюю комнату и через несколько минут пришла с какой-то картиной. Татьяна поставила ее на стол, повернув лицом к Наталье. Свет от люстры упал на полотно, и девушка увидела портрет мужчины средних лет, сидевшего в глубоком кресле. Обычный портрет. Правильные черты, спокойное выражение лица, нейтральный фон. Всё было аккуратно, даже профессионально, но в этой работе не было ничего, что заставило бы остановиться, замереть, забыть о времени.


- Это написал Кирилл, - сказала Татьяна, обводя рукой контур лица. - Техника неплохая, композиция правильная, светотень выверена. Но посмотри на него - он мёртвый. Нет жизни, нет души. Мимо такой картины посетитель пройдёт, даже не задержавшись.


Кирилл, стоявший у стены, сжал челюсти, но промолчал. Наталья заметила, как его пальцы сжались в кулаки, но он не возразил.


- А это моя работа, - Татьяна взяла со стены другую картину, поменьше, и поставила рядом. - Вот здесь видно, что такое настоящая живопись.


Наталья увидела лицо. Женщина, немного старше её, с тёмными волосами и глубокими глазами. Портрет был написан в той же манере, что и все работы Мышкина, которые она изучала, - плотные, почти пастозные мазки, доминирование красного цвета разнообразных тонов. Но здесь красный был не фоном, не акцентом - он был самой плотью. Он струился по щекам, пульсировал в тенях, жил в каждой капле, в каждом мазке. Глаза женщины смотрели с холста так, будто она была жива, будто она сейчас моргнёт или повернёт голову. Казалось, что от картины исходит тепло.


Наталья почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она видела репродукции, но вживую - вблизи, в этом легком полумраке, - эффект был в сотни раз сильнее.


- Как... - прошептала она. - Как ты это делаешь?


Татьяна усмехнулась, поставила картину на место, подошла к столу, взяла банку с краской.


- Секрет, - сказала она, открывая крышку. - Но раз ты всё равно здесь, и вряд ли уже кому-либо расскажешь, я могу поделиться.


Она принесла из своей мастерской и поднесла банку к лицу Натальи, наклонила. Внутри была тёмно-красная, густая субстанция, пахнущая железом и чем-то сладковатым.


- Это не просто краска, - сказала Татьяна. - Это кровь. Человеческая кровь. Смешанная с особыми пигментами, смолами и лаками. Я научилась сохранять её живой, не давать свёртываться. А главное - в ней остаётся память. Память о том, кто был носителем.


Она закрыла банку, поставила на место.


- У каждого человека своя кровь. Свой состав, свои особенности. И когда я пишу портрет, я использую кровь того, кого пишу. Только тогда картина становится живой. Только тогда на холсте остаётся настоящая душа.


Наталья почувствовала, как внутри всё переворачивается. Она вспомнила слова Павла Тумасова в бакинской больнице: "Она рисовала кровью. Их кровью". И фотографии в журнале, и портреты на стенах. Теперь она понимала, почему все эти люди смотрели на неё с таким странным выражением - словно знали что-то, что не мог знать никто из живых.


- Это невозможно, - прошептала она. - Кровь... она свёртывается, портится. Хранить её... использовать для живописи...


- Возможно, если знаешь химию, - перебила Татьяна. - Я изучала её много лет. Нашла формулы, реагенты, которые сохраняют состав. И главное - секрет, который я открыла сама.


Она подошла к Наталье, наклонилась, заглянула в глаза.


- Ты поняла, да? Ты поняла, в чём мой секрет.


Наталья кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутились обрывки мыслей: фотографии из леса, чёрные пакеты, кости, образцы. Всё это складывалось воедино.


- Зачем ты мне это говоришь? - спросила она наконец. - Зачем раскрываешь тайну?


- Потому что ты поможешь мне написать новую картину. - ответила Татьяна, выпрямляясь.


- Какую картину? - Наталья почувствовала, как холодок пробежал по спине.


- Твой портрет, - сказала Татьяна.


Она поймала нечто в глазах Натальи и - утвердительно кивнула. Но не ей, а Кириллу, который все это время находился за спиной пленницы.

Наталью чем-то ужалило. В шею. И она снова провалилась в темноту.


## Глава 29


Сознание возвращалось медленно, как будто она всплывала из вязкой, ледяной чёрной воды. Первым пришло ощущение холода, потом - запах: смесь масляных красок, льняного масла и формалина, такой сладковато-химический, от которого начинало кружиться в голове. Она открыла глаза.


Наталья сидела на жёстком деревянном стуле прямо посередине небольшого помещения. Это была совсем не та комната, где она очнулась в первый раз. Тогда было просторно, почти уютно - мягкий свет, кресло, стены, увешанные портретами. Здесь же всё было по-другому.


Эта мастерская оказалась крошечной, тесной, в отличие от той, где священнодействовал Кирилл. Стены - голый бетон, кое-где покрытый масляными пятнами и потеками краски. Окон не было вообще - спёртый химический воздух гонял по кругу старый вентилятор, прикрученный к балке под самым потолком. Он мерно гудел, создавая монотонный, усыпляющий фон, от которого хотелось закрыть глаза и просто отключиться.


Но Наталья боролась со сном.


Она заставила себя осмотреться. Жёлтый свет двух ламп, вмонтированных в потолок, придавал помещению рабочий вид. В углу теснился низкий металлический стеллаж, забитый склянками, колбами и банками с мутными, тёмными жидкостями. Рядом, на грубом деревянном столе, лежали хирургические инструменты - скальпели с узкими лезвиями, анатомические зажимы, иглы, полые трубки, пузырьки с непонятными реагентами. В центре комнаты, в пятне света, возвышался мольберт с натянутым холстом - чистым, белым, пугающе девственным.


Она снова дёрнулась, пытаясь встать.


Кожаные ремни, широкие, с блестящими пряжками, охватывали её талию и лодыжки, пристёгивая к стулу. Сидели они плотно, но не врезались в кожу - Татьяна знала, как обращаться с телом, чтобы не оставлять лишних синяков. Зато руки были свободны. Наталья пошевелила пальцами, сжала и разжала кулаки. Зачем? Зачем оставлять ей свободу? Она не знала.


Она сглотнула вязкую слюну и оглянулась ещё раз. В дальнем углу заметила несколько картин, стоявших на полу, прислонённых холстом к стене. Видна была лишь обратная сторона подрамников с пятнами краски на краях.


Вскоре входная дверь с тихим скрипом отворилась, и в мастерскую шагнула Татьяна.


На ней был старый, заляпанный разводами краски халат, надетый поверх чёрной водолазки и тёмных брюк. Волосы - длинные, светлые - она привычно убрала на правую сторону, оставив открытой лишь не изуродованную ожогами половину лица. Золотистые пряди падали на плечи, переливаясь при каждом движении. Она подошла к столу, провела пальцами по холодной стали скальпеля, взяла его, покрутила - луч света скользнул по лезвию, отразившись крошечным зайчиком.


Наталья смотрела на её руки. Пальцы Татьяны были длинными, изящными, с идеальным маникюром. Никаких следов ожогов, никаких шрамов. Она могла держать кисть, смешивать краски, выводить тончайшие линии. Она действительно рисовала сама. Кирилл был только ширмой, прикрытием.


- Пришлось прибираться, - сказала Татьяна, не оборачиваясь. - Это заняло немало времени.


- Почему же? - Наталья несмотря ни на что старалась выглядеть спокойной.


Татьяна усмехнулась. Скрытая прядью половина лица оставалась неподвижной - страшной, обожжённой, покрытой багровыми рубцами и глубокими шрамами. Та, что была видна, сохранила правильные черты, тонкую кожу, высокие скулы. Один глаз - живой, внимательный, холодный. Другой, полуприкрытый складкой стянутой кожи, казался слепым, мёртвым.


- Из-за тебя, - ответила Татьяна, кладя скальпель на стол. - После твоего расследования сюда могут нагрянуть с обыском.


Наталья помолчала. Глотка пересохла, язык прилипал к нёбу. Она облизнула губы и спросила:


- У тебя есть закурить?


Татьяна подняла бровь - живую, на здоровой половине лица.


- В мастерской? - Она оглядела стеллажи с легковоспламеняющимися жидкостями, банки с растворителями, стопки бумаги. - Вообще-то нежелательно. Опасно. Но ради тебя... сделаю исключение.


Она подошла к дальнему стеллажу, достала с полки смятую пачку сигарет, извлекла одну, зажала в губах, прикурила от старой зажигалки с выцветшим рисунком. Сделала глубокую затяжку, выпустила дым в сторону. Потом подошла к Наталье, сунула сигарету ей в пальцы.


- Держи.


Наталья взяла, поднесла к губам, затянулась. Горький, едкий дым обжёг горло, но это было приятно - хоть какое-то ощущение, кроме страха и тошноты. Она выпустила струю дыма вверх, к гудевшему вентилятору. Руки дрожали, но она заставила себя держаться спокойно.


- Как у тебя всё так продумано, - сказала Наталья, кивнув на ремни. - Удивлена, что ты рисуешь сама.


Татьяна повернулась к ней. В её живом глазу заплясали искорки - то ли смех, то ли злость.


- А кто же ещё? - спросила она. - Кирилл? Он не художник. Он ремесленник. Техника есть, души нет. Я учу его годами, но без меня он даже мазок не может положить правильно. Я создаю краски, я выбираю композицию. Я управляю кистью, даже когда не держу её в руке. Через него. Через его пальцы.


- Телепатия? - Наталья затянулась, стараясь не кашлять.


- Химия, - отрезала Татьяна. - Дай сюда.


Она забрала у Натальи окурок, затушила о край металлической банки, бросила в ведро.


- Ты знаешь, как я нашла его? - спросила Белявская, не глядя на неё.


- Откуда?


- В даркнете, - просто ответила Татьяна. - На специфических форумах. Ты даже не представляешь, сколько там таких, как он. Одиноких, потерянных, жаждущих чего-то большего. Анонимность развязывает языки. Там не боятся признаваться в самых тёмных желаниях.


Она взяла со стола маленький пузырёк, повертела в пальцах - в свете лампы жидкость внутри отливала красным.


- Я сидела на форумах про каннибализм. Несколько лет, ещё с начала нулевых. Искала таких же, как я. Потом поняла, что настоящих там почти нет. Все фантазёры, позёры. А потом появился он. Молодой, злой, одержимый. Он был не фантазёр. Он уже пробовал. Я это очень быстро поняла - все его истории, всё было описано так детально, что мне стало ясно - он пишет правду. Ему нужен был наставник.


- И ты стала им? - спросила Наталья.


- Я дала ему цель, - ответила Татьяна, ставя пузырёк на стол. - Я дала ему направление. Я научила его использовать то, что он делал, для искусства. Мы нашли друг друга. Он - мои руки, я - его гений.


- А Сергей?


- Ах, Сергей, - Татьяна позволила себе улыбку. - С Сергеем мы познакомились раньше. Я уже покинула родной Баку. Сергей был близкий друг моего брата. Он помогал мне доставать реактивы, формалин, нужные препараты. Он никогда не задавал вопросов. Всегда платил вовремя. И он не знал всего. Не знал, что Кирилл - это я. Думал, я просто его муза.


Она подошла к столу, взяла стопку бумаг, перевязанную бечёвкой. На верхней странице было несколько строчек на английском, с пометками на полях.


- Сергей хороший исполнитель, - сказала Татьяна, кладя бумаги обратно. - А Кирилл... Кирилл - мой холст. Мой инструмент. Мой проводник.


Наталья смотрела на её руки, на длинные, ухоженные пальцы.


- Как же ты скрывалась все эти годы? - дерзко спросила она. - Ведь у тебя стала такая... бросающаяся в глаза внешность.


- Мир не без добрых людей, - хмыкнула Татьяна, просматривая надписи на баночках и склянках, стоявших на полке. - Таких людей как я, с такими же пристрастиями, немного, но мы существуем и даже, представь себе, помогаем друг другу. Нечто вроде тайного общества.


- У тебя так хорошо всё схвачено, - сказала она. - И всё-таки ты боишься за свое будущее.


- Благоразумие - не страх, - ответила Татьяна. - Я просто просчитываю все варианты.


Она подошла к шкафчику, стоявшему в углу, открыла дверцу. Оттуда Татьяна достала стеклянную бутылку с тёмной жидкостью, плеснула в стакан.


- Пей, - сказала она, протягивая Наталье. - У тебя пересохло в горле.


Наталья взяла стакан. Жидкость была густоватой, тёмно-вишнёвого цвета, пахла ягодами и чем-то ещё - терпким, вяжущим. Она осторожно отпила. Вкус оказался сладковатым, с кислинкой, и действительно утолял жажду. Горло перестало саднить.


- Что это? - спросила она.


- Компот, - усмехнулась Татьяна. - Из сушёных яблок и вишни. Не бойся, не человеческая кровь. Она слишком солёная, чтобы её пить.


Наталья допила, отдала Татьяне, которая забрала его, поставила на стол.


- А теперь, - сказала она, садясь напротив, на низкий табурет, - расскажи мне о Сергее.


- О чём? - голос Натальи дрогнул.


- Что с ним случилось? Ты его убила? Или он просто сбежал?


Наталья смотрела в её живой глаз, стараясь не смотреть на изуродованную половину лица.


- Я не убивала, - ответила она твёрдо. - Он сам...


- Сам? - Татьяна усмехнулась. - Упал? Споткнулся? Или ты ему помогла?


- Он упал, - сказала Наталья. - Провалился в дыру. Не рассчитал.


Татьяна не ответила сразу. Её живой глаз смотрел на Наталью внимательно, холодно, почти изучающе. Единственная видимая половина лица была спокойна - ни тени гнева, ни сожаления. Только любопытство.


- Дыру? - переспросила она, обходя Наталью сзади. - Ты подготовила ловушку. Хорошо соображаешь.


Наталья промолчала. Она смотрела прямо перед собой, в белый холст, который ждал её портрета. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась дышать ровно.


Татьяна вернулась к шкафчику, достала ту же бутылку с тёмной жидкостью, снова наполнила стакан. Протянула Наталье.


- Попей еще. Тебе нужно восстановить силы. Не каждый день встречаю такую интересную собеседницу.


Наталья взяла стакан. Внутри всё сжалось - что-то подсказывало, что пить не надо. Но горло после укола Кирилла першило, язык все еще прилипал к нёбу, и она сделала глоток. Вкус был тем же сладко-терпким, с кислинкой, но после двух новых глотков стало казаться, что в нём появилась лёгкая, едва уловимая горчинка. Она отпила ещё, поставила стакан на колено.


- Расскажи подробнее, - Татьяна села напротив, на низкий табурет, сложив руки на коленях. - Как он упал? Что ты сделала?


Наталья облизнула губы.


- Я накрыла дыру фанерой, - сказала она, понимая, что слова выходят слишком медленно, каждое - как сквозь вату. - Он наступил... фальшивый пол провалился... и он повис на краю.


- А потом?


- Потом... - В голове начал разливаться странный, тягучий туман. Она попыталась сжать кулак - получилось плохо. - Он держался. Я... я задала вопросы. Он сказал код. Сказал, что Кирилл убивал.


Татьяна кивнула, не отводя взгляда.


- Что ещё говорил Сергей?


Наталья открыла рот, но слова словно застревали где-то в горле. Она сглотнула - с трудом, будто язык распух.


- Он говорил... что ты... что вы... - Она замолчала, пытаясь сосредоточиться. Края комнаты начали расплываться. Жёлтый свет ламп стал неестественно ярким, потом снова тусклым. Вентилятор под потолком гудел теперь где-то очень далеко, хотя Наталья чувствовала, что он прямо над ней.


- Что мы? - мягко спросила Татьяна, подаваясь вперёд.


- Что вы использовали химию... чтобы... - Наталья запнулась. Ей показалось, что стены вокруг качнулись. Она закрыла глаза на секунду, открыла - мастерская стояла на месте, но в воздухе что-то изменилось. Запахи стали резче - до тошноты сладкий формалин, масляная краска, озон от вентилятора. И ещё что-то - металлический, холодный привкус, который она чувствовала на языке.


- Может, хватит? - прошептала она, понимая, что её речь становится невнятной.


- Нет, - спокойно ответила Татьяна. - Мне очень интересно. Что он сказал про меня? Что я делала с их...


Она не договорила.


Наталья почувствовала, как мысли ее путаются. В груди стало горячо, потом холодно, потом снова горячо. Она схватилась за подлокотник стула, пальцы не слушались - они скользили по дереву, не находя опоры. Стакан выпал из руки, упал на бетонный пол, но не разбился - только глухо ударился и покатился в сторону. Остатки тёмной жидкости растеклись лужицей, и в свете лампы Наталье показалось, что она пульсирует, дышит.


Она хотела сказать что-то ещё, но слова превратились в невнятное мычание. Голова стала тяжёлой, невыносимо тяжёлой, и она опустила её на грудь.


Вокруг что-то происходило. Она слышала шорохи - шаги, быстрые, лёгкие. Кто-то двигался рядом - то ли Татьяна, то ли кто-то ещё. Хлопнула дверь. Послышался новый голос, низкий, мужской. Кирилл. Он о чём-то спросил, но слов Наталья не разобрала. Татьяна ответила - отрывисто, резко.


Потом послышался звон металла - инструменты на столе, скальпели, зажимы. Кто-то задвигал их, перекладывал. Наталья попыталась поднять голову - не смогла. Веки стали свинцовыми, мир вокруг рассыпался на пятна света и тени.


Последнее, что она услышала, прежде чем провалиться в темноту, - голос Татьяны:


- Убери это и это. Принеси ту самую низенькую кушетку. Тогда я смогу начать.


Потом наступила тишина. Глубокая, чёрная, густая, как тот сладкий напиток, который она пила несколько минут назад. Или вечность назад. Она не знала. Она ничего не знала.


Она отключилась.


## Глава 30


День начался для Ильи с того, что он, едва открыв глаза, потянулся к телефону на тумбочке. Экран засветился: ни одного сообщения от Натальи. Ни звонка, ни эсэмэс. Он перечитал переписку за вчерашний вечер - последние сообщения обрывались на её "Созвонимся завтра". Он набрал номер. Гудки. Пять, десять, пятнадцать. "Абонент недоступен". Сбросил, набрал снова. То же самое.


"Может, у неё батарейка села", - подумал Илья, лёжа на спине и глядя в потолок. Но что-то внутри него - то самое шестое чувство, которое не обманывало его ни разу - говорило, что всё не так.


***


Он приехал по её адресу через час. Поднялся на третий этаж старого дома, не обращая внимания на то, что тяжело дышит - нёсся, как заправский бегун, перепрыгивая через две ступеньки.


Лена открыла дверь почти сразу, несмотря на начало восьмого. Она была в длинной футболке и домашних штанах, волосы собраны в небрежный пучок, глаза припухли от недосыпа. На её лице застыло выражение тревоги, которое она пыталась скрыть за маской радушия.


- Илья? - удивилась она. - Ты чего так рано?


- Наталья не отвечает, - сказал он, переступая порог. - Ты знаешь, где она?


- Я думала, она у тебя, - Лена провела рукой по волосам. - Она вчера вечером ушла, сказала, что по делам. И пропала.


Илья прошёл в комнату Натальи. Всё было на своих местах: стол, заваленный книгами и распечатками, стена с вырезками, ноутбук в закрытом состоянии. На стуле висела её любимая куртка-рубашка - та самая, бежевая, с двумя нагрудными карманами, слегка великоватая. Он подошёл к столу, взял блокнот - последние страницы были вырваны.


- Она ничего не говорила перед уходом? - спросил он, поворачиваясь к Лене.


- Сказала, что у неё важная встреча с другом, - Лена замялась. Её взгляд метался по комнате, будто она искала там подсказку. - И если с ней что-то случится, отдать тебе конверт.


- Какой конверт?


Лена вышла в коридор, вернулась с плотным, пузатым жёлтым конвертом. На нём не было ни адреса, ни подписи. Илья взял его, взвесил на руке - было тяжеловато.


- Она сказала, что там всё, - добавила Лена, и голос её дрогнул. - Вся информация.


Илья не стал открывать при Лене. Он сунул конверт во внутренний карман куртки, поблагодарил и вышел. Внутри всё кипело - негодование, страх, отчаяние смешались в один тугой комок, который давил на грудь.


***


В машине он разорвал конверт. Внутри лежала флешка, несколько фрагментов костей, запечатанных в полиэтилен, листы с записями Натальи её характерным размашистым, быстрым, хорошо знакомым ему почерком. Две распечатки диалогов с диктофона с расшифровкой. И короткая записка, написанная опять же рукой Натальи:


"Илья, если ты читаешь это, значит, я не смогла связаться с тобой. Я нашла и сфоткала место, где Сергей закапывал пакеты с останками жертв. Как ты помнишь, я передала тебе образцы. Если со мной что-то случится, иди со всем этим в полицию. Не тяни. Наталья".


Илья перечитал записку трижды, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Он достал телефон, набрал номер знакомого - оперативника из МВД, с которым пару раз пересекался по работе, когда консультировал его по поводу вменяемости сложного пациента в рамках уголовного дела. Тот взял трубку после третьего гудка.


- Слушай, - сказал Илья, не тратя время на приветствия. - Мне нужна твоя помощь.


***


Кафе "Встреча" располагалось в двух кварталах от УВД по Юго-Западному административному округу, в тихом переулке, где редко проезжали машины. Илья заказал столик у окна, откуда была видна улица, и сел, нервно постукивая пальцами по столешнице.


Майор Сарычев появился через десять минут - коренастый, с короткой седоватой стрижкой и усталым лицом человека, который видел за свою карьеру слишком много, чтобы чему-то удивляться. Он сел напротив, кивнул официанту, заказал чёрный кофе без сахара.


- Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы это всё заполучить, - Илья положил на стол перед майором пухлый конверт. - Здесь всё: рассказы свидетелей в Баку, фотоматериалы, результаты экспертизы, проведённой моими знакомыми, координаты захоронений в лесу.


Сарычев взял конверт, взвесил его на ладони.


- Садись, - кивнул он на стул. - Рассказывай по порядку. И без эмоций.


Илья сел, поправил галстук. Официант принёс кофе, поставил чашку перед майором, но Сарычев даже не притронулся.


- Наталья Логинова - моя знакомая, - начал Илья. - Исчезла пару дней назад после того, как передала мне улики против художника Кирилла Мышкина и его сообщницы Татьяны Белявской, художницы из Баку.


Сарычев включил диктофон, достал блокнот.


- Я слушаю.


***


Илья говорил почти час. Он рассказал о том, как Наталья поехала в Баку по следам Павла Тумасова, как нашла старые газетные заметки с фотографией Татьяны, как сравнила её с портретом кисти Мышкина. О диктофоне, который она оставила в мастерской, когда пришла под видом любопытной студентки. О погибшем звукорежиссёре Фиме, которого, судя по записям Натальи, убили, чтобы он не успел расшифровать запись голосов в мастерской Кирилла. О слежке за Сергеем - менеджером Мышкина - и обнаруженных в подмосковном лесу человеческих останках. О том, как она взяла образцы костей и передала их ему для экспертизы.


Сарычев слушал не перебивая, иногда задавал короткие, точные вопросы:


- Фотографии захоронений?


- Все на флешке. И вот фото образцов костных фрагментов. - Илья достал из конверта несколько снимков крупным планом, разложил на столе. - А вот ещё образцы.


- Где результаты экспертизы?


- В конверте. Там же - заключение, что кости человеческие, и что на них есть следы формалина.


- Так где сейчас может находиться сама Логинова?


- Я не знаю, - ответил Илья, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. - Она не выходит на связь. Я был у неё дома - подруга сказала, что она уехала по делам и не вернулась.


Сарычев задумался, постукивая ручкой по блокноту. Материалы, собранные Натальей, выглядели убедительно. Образцы костных фрагментов, признанных экспертами человеческими, были упакованы в прозрачные пакетики с бирками. Илья вставил флешку в свой ноутбук и фотографии показали чёрные мешки, извлечённые из земли, самодельный кодовый замок на железной двери - всё это создавало картину мрачного, хорошо продуманного преступления.


- Здесь может хватить на возбуждение дела, - сказал наконец Сарычев, отодвигая чашку с остывшим кофе. - Но без тела Логиновой или хотя бы четкого установления факта её похищения руководство может притормозить процесс. Мы имеем дело с публичной фигурой. Художник, известный не только в стране, но и за рубежом, меценаты, чиновники. Скандал обещает быть громким.


- Значит, вы ничего не будете делать? - с горечью спросил Илья.


- Я этого не говорил, - Сарычев положил флешку в конверт, закрыл его, уложил к себе в барсетку и встал. - Я передам всё наверх. А там пусть решают.


Он уже взялся за дверную ручку, когда Илья окликнул его:


- Что мне делать?


Сарычев обернулся, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.


- Оставайся неподалёку, - сказал он. - Будь на связи. Может, понадобятся ещё какие-то детали. И не пытайся сам лезть в это дело. Жди.


Он вышел, оставив Илью наедине с пустыми кофейными чашками и тяжёлым предчувствием беды.


***


Илья сидел в машине, припаркованной у обочины, и смотрел на серое здание УВД. Время тянулось медленно. Он уже несколько раз порывался уехать, остаться здесь всё равно было нечего - но что-то держало. Он взял телефон, проверил сообщения. Ничего. Набрал Лену - она не ответила.


Телефон завибрировал, когда на часах было уже около половины двенадцатого. Илья поднёс его к уху.


- Илья, давай поднимайся, - голос Сарычева звучал устало. - Я в кабинете двести шесть. Нужны твои письменные показания. Чтобы было больше оснований возбудить дело.


Илья не заставил ждать. Через пять минут он уже сидел в тесном кабинете с высокими потолками, листая бланк протокола. Сарычев диктовал вопросы, Илья отвечал, стараясь быть точным, ничего не упустить.


***


Через час Сарычев собрал все материалы плюс распечатки с флешки в папку, встал.


- Жди здесь, - сказал он и вышел, плотно закрыв за собой дверь.


Илья остался один. Он смотрел на портрет президента, висевший на стене, на старые, потрёпанные корешки папок на стеллаже, на пыльный фикус в углу. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.


***


- Зайди, закрой дверь, - полковник Андреев, начальник управления, сидел за массивным столом, просматривая бумаги.


Сарычев вошёл, аккуратно сел на краешек стула.


- Что за срочность, Евгений Петрович? - спросил Андреев, откладывая в сторону какие-то отчёты и беря в руки папку.


- Дело Мышкина, товарищ полковник, - Сарычев подался вперёд. - Фотографии захоронения неизвестных останков неподалеку от дома Мышкина. Другие материалы, которые передала свидетельница Логинова через своего друга, Илью Девяткина. Плюс его письменные показания. Мы провели выборочную проверку - информация подтверждается. Экспертиза костных фрагментов, изъятых из захоронения в лесу, показала их принадлежность человеку.


Андреев полистал папку, вчитываясь в строки.


- ДНК одного из образцов совпала с образцом, взятым из квартиры пропавшего два месяца назад курьера, - продолжил Сарычев. - Парня, который подрабатывал доставкой. У него остались пожилые родители в Рязани. Ранее не судим, наркотиками не увлекался, в криминальные сводки не попадал. Вот, заключение экспертизы. - Он протянул извлечённые из папки листы. - В пробах почвы из ямы присутствуют химические реагенты - формалин и уайт-спирит. Такие же составы применяются в живописи для фиксации пигментов и обработки холстов. Всё это может указывать на причастность к преступлению лиц, связанных с художественной деятельностью.


- А самого Мышкина? - Андреев поднял глаза.


- В принадлежащем ему доме пока не было обыска, поэтому связать его напрямую с останками или исчезновением людей проблематично, - признал Сарычев. - Однако мы запросили сведения с камер наружного наблюдения в районе лесного массива. Нужно всё перепроверить.


- Добро, - Андреев откинулся на спинку кресла. - Но это всё косвенные улики. Нам нужно нечто большее.


- Я понимаю, - Сарычев помялся, но всё же решился. - Вот ещё что, Евгений Петрович. Свидетельница, Наталья Логинова, исчезла. По словам её друга, она встречалась с Мышкиным. Она вела собственное расследование, наткнулась на... скажем так, на некие факты из его прошлого. И теперь её нет.


- Труп?


- Не найден.


- Почему не обратилась в полицию сама?


- Боялась, что не поверят, - ответил Сарычев, разводя руками. - Учитывая появившиеся факты, возможно, у неё были причины так думать. К тому же, учитывая связи Мышкина, она была не уверена, что в органы не позвонят куда следует.


Андреев задумался, проведя рукой по коротко стриженному затылку.


- И ещё, - добавил Сарычев, - вчера в районе кинотеатра "Юность" был найден труп мужчины. Оперативники установили личность - это Сергей Гурченко, менеджер Мышкина.


Андреев поднял бровь.


- Гурченко? Тот самый, который работал на художника?


- Он самый, - кивнул Сарычев. - Рядом с трупом обнаружен пистолет. Оружие у него было абсолютно легальное - "Глок", купленный семь лет назад, все документы в порядке. Но вот что странно: на ствол был навинчен глушитель.


- Глушитель? - Андреев нахмурился. - Это уже не просто самооборона. Глушитель - признак подготовленного, осознанного преступления.


- Именно, - подтвердил Сарычев. - И место смерти тоже вызывает вопросы. Кинотеатр давно заброшен, туда никто не ходит. Зачем Гурченко приехал в такое место? И что он там делал с пистолетом?


Андреев взял со стола телефон.


- Я сейчас свяжусь с судьёй, - сказал он, набирая номер. - Доложу дополнительные факты. Если она даст добро, завтра с утра проведём обыск у Мышкина.


- Можно будет получить санкцию на обыск сегодня? - спросил Сарычев.


Андреев покачал головой.


- Учитывая статус Мышкина, вряд ли. Никто не хочет рисковать скандалом и адвокатами. Судья будет осторожничать. Но я свяжусь с ней прямо сейчас, доложу дополнительные факты. Если она даст добро, завтра как раз с раннего утра проведём обыск.


Он взял со стола телефон.


- Я позвоню, - сказал он, набирая номер.


Сарычев кивнул, встал.


- Жду указаний, товарищ полковник.


Андреев уже говорил в трубку, кивая и покачивая головой, подтверждая услышанное. Сарычев вышел в коридор, тихо притворив за собой дверь.


***


Они расстались в вестибюле УВД. Светлые стены, казённый запах и редкие прохожие в форме создавали официальную, почти давящую атмосферу. Илья уже взялся за дверную ручку, когда Сарычев окликнул его:


- Подожди. Где остальные образцы?


Илья обернулся.


- На работе. В лабораторном холодильнике. Я их туда положил, чтобы сохранить для экспертизы.


Сарычев кивнул, сделал пометку в блокноте.


- Тогда давай так. Заезжай на работу, забери образцы и привези их сюда. Как можно скорее. Я выдам тебе потом справку, чтобы у начальства не было вопросов, почему ты отсутствуешь на рабочем месте.


- Хорошо, - ответил Илья, пряча руки в карманы.


- И помни, - добавил Сарычев, - ничего не предпринимай сам. Поручи дело профессионалам.


Они пожали руки, и Илья вышел на улицу. Было уже около двух. Он сел в машину, завёл мотор, но поехал не в сторону работы. Он повернул на шоссе, ведущее в Подмосковье, к дому Мышкина. Где-то там была Наталья. И он не мог больше ждать.


## Глава 31


Свет в мастерской горел ровно, без мерцания - две потолочные лампы дневного света заливали помещение белесой, стерильной яркостью. Запахи здесь смешались в тяжёлый, густой коктейль: масляная краска, льняное масло, спирт, формалин и что-то ещё сладковато-приторное, от чего кружилась голова. Стены из голого бетона, казалось, впитали эти ароматы за долгие годы, и теперь они выступали наружу, въедаясь в одежду, в волосы, в кожу.


Кирилл стоял у стеллажа с красками, перекладывая банки с места на место. Его движения были механическими, почти бесцельными. Татьяна сидела на низком табурете у стола, перебирая скальпели. Лезвия тускло поблёскивали в свете ламп.


- Я сегодня закончу картину, - сказала она, не поднимая головы. - Работа будет потрясающей. Я не могу её откладывать.


Кирилл повернулся к ней.


- А тело? - спросил он. - Что будем делать с ней потом?


- Утилизируем, - Татьяна пожала плечами, откладывая один скальпель и беря другой. - Как обычно. В лесу. Или в другом месте. Подумаем.


- Я убрал твою комнату, - сказал Кирилл. - Уничтожил все следы. Волосы, отпечатки, постельное бельё сожжено. Полы вымыты с хлоркой. Если сюда придут, ничего не найдут.


Татьяна подняла голову, посмотрела на него. Её живой глаз - внимательный, холодный - изучал его лицо.


- У меня есть свой человек в органах, - сказала она. - Он предупредит, если будет обыск. У нас будет время. Но даже если они придут внезапно, у нас есть легенда.


- Какая? - Кирилл подошёл ближе.


- На вопросы о жильце можно ответить, что там иногда жил Сергей. Спасался от городского шума и стрессов, - Татьяна усмехнулась. - Это объяснит отпечатки пальцев. А его нет в живых, так что подтвердить или опровергнуть некому.


- А если они найдут... её? - Кирилл кивнул в сторону стены, за которой было помещение с Натальей.


- Не найдут, - твёрдо сказала Татьяна. - Если ты всё потом сделаешь правильно. Ты ведь до этого всё делал правильно?


- Да, - ответил Кирилл, но в его голосе не было уверенности.


Татьяна встала, подошла к нему, положила руку на плечо. Пальцы её были холодными, цепкими.


- Иди, подготовь всё для написания картины, - сказала она. - А потом оставь нас одних. Мне нужна концентрация.


Кирилл кивнул, вышел из мастерской, закрыв за собой дверь. Татьяна осталась одна. Она подошла к столу, взяла пузырёк с мутноватой жидкостью, налила в стакан. Поставила его на поднос, добавила ещё несколько пузырьков, шприцы, вату, бинты, широкий пластырь в рулоне.


***


Наталья очнулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Голова была тяжёлой, язык прилип к нёбу, мысли путались, не складывались в связные предложения. Она попыталась открыть глаза - получилось не сразу. Веки были будто налиты свинцом.


Она лежала на спине. Поверхность под ней была твёрдой, холодной и узкой - что-то вроде низкого стола, покрытого клеёнкой. Воздух касался тела - она была совершенно голая. Наталья пошевелилась - и почувствовала, что запястья и лодыжки стянуты эластичными, но жёсткими ремнями. Они не врезались в кожу, но и не давали двинуться.


Она повернула голову. Рядом, на низком табурете, сидела Татьяна. На ней был тот же фартук с анатомическим принтом - на этот раз надетый прямо на голое тело. Светлые, длинные волосы были аккуратно убраны назад, открывая обожжённую половину лица. Сейчас, при ярком свете ламп, шрамы казались ещё более страшными - багровые, стянутые, кое-где с рубцами, похожими на оплывший воск.


- Проснулась? - Татьяна взяла со стола стакан, протянула Наталье. - Пей. Тебе нужно прийти в себя.


Наталья не хотела пить. Но горло пересохло, и она сделала глоток. Жидкость была тёплой, горьковатой, с привкусом трав и чего-то химического. Она отпила ещё, почувствовав, как по телу разливается странное тепло.


- Где я? - спросила она. Голос был хриплым, чужим.


- В моей мастерской, - ответила Татьяна, забирая стакан. - Ты будешь моделью для моей новой работы.


- Меня ищут, - Наталья посмотрела ей в глаза. - Илья, Лена... они хватятся. милиция уже знает.


- Возможно, - легко согласилась Татьяна. - Но к тому времени, как они тебя найдут, тебя уже не будет. Скоро это перестанет тебя интересовать.


Она взяла со стола другой стакан - с мутной, розоватой жидкостью - и поднесла к губам Натальи.


- Пей еще. Это поможет.


Наталья отпила. Вкус был сладковатым, с металлическим послевкусием. Она хотела спросить, что это, но Татьяна уже отвернулась, подошла к мольберту. Там, на полу, лежал широкий белый холст - не на подрамнике, а просто расстеленный. Его края были прижаты тяжелыми предметами, чтобы не скручивался.


- Ты... ты собираешься меня убить? - спросила Наталья, чувствуя, как страх сковывает горло.


- Не болтай, - бросила Татьяна, возвращаясь к столу. - Это мешает концентрации.


Она взяла скальпель - узкое, острое лезвие блеснуло в свете ламп. Провела пальцем по его краю - на подушечке выступила капля крови. Татьяна лизнула её, усмехнулась.


- Сначала я соберу материал, - сказала она, приближаясь к Наталье. - Не бойся. Это не больно.


Она взяла руку Натальи, перевернула её ладонью вверх. На внутренней стороне запястья вздулись голубоватые вены.


- Не надо, - прошептала Наталья, пытаясь отдёрнуть руку. Ремни держали крепко.


Татьяна сделала надрез - быстрый, уверенный. Кровь потекла по коже, собираясь в подставленную пластиковую чашу. Наталья почувствовала слабость, головокружение. Татьяна повторила то же самое с другой рукой, потом с ногами - на внутренней стороне лодыжек, там, где вены проходили близко к поверхности.


Она работала быстро, молча. Кровь наполняла чаши, стоявшие на низком столике рядом со столом. Четыре ёмкости - по одной для каждой конечности.


Когда всё было готово, Татьяна залепила надрезы широким пластырем. Она делала это тщательно, аккуратно - накладывала полоски крест-накрест, плотно прижимала, чтобы кровь не сочилась. Кровотечение остановилось. Наталья чувствовала, как силы покидают её, но острый горячечный блеск в глазах Белявской говорил о том, что самое страшное ещё впереди.


- Зачем... зачем тебе это? - прошептала она.


- Для картины, - ответила Татьяна, выпрямляясь. - Ты будешь её частью.


Она сняла фартук, бросила его на пол. Осталась совершенно голой. Наталья, несмотря на слабость, отметила её тело - стройное, поджарое, с узкими бёдрами и плоским животом. И ожоги. Они были на спине, ягодицах, бёдрах - разного размера, багровые, стянутые, с рубцами, похожими на кору старого дерева. Когда-то, двенадцать лет назад, Татьяна Белявская выжила в огне. Но тело помнило всё.


- Критики моего творчества писали обо мне - болезненный эротизм Белявской! - сказала Татьяна, усмехнувшись. - Идиоты! Что они знают об эротизме?


Наталья не ответила. Она смотрела, как Татьяна берёт чаши с кровью, подходит к расстеленному холсту.


- Я напишу твой портрет в полный рост, - сказала Белявская. - Ты останешься в веках.


Она подняла первую чашу, вылила кровь себе на голову. Тёмно-красная жидкость потекла по лицу, по шее, по плечам, по груди, по животу. Татьяна закрыла глаза, подставила лицо потоку. Потом вторую чашу - на спину. Третью - на ноги. Четвёртую - на руки.


Она стояла, вся в крови, и медленно, почти торжественно, опустилась на холст. Легла на него, прижалась всем телом - грудью, животом, бёдрами. Повернула голову, вытянула руки, раздвинула ноги. Замерла.


Должно было пройти время - минуты, может быть, пять, чтобы кровь впиталась в ткань, оставив чёткий отпечаток. Наталья смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Это было безумие. Но в этом безумии была своя, чудовищная логика.


Наконец Татьяна встала. Её тело было в остатках крови - она вся сияла красным в свете ламп. Она подошла к столу, взяла пластиковую бутылку с изопропиловым спиртом - жидкость с резким, удушливым запахом, легко воспламеняющаяся. Открыла, начала поливать себя, растирая по коже. Кровь растворялась, стекала на пол розоватыми ручейками. Татьяна отмывалась методично, тщательно - будто готовилась к чему-то новому. Спирт испарялся, оставляя после себя холод и запах больничной процедурной.


- А теперь, - сказала она, вытираясь чистой ветошью, - мне нужна кровь жертвы, испытывающей чувство страха и похоти.


- Что? - Наталья не поняла.


- Ты слышала, - Татьяна взяла со стола шприц. - Это фармакология. Он усилит твои ощущения.


Она сделала Наталье укол - в предплечье, резко, не глядя. Потом достала пластиковую бутылку с мутной, желтоватой жидкостью, отвинтила крышку.


- Пей, - сказала она, поднося горлышко к губам Натальи. - Всё до дна.


Наталья попыталась отвернуться, но Татьяна схватила её за волосы, зажала нос. Когда она открыла рот, чтобы вдохнуть, жидкость полилась внутрь. Она глотала, кашляла, задыхалась, но Татьяна держала крепко.


- Пей, я сказала.


Бутылка опустела. Татьяна отпустила её, отошла к столу. Наталья лежала, чувствуя, как в теле разгорается огонь. Живот скрутило, потом отпустило. Тепло разлилось по венам, спустилось в низ живота, в бёдра. Ей стало жарко, душно. Она выгнулась, не в силах контролировать тело. В голове мутилось, мысли путались, но где-то на периферии сознания она понимала, что происходит.


Это был возбудитель. Сильный, опасный.


Она захотела секса. Она захотела прикосновений. Она забыла, где находится, кто она, что происходит. Осталось только тело, требующее разрядки.


Татьяна стояла рядом, наблюдала.


- Отлично, - сказала она. - А теперь начинается самое интересное.


## Глава 32


Татьяна стояла у стола, перебирая инструменты. Её пальцы скользили по холодной стали скальпелей, зажимов, игл - но не задержались на них. Она шагнула к стеллажу в углу, туда, где среди банок с краской и бутылок с растворителями хранилось нечто иное.


Наталья, распростёртая на кушетке, смутно видела происходящее. Сознание мутилось, тело после возбудителя жаждало разрядки, каждый нерв пульсировал в такт чужому, навязанному ритму. Она не могла пошевелиться, но глаза следили за каждым движением Белявской.


Татьяна достала с полки предмет, которого Наталья никогда раньше не видела - разве что в дешёвых порнороликах, которые ей доводилось случайно видеть. Двухголовый дилдо, ярко-красный, неестественно блестящий, с реалистичными головками на обоих концах игрушки для шаловливых девчонок. Белявская повертела его в руках, усмехнулась.


- Для вдохновения, - сказала она, подходя к кушетке. - Ты ещё не знаешь, что такое бессмертие, девочка. Бессмертие - это когда твоя плоть становится искусством. Когда каждый мускул, каждый вздох, каждый стон запечатлён в краске. А для этого нужны сильные эмоции.


Наталья смотрела на это сквозь пелену, не веря своим глазам. Сознание путалось, разрываясь между животным желанием, которое разливалось по телу от выпитого зелья, и ужасом, который никак не мог пробиться сквозь эту густую, сладкую вату.


- Ты... собираешься... - прошептала она, язык заплетался.


Татьяна не ответила. Она подошла к кушетке, положила дилдо рядом с бедром Натальи. Её движения были плавными, почти медитативными. Светлые волосы падали на плечи, прикрывая обожжённую половину лица. Голая, вся ещё розоватая после того, как она отмылась спиртом от крови, она казалась бледной мраморной статуей, ожившей и сошедшей с постамента.


- Не трать силы на слова, - сказала Белявская, проведя пальцами по животу Натальи. - Твоё тело скажет всё за тебя.


Она скользнула на кушетку, нависла сверху. Её кожа была прохладной, пахла изопропиловым спиртом и озоном. Наталья чувствовала каждое прикосновение - кончики пальцев, скользящие по груди, по шее, по внутренней стороне бёдер. Она хотела кричать, но из горла вырвался только сдавленный стон. Тело жило своей жизнью, изгибалось навстречу, требовало продолжения.


Татьяна взяла дилдо. Её пальцы сжимали его уверенно, привычно. Она раздвинула Наталье ноги коленом, пристроилась поудобнее. В тусклом свете мастерской красный силикон казался почти чёрным.


- Ты даже не представляешь, как давно я ждала этого момента, - прошептала Белявская, прижимаясь к ней всем телом. - Художница и её модель. Мы станем единым целым. На время.


Две обнажённые женщины переплелись на кушетке. Татьяна с мокрыми светлыми волосами, сильным телом и выбритым лобком, оседлала скованную ремнями Наталью. Её крепкие груди тяжело колыхались, соски твёрдо торчали, а кожа уже блестела от пота.


Наталья лежала на спине, раздвинув бёдра, её гладко выбритая киска была после обильной дозы возбудителя влажной и раскрытой. Татьяна медленно водила толстым ярко-красным дилдо по её набухшим половым губам, дразня клитор круговыми движениями. Наталья тихо застонала, выгнула спину и слегка задвигалась руками.


- Глубже... - выдохнула она покорно, глядя снизу вверх блестящими похотливыми глазами.


Татьяна улыбнулась жутким оскалом, наклонилась вперёд, так что её груди почти коснулись лица партнёрши, и резко толкнула красный член внутрь девушки. Наталья ахнула, её тело вздрогнуло. Дилдо входил легко - киска была уже обильно влажная. Татьяна начала двигать бёдрами, трахая пленницу уверенными, глубокими толчками, одновременно натирая свой собственный клитор о руку партнёрши.


Руки Натальи скользнули вверх, сколько позволяли ремни, и стали массировать соски Татьяны. Теперь они двигались в едином ритме: Татьяна трахала пленницу дилдо, а Наталья отвечала пальцами, быстро и жадно.


Красный дилдо блестел от соков, входил и выходил из тугой киски Натальи, растягивая её. Художница сильнее надавила бёдрами, почти полностью вдавливая дилдо в партнершу. Её собственная попка ритмично двигалась, мышцы напрягались.


Наталья вдруг попыталась кое-как сесть, перехватывая инициативу. Она толкнула Татьяну скованными руками на спину, коленями раздвинула ей ноги широко в стороны и сама оседлала её бедро. Теперь они тёрлись кисками друг о друга, красный дилдо зажатый между их телами, скользил по обеим щелям одновременно. Татьяна схватила Наталью за грудь, щипая сосок, а та в ответ ахала и стонала - химия делала ее безвольной.


Их стоны становились всё громче, тела блестели, кушетка скрипела под ними. Художница схватила дилдо и снова ввела его в пленницу, затем усевшись спиной к ней оседлала второй конец игрушки. Наталья откинула голову назад, волосы ее растрепались, и громко закричала, когда оргазм начал накрывать её волной. Татьяна не останавливалась - продолжала глубоко и быстро двигать попкой, пока и ее тело не задрожало в конвульсиях.


Она не спеша вытащила дилдо, блестящий и мокрый, и провела им по своему животу вверх, оставляя влажный след, прежде чем кинуть его на пол и, приблизившись, поцеловать пленницу долгим, влажным поцелуем. Обе тяжело дышали, всё ещё дрожа от удовольствия.


***


Белявская слезла со кушетки, не глядя на Наталью. Её движения были ленивыми, почти сонными. Она подошла к кушетке, подняла с пола глубокую длинную эмалированную ёмкость - похожую на ту, в которой раньше хранила кисти, - и неожиданно положила ее Наталье под шею.


- Что ты делаешь? - спросила Наталья, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова всё ещё кружилась, тело ослабло после оргазма, но разум начинал проясняться.


- Завершаю картину, - ответила Татьяна, проводя пальцем по краю ёмкости. - Артериальная кровь имеет другой оттенок. Более яркий, более живой. В ней больше кислорода. Я перережу тебе горло, и она вытечет прямо сюда. Смешается с остальной. И тогда я допишу последний аккорд.


Наталья попыталась приподняться, но ремни держали крепко.


- Ты не... не сможешь. Меня найдут.


- Найдут? - Татьяна усмехнулась, обходя стол. - Кто? Твой психиатр? Полиция? У меня есть человек в органах - он предупредит загодя. А потом - твоё тело будет распилено, разделано на куски. Сначала я залью его кислотой - азотной, например. Она разъедает органику, но не трогает кости. Тогда в ход пойдёт негашёная известь. Она превратит кости в порошок. А остатки я смешаю с цементом и забетонирую в подвале. Никто никогда не найдёт.


Она говорила будничным тоном, будто обсуждала рецепт выпечки. Наталья слушала и чувствовала, как страх прорывается сквозь химическую пелену, застилавшую разум.


- Ты чудовище, - прошептала она.


- Я художница, - ответила Татьяна, останавливаясь у кушетки. Её взгляд упал на табуретку, где на краю, свесившись наполовину, лежала дешёвая пластиковая зажигалка - вчера она упала на пол, Татьяна сейчас вместе с емкостью подняла ее автоматически, из-за страсти к порядку. Белявская машинально пододвинула её ближе к центру, чтобы та не упала, но не убрала. Её мысли были заняты другим.


- Но сначала, - продолжала она, поворачиваясь к стеллажу, - скальпель. Я должна быть аккуратной. Один точный разрез, и ты уйдёшь красиво.


Она взяла с полки скальпель с самым длинным, самым тонким лезвием - хирургический, для ювелирной работы. Провела пальцем по острию, проверяя остроту. Кровь выступила на подушечке, и она машинально облизала её.


- Вкус твоего страха, - сказала она. - После секса, с примесью ужаса... твоя кровь приобретёт невероятную смесь оттенков. Я не буду добавлять никаких красителей. Ты станешь моим шедевром. Наталья Логинова. Бессмертие.


- Ты... ты сумасшедшая, - прошептала Наталья, но голос прозвучал слабо, почти ласково - препараты делали своё дело.


- Я гениальная, - поправила Татьяна, забираясь на кушетку. Она оседлала Наталью, прижалась своим телом к её телу, и Наталья почувствовала жар ожогов, шершавую поверхность рубцов. Они были горячими, почти обжигающими. - Гениальность и безумие - сёстры. Ты должна это знать. Ты училась на искусствоведа.


Она нависла над Натальей. Скальпель зажат в правой руке, левая - придерживает голову девушки, откидывая назад, открывая шею. Пульс бился где-то под тонкой кожей, и Белявская смотрела на него как заворожённая.


- Последний мазок, - прошептала она, и её глаз безумно блеснул. - Последний мазок и бессмертие!


Она занесла руку.


В этот момент Наталья, собрав последние силы, рванулась вперёд - насколько позволяли ремни. Её правая рука, пристёгнутая к кушетке, дёрнулась, ремень впился в запястье до кости, сдирая кожу, но она не заметила боли. Пальцы нащупали зажигалку - ту самую, которую Татьяна небрежно подвинула на табурете, под самым краем.


- Только после тебя! - выкрикнула Наталья и нажала на рычажок.


Язычок пламени лизнул руку Татьяны, потом - её плечо. Мгновение - ничего не происходило. Потом тело Белявской вспыхнуло - ярко, обильно, будто она была факелом, пропитанным бензином. Изопропиловый спирт, которым она тщательно отмывалась от крови, остался на коже, въелся в поры. Ожоги старого пожара, сухая, стянутая плоть горела как трут.


Татьяна закричала - не от боли, а от неожиданности. Скальпель выпал из её руки, звякнув об пол. Она попыталась сбить пламя ладонями, но только раздула его. Волосы вспыхнули, превращаясь в шипящий, вонючий дым.


Наталья, не теряя ни секунды, рванулась всем телом, скинув Татьяну со стола. Белявская упала на бетонный пол, пытаясь кататься, сбивая огонь, но спирт горел ровно, не желая гаснуть. Крики становились всё слабее, превращаясь в хрип, потом в стоны.


Наталья не смотрела. Она схватила зажигалку, поднесла к ремню на левой руке. Пламя лизнуло кожу - больно, обжигающе, но она терпела. Ремень затлел, потом лопнул. Свободной рукой она развязала правый ремень, потом принялась за ноги. Пальцы не слушались, дрожали, пряжки не поддавались - но через минуту она освободилась окончательно.


Спрыгнув со стола, она упала на колени - ноги не держали. Рядом, на полу, корчилось то, что осталось от Татьяны Белявской. Пламя уже не было таким ярким - спирт выгорал, но тело дымилось и шипело. Татьяна больше не кричала.


Наталья поднялась, держась за край стола. На полу валялся скальпель. Она подобрала его, сжала в кулаке. Посмотрела на неподвижное тело, на дым, поднимающийся к потолку. Вспомнила случайно услышанную когда-то в машине песню - бодрую, дурацкую, но сейчас она пришлась как нельзя кстати.


- Ты сегодня зажгла, - сказала она, и голос дрожал, но слова звучали твёрдо. - Ты сегодня и гори!


Она шагнула к дверь, толкнула её плечом - та открылась. В коридоре было темно. Где-то наверху, в доме, ходил Кирилл. Она чувствовала это - всё тело била крупная дрожь, но из-за стресса сознание было ясным.


Наталья вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Оставив Татьяну догорать в одиночестве.


## Глава 33


Дым просачивался в коридор медленно, но неуклонно - сначала тонкой, едва заметной струйкой, потом всё гуще, тяжелее, с кислым, едким запахом горелой плоти и химии. Кирилл, сидевший в гостиной на втором этаже, сначала не обратил внимания - мало ли что на кухне пригорело. Но запах становился всё сильнее, и вскоре он уже не мог его игнорировать.


Он спустился вниз, прошёл по коридору, толкнул дверь в подвал. Из проёма повалил густой, чёрный дым.


- Татьяна? - окликнул он, прикрывая рот рукавом. Тишина. - Татьяна!


Никто не ответил.


Он шагнул внутрь. Дым резал глаза, заставляя слезиться. Он прошёл в мастерскую - туда, где более полутора часов назад оставил Белявскую. Дверь была приоткрыта, и из неё валил густой, чёрный дым. Кирилл толкнул её, шагнул внутрь.


В центре комнаты, на бетонном полу, лежало то, что когда-то было Татьяной. Обугленное, чёрное, тлеющее. Тело съёжилось, уменьшилось в размерах, руки и ноги были неестественно вывернуты, кожа обуглилась, кое-где виднелись красные, мокрые разрывы - там, где пламя не справилось с толщей мышц. Лица не было. Вообще. Глазница, нос, губы - всё исчезло, осталась только чёрная, спекшаяся корка, кое-где обнажающая белые, обгоревшие кости черепа.


Кирилл смотрел на это, не в силах пошевелиться. Внутри что-то оборвалось. Не жалость. Не страх. Понимание, что всё, что они строили годами, рухнуло в одно мгновение.


- Татьяна... - прошептал он, опускаясь на колени рядом с телом. Она не ответила. Она никогда больше не ответит.


Он поднял голову, огляделся. На полу, у стены, валялся тесак - тяжёлый, с широким лезвием, который они использовали для разделки мяса. Кирилл взял его, взвесил на руке. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп, пробивающемся сквозь дым. Наталья. Где-то здесь, в подвале. Она сделала это. Она убила Татьяну.


Он начал обыскивать помещение, заглядывая в каждый угол. Комнаты, кладовки, ниши. Усиливающийся дым мешал дышать, но он зажимал рот рукавом и продолжал поиски. Он знал, что Наталья здесь. Она не могла далеко уйти - ремни наверняка оставили следы, да и слабость после потери крови должна была её скрутить.


***


Наталья сидела в небольшой кладовке за стеллажом с красками, прижав колени к груди и зажав рот ладонью, чтобы не кашлять. Дым просачивался и сюда, но здесь было не так удушливо, как в мастерской. В руке она сжимала скальпель - маленькое, острое лезвие.


Она слышала шаги Кирилла: тяжёлые, размеренные, перемежающиеся хриплым кашлем. Он обходил комнату за комнатой, заглядывал в каждую дверь. Скоро он доберётся и сюда.


Наталья замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Силы были на исходе, голова кружилась, но страха не было. Была злость. Чистая, холодная, животная злость, которая заставляла не сдаваться.


Шаги приближались. Кирилл остановился прямо за стеллажом, отделявшим её от него. Наталья затаила дыхание. Сквозь щель между банками с краской она видела его фигуру - высокий, бледный, с тесаком в руке. Он повернул голову, посмотрел прямо на неё. Наталья крепче сжала скальпель, приготовившись защищаться.


И в этот момент зазвонил телефон.


Кирилл вздрогнул, выпрямился. Достал из кармана мобильный, посмотрел на экран.


- Слушаю, - сказал он, отходя от стеллажа. Его голос был глухим, напряжённым.


Наталья не могла разобрать слов собеседника, слышала только глухое бормотание на том конце провода. Кирилл выслушал, потом спросил:


- Когда?


Пауза. Кирилл провёл рукой по лицу, оставляя тёмные, сажистые полосы.


- Где Татьяна? - спросил голос в трубке - резкий, требовательный. Кирилл помолчал, потом ответил:


- Татьяна погибла.


На том конце провода повисла тишина. Кирилл ждал, не дыша. Потом голос сказал:


- Бросай всё. Уезжай. У тебя есть пара часов. Может, меньше. Если тебя возьмут, сложно будет что-либо сделать. Понял?


- Понял, - ответил Кирилл и сбросил вызов.


Он поднялся наверх, схватил с вешалки куртку, ключи от машины. Через минуту входная дверь хлопнула, завыла сигнализация, и чёрный внедорожник, взвизгнув шинами, вылетел со двора.


Наталья слышала всё - и разговор по телефону, и шаги Кирилла, и рёв мотора.


Она выждала ещё немного, потом осторожно вылезла из укрытия. Коридор был пуст, только дым продолжал клубиться, становясь всё гуще, всё едче. Она на всякий случай еще подождала. Минуты тянулись как часы. Где-то в глубине подвала продолжал бушевать огонь - пламя, начавшееся с тела Татьяны, перекинулось на разлитые химикаты, и теперь химическая реакция разогревала воздух, делая его невыносимо горячим. Банки с краской лопались одна за другой, добавляя в атмосферу новые, удушающие запахи.


Наталья знала, что Кирилл уехал. Слышала это собственными ушами. Дым стал ещё гуще, чёрный, маслянистый. Наталья наконец поднялась, кашляя и задыхаясь. Пора было выбираться. Сейчас же.


***


Илья подъехал к дому Мышкина, когда на часах было половина четвёртого. Он аккуратно припарковался, заглушил мотор и несколько минут сидел, вглядываясь в окна. В доме не горело ни одного огня, но из подвала валил густой, чёрный дым, поднимаясь к небу и смешиваясь с тучами.


Он подождал ещё немного, потом подъехал ближе. Из окон первого этажа тоже повалил дым - насыщенный, удушливый. Илья вышел из машины, достал из багажника тяжёлую монтировку для возможной самообороны - стальную, с загнутым концом, давно пылившуюся среди инструментов. Он подошёл к дому, оглядел фасад. Парадная дверь была заперта. Он обошёл здание, ища уязвимое место. Окно на первом этаже, выходившее в сад, было приоткрыто - видимо, Кирилл забыл его закрыть, когда уезжал. Илья вставил монтировку в щель между рамами, нажал. Дерево треснуло, стекло звякнуло, но не разбилось. Он нажал сильнее - рама подалась, и окно распахнулось. Илья перемахнул через подоконник, оказавшись внутри.


В доме было темно и жарко. Дым ел глаза, заставлял кашлять. Илья прокашлялся, прикрыл рот рукавом и, пройдя по коридору, направился по ступенькам вниз, в гараж - туда, где, по словам Натальи, была дверь в подвал.


Открыв дверь в гараж, Илья шагнул внутрь, нащупывая стену. Здесь дыма было поменьше, но воздух всё равно был спёртым и тяжёлым. Он прошёл мимо стоявшей легковушки. Чёрного внедорожника - на котором, по словам Натальи, передвигался Мышкин - не было, похоже, Кирилл куда-то уехал. Илья направился к стеллажам, заставленным банками и бутылками.


- Наталья! - крикнул он, прижимаясь к холодному металлу стеллажа у стены. - Ты здесь?


Сначала была тишина. Потом раздался слабый, едва слышный голос, доносившийся откуда-то из-за стены:

- Илья? Ты? Я здесь!


- Где? - он заколотил кулаком по металлу. - Я тебя не вижу!


- За стеллажом! - голос Натальи прерывался, слышно было, что она борется с собой, чтобы говорить чётко. - Дверь там... за стеллажом. Найди бутылку с этикеткой "Тосол"!


Илья оглядел стеллажи, стоящие у стены. Десятки банок, бутылок, канистр. Дым мешал дышать, глаза слезились, но он начал перебирать ёмкости, читая этикетки. Руки дрожали, время уходило, с каждой секундой дым становился всё гуще.


- Нашёл! - крикнул он, когда пальцы наткнулись на тяжёлую стеклянную бутыль с синей наклейкой.


- Крути её влево! - донеслось из-за стены. - До упора!


Илья повернул бутылку. Раздался щелчок, потом скрежет, и часть бетонной стены со стеллажом бесшумно отодвинулась в сторону, открывая массивную железную дверь с панелью кодового замка.


- Код! - закричал Илья, вглядываясь в тускло светящиеся кнопки. - Какой код?


- Девять... семь... два, - голос Натальи становился всё слабее, но всё ещё был слышен. - Девять, семь, два.


Илья набрал цифры. Дверь со щелчком открылась, и он шагнул внутрь.


В подвале было темно и душно. Дым здесь был ещё гуще, чем наверху. Илья опустился на корточки, стараясь дышать через рукав, и нашарил рукой ступеньки. Лестница уходила вниз, в чёрную, непроглядную тьму.


- Наталья!


Никто не ответил.


- Здесь... - после паузы донёсся слабый голос откуда-то снизу. - Я на лестнице...


Илья спустился на несколько ступеней, вытянув руку вперёд. Пальцы коснулись её плеча - она лежала прямо на ступеньках, всего в паре метров от железной двери, свернувшись калачиком.


- Я тебя нашёл, - он опустился на колени, обхватил её за плечи, приподнимая. - Ты как?


- Кирилл... уехал... - прошептала Наталья. - Недавно... Я слышала...


- Молчи, - Илья подхватил её на руки, чувствуя, как она тяжела и безвольна. Она была скользкой от пота и крови, пахла дымом и чем-то ещё - сладковатым, химическим, от чего кружилась голова. - Сейчас выберемся.


Он стиснул зубы и потащил её вверх, переступая через ступеньки, задыхаясь, кашляя, но не останавливаясь. Илья вынес Наталью на улицу, уложил на траву, сам уселся рядом, тяжело дыша.


- Ты жива, - сказал он, глядя на неё сверху вниз. - Это главное.


Он помог ей сесть, осмотрел запястья - изрезаны, кое-где кожа содрана до мяса, но крови почти нет, раны заклеены пластырем. Он дотронулся до пластыря, проверяя, крепко ли держится.


- Илья? - прошептала она, открывая глаза. - Ты... ты пришёл.


- А ты сомневалась? - усмехнулся он, помогая ей сесть. - Рассказывай. Что здесь произошло?


- Татьяна... - Наталья сглотнула, провела рукой по лицу. - Она сгорела. Я подожгла её. Химикаты вспыхнули... Начался пожар. А Кирилл... он уехал. Не знаю куда.


- Ты в порядке? - спросил Илья, осматривая её.


- Я в порядке, - ответила Наталья, хотя голос её дрожал. - Вызови милицию. И телевидение.


- Телевидение? - Илья поднял бровь.


- У меня там знакомые, - она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. - Мы должны сделать так, чтобы это не замолчали. Никто не должен замять это.


Илья кивнул, достал телефон. Набрал номер экстренных служб, коротко объяснил ситуацию. Потом, по просьбе Натальи, набрал ещё два номера - знакомых из НТВ и Россия-1.


- Алло, это Наталья Логинова, - сказала она в трубку, когда Илья передал ей телефон. - Помните, я вам прошлым летом статью про коррупцию в художественном фонде давала? У меня сейчас материал получше. Приезжайте в посёлок... У вас будет сенсация. Убийства, каннибализм, знаменитый художник. Всё, как вы любите.


Она отключилась, откинулась на траву, глядя в небо, где сквозь дым пробивались лучи летнего солнца. Дом горел - огонь вырывался из окон, словно искал свободы. Илья сидел рядом, сжимая её руку. Вдалеке уже слышались сирены. Возможно, это была Скорая. Или милиция. А скоро подтянется и телевидение.


***


После обеда в УВД по Юго-Западному административному округу царила обычная рабочая суета. Полковник Андреев сидел за массивным столом, просматривая утренние сводки, когда в дверь постучали.


- Войдите, - сказал он, не поднимая головы.


Сарычев вошёл, аккуратно притворил за собой дверь.


- Евгений Петрович, по делу Мышкина есть новости.


Андреев отложил бумаги, кивнул.


- Говори.


- Мы получили разрешение на биллинг телефона Логиновой. Последняя зафиксированная локация - район в трёх километрах от дома Мышкина. Больше сигнала нет.


- То есть она была в том районе, а потом пропала?


- Именно, - Сарычев подался вперёд. - Я считаю, это еще один аргумент для обыска.


Андреев задумался, постукивая ручкой по столу.


- Я понимаю ваше нетерпение, майор. Но разрешение на обыск в доме такой публичной фигуры, как Мышкин, может быть получено не раньше завтрашнего дня. Нужно всё оформить по закону, чтобы потом адвокаты не придрались.


- А если за это время с Логиновой что-то случится? - Сарычев не скрывал раздражения. - Если она ещё жива, каждая минута на счету.


- Я знаю, - Андреев поднялся, подошёл к окну. - Но есть процедура, которую никто не отменял. Мы не можем действовать по наитию.


В этот момент зазвонил городской телефон. Андреев взял трубку, слушал несколько секунд, потом резко выпрямился.


- Повторите адрес, - сказал он, беря ручку.


Сарычев замер, глядя на начальника. Тот записал что-то на листке, положил трубку.


- Только что поступила сводка из единой дежурной диспетчерской службы. В районе посёлка... - он взглянул на листок, - ...зафиксирован пожар. Возгорание в частном доме. Адрес...


Сарычев подскочил со стула как ошпаренный.


- Это как раз дом художника Мышкина, Евгений Петрович! Я туда. Разрешите?


Андреев посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.


- Езжайте, майор. Но без глупостей. Если Логинова там - вытаскивайте её, но по закону. Если что - не геройствуйте, вызывайте подкрепление.


- Понял, - Сарычев уже был у двери.


- И, Сарычев, - окликнул его Андреев. - Будьте осторожны.


Майор кивнул и выбежал в коридор.


***


Дорога до посёлка заняла почти час - Сарычев гнал, включив проблесковые маячки, но без сирены, чтобы не привлекать лишнего внимания. Когда он свернул на знакомую улицу, издалека увидел столб чёрного дыма, поднимающийся над соснами.


Место происшествия было оцеплено. Два пожарных расчёта уже работали, поливая горящее здание водой из брандспойтов. Пламя вырывалось уже из окон второго этажа, крыша частично обрушилась. В воздухе стоял едкий, удушливый запах гари, смешанный с химическими испарениями - что-то внутри горело не так, как обычное дерево.


Сарычев припарковался, предъявил удостоверение оцеплению и прошёл за ленту.


Первое, что он увидел, - бригада скорой помощи, хлопочущая вокруг носилок. На них сидела девушка, закутанная в чей-то слишком большой халат - больничный, казённого светло-синего цвета, с вышитой эмблемой местной клиники. Её светлые волосы были спутаны, лицо в копоти и потёках крови, но глаза смотрели ясно, осмысленно. Рядом с ней стоял молодой человек в закопчённой одежде, державший её за руку.


Наталья Логинова.


А рядом с ней, склонившись над раскрытым блокнотом, стояли двое - мужчина и женщина, с микрофонами и камерами.


Илья, Сарычев узнал его сразу - сидел рядом на траве, поджав ноги, и смотрел на Наталью с немым обожанием. Он жил. Она жила. Они оба были живы.


Сарычев подошёл ближе. Женщина-журналист - высокая блондинка в строгом костюме - говорила в камеру, мельком глядя на Наталью, а мужчина с большой камерой на плече медленно двигался вокруг, стараясь охватить и девушку, и горящий дом на заднем плане.


- Вы Наталья Логинова? - спросил Сарычев, подходя.

Девушка подняла голову. В её серо-зелёных глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, почти пугающая решимость.

- Да, - ответила она. - А вы?

- Майор Сарычев. - Он показал удостоверение. - Мне нужно задать вам несколько вопросов.

- Потом, - голос Натальи был слабым, но твёрдым. - Сейчас я занята.

Она повернулась к журналистке, продолжила рассказ.

Сарычев не стал настаивать. Он отошёл в сторону, прислонился к капоту своей машины, закурил. Дом горел. Дым поднимался к небу, застилая солнце.

- Кирилл Мышкин привёл меня в свой дом под предлогом написания картины, - говорила Наталья в камеру. - На самом деле он хотел использовать меня как модель для своей сообщницы - Татьяны Белявской. Белявская - художница, которая рисовала кровью жертв. Она много лет скрывалась в подвале этого дома.

- Вы утверждаете, что Белявская была каннибалом? - спросила журналистка, женщина лет тридцати пяти, с идеальным макияжем и пронзительным взглядом.

- Не утверждаю, - Наталья покачала головой. - Я знаю это. Я видела останки в лесу. У меня есть фотографии, образцы костей, показания свидетелей. Всё это я передала в милицию.

- А где сейчас Кирилл Мышкин?

Сарычев напрягся, услышав вопрос.

- Не знаю, - ответила Наталья. - Он уехал примерно час назад, когда узнал, что его сообщница погибла. Я подожгла её, когда она собиралась меня убить.

Журналистка ахнула, прикрыла рот рукой, но камера не отключалась.

- Вы убили человека?

- Я защищала свою жизнь, - твёрдо сказала Наталья. - И она умерла не от моей руки. Её убил огонь. Который, кстати, вспыхнул из-за разлитых в подвале легковоспламеняющихся жидкостей. Я просто дала искру.

Сарычев затушил сигарету, подошёл ближе.

- Логинова, - сказал он, стараясь говорить спокойно, но требовательно. - Вам нужно в больницу. Врач сказал, что у вас потеря крови и возможна интоксикация продуктами горения.

- Я успею, - ответила Наталья, не глядя на него. - Сначала я расскажу всё журналистам. Чтобы это не замяли. Не похоронили в архивах, как похоронили дело Белявской двенадцать лет назад.

- Дело Белявской? - журналистка встрепенулась, заглянув в блокнот.

- Двенадцать лет назад в Баку сгорел дом художницы Татьяны Белявской, - Наталья смотрела прямо в камеру. - Тогда в ее жилище нашли останки десятков людей. Но дело закрыли. Белявскую объявили погибшей. А она выжила. И её дело продолжил Кирилл Мышкин.

Камера жужжала, записывая каждое слово. Оператор - молодой парень в кепке, сдвинутой на затылок, - медленно переводил объектив с Натальи на горящий дом, стараясь охватить и то, и другое в одном кадре.

- Кирилл Мышкин - не художник, - продолжала Наталья. - Он ремесленник. Все его картины писала Татьяна Белявская. Он был только ширмой, прикрытием. А она пряталась в подвале, рисовала кровью его жертв и диктовала ему, что делать.

- Вы видели её сами? - спросила журналистка.

- Видела, - Наталья кивнула. - И разговаривала с ней. Она была безумна. Но при этом гениальна. Её картины действительно обладают гипнотическим эффектом. Потому что они написаны кровью. Человеческой кровью.

Сарычев подошёл к Илье, который всё ещё сидел на траве, обхватив колени руками.

- Ты в порядке? - спросил он.

- Да, - ответил Илья, не отрывая взгляда от Натальи. - Я в порядке.

- Как ты её нашёл?

- По её крикам, - Илья пожал плечами. - Она кричала из подвала. Я открыл дверь.

- Хорошо, - Сарычев помолчал. - Держись.

Он отошёл, взглянул на часы. Прошло еще полчаса. Дом догорал, языки пламени становились всё короче, пожарные уже подбирались ближе, заливая стены водой. Сарычев подумал о том, что нужно срочно организовать прочёсывание местности, найти возможные захоронения, изъять образцы красок, допросить свидетелей в Москве и Баку, подключить экспертов-химиков, чтобы определить состав жидкостей, в которых хранились человеческие останки. Работы было много.

Сарычев отвернулся, достал телефон, набрал номер Андреева.

- Евгений Петрович, мы на месте. Дом горит. Логинова жива, даёт интервью журналистам.

- Каким журналистам?

- НТВ и Россия-1, - сказал Сарычев. - Она сама их вызвала.

Андреев молчал долго. Потом вздохнул.

- Ладно, майор. Действуй по обстановке. Но без глупостей.

- Понял, - ответил Сарычев и сбросил вызов.

Он положил телефон в карман, нашёл взглядом Наталью. Она говорила теперь тише, почти шёпотом, но камера всё равно её записывала.

- Я хочу, чтобы правда стала известна, - сказала она. - Чтобы никто больше не пострадал. Чтобы люди знали, кем был Кирилл Мышкин на самом деле.


Сарычев смотрел на неё и думал, что эта студентка, эта девчонка, которая ещё месяц назад писала курсовую о художнике, совершила нечто невероятное. И теперь она стояла здесь, перед камерами, и рассказывала миру правду.


Которая была страшнее любого фильма ужасов.


Эпилог


Июнь выдался переменчивым и ветреным. Тополиный пух срывало с веток порывистым ветром и он кружился в воздухе, будто тысячи маленьких белых птичек. Наталья сидела у окна в своей комнате. Лена переехала к Руслану, и теперь Наталья жила одна.

На столе перед ней лежала аккуратно переплетённая курсовая. Обложка из плотного картона, белая, с чёрными буквами: "Техника и символика красного цвета в портретном творчестве Кирилла Мышкина". Она провела пальцем по корешку, потом перелистнула страницу, где когда-то стоял автограф.

"К. Мышкин. Удачи".

Теперь эти слова казались написанными сто лет назад. Другим человеком.


***

Новые находки были сделаны в начале июня, когда лес уже успел обильно покрыться молодой, ярко-зелёной листвой. Следователи работали на месте целыми днями, работая на завалах сгоревшего дома и прочёсывая окрестности с собаками. То, что они нашли, заставило даже бывалых оперативников хмуриться и курить одну сигарету за другой.


В лесу, в трёх разных местах, обнаружили ещё несколько захоронений - в одних были вываренные кости, в других - фрагменты человеческих тел, разделанные пилой, пропитанные формалином и обёрнутые в полиэтилен. Химический состав совпадал с тем, что нашли в развалинах дома Мышкина - уайт-спирит, ацетон, формалин, следы негашеной извести. В подвале, там, где обрушились перекрытия, криминалисты обнаружили пятна крови. Экспертиза показала, что кровь принадлежала разным людям - не менее чем пяти. Неподалеку от дома был также обнаружен самодельный каменный погреб-ледник с запасами человеческого мяса.


Дело набирало обороты.


***


Кирилла Мышкина брали в конце июля. Он снимал добротный двухэтажный дом 80-х годов постройки в Одинцово, с высокими потолками, широкими окнами и массивной печью. Дом стоял в глубине участка, заросшего диким виноградом и старыми яблонями, и был практически не виден с дороги.


СОБР въехал на территорию в пять утра, когда небо только начинало сереть. Машины подошли без света, без шума - только шины мягко шуршали по гравию. Бойцы в чёрной форме и тяжёлых бронежилетах рассредоточились по периметру, бесшумно перелезая через забор.


Дверь выбили с одного удара. Кирилл спал в спальне на втором этаже, и когда в комнату влетели маски с автоматами, он даже не успел проснуться до конца - лежал на боку, укрывшись лёгким одеялом, и смотрел перед собой мутным, заспанным взглядом. На него надели наручники, вывели во двор, усадили в автобус.


Он выглядел нормально - не оборванцем, не беглецом. Был чист, гладко выбрит, в рубашке и брюках. Но очень бледен и морально изможден. Казалось, в Кирилле не осталось ни капли крови.


С собой он ничего не взял. Только попросил:


- Картины не трогайте. Там краска не высохла.


Больше он не сказал ничего.


***


Институт имени Сербского встретил Кирилла высокими потолками, казёнными коридорами и запахом медицинского спирта, хлорки и чего-то ещё - ускользающего, от чего по коже бежали мурашки. В кабинет его привели из СИЗО, где он провёл несколько недель один в камере на трех человек.


Экспертизу проводили двое - доцент Юрий Тюльпанов и доцент Виктор Жарков. Кабинет был обставлен просто: письменный стол, несколько стульев, кушетка у стены. Окно закрыто решёткой. На столе - стопка бумаг, ручки, карандаши.


Кирилла усадили на стул напротив стола. Он был в той же рубашке - серой, с длинными рукавами, которую надел в день задержания. Сидел прямо, смотрел в глаза собеседникам без страха, без вызова - только с какой-то тяжёлой, свинцовой усталостью. За три недели в институте он еще сильнее похудел, скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги, но держался уверенно - не сутулился, не прятал взгляд.


- Кирилл Георгиевич, - начал Тюльпанов, раскрывая папку. - Вот мы находимся с вами в больнице. Я хочу задать вам важный вопрос. Вы чувствуете себя здоровым или больным?


Кирилл поднял голову. Глаза его были пустыми, словно он смотрел сквозь собеседника, куда-то в бесконечность.


- Я болен любовью, - ответил он ровным голосом.


Жарков, улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, почти незаметной.


- Ну, больница у нас всё-таки психиатрическая. Получается, только любовь? Никаких других проблем вы в себе не замечаете?


- Абсолютно неправомерный вопрос, - отрезал Кирилл.


- Хорошо, - Тюльпанов не настаивал. - Расскажите о себе. Какая ваша профессия?


- Я художник, - Кирилл выпрямился, и в его голосе появились нотки гордости. - В первую очередь.


Тюльпанов переглянулся с Жарковым.


- Ну, как-то подробнее, Кирилл Георгиевич. Как вы зарабатываете на жизнь?


- Я художник. Этим всё сказано. Я творю. Я создаю. Я передаю эмоции.


- В каком плане художник? Может быть, у вас есть какой-то стиль?


- Я создаю. Я создал. - Кирилл замолчал на секунду, потом добавил: - Ну, вы знаете, были они, потом был я.


- Картины рисуете? - уточнил Жарков.


- Я рисую всё. Я рисую картины, я рисую на людях, у меня на стенах. Я всюду рисую. Я и есть рисование, в принципе.


- Понял, - Тюльпанов что-то пометил в блокноте. - Скажите, есть ли у вас какие-то сверхвозможности, которых нет у других художников?


- Конечно.


- Можно поподробнее?


- Я рисую светом. Рисую...


- А это как? - перебил Жарков. - Вот у нас есть свет. Вы как-то им управляете?


Кирилл посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.


- Вы не понимаете. Вот был создан свет, и он отделил тьму. Я рисую свет, но отделяю тьму от света.


- Игра теней? - спросил Тюльпанов.


- Игра к тени. Можно и так сказать. Это, конечно, совсем не проблема.


Тюльпанов кивнул, положил ручку.


- Хорошо. Я вам сейчас дам листочек.


- Зачем?


- И ручку. Нарисуйте мне...


- Мне настроение нужно, чтобы рисовать.


- Вы же сказали, что вы здоровы. Нам с коллегами просто нужно убедиться, умеете ли вы сохранить свои способности. Нарисуйте мне кружок.


Кирилл нервно дёрнул рукой, взял ручку, вдавил её в бумагу - ручка процарапала лист, оставляя неровные, зигзагообразные линии. Тюльпанов поморщился.


- Как-то... может, не будем рвать сильно? Аккуратно.


- Это у вас, простите, ручка плохая, - Кирилл отбросил её в сторону. - Можно поменять?


- Хорошо, - Тюльпанов позвал: - Лиза, принесите, пожалуйста, карандаш.


Медсестра вошла, положила на стол простой деревянный карандаш. Кирилл схватил его, сжал сильнее, чем следовало, дёрнул рукой - грифель сломался.


- Кирилл Георгиевич, - мягко сказал Жарков. - Для вас это сложно, пока вы...


- Вы надломили его, - перебил Кирилл. - Вы надломили его здесь. Умышленно.


- Не тот карандаш попался, - примирительно сказал Тюльпанов.


Кирилл откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.


- Сколько вы находитесь в больнице? - спросил Жарков.


- Почти три недели. Да, наверное, три.


- У вас есть здесь друзья?


- Айвазовский.


Тюльпанов замер, не поняв, шутит пациент или говорит серьёзно.


- Вы знаете художников? - спросил он осторожно. - Кого вы ещё знаете, кроме Айвазовского?


- Пикассо, Гойя, Ван Гог.


- А отечественных? Может, каких-то... русских художников?


- Я же сказал, Айвазовский.


- Больше никого?


- Айвазовский каждый день разговаривает со мной, - Кирилл усмехнулся, и в этой усмешке было что-то детское, почти невинное. - Других не хочу знать.


Тюльпанов захлопнул папку.


- Хорошо. Может, я не задал какой-то вопрос, который вы хотели бы обсудить? Есть желание о чём-то поговорить?


- Ничего нет, - отрезал Кирилл.


- Ну, тогда у меня тоже вопросов нет. Давайте заканчивать.


Кирилл кивнул, не поднимая глаз. Очередная беседа закончилась.


Резюме экспертов было следующим:


"Больной говорит с напором. Не всегда соблюдает дистанцию в беседе. Настроение повышенное. Игнорирует любую отрицательную информацию. Склонен переоценивать свои способности. Бредовые идеи лишены какой-либо стройной системы. Его утверждения бездоказательны и лишены логики. Все перечисленные симптомы характерны для маниакального синдрома с бредом величия".


В дальнейшем Кирилл Мышкин будет признан невменяемым и отправлен на принудительное лечение.


***


Жара все же пришла в столицу. Илья взял отпуск и увёз Наталью на Чёрное море - в Лоо, маленький посёлок в десятке километров от Сочи. Они сняли комнату в частном секторе, в доме, где пахло виноградом и морем, и каждое утро просыпались под крики чаек и глухой рокот волн.


Каждый день они ходили на пляж. Наталья всё время сжимала в руке папку с рисунками - она везла их с собой повсюду, как будто боялась оставить их в Москве.


Илья надеялся, что солнце, море и безделье сотрут из памяти Натальи всё, что случилось весной. Но по её глазам он видел - она не забыла. Не могла забыть.


Однажды вечером, когда они сидели на крыльце после ужина, она достала свою курсовую - аккуратно переплетённую, в белой обложке.


- Помнишь, я тебе рассказывала? - спросила она, протягивая ему.


- Помню, - Илья взял, полистал страницы. - Ты её сдала?


- Успешно. Научный руководитель сказал, что я раскрыла тему глубже, чем ожидалось.


Она усмехнулась, но в усмешке этой была горечь.


- О чём ты там пишешь? - спросил Илья, возвращая курсовую.


- О Мышкине. О его технике. О красном цвете. - Она помолчала, глядя на закат. - Я написала, что его искусство - отражение его внутреннего мира. Тёмного, разрушенного, безумного. Что он не художник, а пациент, который пишет свои кошмары.


- А... Белявская? - осторожно спросил Илья.


- О ней там нет ни слова, - Наталья покачала головой, закрывая папку. - Никто не должен знать, кто на самом деле стоял за этими картинами. Иначе вся моя курсовая превратится в жёлтую прессу, в охоту за сенсациями. Пусть Мышкин останется в истории как художник. Безумный художник.


- А ты знаешь правду, - тихо сказал Илья.


- Я знаю, - ответила Наталья. - Но иногда лучше молчать.


Она взяла папку со своими рисунками, открыла её - и Илья увидел серию эскизов, выполненных в ярких, горячих тонах. Жёлто-оранжевое пламя, вырывающееся из окон. Фигура женщины, объятая огнём. Горящий дом. Все рисунки были выполнены в одной гамме - цветах пожара и заката.


- У тебя будет новая тема? - спросил он, рассматривая один из набросков.


- Да, - Наталья поднесла лист к свету. - Огонь. Он идёт за мной. Он слушается меня.


- Что ты имеешь в виду?


- Когда Татьяна вспыхнула... - Наталья замолчала, подбирая слова. - Это было страшно. Но это было... возбуждающе. Я почувствовала силу. Огонь был в моих руках. Он слушался меня.


В её глазах заблестел странный, лихорадочный огонь - такой же, какой Илья иногда замечал у своих пациентов в клинике.


Он отложил папку с рисунками, подошёл к ней, крепко обнял.


- Тебе понравились мои работы? - спросила она, уткнувшись ему в плечо.


- Да, - ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Очень понравился. Ты молодец.


Он не знал, что ещё сказать. Не знал, как вытащить её из этого огня, который, казалось, уже въелся в неё, оставив такие же шрамы, как на теле Татьяны Белявской.


- Всё будет хорошо, - прошептал он, прижимая её сильнее. - Теперь всё будет хорошо.


Она не ответила. Только прижалась к нему, пряча лицо. За окном шумело море, и ветер доносил запах соли и водорослей.


Где-то в стенах института Сербского Мышкин снова спорил с Айвазовским о технике передачи света и тени на картинах. Где-то в лесу, на месте захоронений, уже прорастали и цвели дикие травы, скрывая следы того, что было.


А здесь, на крыльце, Наталья Логинова сжимала в руках жёлто-оранжевый эскиз рисунка объятой пламенем женщины и смотрела вдаль, где море сливалось с небом.


Она не знала, сможет ли когда-нибудь это забыть. Может быть, и нет.


Но сегодня был хороший теплый вечер. И завтра будет хороший солнечный день.


Она постарается.