# Лана

Пётр Петрович Самотарж

Подросток по имени Гони появляется ниоткуда даже для самого себя и пытается осознать своё предназначение среди множества людей и тайных сил, имеющих на него большие планы.

## БАРТА


1


На рассвете одного из самых обычных летних дней в порт Барты не спеша, раскачиваясь на волнах и страшно скрипя, словно от боли, вошло старенькое купеческое судёнышко под грязными парусами. Лоцман провёл его, не отвечая на редкие раздражённые вопросы усталого капитана, между сверкающими галеонами императорского флота, мимо главных пирсов, в самый глухой уголок гавани, к полусгнившему причалу недалеко от корабельного кладбища.

Швартовая команда, лениво повинуясь хриплым боцманским окрикам, делала своё дело так, словно на берегу матросов ждал не отдых после долгого плавания, а большие неприятности.

- Проклятые свиньи, - зло процедил сквозь зубы капитан. - Им уже и на землю лень сойти.

- А что им там делать без денег? Более неудачного рейса на моём веку ещё не случалось, - вяло возразил старший помощник.

- С такой командой иначе и быть не могло, - прорычал капитан и, махнув рукой, пошёл к себе в каюту.

Помощник проводил его ехидным взглядом, подумав: "С таким капитаном не могло быть другой команды". Он окинул взглядом захламлённую палубу и обнаружил лохматого парня, почти мальчишку, который буквально пожирал глазами покосившиеся амбары на берегу. "А вот этот наверняка рад и без денег", - ухмыльнулся про себя моряк и направился было в своё скромное корабельное жилище, но остановился, услышав возглас:

- Господин старший помощник!

Парень робко переминался с ноги на ногу, нерешительно поглядывая снизу вверх на офицера.

- Что вам, юнга? - нехотя выдавил тот.

- Мне бы это... расчёт. Капитан обещал сразу по прибытии...

Некоторое время помощник молча изучал панораму гавани, а парень смотрел на носки собственных ботинок, иногда подтягивая сползающие штаны невероятной ширины с заплатами на коленях.

- Капитан обещал? - прервал наконец паузу офицер.

Юнга кивнул.

- Вот к нему и ступай.

Парень снова мотнул головой и поспешно отправился к указанной цели, но далеко не самым коротким путем. Он жутко боялся капитана и скорее набрался бы смелости потребовать расчёт у белой акулы, чем у этого типа. В результате бедный юнга долго выписывал круги по палубе и подвернулся под ноги всем членам команды поочерёдно, включая кока и баталёра, которых близость суши выманила из корабельного чрева. От этих столкновений всё его тело покрылось синяками, а голова гудела, словно пустой котёл после мощного удара медным черпаком. Наконец, юнга решился на подвиг. Он разгладил ладонями рваную тельняшку, безуспешно попытался придать своей шевелюре более достойный вид и, зажмурившись от собственной храбрости, постучал в дубовую дверь капитанской каюты.

- Кто?! - донесся из-за неё львиный рык.

- Я, - пискнул проситель неожиданно истончавшим голосом.

- Кто "я"?!! - изрыгнул обитатель каюты.

- Юнга Гони, господин капитан!

- Проваливай, мне некогда.

- Но как же, господин капитан... А расчёт?

Невинный вопрос произвел на дикого зверя убийственное впечатление - буквально через несколько секунд дверь со скрипом открылась:

- Входи.

Кормовое окно было плотно зашторено, и в каюте царил уютный полумрак. Пока Гони хлопал глазами, привыкая к темноте, капитан спросил:

- Ты, кажется, грамотный?

- Так точно.

- Хм... От тебя можно получить гораздо больше пользы, чем я имел до сих пор, не так ли?

Юнга неопределённо пожал плечами, ожидая продолжения.

- Я допустил ошибку, не использовав до сих пор твои способности, - продолжал самобичевание капитан, которого сумрак скрывал почти полностью.

"Он собирается предложить мне повышение?" - удивился Гони и приуныл: он хотел как можно быстрее покинуть судно и никогда больше не видеть изрядно надоевшие физиономии морских волков.

Капитан мягко опустил своё кряжистое тело на деревянный стул с высокой резной спинкой - даже в сумраке тот выделялся изящными очертаниями посреди грубовато простой обстановки. На массивном письменном столе валялись в живописном беспорядке деловые бумаги, скрывающие в себе финансовый крах завершённого рейса, и стоял маленький рисунок в рамке с изображением какой-то женщины, очевидно, жены капитана. Обращён он был почему-то не к сидящему за столом, а к двери, и Гони невольно задержал на нём взгляд, пытаясь распознать черты, скрытые темнотой.

- Вы согласны со мной? - золотой зуб капитана блеснул в тонком лучике света, пробившемся сквозь щель в занавесках.

Гони молчал в замешательстве, вперившись в портрет так, словно в нём было скрыто спасение. Не дождавшись ответа, хозяин каюты мощно гаркнул:

- Вахтенный!

И затем, когда в приоткрывшуюся дверь просунулась лопоухая бритая голова матроса, добавил уже гораздо тише:

- Позови Меогла.

Юнга похолодел, услышав имя первого заводилы в команде, от которого ему частенько попадало. Зачем он здесь нужен? Неужели нельзя выдать положенную сумму в отсутствие отъявленного головореза? Прошло несколько минут томительного ожидания, и, наконец, дверь дрогнула под ударами огромного кулака.

- Разрешите, - полуутвердительно произнёс здоровенный детина с огромной чёрной бородой и покрытыми густой шерстью мускулистыми руками.

Капитан дождался, пока матрос остановится рядом с юнгой, и проговорил умиротворённым тоном:

- Вот что, Меогл. Команда на грани бунта, ты - один из главных зачинщиков, и я знаю причину общего недовольства. Конечно же, деньги. Но я знаю, также, что денег в кассе нет совершенно - я сам не получу за это плавание ни гроша. Можно сколько угодно искать виноватых, но если вы меня даже и утопите, денег вам всё равно не видать, а вот неприятностей от властей будет сколько угодно. Однако, я понимаю ваше тяжёлое положение и потому предлагаю всё, что могу.

С последними словами капитан указал широкой ладонью на юнгу. Тот не заметил этого жеста, потому что по-прежнему внимательно изучал притягательный рисунок на столе. Матрос безразлично хмыкнул.

- Ну, это ты зря, приятель. Между прочим, этот щенок знает грамоту, что весьма и весьма поднимает его цену. Конечно, на каждого выйдет не густо, но хоть что-то выйдет, сможете дотянуть до следующего контракта. Повторяю, это единственный способ не остаться без денег совсем.

Меогл и Гони посмотрели друг на друга. Деловой расчёт и смешанное со страхом недоумение встретились в их взглядах. Матрос стальными пальцами пощупал бицепсы юнги, хлопнул его по животу, чтобы проверить, насколько развиты мышцы живота, и недовольно поморщился. Капитан вновь поспешил с рекламой:

- Да говорю же тебе, главное его достоинство - грамотность. За это вы получите больше, чем за мускулатуру циркового борца.

Меогл почесал горло под косматой бородой и задумчиво произнёс:

- Нужно посоветоваться с ребятами. Может, обойдётся.

Сжав, словно тисками, левое запястье юнги, который забыл, что можно упираться или хотя бы плакать, матрос вывел его на палубу, где уже столпилась почти вся команда.

Чувствуя, что его удивлённо изучают двадцать пар глаз, Гони неловко дёрнулся в безнадёжной попытке освободить руку и сразу затих, ослеплённый ярким солнечным светом.

- Вот, парни, кэп предлагает нам это в качестве платы. Как скажете, так и будет.

Повисшая пауза разом взорвалась всеобщим диким хохотом, перемежаемым солёными словечками по адресу ловкого капитана. Гони стоял, безразличный ко всему, без страха и стыда, отрешённо глядя в чистое голубое небо, ласкавшее его тёплым светом, и вспоминал всё лучшее из своей короткой жизни. Ему не мешали ни гогочущая толпа, ни безжалостная лапа Меогла, по-прежнему сжимающая его руку, только чайки, мелькавшие между мачт, смущали его своей суетливостью.

Тем временем разгорелся ожесточённый спор о возможной цене юнги. Команда разбилась на две половины, из которых одна полагала, что больше десяти-пятнадцати империалов выручить не удастся, и, следовательно, игра не стоит свеч, а другая, размахивая кулаками, доказывала, что прибыль составит никак не меньше двадцати пяти империалов, что тоже не слишком много, но лучше, чем ничего. Спор достиг крайней степени накала, выйдя на грань потасовки, но был прерван повелительным окриком Меогла:

- Тихо!

Дождавшись полной тишины, он продолжил:

- Значит, так. Я думаю, в данном случае кэп совершенно прав - даже если мы выпустим ему кишки, денег у нас не прибавится - сами знаете, что две трети времени наша посудина таскалась по морям без груза. Поэтому предлагаю: каждая компания согласных друг с другом выберет доверенных лиц, которые вместе со мной пойдут к Оргу и удостоверят размер выручки с тем, чтобы честно её поделить.

Предложение было принято, и уже через десять минут на берег сошли три матроса и связанный Гони, которого по-прежнему мёртвой хваткой держал Меогл.


2


Их путь лежал через весь город из вонючего порта до самой дальней окраины - пользующегося дурной славой квартала Кахо, сплошь застроенного игорными заведениями, притонами с шлюхами и работорговыми конторами. Компания не спеша шла по горбатым брусчатым мостовым Барты, мимо белоснежных домов под красными черепичными крышами, над которыми в полдень дрожал накалённый воздух.

Маленький кривоногий матросик порывался заскочить в каждый кабак, который встречался по дороге, и промочить глотку в долг, но товарищи всякий раз применяли силу, взывая к его совести и увлекая дальше по долгому пути. Меогл презрительно морщился и демонстративно отворачивался, выказывая таким образом глубочайшее презрение к подобному безволию. Только Гони по-прежнему был безучастен ко всему, время от времени ловя себя на совершенном отсутствии в его голове всяческих мыслей. Если бы ещё вчера ему сказали, что такое возможно, он бы, скорее всего, рассмеялся, как смеются не столько над плоской шуткой, сколько над незадачливым шутником.

Часа через два продавцы с товаром подошли к большому приземистому дому Орга, похожему на маленькую, недавно взятую врагом крепость. Меогл уже давно поддерживал коммерческие связи с этим работорговцем, известным на всём побережье своей честностью и принципиальностью в делах.

На звон дверных колокольчиков выбежал приказчик, замерший при виде вошедших в почтительно-настороженной позе. Он явно недолюбливал тёмных личностей, поставлявших товар его хозяину - покупатели здесь были несравненно более достойными людьми.

- Зови хозяина, малый. Дело есть, - снисходительно бросил Меогл служащему, степенно оглядывая помещение.

Тот исчез и вскоре явился вместе с мужчиной необъятных размеров, под туго натянутой одеждой которого при движениях колыхались пласты жира.

- Здорово, Меогл, - прогудел он утробным голосом. - Что предложишь на этот раз?

- Вот это, - матрос подтолкнул вперёд юнгу, который не отрывал взгляда от толстяка. Руки, стянутые верёвкой за спиной, онемели и тупо ныли в локтях. Гони подумал даже: "Может, хоть руки развяжут", словно не было для него сейчас ничего более важного.

Некоторое время Орг изумленно переводил маленькие глазки с матросов на юнгу и обратно, затем медленно вытянул вперёд короткий толстый палец с холёным ногтем и презрительно выплюнул:

- Это?

- Он грамотный, - поспешил обиженно добавить Меогл.

- Ну, это, конечно, уже лучше, но всё равно советую на многое не рассчитывать.

- Короче - сколько?

Торговец погладил сверкающую плешь и задумчиво протянул:

- Н-н-ну... На двадцать золотых потянет, - и, не давая опомниться радостно переглянувшимся матросам, добавил. - Но при условии, что дело чистое.

- Чище некуда.

- Где вы его нашли, кто он?

- Бродяга. Приблудился на нашу посудину в Каргасе.

Орг изучающе оглядел Гони:

- У тебя есть какие-нибудь бумаги?

Тот отрицательно мотнул головой.

- Может, не при себе, а где-нибудь ещё?

- Нет.

- Здоров?

- Как бык! - торопливо вставил Меогл. - Голову даю на отсечение.

- Верю, верю. Но вот что вы считаете грамотностью, это вопрос.

Орг, не оглядываясь, а лишь слегка повернув голову и повелительно щёлкнув пальцами, заставил молчаливого приказчика стремительно нырнуть в заднюю дверь и через полминуты выскочить обратно чёртиком из табакерки с увесистым томом в руках. В кожаном переплёте, с золотым обрезом и серебряными застёжками, книга выглядела как настоящее произведение искусства. Гони таких никогда не читал и теперь уж вряд ли когда-нибудь прочитает.

Ему развязали руки, и он принял фолиант ещё затёкшими, непослушными пальцами. То был рыцарский роман, об авторе которого чтец прежде ничего не слышал. Первые страницы были заняты многословным вступлением, настолько скучным, что уже на третьем абзаце пришлось бороться со страшным приступом зевоты. Механически читая, Гони потерянно размышлял о том, что ему сейчас выгодней - демонстрировать способности или, наоборот, скрывать их. Если читать хорошо, его наверняка продадут. Если плохо - не продадут. А может, просто продадут дешевле? Эта неразрешимая загадка так его мучила, что он даже не услышал, когда ему велели остановиться и спохватился только после увесистого подзатыльника.

- Неплохо, неплохо, - прошлепал Орг пухлыми мокрыми губами.

- Берёшь? - напрягся Меогл и добавил. - Тридцать монет.

Торговец сморщился так, что поросячьи глазки с белёсыми ресницами совершенно исчезли в складках кожи:

- Ты же знаешь, я никогда не торгуюсь. Двадцать - или ничего.

Даже под нечёсаной бородой, скрывающей физиономию матроса, было видно, как заиграли на скулах упругие желваки. Несколько секунд Меогл сверлил толстяка буравами никогда не видевших добра глаз, что не произвело на того ни малейшего впечатления. Водрузив руки на выпуклый, туго затянутый коротким камзолом живот, Орг спокойно ждал ответа.

- Ладно, - процедил матрос. - Я действительно знаю, ты никогда не торгуешься.

Корявая грязная ладонь требовательно вытянулась вперёд, пухленькая красная ручка с лакированными ноготками опустила в неё горстку тщательно отсчитанных блестящих монет, и партнёры расстались друзьями. Матросы ушли, не оглянувшись на проданного человека и весело переговариваясь. Людям иногда нужно очень немного, если вместо ничего.

Не глядя на Гони, коммерсант дважды щёлкнул короткими пальцами, и из двери моментально выскочил посыльный в форменной курточке и в каскетке.

- Знаешь виллу Роханта?

- Конечно, хозяин.

- Стрелой туда, скажешь, что от меня. Пусть доложат управляющему, он поймёт, в чём дело.

Кивнув, мальчишка стремглав вылетел на улицу, загремев дверными колокольчиками, и через несколько секунд исчез за углом.

- А ты, - Орг повернулся к высокой, слегка сгорбленной статуе приказчика, - сделай за полчаса это чудо-юдо похожим на человека.

Статуя пришла в движение, схватила бывшего юнгу за ухо и быстро утащила его за собой в глубины торговой конторы. Там, в маленькой нечистой комнатке с безвольно расслабленного тела новоприобретённого раба сорвали лохмотья и вымыли его горячей водой из бака, который здесь же стоял на печи, отчего воздух в каморке был спёртым, сырым и отвратительно тёплым.

Спустя ровно тридцать минут старая хмурая служанка уже расчёсывала мокрые волосы симпатичного юноши, одетого в дорогую батистовую рубашку, чёрные бархатные панталоны до колен, белые чулки и туфли из тонкой мягкой кожи, тяжесть которых на ногах почти не ощущалась.

- Ну как, похож он на человека? - нерешительно спросил приказчик старуху.

- Похож, похож, - отмахнулась та и с достоинством удалилась.

Однако, служащий, которому предстояла сдача работы хозяину, старательно расправил несколько складок, поправил несколько прядей волос, полюбовался несколько секунд итогом и подтолкнул Гони к двери:

- Пошли.

Орг своего мнения никак не выразил, но, судя по тому, что не высказал и замечаний, остался вполне доволен. "Может, они ещё и ленточкой меня перевяжут?" - вяло подумал раб и неожиданно для самого себя спросил:

- Что это вы задумали?

Дерзкий вопрос остался без ответа, потому что его никто не услышал. Хозяин отдавал короткие распоряжения, прислуга суетилась, торговый зал постепенно преображался. Откуда-то появились кадки с цветами, роскошный белый ковер, устлавший чуть ли не весь пол. Тут же, не сходя с места, переодевался и сам распорядитель, поочередно разоблачаясь и облачаясь по мере того, как слуга приносил ему различные предметы туалета.

"Кому он хочет меня сплавить? - снова подумал Гони. - И для каких надобностей?" Ответ он получил примерно через час, когда к магазину с грохотом подкатила роскошная карета, запряжённая шестью вороными жеребцами - они разъярённо храпели, скребли коваными копытами брусчатку и распространяли вокруг себя резкий запах конского пота. Такого великолепия бедняга никогда не видел даже издали, и, когда в услужливо распахнутую самим хозяином дверь вошла в густом облаке дорогих ароматов ослепительно великолепная и неприступная дама в пышных юбках с длинным шлейфом, несомым парой пажей, невольно поёжился. Лицо её поразило парня впечатлением волшебного видения, он только теперь понял смысл однообразных слов в книжках с описанием красавиц. Человеческая речь перед ними бессильна, остаётся лишь чувство растерянности и скорой утраты, ведь она наверняка не позволит лицезреть себя вечно. Видимо, подобное зрелище было в диковинку для всей округи, потому что на улице моментально собралась большая толпа зевак, сдерживаемая кавалерами в сверкающих золотом латах. Сделать это было нелегко, потому что завсегдатаев квартала Кахо ударами мечом плашмя испугать весьма трудно, а зарубить хотя бы одного из них - довольно опасно.

- Я не достоин такой чести, миледи, не достоин! Всего моего состояния не хватит, чтобы воздать справедливость за это неслыханное одолжение, - рассыпался Орг в несвойственных ему любезностях. Надо думать, они давались ему с большим трудом, потому что после каждой фразы торговец судорожно хватал воздух ртом, словно лягушка, ловящая мимолётных мух.

- Где он? - резко перебила толстяка дама, окидывая взором зал, наполненный застывшими в глубоком поклоне слугами. Прежде, чем тот успел ответить, она сама увидела растерянного Гони - тот, единственный из всех, не кланялся и ничего не говорил, а только неловко поглаживал первую в своей жизни белую рубашку, больше всего на свете боясь её помять.

Орг немо взмахнул рукой, как бы говоря: "Вот, сами изволите видеть!", но при всём желании не мог ничего сказать, потому что при последнем глотке подавился слюной и теперь смущённо прокашливался, мучаясь не этим, а вынужденным безмолвием.

- Ну, здравствуй, милый, - ласково обратилась дама к юноше.

Тот, подобно торговцу, утратил дар речи, но совершенно по другой причине - он не знал, как нужно здороваться со знатными дамами.

- Что же ты молчишь, дурачок? - продолжала дама при всеобщем почтительном молчании. - Скажи что-нибудь. Я ведь только из-за тебя приехала в это мерзкое место.

- Спасибо, - чуть слышно пролепетал Гони и зажмурился в ожидании пощёчины.

Гостья радостно рассмеялась, потрепав его по голове, и обратилась к хозяину:

- Сколько ты заплатил?

- Двадцать империалов, сударыня, - честно ответил тот, снова согнувшись в низком поклоне.

- Возьми двести - и запомни, каково иметь дело с герцогиней Кластер.

Дама сделала едва заметный жест, и какой-то рыцарь из её окружения бросил Оргу набитый кожаный кошель, тяжело звякнувший при ударе о подставленные ладони.

- Пошли, милый, - дама взяла Гони под руку. - Ты теперь мой.


3


Главного министра империи разбудили раньше его собственных лакеев горячим шёпотом в самое ухо:

- Вставайте, экселенц, плохие новости.

Гур вздрогнул во сне и распахнул глаза, не понимая, что уже напуган.

- Что?! Где?! Кто здесь?

Еще светало, прямоугольники окон белели сквозь синие шторы, и лицо будившего было совершенно не различимо в полутьме.

- Это я, экселенц, Тоба.

- Канцлер? Что вы здесь делаете?

- Это произошло, экселенц.

- Что?

- То, чего мы с вами так сильно не желали.

Гур сладко потянулся, словно не услышав этих слов, и откинулся обратно на подушки. Посторонний человек наверняка подумал бы, что главный министр никак не поборет сон, но намётанный глаз Тобы распознал в его отсутствующем взгляде и слабых движениях губ признаки, выдающие напряжённую работу мысли. Минут через десять, так и не произнеся ни слова, экселенц выбрался из-под одеяла, не стесняясь своей ночной рубашки перед подчинённым, и тут же оказался предметом заботы для заспанного лакея, который уже семенил по спальне, застегиваясь правой рукой и неся хозяйский мундир в левой.

- Когда вы об этом узнали?

- Час назад.

Снова воцарилась долгая пауза, заполненная тщательным одеванием многочисленных предметов одежды, без которых невозможно придворное существование.

- Ах, леди Кластер, леди Кластер, - вздохнул Гур с некоторым оттенком укоризны в голосе. - Казалось бы - в высшей степени приятная дама, а вот поди-ж ты, затевает интригу против самого императора. Как вы думаете, Тоба, чем объясняется подобная решимость милой женщины?

- Я думаю, экселенц, решимость в данном случае проявил некто другой, о котором нам, к сожалению, до сих пор ничего не известно.

- Вы полагаете? Я частенько думал об этом, но, согласитесь, это невозможно. Если этот некто до сих пор не обнаружен нашими людьми, он должен быть спрятан так глубоко, что о постоянной связи между ним и Кластер не может быть и речи.

- Возможен другой вариант, экселенц. Мерзавец может находиться открыто возле неё ежедневно, но истинная его роль при этом остаётся тайной.

Гур ненадолго задумался и возразил:

- Нет, вряд ли. Вилла Роханта кишит надёжными шпионами, и я никогда не поверю, что этой парочке в течение месяцев удаётся скрывать свои отношения, не вызывая даже слухов среди дворни.

- Что мы предпримем, экселенц?

- Не знаю, Тоба, не знаю. Совершенно ясно только одно - в данном положении нельзя спешить. Эта дамочка рано или поздно должна сделать ошибку. Ни одна женщина не сможет провести столь тонкую игру без сучка и задоринки.

"Вы большой оптимист, экселенц," - мрачно подумал Тоба, спускаясь вслед за Гуром по парадной лестнице в столовую. Он знал чуть больше своего начальника и всегда старался поддерживать этот зазор, чтобы постоянно иметь возможность при случае блеснуть проницательностью и умением предугадывать намерения противника.

После лёгкого завтрака они отправились в императорский дворец, где главный министр намеревался провести крайне важную беседу с командиром гвардии. Последние события в Барте ставили под угрозу их совместные грандиозные планы, но прибыть ко двору слишком рано было весьма опасно - такое поведение привлекает внимание. Только около десяти часов, когда день уже был в полном разгаре, карета Гура подкатила к императорской резиденции.

Это был не вполне дворец, а, скорее, замок, сросшийся с высокой скалой в центре Маргадена. Черная глыба торчала одиноким клыком посреди роскошной столицы, невольно внушая подсознательный страх её жителям. Вход был прорублен в основании скалы и, миновав камердинеров у парадных ворот, нужно было долго идти по мрачной штольне, круглосуточно освещённой позолоченными факелами. Только минут через десять запыхавшийся посетитель попадал в большой круглый зал с куполообразным потолком, где любое слово, даже сказанное шёпотом, рокотом проникало в самые глухие уши. Отсюда уходили вверх две широких винтовых лестницы, по которым в дни балов и торжественных приемов бесконечным потоком лилась блестящая публика, чьи бриллианты и золото холодно сверкали в свете факелов.

Замок, построенный предком правящего императора Логана XV несколько веков назад на пустынной лесистой равнине вдали от дорог, был назван Рокар и оброс за прошедшее время огромной державой, оказавшись в самом сердце её столицы - вечного Маргадена, чьё неизбывное великолепие поражало иностранцев своим безмерным буйством. В те далёкие годы, когда пределы государства Логанов были столь узки, что их родовой замок подвергался набегам из сопредельных стран, в него можно было проникнуть только по извилистой узкой тропинке, взбиравшейся к воротам по отвесной стене. Даже припасы для королевской резиденции доставлялись отрядами носильщиков, которые гуськом поднимались наверх с тяжёлыми тюками на плечах и затем спускались, чтобы вновь подняться, ибо разминуться на той тропке было невозможно даже двум пешеходам.

Теперь Рокар был символом, а не суровой твердыней, успешно выдержавшей тридцать пять осад общей продолжительностью в шестьдесят два года. Жители столицы гордились им, как редкой достопримечательностью, которая давала не только повод для гордыни, но и возможность неплохого заработка: зажиточные гости Маргадена любили нанимать местных бездельников для пересказа бесчисленных легенд и анекдотов об императорском замке.

Гур с привычной степенностью проследовал мимо склонившихся камердинеров в сумрачное жерло парадного входа, где холодный пещерный воздух перемежался потоками теплого, исходящего от потрескивающих факелов. Тоба чёрной тенью скользил за главным министром мимо часовых, окоченело застывших через каждые двадцать пять шагов. Они стояли по одному с каждой стороны, неподвижно глядя друг другу в глаза, словно мучаясь разгадкой жуткой тайны своего бытия.

- Доброе утро, экселенц! - громогласно произнёс установленную дворцовым уставом фразу дежурный распорядитель двора, встретивший пришедших церемонным поклоном в купольном зале.

- Здравствуйте, - коротко бросил Гур, почти проглотив последние гласные. Он смутно припоминал имя молодого дворянина, но так и не смог сказать ему ничего из того, что должно было бы продемонстрировать его уникальную память и внимание к нижестоящим. Оставив на сей раз безнадёжные попытки поддерживать реноме, он поинтересовался только, какие министры уже прибыли, после чего, чертыхаясь про себя, отправился дальше. Главный министр не хотел открыто искать встречи с генералом гвардии Драгантом, хотя во многом ради неё и нанёс этот визит в Рокар. По крайней мере, именно ему предназначалась ночная новость из Барты.

- Доброе утро, господин главный министр.

Задумавшись, Гур чуть не столкнулся с суровым Лакутом, который преградил ему дорогу у самой двери императорской опочивальни:

- Я доложу Его Величеству.

Дворецкий был обязан обращаться к главе Правительства "экселенц", как и все остальные, но никогда не поступал так. Каждый раз это высокомерное обращение вызывало у Гура глухой приступ бешенства, но он ничего не предпринимал, поскольку безошибочно читал в рыбьих глазах своего самого сильного противника холодную иронию - чувство, которое при малейшей попытке ущемить самомнение своего обладателя, неизменно прорывается дерзостью. В результате за десять лет ежедневного, хоть и не продолжительного, общения, они так и не сказали друг другу ничего, кроме бесчувственно звучащих приветствий и прощаний.

Исчезнув в опочивальне, Лакут через минуту возник снова и, оставив дверь открытой, посторонился, тем самым показывая Гуру, что он может войти. Около получаса Тоба прождал своего непосредственного начальника, смешавшись со всё густеющей толпой придворных. Одетый с ног до головы в чёрное, он выделялся тёмным пятном в цветной мешанине дорогих нарядов, но, вопреки тому, что можно ожидать в подобной ситуации от обычного человека, канцлер Правительства Его Величества посматривал на окружающих свысока - эта никчёмная публика, обтирающая своими подошвами дворцовый паркет, никоим образом не была для него предметом зависти. Положение, позволяющее ему быть в курсе дел, не известных даже монарху, попасться на глаза которому так мечтают все эти высокородные оболтусы, устраивало его гораздо больше. К тому же, Тобу всегда поражала удручающая безвкусица официальных придворных одеяний - эти ужасные балахоны с капюшонами и густой вуалью, даже и расшитые золотом, всё равно выглядели, как костюм главного государственного палача, излюбленного персонажа страшных сказок, пересказываемых друг другу городскими пацанами.

Гур вышел из покоев императора один и отправился прочь, рассекая толпу дворян с помощью бесцеремонных толчков корпусом и локтями. Не дожидаясь приказа, канцлер бросился за ним, обрадованный возможностью покинуть помещение, где воздух всё более и более пропитывался запахом пота многих десятков разморенных ожиданием тел.

Главный министр был весьма разозлён невнимательностью Его Величества во время доклада, которая совершенно выбила его из колеи, смешала мысли и вообще испортила общее впечатление от этого традиционного ритуала, что было весьма прискорбно, ибо утро всегда определяло настроение премьера в течение дня. Если сообщение Тобы превратило его мысли в жёстко направленное к цели оружие, которому мало кто мог противостоять, то теперь Гур мог бороться только с собственным раздражением, что совершенно не способствовало успеху дела. Тем не менее, когда у самой выходной двери он буквально нос к носу столкнулся с Драгантом, не последовало ничего, кроме обычного дружеского рукопожатия. Ни единым намёком глава кабинета не выдал потаённых желаний - тонкая расчетливость никогда не покидала его полностью.

Удобнее всего можно было переговорить с генералом после общего завтрака, когда придворные бесцельно толпились в центральном зале, проводя время в такого рода беседах, которые обычно не имели никакого значения, но при определённых условиях приобретали характер суровой борьбы за существование, влекущей за собой даже самоубийства. Например, состоявшийся однажды пустячный разговор о погоде между Триландским герцогом и графом Лянэ, которые не беседовали несколько лет, означал, что в расстановке сил произошли стратегические изменения, и все жертвы, принесённые их вассалами на алтарь победы, отныне превратились из подвигов чести в малоприятные эпизоды прошлого, о которых порядочные люди не вспоминают. В то же время переговоры, кажущиеся неопытному человеку весьма важными, в этой обстановке всеобщей вальяжности и безвольного расслабления оказываются, как правило, не чем иным, как имитацией собственной значимости, ведь серьёзные деятели не решают скучные повседневные политические задачи во время отдыха.

Всё так же, с раздражением, слушал Гур из соседней комнаты приглушённый закрытой дверью неимоверно торжественный возглас камердинера:

- Дамы и господа, Его Величество Император Лемурии!

Повисшая затем на несколько секунд тишина, означавшая, что дамы замерли в грациозном реверансе, а мужчины в низком поклоне, прервалась приветственными возгласами и аплодисментами. Монарх проследовал в свою столовую, а придворные, возбуждённо обсуждая ежеутреннее событие, остались в зале, ожидая утреннего приёма.

Барон Эккер, знакомый Гура с давних времён, небрежно откинул вуаль, огляделся вокруг без явной заботы и сунул руку в одно из блюд с кремовыми пирожными, расставленных повсюду для украшения жизни придворных.

- По-моему, Его Величество сегодня в плохом расположении духа, - произнёс он прежде, чем откусить шоколадную розочку.

- С чего это вы так решили, барон? - сердито возразил ему плюгавый сосед, лысая костистая голова которого была старательно прикрыта капюшоном. - Вы не можете судить о подобных вещах.

- Почему же не могу? - удивился Эккер. - Если монарх обычно отвечает на изъявления преданности своих подданных ласковым словом или хотя бы приветливым жестом, а сегодня проходит молча, ни на кого не глядя и словно не замечая знаков любви, то простой здравый смысл заставляет меня сделать вывод, что мысли императора заняты настолько важными проблемами, что он не имеет возможности отвлечься от них ни на секунду.

- Но вы сначала позволили себе заметить, что Его Величество не в духе! - с восторгом уличения воскликнул лысый.

- Вы неправильно меня поняли, - упирался барон, оставив своё пирожное.

- Да нет, я правильно вас понял! Вы бесцеремонно пытались нам доказать, что вам известен тайный ход мыслей государя, хотя никто из смертных не способен проникнуть в столь сокровенные глубины знания.

- Сударь, но позвольте...

- Не позволю! - Лысый вскочил. - Считаю долгом защитить честь священной особы государя императора от грязных поползновений!

Последнюю фразу он докрикивал фальцетом, поправляя съехавший на глаза капюшон.

- Что-о? - Эккер медленно поднялся со своего места.

Благодушная болтовня за столом как-то сразу увяла, не оставив о себе даже воспоминаний. Все напряжённо следили за сцепившейся парой, ожидая развязки. Вызов на дуэль здесь, в двух шагах от императора, запретившего поединки на вечные времена, был бы величайшей дерзостью, и теперь общество с интересом ожидало, какой выход найдут двое, каждой новой фразой отрезающие себе пути к отступлению.

- Успокойтесь, господа, - решительно прервал вдруг затянувшуюся паузу высокий плечистый Драгант, также поднявшийся из-за стола. - Здесь не место для ссор.

- Не вмешивайтесь, генерал! - запальчиво выкрикнул писклявым голосом лысый. - В вопросах чести выход могут найти только двое!

- Где угодно, но не здесь, граф, - угрожающе понизил голос командир гвардии. - Иначе я вас арестую.

- Вы?! Арестуете меня за намерение защитить честь государя?

- Честь Его Величества не была оскорблена бароном. Я думаю, это понимают все присутствующие.

Присутствующие предпочли сохранить молчание.

- Вы странно понимаете свой служебный долг, генерал, - язвительно скривил тонкие губы лысый граф.

- Ещё слово, и я исполню его так, как понимаю, - сухо отрезал Драгант.

Гур следил за развитием событий с нарастающей тревогой. Он знал графа Умрака лучше, чем думал даже сам этот известный интриган, и посему был уверен - тот затеял новую игру. Однако, неудачное начало дня плохо сказалось на главном министре - он никак не мог сосредоточиться на трезвой оценке происходящего и принять решение о собственном поведении. Граф явно добивался своего скандального ареста - зачем? Стоит идти ему навстречу, завлекая в ловушку, или сразу сорвать его планы? Ясно одно - нужно срочно вмешаться, потому что молчание главы кабинета в создавшейся опасной ситуации выглядит неестественно.

- Господа, я предлагаю вам перенести этот спор в другое место и на другое время, - очень тихо и потому внушительно произнёс Гур. - А вы, граф, должны согласиться, что поединок или даже вызов здесь, во дворце, есть гораздо большее оскорбление Его Величества, чем неуклюжее замечание барона Эккера.

Барон нервно поигрывал инкрустированной рукоятью фамильного меча, пожирая глазами Умрака. Граф, ошеломлённый посторонним вмешательством, судорожно глотнул ртом несвежий воздух и беспомощно покосился куда-то в сторону от всех участников конфликта. Вздрогнув от неожиданного подарка, Гур проследил за его взглядом и вытянулся в замешательстве, прогнув спину и расправив плечи.

Что это: случайный, ничего не означающий взгляд, преднамеренный ход или в самом деле невольное предательство? От правильного ответа на поставленный вопрос зависело очень многое. Главный министр возбуждённо покрутил головой и вдруг почувствовал в себе растущее убеждение в том, что сообщать Драганту ночную весть не стоит. Необъяснимое тревожное чувство проникло в его душу медленно, незаметно, словно просочилось капля за каплей, и осталась одна лишь мысль - с командиром гвардии покончено, малейшие сношения с ним будут замечены, сведения о них записаны соответствующим образом в чей-то потайной листок, а затем подшиты в дело опального генерала как тяжкое обвинение против главного министра империи.

В подтверждение этих опасений у Гура не было ничего, кроме смутных предчувствий, которые не всегда оправдывались в его жизни. Тем не менее, пока бледный, как смерть, Умрак и раскрасневшийся Эккер разошлись в разные стороны и усердно делали вид полного отсутствия интереса друг к другу, он принял окончательное и бесповоротное решение.

- Благодарю вас, экселенц, - проникновенно шепнула на уху Гуру миловидная соседка. - Вы прекратили весь этот ужас, когда я уже приготовилась к худшему.

- Не стоит благодарности, сударыня. Я поступил так, как поступил бы каждый порядочный человек на моём месте.

- В таком случае, вы - единственный порядочный человек здесь. Ведь все только с нетерпением ждали, когда, наконец, прольётся кровь.

- Говоря "человек на моём месте", сударыня, я имел в виду лицо, занимающее столь же высокий пост.

Дама явно собиралась продолжить разговор, но Гур извинился и направился к выходу. Никто не обращал на него внимания, лишь граф Умрак не отрывал водянистых глазок от широкой спины главного министр империи, словно хотел пробуравить его насквозь. Когда спина скрылась за дверью, граф машинально повёл головой и на мгновение встретился взглядом с человеком, молча и неподвижно стоявшим на дальнем конце стола. Тот не спеша доедал третье пирожное, изредка окидывая рассеянным взором шумную публику. Со стороны могло показаться, что ему нет дела ни до чего, кроме угощения и развлечений высшего света. Только одно оставалось непонятным: почему ушлый, не стеснённый принципами Умрак вздрогнул и как-то смутился под взглядом этого безобидного человека.

Гур подал едва заметный знак дожидавшемуся его в соседней комнате канцлеру и стремительно, может быть, даже слишком, зашагал к выходу из дворца. Не обменявшись ни единым словом, они спустились в купольный зал, прошли по входному туннелю, вскочили в подкатившую к воротам карету и доехали до особняка главного министра. Только там, уже в кабинете Гура, Тоба, который никак не мог понять, почему шеф до сих пор ничего не предпринял, располагая столь ценной информацией, замер в недвусмысленно вопросительной позе, не решаясь спросить вслух о планах начальника.

- Тоба, - тихо произнёс тот, усаживаясь за письменный стол. - Этот мальчишка отныне - цель вашей жизни. С его головы не должно упасть ни единого волоска, а сам он не должен исчезнуть так же бесследно, как в прошлый раз.

- Понятно, экселенц. Полагаю, он не должен догадываться о нашем существовании?

- Разумеется. По-моему, у вас есть ещё какой-то вопрос?

- Да, экселенц. Поймите меня правильно - чтобы не ошибиться, принимая оперативные решения, я должен достаточно отчётливо представлять себе обстановку.

- Не спорю.

- В таком случае, экселенц, я позволю себе спросить: что сегодня произошло? Вы не теряете понапрасну время?

- Это время не потеряно, Тоба. А произошли сегодня важные события: во-первых, у меня появились основания считать, что кроме нас и Кластер никто не знает о существовании этого щенка, и, во-вторых, теперь я почти уверен, что Драганта можно списывать со счетов - он уже ничем не сможет нам помочь.

- А мы ему?

- А мы ему и не будем помогать, дорогой канцлер. С нашей стороны такой поступок был бы большой глупостью.

- Но как же, экселенц... Если его арестуют, он станет для нас опасен. Ему там могут развязать язык.

- Учитесь доверять людям, Тоба. Никто не сможет развязать язык генералу гвардии Драганту - легче разговорить камень.

- А если он, убедившись, что мы его бросили, сочтёт себя свободным от всех обязательств?

- Не сочтет. Бедняга наивен до идиотизма - от обязательств перед нами его можем освободить только мы.

- Вы настолько в нём уверены?

- Да.

- Честно говоря, мне не нравится это, экселенц. Я не смогу спать спокойно, пока настолько осведомленный человек будет находиться в руках наших противников.

- Согласен, это не слишком приятно, но что вы можете предложить взамен?

- Радикальное средство, экселенц.

- Бросьте, канцлер, вы слишком кровожадны. К тому же - это новые следы, ведущие к нам.

- Вы неправильно меня поняли, экселенц. Есть хорошая узда для герцога Ларта.

Гур изумленно поднял глаза на канцлера, откинувшись в кресле. Он не знал средств укрощения начальника Тайной канцелярии и хотел овладеть ими, как никто другой во всей империи.


4


Всю дорогу до виллы Роханта Гони, сам не свой, молча сидел на подушках рядом с леди Кластер, испуганно поёживаясь под её смеющимся взглядом. Вид в окошке заслонял кавалер на белом коне в сверкающих на солнце латах. В такт движению колыхались красно-белые перья плюмажа на шлеме с закрытым забралом, и лишь урывками можно было разглядеть ровные ряды чистых белых домов, тянущихся вдоль мостовой. Кавалькада въехала в самые дорогие кварталы Барты, где даже прислуга не ходила по улицам пешком, и Гони только поражался, с какой частотой пролетали встречные кареты, зачастую также в сопровождении всадников.

- А ты неразговорчив, милый Гони, - мягко произнесла дама, положив руку в тонкой перчатке ему на колено.

В подтверждение её слов он вместо ответа беспомощно промолчал, не зная, как нужно разговаривать со знатными леди. Глубоко вздохнув, Гони чуть не заплакал, напуганный кошмарной необъяснимостью происходящего.

- Ты хочешь о чём-то меня спросить?

Раб безнадёжно молчал.

- Наверное, тебе интересно, кто я?

Гони неопределённо пожал плечами.

- Да, пожалуй, ты даже слишком неразговорчив. Надеюсь, со временем это пройдёт. А пока, не дожидаясь твоих вопросов, я скажу сама: моё имя - герцогиня Кластер. Увы, а может и к счастью, уже вдова. Так что у себя дома я полная хозяйка, и значит, никто там не посмеет причинить тебе зло. Когда приедем, покажу тебе комнату, где ты будешь жить в качестве моего дорогого друга.

Набравшись смелости и снова тяжело вздохнув, Гони уныло спросил:

- Зачем я вам нужен?

- О! Умеешь все-таки разговаривать. Это очень хорошо. А зачем ты мне нужен, узнаешь со временем, сейчас не к спеху.

Герцогиня откинулась на подушки и молчала до тех пор, пока карета прокатилась через ажурные ворота по песчаной дорожке к роскошной вилле, окружённой тихим персиковым садом.

Опершись на руку подоспевшего кавалера, леди Кластер сошла на землю и обернулась:

- Выходи, дружок, мы дома.

Гони неловко выбрался наружу, едва не насупив на длинный шлейф своей дамы, которая, к ужасу юноши, взяла его под руку и ввела мимо склонившихся лакеев в дом.

- Может, комната покажется тебе слишком просторной, но ты очень быстро привыкнешь, - обратилась герцогиня к своему гостю и затем к величественному мажордому. - Распорядитесь, Гэри.

Гэри кивнул с достоинством и щелкнул пальцами, подзывая маленького щуплого слугу, который моментально подскочил, изогнувшись в позе почтительной готовности.

- Покажи комнату господину.

Гони поёжился. События последних часов совершенно перепутались у него в голове, и он уже оставил попытки как-то их осмыслить. Как можно быть господином, оставаясь рабом? Этот вопрос даже не заинтересовал его, пусть всё идёт, как идёт. Кластер что-то говорила о комнате - может, там он останется один, впервые за долгие месяцы. Гони механически переставлял ноги, следуя за слугой по мягким коврам бесконечных коридоров, безнадёжно запутавшись в их хитросплетениях и успев даже с беспокойством подумать: "Я же не смогу выйти отсюда сам, если захочу".

Комната оказалась действительно весьма просторной и светлой. Обитые небесно-голубым шёлком стены окружали роскошную мебель: белые, с гнутыми ножками и тонкой резьбой стулья, диван с обивкой в тон со стенами, книжный и платяной шкафы, прочую мелочь, но самым главным достоинством комнаты было огромное окно с ажурным переплётом и дверью на балкон, откуда открывался волшебный вид на аккуратно ухоженный парк.

"Вот так дела, - уныло подумал Гони. - Кто бы мне объяснил: то, что произошло - это хорошо или плохо?" Слуга предложил ему умыться с дороги, потом долго пояснял какие-то особенности местного быта, новоиспечённый господин отвечал ему невпопад и стеснялся попросить незваного консультанта оставить его одного.

Наконец, тот и сам догадался это сделать, предоставив Гони возможность бухнуться на диван, закинуть руки за голову и подумать смутно: "Двести империалов не платят за раба для чёрных работ" и безмятежно уснуть.

Тем временем леди Кластер с шумом ворвалась в свои покои, не имея сил сдерживать радостные чувства: она смеялась без видимой причины, шутила с прислугой, разбрасывала свои вещи, вызывая опасливо-сдержанные улыбки окружающих. Через несколько минут веселой толчеи все незаметно исчезли, и в комнате осталась только молоденькая служанка герцогини, теребящая тонкими пальчиками свой белый фартук.

- Ну что, Лана, ты видела нашего гостя?

- Нет, сударыня.

- Чем же ты была так занята, что даже не выкроила пяти свободных минут на удовлетворение простительного в твоем возрасте любопытства?

- Я прибиралась здесь, сударыня, - Лана потупила взор, с новой энергией терзая кружева на фартучке. Ей казалось, что герцогиня своими вопросами скоро вынудит её признаться в совершённом преступлении, а именно заставит во всех подробностях описать, как Лана со своей подружкой из кухонной обслуги перевернули вверх дном хозяйкину комнату, сражаясь подушками и прыгая чуть не до потолка на широкой кровати под балдахином. Они частенько проделывали подобные выходки, точно зная, когда леди Кластер может понадобиться её спальня, однако никогда ещё они не были так близки к разоблачению, как сегодня, когда лишь в последний момент, буквально за пять минут до появления герцогини, вспомнили о своих служебных обязанностях. В другое время леди Кластер наверняка заметила бы некоторую взъерошенность своей уютной спаленки, но сейчас её мысли были заняты совершенно другим. Услышав скромный ответ Ланы на свой последний вопрос, она даже не сопроводила его язвительным, хоть и совершенно безобидным комментарием, как это обычно случалось, если служанка пыталась что-нибудь выдумать для объяснения смысла своих непонятных герцогине поступков.

- Я думаю, он тебе должен понравиться, - прошептала дама с заговорщицкой интонацией, таинственно подмигнув девушке.

- А кто он такой, сударыня? - спросила та, ещё не зная, что очень скоро ей действительно станет интересна фигура загадочного незнакомца.

- О, так просто на твой вопрос не ответишь! Одно можно сказать твёрдо - этот молодой человек ещё заставит о себе говорить.

- Ваш раб?

- Фу, как тебе не стыдно! - поморщилась герцогиня. - Забудь все непристойные слова вокруг его имени. Я сегодня же подпишу ему вольную.

- Вольную? Зачем же вы его купили?

- Между прочим, я его не просто купила, а за двести империалов.

- За сколько?! - от удивления Лана выронила булавки, которые вынула из причёски герцогини, чтобы снять её шляпку.

- Двести, - гордо повторила леди, слегка улыбнувшись. - Он стоит этих денег. Точнее, он стоит гораздо дороже, но тому противному работорговцу я не могла заплатить больше, хватит с него и этого.

- Будете переодеваться, сударыня?

- Обязательно. В новое платье, помнишь - белое с голубым.

Лана убежала в гардеробную как на крыльях. Ей не терпелось поскорее вернуться и вытянуть из хозяйки новые подробности о её покупке. Может быть, именно поэтому бело-голубое платье никак не хотело найтись среди многих десятков других, и девушка перебирала их снова и снова с нарастающим раздражением, пока не вздрогнула от испуга, почувствовав сзади у самого уха чье-то горячее дыхание. Это была ключница - единственный человек из живущих на вилле Роханта, которого Лана совершенно не выносила. Выражалась её неприязненность в упорной неспособности запомнить имя мерзкой старухи - она никогда ни с кем о ней не говорила и замолкала, если кто-то упоминал её в разговоре. Трудно сказать, чем объяснялась странная злокозненность в общем безобидной девицы, потому что и ключница ни с кем не говорила о Лане, а только тихо улыбалась ей при встречах, каждый раз не получая в ответ хотя бы сухого приветствия.

- Что вам здесь нужно?! - крикнула Лана, едва удержавшись от пощечины нежданной ведьме.

- Двежь быва отжыта, - прошамкала та морщинистыми белыми губами, провалившимися в беззубый рот. - Хотева пжовежить, не свучивось ви шего.

- Там, где вас нет, ничего не может случиться! - запальчиво бросила Лана, срывая наконец плечики с найденным платьем.

Старуха улыбнулась, шевельнув острым, выдающимся вперёд подбородком и утвердительно кивнула головой:

- Да, там где меня нет, вообще нишего не пжоисходит.

С этими словами ключница покряхтывая вышла из гардеробной, заставив изумлённую девушку подумать только: "Ну и стерва! Надо её проучить как-нибудь". Эта мысль заняла её, и на время она даже забыла о наделавшем столько шума новом рабе герцогини.

- Что с тобой? - спросила леди Кластер служанку, когда та вошла в спальню. - Уже успела с кем-то поругаться? Смотри, проучу тебя когда-нибудь за несносный характер.

- Ничего особенного, сударыня, пустяки.

- Тебе-то пустяки, но учти, что среди слуг ты слывёшь наиболее приближённой к моей священной особе, поэтому тебя и побаиваются.

- Меня побаиваются?

- Представь себе, да. В этом доме я так вот болтаю только с тобой, значит, и отношусь к тебе не так, как ко всем остальным, а лучше.

- И из-за этого меня побаиваются?

- Конечно! Ты ведь можешь и пожаловаться.

Лана ненадолго задумалась и беззаботно махнула рукой:

- Я думаю, та, с кем я сцепилась сейчас, меня не боится.

На смену платья и приведение причёски в соответствие с ним ушло более часа напряжённой работы с ожесточёнными спорами и многочисленными переделками уже сделанного, но, в конце концов, настала минута, когда отпущенная на волю служанка выпорхнула за дверь и оставила свою хозяйку в одиночестве.

Закинув ногу на ногу, герцогиня посидела некоторое время в кресле с полуприкрытыми глазами, затем встала, долго копалась где-то в глухих тайничках комода, откуда извлекла несколько странных предметов. Это были два небольших хрустальных флакона, один с желтоватой жидкостью, другой с сочно-розовой; засушенная чёрная кошачья лапка и ветхая белёсая тряпица, в которую всё было завёрнуто.

Положив их на туалетный столик, герцогиня опустила шторы, отчего комната погрузилась в полумрак, и замерла на несколько секунд. Флаконы тускло отсвечивали слабенькими лучиками солнца, просочившимися сквозь плотную материю, и, вместе с отражёнными остатками света, распространяли по комнате тонкий, едва уловимый аромат, который не могли сдержать даже пробки. Несколько раз глубоко вдохнув его, леди Кластер степенно перекрестилась с суровым самоотречением, которое можно встретить только у смелых преступников на эшафоте, и шагнула к столику.

Длинными нежными пальцами с лакированными острыми ноготками она взяла мягкую кошачью лапку, завернула её в тряпицу, затем с видимым усилием превозмогая страх, осторожно, с остановившимся взглядом, откупорила флакон с желтоватой жидкостью, капнула немного на тряпицу и поспешно, но аккуратно вернула пробку на место, стараясь при этом как можно дальше отвернуться от густого запаха, выползшего из открытого горлышка. Она делала это, хотя от тяжёлого аромата некуда было спрятаться - приторно сладкий, временами он отдавал приятной горечью, которая терпкими струйками извивалась в море патоки.

Сложив руки на груди и склонив голову, леди Кластер зашевелила губами, и даже самый большой любитель чужих секретов не смог бы расслышать тихие слова: "Никогда, никогда, никогда... Никому, никому, никому... Разовьюсь и совью, обовью чужой стан, буду птицей летать, песни петь, голодать... Отпусти, не держи, не мешай, никогда не грустить обещай... Я вернусь, не сбегу, не уйду, буду ждать избавленья в аду... Я твоя навсегда, навсегда, навсегда, отпусти же меня, Неведа!"

С последними словами герцогиня откупорила второй флакон, капнула розовой жидкостью на ту же завернутую в тряпицу лапку и стремительно, словно змею, отбросила её на кровать.

Разом, как в невидимой прорве, исчез удушливый аромат, а в комнате воцарилась полная темнота, словно солнце погасло внезапно, оставив землю нечистой силе. Ничего, ровным счётом ничего не было видно, даже поднесённой к самому носу руки. Леди Кластер испуганно сжалась в комочек - ей показалось, что мир вообще исчез, осталась лишь всеобщая чернота и осязаемые на ощупь невидимые предметы. Тем не менее, очень скоро она ощутила, что вращается со всё нарастающей скоростью, теряя ориентацию и не будучи уже в силах вспомнить, где в её комнате окно, а где дверь. Невидимая сила распирала её изнутри, вот-вот готовясь разодрать на клочки, как лопнувший пузырь. Когда голова бедной женщины окончательно наполнилась гулкой пустотой, а тошнота подступила к самому горлу, вращение замедлилось и в несколько мгновений прекратилось, так что даже мотнулась по инерции голова несчастной жертвы, но мучения её на этом не прекратились - где-то в кромешной тьме (герцогиня не могла даже догадываться, в какой именно части спальни) возникла вдруг крохотная, как игольный прокол, точка света, кажущегося посреди непроглядной черноты ослепительным, и стала медленно, но заметно расти.

Через некоторое время проступили очертания балдахина и аккуратно прибранной постели, словно повисших в безопорном пространстве. Свет был тревожного красноватого оттенка и придавал белым простыням неприятный кровавый отблеск, застилающий глаза мерцающим розовым туманом. Свечение ширилось, озарив всю комнату, затем где-то внутри него вдруг обрисовались смутные тёмные контуры, налились, отяжелели, проявившись в нечто материальное и даже живое, странно напоминающее младенца-уродца, подобравшегося в комочек.

Свет исчез, в комнате воцарился прежний полумрак, но лишь через несколько минут существо пришло в движение. Оно неловко пошевелилось, обнаружив сильные крылья и маленькую голову с крючковатым клювом, и переступило на постели когтистыми птичьими лапами.

- Он здесь, - прошептала леди Кластер. - Я нашла его.


5


Замок графа Умрака пользовался дурной славой. Говорили, что старому греховоднику платят дань все разбойничьи шайки на двести лиг вокруг, а граф оказывает им за щедрость покровительство перед властями; что ночному путнику лучше не стучаться в окованные железом ворота мрачной твердыни, ибо гораздо безопаснее продолжать путь через лес в одиночестве, чем самому лезть в пекло; самые словообильные намекали даже, что в замке при случае не брезгуют и человечиной, в чём, правда, многие сомневались. Одним словом, когда чёрная карета графа, запряжённая четвернёй, во весь опор мчалась из Маргадена по его частной дороге и вздымала за собой клубы непроглядной пыли, редкие встречные крестьяне провожали её долгим взглядом исподлобья и осеняли себя крестным знамением, ища защиты от дьявольского наваждения.

Карета сильно раскачивалась и подпрыгивала на ходу, но Умрак сидел на кожаных подушках как влитой, неподвижно глядя на испуганно сжатые колени секретаря, который застыл на переднем диване с ощущением направленного на него заряженного арбалета. Временами ему хотелось сказать что-нибудь весёлое, дабы разрядить напряжённую ситуацию, но каждый раз это оказывалось совершенно невозможно, потому что липкий страх полностью сковал умственные возможности несчастного молодого человека, который никак не мог привыкнуть к беспричинным вспышкам ярости своего хозяина, а по всем признакам вот-вот должна была последовать очередная.

- Не тряситесь. Вы меня раздражаете, - процедил граф сквозь жёлтые зубы, не переводя взгляд и не меняя позы.

Секретарь попытался исполнить распоряжение, но ничего не получилось - только лицо его покраснело до невероятной степени. Умрак поднял на него бесцветные глаза и произнёс с некоторым удивлением, словно впервые увидел такое лицо у своего секретаря:

- Вы боитесь меня?

Вдобавок к испугу бедный служака испытал мучительное смущение и в результате приобрёл совершенно жалкий вид.

- Неужели? Но почему? - продолжил допрос граф. - Разве я когда-нибудь повысил на вас голос?

Вопрос был справедлив - секретарь чудесным образом избежал печальной участи предмета хозяйского гнева. Казалось бы, это невозможно, ведь он общался с ним чаще, чем кто-либо другой, но, тем не менее, так было. То ли незначительный человек идеально подходил для своей должности, то ли его хранил благосклонный рок, но чем дольше он был лишь сторонним свидетелем расправ графа над не угодившими ему людьми, тем с большим ужасом ждал он своей очереди.

- Почему вы не отвечаете? Я повышал на вас голос или нет?

- Нет, ваше сиятельство, - поспешил исправить оплошность секретарь.

- Ну так в чём же дело? Почему вы меня боитесь?

Настойчивость Умрака приобрела неожиданное действие - сомнение переломилось в сознании секретаря и, не успев подумать как следует, неожиданно для самого себя он ответил вдруг ясным голосом:

- Я боюсь ошибки.

- Какой ошибки?

- Не знаю. Видимо, я не допустил ещё ни одной, но рано или поздно это произойдёт. И каждый день, принимая ваши распоряжения, я усилием воли заставляю себя сосредоточиться на их смысле, а не на обдумывании возможных видов наказания за их неисполнение, которые вы изобретёте для меня.

- В самом деле?

Граф, кажется, ещё никогда не задавал своему секретарю столько вопросов сразу.

- А знаете, мне ни разу не приходило в голову, что можно бояться будущего наказания за ещё не совершённые промахи. Наверно, безосновательный страх очень мешает вам работать?

- Пожалуй, ваше сиятельство.

На этом беседа внезапно оборвалась. Умрак замолчал, прикрыв глаза, и никто в целом свете не сумел бы прочесть его глубоко запрятанные мысли. "Лысая скотина, - подумал секретарь. - С какой стати я с ним разговорился? Не исключено, что роковой день уже пришёл".

С гулким грохотом карета прокатилась по тяжёлым доскам подъёмного моста и остановилась в затенённом дворе замка.

- Поднимитесь со мной, - сухо бросил через плечо вышедший первым Умрак и направился к цитадели, где на последнем этаже донжона находился его кабинет. - Нужно составить один забавный документец, - пояснил граф уже на месте. - Бьюсь об заклад, для вас он будет первым в жизни, но не тушуйтесь, я вас не съем, если немного напутаете в мелочах.

Секретарь смиренно кивнул, смутно ощущая полушутку свирепого зверя как самое безобидное последствие недавней беседы.

- Итак, вам следует создать письмо барону Эккеру настолько оскорбительного содержания, насколько позволит ваше отличное воспитание. Можете изобретать любые обвинения, какие только придут в голову, кроме одного - посягновения на честь государя. Постарайтесь избежать мягких выражений, ибо главное предназначение бумаги - привести беднягу в состояние крайнего бешенства, когда становятся невозможными любые здравые рассуждения. Приступайте.

Секретарь поклонился, уселся за свой столик возле узкого окна, из которого не было видно ничего, кроме неба, и усердно заскрипел пером. Несмотря на действительно хорошее воспитание, ему удалось выполнить необычное поручение уже через пятнадцать-двадцать минут. Взяв исписанный листок, Умрак даже изумлённо приподнял тонкие брови - он не ожидал от своего подчинённого таких ярких способностей. Письмо получилось короткое, но весьма цветистое:

"Сударь! Заметьте, даже обыденно-дежурное "уважаемый" кажется мне чересчур почтительным эпитетом для именования вашей особы, поэтому я не в силах его употребить.

Итак, полагаю, вы ждали моего письма, ибо даже ваших мыслительных способностей должно хватить для подобного умозаключения.

Наши отношения носят характер, не вызывающий споров у окружающих в силу своей несомненной определённости. Как честный человек я не могу считать вас ни кем иным, кроме того, кем вы и являетесь в действительности, то есть весьма сомнительной личностью, не обременённой традиционными принципами благородного общества, которые и отличают его от низменной серой массы.

Я обвиняю вас в вопиющем небрежении своими сословными обязанностями, что делает вас преступником по отношению к собственным предкам и ничтожеством по сравнению с современниками. Вам даже невдомёк, что подобное поведение свидетельствует прежде всего о бездуховности и нравственной нищете - вашей и ваших будущих детей - а также о презрении не только к высшему сословию (как вы, видимо, думаете) но и ко всему человечеству вообще, ибо, отрицая право природы на неравенство столь грубым образом, вы не поднимаете павших, но опускаете высших, растворяя их в океане людской никчёмности.

Когда-нибудь вы проснётесь ночью в холодном поту от ужасного прозрения, но будет уже слишком поздно. Жизнь нельзя исправить, она оставляет вечные следы - поэтому её можно только прекратить. Я объявляю вас ничтожеством, трусом, подлецом, ненавидящим свой народ и способным думать лишь о плотских наслаждениях. Вы презираете обычаи, но попробуйте только не бросить мне вызов - я повторю все эти обвинения в обществе, в присутствии дам, в том числе и той, имя которой известно мне не хуже, чем вам, и мнение которой вам явно не безразлично.

Желаю вам умереть достойно и готов предоставить такую возможность. Надеюсь, поединок единорогов устроит вас, ибо нет лучшего способа поставить в конце жизни красивую точку, о которой будут вспоминать спустя годы.

Итак, прощайте, не бойтесь меня и смерти, мы ваши искренние спасители, и мне хотелось бы верить, что вы успеете это понять.


Ваш искренний и непримиримый враг,


граф Умрак."


По мере чтения брови графа поднимались всё выше, избороздив его высокий лоб горизонтальными складками.

- А почему вы завели здесь речь о столь суровом поединке? - спросил он секретаря. - Хотите от меня избавиться?"

- Что вы, ваше сиятельство. Как-то само собой написалось. Исправить?

Умрак задумался ненадолго и ответил:

- Кажется, дух, подвигнувший вас на безрассудное действие, совершенно прав. Милая безобидная дуэль из тех, которые так модны сейчас, здесь не годится. Да-да, только смертельная схватка, - выбора нет. И да поможет мне Господь.

Граф молитвенно закатил маленькие, глубоко посаженные глазки и даже перекрестился, но секретарь почему-то не поверил в искренность его последних слов. "Старый лис, - раздражённо подумал он. - Тебе явно помогает совсем другой". Опытный, хотя и молодой служака, он был уверен, что при других обстоятельствах Умрак не рискнул бы встретиться в поединке с огромным, состоящим из одних мускулов, бароном Эккером. Хотя тот был весьма добродушен и за всю свою жизнь не бросил ещё ни одного вызова, с ним за это же время под разными предлогами (но по одной и той же причине - из-за любви прекрасных дам) сразились трое, и все остались живы лишь потому, что барон не счел нужным их добить.

- Знаю, знаю, о чём думаете, - понимающе ухмыльнулся Умрак. - Хотите узнать, на что надеется старый сморчок? Узнаете в своё время. Вместе со всеми. А пока отправьте-ка эту бумажку по назначению.

После ухода секретаря граф сладко потянулся, хрустнув суставами, и подошёл к окну или, скорее, бойнице, пробитой в стене настолько толстой, что желающий полюбоваться из неё окружающим пейзажем должен был с ногами залезть в узкую нишу. Умрак так и поступил, по-мальчишески ловко устроившись в этом неудобном месте. Оттуда ему была видна восточная башня, когда-то полуразрушенная и вновь отстроенная. По верхней её площадке прогуливался дозорный с сигнальным рогом за спиной, который не трубил уже много лет. Этот обычай взял своё начало в бурные дни мятежа баронов, когда дед Умрака встал на защиту Логана XIII, за что едва не поплатился своим замком, а может, и головой.

Граф заметил с неудовольствием весьма и весьма неопрятно одетого часового. Можно подумать, его хозяин - полуразорившийся дворянчик, изо всех сил пытающийся продемонстрировать соседям свой отсутствующий блеск. "Надо будет принять меры к тому, чтобы подобного более никогда не случалось", - подумал Умрак и не стал отвлекаться от дела, ради которого и залез в бойницу. Вытащив из кармана большой красный платок, он высунул его наружу и начала усердно им размахивать, отдавая этому делу массу энергии.

Башня была высока, и никто из людей не мог бы заметить трепещущего алого язычка на самом верху, но знак им и не предназначался. Уже через несколько минут в небе появилась едва заметная чёрная точка. Она стремительно росла, постепенно приобретая знакомые многим очертания: поблескивая крыльями в жарких лучах полуденного солнца к башне подлетал сокол. Замедлив своё движение несколькими мощным взмахами и вытянув далеко вперёд длинные когтистые лапы, он опустился точно в бойницу, сложив крылья в самый последний миг.

Граф отступил со света в глубину кабинета и нерешительно то ли поклонился, то ли странным образом наклонил костлявое туловище вперёд, слово надломившись в талии, но продолжая пожирать глазами внешне безразличную к нему птицу. Та, скользя когтями по каменной пыли, сползла к самому краю оконной ниши и, неуклюже расправив красивые сильные крылья, спрыгнула на длинную грубую лавку. Оглядывая комнату, сокол резко поворачивал маленькую головку и на некоторое время замирал, уставясь круглыми жёлтыми глазами в избранную точку. Умрак настороженно следил за его взглядом, чего-то ожидая. Если бы кто-нибудь из многочисленной обслуги графа или из числа знакомых дворян увидел в этот момент его лицо, оно, скорее всего показалось бы им лицом совершенно незнакомого, но явно придавленного жизнью человека. Резкие перемены коснулись каждой, самой незначительной его чёрточки. Лишив их обычного налёта самоуверенности и некоторой жестокости. Изменение это было столь неуловимо, но столь разительно, что вполне сохранившееся, естественно, формальное портретное сходство ничуть не помогло бы опознанию могущественного представителя древнего рода.

- Здравствуйте, - сипло произнёс, наконец, Умрак.

Сокол продолжал вертеть головой, переступая по лавке.

- Я... - граф осторожно кашлянул, пытаясь вернуть свой прежний голос. - Я хотел доложить... По-моему, нам пора решать проблему Гура.

В этом месте его сиятельство замешкался на несколько секунд, видимо, желая определить реакцию птицы на многозначительные слова.

- Он становится слишком опасным для наших планов... Сегодня я совершенно убедился в этом... - Умрак судорожно перевёл дыхание, - видели бы вы его лицо, когда я затеял склоку с напыщенным петухом Эккером! - граф даже побледнел от вновь переживаемого приступа ненависти. - Он просто просверлил меня насквозь своими рыбьими глазами.

- По части пленительности глазок вы его преуспевающий соперник, - неприятным, клокочущим голосом оборвал речь обвинителя сокол, по-прежнему глядя куда-то в сторону. Посторонний человек, наверно, не смог бы вовсе разобрать этих резких слов, приняв их за необычно размеренный птичий клекот. Соколу трудно говорить при помощи своего беззубого клюва, и тем более странно, что он не поленился потратить немного своих способностей всего лишь на язвительное замечание собеседнику. Правда, на того оно произвело весьма сильное впечатление: граф словно проглотил уже готовое вылететь очередное обвинение и окаменел в прежней угодливой позе, ожидая продолжения.

- Гур не остановится, он уже давно опасен. Думаю, смерть бедняги Эккера будет напрасной - он сдал его мне уже сегодня. Ваш главный министр - восхитительно циничный человек, дорогой Умрак - его совесть моментально засыпает, как только этого требуют его низменные расчеты, - сокол впервые посмотрел на графа и удручённо добавил. - С такими совершенно нельзя иметь дело.

- Так что... - нерешительно выдавил хозяин кабинета.

- Да ничего, - резко оборвал его сокол, наклонив пернатое туловище до горизонтального положения, слегка расправив крылья и широко открыв клюв, так что узкий длинный язычок, слегка подрагивая, повис в воздухе.

Такая поза означала крайнюю степень раздражения, но графа она всегда особенно бесила, потому что этот высунутый язык против воли придавал соколиной физиономии довольно издевательское выражение. Каждый раз Умрак в страхе старался подавить опасные эмоции, ибо птица читала в его душе, как в раскрытой книге. Сокол долго и пристально смотрел своими жёлтыми глазами на графа, вызывая во всём его жилистом теле противный озноб. Только в тот момент, когда Умраку показалось, будто в следующую секунду ослабевшие его ноги подломятся, и он рухнет на каменный пол, хищник продолжил:

- Слушайте меня внимательно, ваше сиятельство. Леди Кластер нашла то, что искала, и ваш дорогой главный министр всё знает. Выводы попытайтесь сделать сами, но для начала могу дать один совет: Эккера лучше не оставлять в живых, в будущем такой исход может принести определённую пользу. Впрочем, могу добавить ещё одну рекомендацию - когда вас бросят в подземелье за ослушание императорскому указу, не ждите моего содействия, оно повредит моим долговременным планам.

- Но как же так... - растерянно пролепетал Умрак. - Я надеялся... Законы империи суровы: максимальное наказание за дуэль - пожизненная высылка из столицы.

Свою тираду граф закончил с просительной интонацией, хотя напрямую ничего не просил. Сокол ехидно склонил голову набок.

- А почему вы думаете, что нужны мне именно в Маргадене?

Униженный дворянин неловко сморгнул, пытаясь показать, что он так и думал, но было слишком поздно - проклятая птица не упускала, пожалуй, ни одной возможности насолить своему сановному порученцу. Иногда тому даже казалось, что она получает от этого мрачное удовлетворение. "С людьми счёты сводит, тварь божья?" - размышлял порой граф, улучив минутку полного уединения. Однако умственные усилия оставались совершенно напрасными - внутренний мир сокола был скрыт от посторонних за семью печатями.

Из-за двери послышались легкие шаги секретаря и затем уверенный стук в дверь:

- Разрешите, ваше сиятельство?

- Подождите, - поспешно откашлявшись, бросил Умрак, глянув вопросительно на своего гостя. Тот утвердительно кивнул, граф бросился к нему, может быть, чересчур поспешно, осторожно взял в руки и, просунувшись в нишу бойницы, легонько подбросил сокола к свету. Он упал сначала куда-то вниз, но затем его тёмный силуэт стремительно мелькнул на фоне голубого неба, уносясь прочь.

Когда через минуту секретарь окунулся в полумрак кабинета, он нашёл своего хозяина с прежним холодным выражением лица и подчёркнуто надменной осанкой. Как обычно, он изрекал обыденные канцелярские распоряжения тоном полководца, отдающего безупречно точные приказы уже в самом конце победоносной битвы. Секретарь, почтительно склонив голову, записывал слова его сиятельства, имея вид летописца, запечатлевающего на века исторически ценные афоризмы правителя великого государства древности. Вместе они всегда держались так, даже если никто их не видел, поэтому и на людях не было нужды прилагать дополнительные усилия для создания подобного впечатления. У некоторых эта манера вызывала ироничный отклик, но чаще окружающие невольно затихали, опасаясь сделать и сказать что-нибудь, могущее не понравиться излучающему власть графу Умраку. Тихие свидетели и составляли публику, ради которой его светлость ни на минуту не забывал о своём положении.

Секретарь, поклонившись, вышел, а его хозяин сел за массивный письменный стол, обхватив длинными сухими пальцами лысую голову и опершись локтями на дубовую столешницу. Мысли его унеслись далеко на восток, к берегу моря, в солнечный белоснежный город, который притягивал одновременно его скупую любовь и трепетно живую ненависть. Сообщённое соколом известие придало этой ненависти новое дыхание и внушило даже долю отчаяния.

- Леди Кластер, леди Кластер... - с болью шептал граф побелевшими узкими губами, прикрыв глаза ладонями. - Зачем вы лезете в грязь?

Обращённый в никуда вопрос сиротливо повис в воздухе без всякой надежды на ответ, а Умрак застыл в позе безысходного отчаяния на целый час, совершенно не удивив своим поведением остальных обитателей замка, привыкших и к более длительным его уединениям. Никого не интересовало, чем он бывал занят в часы одиночества, боялись только, чтобы, выйдя из кабинета, он не обрушил на них очередную волну малопонятного гнева, как нередко случалось.

На этот раз ничего подобного не произошло. Напротив, граф вышел неестественно тихий, неслышно спустился по винтовой лестнице вниз, неожиданно появился во дворе, где окаменевшая поначалу стайка ребятишек, придя в себя, брызнула в разные стороны. Неуловимым для глаза движением Умрак схватил одного из них за шиворот и повернул к себе лицом.

Мальчишка испуганно таращил на него снизу огромные лоснящиеся чёрные глаза и морщил нос-пуговку, собираясь горько заплакать.

- Отца позови, - умиротворённо молвил ему граф и разжал свои клещеподобные пальцы.

Пострелёнок стремительно умчался в только ему известном направлении и через пару минут из ничего возник запыхавшийся косматый конюх. Угольные волосы его были стянуты кожаным ремешком так туго, что на лбу он глубоко врезался в кожу. Видимо, конюх сделал это только что, уже на бегу.

- Как поживает Тор? - бесцветным голосом спросил его Умрак.

- Отлично, - конюх вытер вспотевшие ладони о штаны, не зная, что ещё добавить к своему лаконичному ответу.

- Он понадобится мне. Завтра или послезавтра. В боевом снаряжении.

Конюх понимающе кивнул и продолжал пожирать хозяина глазами, ожидая дальнейших распоряжений.

- Я хочу взглянуть на него.

Конюх снова кивнул и поспешно бросился вперёд, оставив далеко позади неторопливо вышагивающего графа. Пройдя через конюшню, где в чистых денниках перебирали тонкими ногами иноходцы и нервно раздували ноздри боевые жеребцы, Умрак приблизился к открытой двери в тёмное помещение, у которой стоял в ожидании конюх. Оттуда, из мрака, доносилось медленное свистящее дыхание, которое хотелось назвать огромным, настолько явным было его происхождение. Два красных светящихся глаза не мигая смотрели на графа из пустоты, изредка медленно перемещаясь в пространстве, и тогда слышалось глухое звяканье железа и тяжелый мягкий стук огромных копыт о земляной пол стойла.

- Здравствуй, Тор, - проникновенно сказал престарелый дуэлянт. - Вот и пришло время нам размять косточки. Ты рад?


6


Гони проснулся вечером, когда уже темнело. Очертания предметов ещё смутно проступали сквозь душные сумерки, но уже не позволяли насладиться тонкой резьбой и инкрустацией - всем, что создаётся редкими мастерами для служения свету. В голове немного шумело, а тяжелые веки сами собой опускались: бывшему юнге в течение последних недель не приходилось особенно много спать, и теперь от него требовалось большое усилие воли для того, чтобы преодолеть застарелую сонливость.

Сладко потянувшись и тщательно протерев глаза, Гони сполз с постели на пол и босиком, в белых чулках вышел на балкон. В лицо дохнуло приятной свежестью, легкий ветерок с моря нёс чуть слышные запахи водорослей и выброшенных на берег устриц. Запах был хорошо знаком и мог бы давно уже надоесть; более того, ещё сегодня утром Гони и сам считал, что всё связанное с морем страшно ему опротивело и теперь приснится только в ночном кошмаре. Но вот прошло всего несколько часов, а он уже вдыхает морские ароматы полной грудью, жмурясь от удовольствия и удивляясь собственной отходчивости.

Под балконом можно было разглядеть большую, аккуратно разбитую клумбу, возле которой сидела на коленях какая-то девушка. Над деревьями парка разлилась оранжевая заря, обагрившая своим неярким свечением их вершины и жидкие перистые облака, но оставившая незнакомку в тени. Только белый чепчик почти сверкал в полутьме, оттеняя склонённое над цветами лицо. Гони долго смотрел, как её легкие пальцы осторожно касаются красных бутонов роз, раздвигая их в поисках наиболее достойных смерти в красивой фарфоровой вазе посреди оплывших свечей и вычурных мелочей, наполняющих богатый дом. Составив букет, девушка подняла глаза и улыбнулась:

- Добрый вечер, господин.

- Добрый вечер, - сиплым со сна голосом ответил Гони. - А почему вы называете меня господином? Я же раб.

Девушка засмеялась и поднялась с земли, отряхивая юбку:

- Какой же вы раб? Вы гость хозяйки.

- Но ведь она купила меня!

- Ну да, купила. Разве рабов, даже домашних, покупают за двести золотых?

Гони глубоко вздохнул и попытался пригладить взъерошенные волосы:

- Я и сам не пойму, как это случилось. Думал, хоть вы мне объясните.

- Сейчас сама хозяйка вам всё и объяснит - скоро ужин, и вас пригласят.

После этих слов у бывшего юнги спёрло дыхание, и он почувствовал, что его рассудок может не выдержать столь резких жизненных перемен.

- А вы там будете? - почему-то спросил он, как только снова обрел дар речи.

- Нет, конечно, - снова засмеялась девушка. - Я ведь горничная.

Гони подумал, что надо бы узнать имя незнакомки, но не стал этого делать. С некоторым удивлением он ощутил, что между ними вырастает невидимая стена. Желание познакомиться с милой девушкой словно ударилось об осязание глухой душевной боли и невероятного одиночества. Его прошлая жизнь уходила куда-то в туман воспоминаний, а грядущая была скрыта совершенно, и Гони вдруг увидел себя потерянным между двумя чуждыми мирами.

Сзади донёсся шум открываемой двери и раздался вежливый голос:

- Господин Гони, герцогиня приглашает вас на ужин. Извольте спуститься через полчаса.

Это был внешне суровый седовласый лакей, произносивший каждое слово с глубоким уважением прежде всего к самому себе. В руках он держал аккуратно сложенные вещи, явно предназначенные гостю, но приведшие того в состояние, весьма напоминающее ужас. Расшитый золотом колет черного бархата, плащ, шляпа с пышным плюмажем и, в довершение удара, шпага на роскошной перевязи, казалось, дышали неведомой опасностью. Видимо, мешало неосознанное убеждение, что принять облачение можно лишь как чужое, то есть почти своровать.

- Это... мне?

- Это - ваше, господин.

Лакей аккуратно положил все принесённое на диван, не торопясь зажёг четыре свечи в канделябре, поднял колет за плечи и замер в ожидании, отбрасывая на стену огромную четверящуюся тень, которая начинала неистово плясать при малейшем движении воздуха в комнате. Гони протянул руку, чтобы взять его, но лакей изящным движением увёл колет в сторону и едва заметно приподнял левую бровь.

- Вы что? - подозрительно спросил юнга.

Ему показалось, что розыгрыш подошёл к концу и начинается честный поединок с каким-то едким невидимкой.

- Я помогу вам, - с достоинством пояснил лакей, считавший свою профессию одной из самых престижных в мире.

- Зачем мне помогать? - восхитился его наивностью Гони. - У меня и свои руки есть.

- Так полагается, - менторским тоном заметил слуга.

Юнга задумался на несколько секунд, глядя в непрозрачные глаза собеседника.

- Послушайте... э-э... - Гони вопросительно приподнял подбородок, не отрывая глаз от лица лакея. - Простите, как вас зовут?

- Нидот, господин, - с величавым достоинством ответил тот.

- Послушайте, Нидот, может, вы объясните мне, что происходит?

Лакей недоумённо пожал плечами:

- А что происходит?

- Как что? - растерялся Гони, который так запутался в событиях последнего дня, что просто не знал, с чего начать ответ на возвращённый ему вопрос. - Вы ещё спрашиваете, что! Кто эта леди Кластер? Почему она купила меня у работорговца за двести золотых и теперь обращается как с почётным гостем? И... и... это...

Гони казалось, что вопросы подобного рода можно продолжать ещё долго, но, назвав два первых, обнаружил, что, в общем-то, спрашивать больше не о чем.

- Вы всё поймёте в своё время, молодой человек, - укоризненно молвил Нидот. - И очень скоро. Леди Кластер принадлежит к высшему свету и может позволить себе маленькие шалости. Она ведь вас не обидела? На что вы жалуетесь?

- Как знать! Думаете, приятно чувствовать себя дураком, которого используют, как куклу в непонятных играх?

- Сегодня за ужином эти игры станут понятными, я полагаю.

Гони смирился. Уже натягивая узкий колет (без помощи лакея) он подумал, что поросенка кормят до отвала, чтобы извлечь больше выгоды из его убийства. Мысль эта не напугала его, а даже несколько развеселила своим чёрным юмором. "Хороший анекдот получился, - пришло ему в голову, - жаль, рассказать некому".

- Знаете, молодой человек, - подал вдруг голос наблюдающий со стороны за одеванием Нидот, - не все будут так легко прощать вам нарушение порядков, как я. Знания правил хорошего тона герцогиня, видимо, от вас не ждёт, но почему-то хочется дать вам маленький совет: не повторяйте ошибки тех, кто полагал, будто симпатию аристократки нужно завоёвывать, намекая на полное одобрение существующих порядков вообще и политики нашего юного императора в частности. Обычно она приходит от подобного лизоблюдства в ярость и её очень трудно потом успокоить.

- А кто же эти странные люди, не знающие того, что герцогиня не считает нужным скрывать?

Нидот шевельнул косматыми седыми бровями:

- Вы - странный человек?

- Нет, конечно.

- Но вы же не знали ничего о том, что сейчас услышали.

- Да, но я только сегодня утром сошёл с корабля на берег, а до того бродяжничал и никогда не был близок людям голубой крови.

- Вот про таких, как вы, я и говорю.

Гони хотел задуматься, но не смог. Странности в поведении герцогини уже не слишком трогали его чувства, и разум оказался бессилен объяснить причуды богатых. В конце концов, к чему ломать голову заранее, если вот-вот произойдёт новая встреча с её светлостью и можно все вопросы задать непосредственно той, которая одна только и может на них ответить? При этом, правда, из памяти совершенно бесследно выпало утреннее происшествие, когда невинный и законный вопрос обошёлся бедному юнге очень и очень дорого. Впрочем, почему дорого? В конечном счете, пока всё, напротив, к лучшему.

- Послушайте, Нидот, а вы любите свою хозяйку? - почти развязно спросил осмелевший Гони, любуясь своим отражением в большом зеркале.

Косматые брови лакея снова дрогнули, а бесцветные старческие глаза прикрылись пожухшими веками.

- Об этом нужно долго говорить, - ответил он тихо после долгой неприятной паузы. Коротко не получится.

- А что, у нас мало времени? - настойчиво продолжил юнга, которому после долгой жизни среди головорезов все окружающие казались удивительно мягкотелыми и не способными постоять за себя.

- Да, - сухо отрезал Нидот и направился к двери. - Ступайте за мной, шляпу и шпагу брать не нужно.

Гони нехотя снял шляпу и перевязь с тяжёлой шпагой. Ему не хотелось расставаться с этими красивыми вещами, но лакей с канделябром в полусогнутой руке удалялся по длинному коридору в ореоле колеблющегося света, и не оставалось ничего другого, кроме как поспешить за ним навстречу прекрасному ужину, приятному обществу и невероятно умной беседе.

Идти было долго и жутковато. Неожиданно выскакивали из темноты на свет то бронзовые головы грифонов, то оскаленные смехом физиономии сатиров с картин старых мастеров; появлялись ниоткуда и исчезали в небытии, отчего казалось, что всё пространство вокруг заполнено только ими, хотя и человеческих лиц было много среди нечисти. Они выглядели печальными в столь неприятном окружении, даже если улыбались.

- Странный вкус у вашей герцогини, - пробурчал Гони, но лакей ничего не сказал ему в ответ. Он шёл вперёд настолько быстро, насколько позволяли слабые язычки пламени, дрожащие на фитильках свечей.

"На этой вилле все малость не в себе, - подумал мрачный юнга, глядя в узкую спину Нидота. - Похоже, лучше всего здесь помалкивать, поскольку на вопросы отвечать некому".

Один коридор сменял другой, Гони окончательно потерял ориентировку и понял, что выбраться отсюда самостоятельно не сумеет. Неожиданно открылась очередная дверь, на расстоянии вытянутой руки от неё ещё одна, и юнга чуть не испугался, закрывшись рукой от резкого света. Впрочем, он только казался резким после тёмных и гулких бесконечных коридоров Роханты. На самом же деле источником сияния была люстра в двадцать или тридцать свечей, но зато явно хрустальная. Подвески искрились белыми звездочками, притягивая к себе взгляд изумлённого юнги. Ничего подобного он не видел прежде и потерялся настолько, что лишь через минуту, если не больше, заметил хозяйку дома, приветливо улыбавшуюся ему из-за стола, и Нидота, стоявшего уже с непроницаемым лицом у неё за спиной.

- Здравствуйте, молодой человек, - негромко произнесла леди Кластер, прерывая невозможно затянувшуюся паузу. Губы её были тронуты чуть заметной улыбкой, отчего взгляд огромных серых глаз приобретал оттенок ироничности.

- Здравствуйте, - робко ответил смущенный Гони, не зная, куда девать руки.

- Как устроились? - продолжила герцогиня, спасая разговор, обреченный на неуспех: гость, явно не привыкший к светским беседам, торопливо потупил взор и был готов замолчать навеки.

- Спасибо, хорошо, - ответил он наконец несколько сдавленным голосом. Гони не смог бы объяснить, что с ним происходит - ноги вновь стали ватными, как на пороге капитанской каюты утром. Это было тем более странно, что, как уже говорилось, леди Кластер вовсе не казалась злобной старухой, не упускающей возможности использовать в полной мере свои сословные привилегии.

"Что за глаза у неё, - подумал юнга, внутренне содрогнувшись, - кажется, она способна с их помощью добиться всего, чего её душе угодно".

- Прошу садиться, - герцогиня указала на свободный стул возле богато сервированного стола. - Угощайтесь. И не вздумайте стесняться, я по глазам читаю все ваши мысли и обижусь, если увижу, что вы меня обманываете, притворяясь сытым.

"Что ж, придётся не обижать вас, миледи", - смолчал Гони, устраиваясь поудобней на невероятно мягком сиденье. Что за блюда стояли перед ним на столе, он не знал. В каком порядке и каким способом их есть - тоже. Поэтому юнга в отчаянии решил не прикидываться знатоком застольных манер, а просто есть что попало и чем попало, соблюдая только основные правила, очевидные даже для матросов на судне: за столом не сморкаться, не ковыряться в носу и не пускать кишечные газы. От себя он добавил ещё одно: не чавкать, после чего и приступил с аппетитом к еде.

- А вы молодец, - заметила через некоторое время герцогиня. - Ни о чём не спрашиваете, но и не делаете вид, будто всё знаете и понимаете. А ведь интересно узнать, в какую историю угодили?

- Интевешно, - подтвердил с набитым ртом Гони, пытаясь проглотить чрезмерно большой кусок яблочного пирога, почти полностью лишивший его дара речи.

- Я расскажу, - улыбнулась хозяйка. - Но попозже. Сначала вы расскажите о себе. Что-нибудь о детстве, о родителях.

- Зачем вам?

- Так просто, интересно. Вы же хотите узнать о моих планах, а я могу посвятить вас в них только при выполнении этого скромного условия. Согласны?

Гони безразлично пожал плечами. В конце концов, условие действительно вполне божеское. Да и не так уж много он помнил о своём невесёлом детстве.

- Хорошо, я расскажу. Только сразу хочу предупредить, что это очень ненадолго.

- Замечательно, так и надо.

Начать рассказ о своей жизни вот так, без подготовки, нелегко, поэтому некоторое время Гони собирался с мыслями, попутно доедая свой пирог.

- Вы спросили о родителях, но их я не помню совсем. Только тепло, темнота, и где-то в ней мягкие голоса. Наверно, это наш дом, и, скорее всего, не слишком богатый, потому что по ночам я смотрел на звезды прямо сквозь крышу у себя над головой. И больше ничего будто и не было, а начинается сразу моя жизнь уже с Октадом.

Герцогиня радостно встрепенулась, словно услышала необычайно приятную новость, и рассказчик против воли осёкся. "Она знает Октада?" - изумился Гони. Удивление его быстро прошло, так как он вспомнил об оказанном ему здесь приёме - поражаться ведь можно либо всему, либо ничему.

- Честно говоря, я не слишком отчётливо представляю, кем он был, - продолжил юнга, - но, по-моему, человек он был хороший. Мало того, что взял меня на воспитание, ещё и относился, как к своему единственному любимому чаду.

Он очень старый был, с роскошной бородой до самого пояса, совершенно седой, просто белоснежной. Жили в лесу, под эвкалиптами. Да, я же не сказал - дело-то было на юге, в Мерингии. Знаете, наверно, что там леса - сплошные чащобы, к тому же насквозь пропахшие эвкалиптовым маслом. Мне ещё год после того, как я оттуда уехал, всё казалось, что от меня на лигу несет этим чёртовым ароматом. Говорят, мерингийские леса для некоторых смертельны - дурманят головы не хуже опиума. Не замечал, наверно - сказка.

- И как же вы жили? - нетерпеливо вставила своё слово леди Кластер.

- Очень просто жили, - удивился вопросу Гони, - Октад готовил какие-то адские варева из того, что вокруг нас росло, и мы ели. Сейчас вспоминаю - по-моему, человек несведущий от одного вида тех кушаний пришёл бы в ужас. Вечно какая-нибудь чёрная или зелёная раскисшая масса непонятно чего, которую, к тому же, мы ели руками, и не потому, что не имели ложек и вилок, а потому, что так нужно было - Октад велел.

- И вы не знаете, что именно и как он готовил? - с оттенком разочарования спросила герцогиня.

- Понятия не имею. Он меня близко к своей кухне не подпускал и никаких секретов не передавал. Наверно, решил, что в ученики я не гожусь.

- Вы плохо себя зарекомендовали?

- Да уж, плохо - это чересчур вежливо сказано. Он же меня учил грамоте и всему такому, что все должны знать, но лёгким этот его труд никто бы не назвал. До сих пор не пойму, как он умудрился натаскать меня в чтении и письме - просто чудо! Чего я только не вытворял, как только не отлынивал, а он знай, гнёт свою линию - медлительный такой, тихий. Я в лес убегу - о кусты в кровь расцарапаюсь, сдуру кабана какого-нибудь из логовища подниму, даже пробовал книги его сжигать, учебные. Только всё напрасно - сколько по лесу ни шляться, есть всё равно захочется. Возвращаюсь чуть живой, а он сидит - скромный такой, бесшумный, и сожженная книжка на коленях - цела-целёхонька. Увидит меня: "Нам ещё часок заниматься, потом перекусим". В конце концов и я понял, что лучше сразу перетерпеть час, чем потом, когда жрать хочется, словно дикому зверю.

- А были у вас соседи, друзья или просто знакомые?

- Можете не верить, но только три года назад я узнал, что кроме нас с Октадом есть ещё другие люди. Я его даже не спрашивал никогда, просто считал, что мы одни в целом свете, и что так и должно быть. Только весной, во время дождя, знаете, когда в воздухе повисает тяжелый влажный дух цветущей магнолии и не слышно ничего, кроме шума воды, бывало грустно. Но не могу сказать, что тяготился одиночеством. Наоборот, в хорошем настроении порой сожалел, что я совсем один и не с кем поиграть. Однако, настроение от подобных мыслей не портилось. Октаду же никто и не был нужен, даже я, по-моему. Мне почему-то всегда казалось, что он любит меня по обязанности, из-за данного кому-то обещания.

- Разве можно любить по обязанности? Из чувства долга можно растить и воспитывать, но любить - значит испытывать искренние чувства.

- Трудно объяснить. Я, пожалуй, не смогу. Понимаете, невозможно найти ни одного доказательства, напротив, сколько ни размышляй, разум подсказывает одно - он тебя любит. А сердце плюёт на разум, и всё тут - оно не верит.

- Вы и от него не скрывали своего убеждения?

- Насколько помню, нет. Я вообще вел себя с ним по-хамски, даже вспомнить неудобно.

Слегка откинув голову, герцогиня с нескрываемым интересом смотрела на Гони.

- Он много для вас сделал. Вы совершенно не похожи на человека, росшего в лесу, да ещё и лишенного общения с другими людьми.

Юнга глубоко вздохнул и хлопнул ладонями по столу:

- Знаете, я бы с удовольствием и сейчас треклятого общения лишился. Так хорошо было с Октадом! Утром встану - сквозь кроны моих эвкалиптов пробивается солнце, ветерок едва слышно шелестит листвой, птицы поют (кстати, чему меня старик не учил, так это наукам о природе - даже не отвечал, если я спрашивал, чей это голос - может и сам не знал, но говорил: какая, мол, разница!). Искупаюсь в моей речке, позагораю на моём пляжике - красота! Октад где-то в чащобе собирает свои травы, вокруг ни души, ни с кем не нужно, как вы говорите, общаться, ни под кого не надо подлаживаться, никто обо мне ничего не подумает и ничего не скажет, равно, впрочем, как и я ни о ком. Полжизни бы отдал, чтобы ту золотую пору вернуть.

- Разве вам кто-нибудь мешает удалиться в пустыню? - странно улыбнулась леди Кластер.

- Мешают, - насупился Гони. - Все мешают. В пустыне-то есть хочется, а Октад меня поискам пропитания не учил. Хочешь, не хочешь - приходится среди людей обретаться, на кусок хлеба себе зарабатывать.

- А что случилось с твоим стариком? Он умер?

- Не знаю, он исчез. Рассеялся, как дым. Однажды проснулся - его нет. Но его почти всегда не было, когда я просыпался, поэтому я и в тот раз не удивился поначалу, потом забеспокоился, а к следующему утру понял - он не вернётся.

Не знаю, как мне удалось выжить, но помню, что продолжалось моё неожиданное одиночество долго. Неделю или две ещё прожил в нашей славной старой хижине, жевал какие-то листья, пытался их варить, но всё равно получалось удивительно мерзкое месиво, от которого меня постоянно тошнило, но которое совершенно не утоляло голод. Наверно, потому и не утоляло, что целиком выходило обратно, так и не переварившись.

Вокруг происходили страшные и странные перемены. Добродушные эвкалипты превратились в угрюмых молчаливых часовых, окруживших меня со всех сторон. Каждое утро кольцо их смыкалось всё уже, тишина становилась гнётущей, и я не мог оставаться там дольше, что меня и спасло. А может, погубило. Сейчас бы мои белые косточки блестели там в травке под летним солнышком, и не знал бы я никаких проблем.

Губы герцогини дрогнули в едва заметной улыбке:

- Неужели ваши проблемы настолько тяжелы?

- Ваша светлость, - потупившись, тихо сказал Гони, - вы сами купили меня, а теперь сомневаетесь в тяжести моих проблем.

- А, - беззаботно махнула изящной ручкой леди Кластер, - какая чепуха. Во-первых, я надеюсь, оказанный вам прием - лучшее доказательство пустой формальности вашего незавидного статуса, а во-вторых, чтобы не оставалось никакой двусмысленности между нами, извольте ознакомиться с этим документом.

Не оглядываясь, герцогиня протянула руку, Нидот с неожиданной ловкостью метнулся к маленькому круглому столику в углу, схватил с него блестящий, не то золотой, не то позолоченный поднос и застыл перед хозяйкой в почтительном поклоне. Она взяла с него пергаментный свиток с увесистой печатью на серебряной нитке и протянула его Гони. Тот машинально взял его, прочел несколько раз, не сумев сразу понять смысл витиеватых юридических формулировок, и наконец осознал, что это вольная. Он пробыл рабом на привилегированном положении всего несколько часов.

Юнга поднял глаза на свою гостеприимную хозяйку, испытывая чувство не столько благодарности (он ведь так и не вкусил невольничьей доли), сколько удивления. Первые его слова прозвучали весьма резко, даже невежливо:

- Зачем я вам нужен, миледи?

- Браво, браво! - безудержно рассмеялась герцогиня. - Право, могли бы хоть спасибо сказать, молодой человек.

- Сначала я хотел бы узнать, какую участь вы приготовили мне взамен рабской, - сухо отрезал Гони, кивнув на свиток.

Герцогиня посерьёзнела. Долго, очень долго смотрела она на юнгу с тем выражением холода в серых глазах, которое повергало в трепет и более сильные натуры, чем измученный превратностями судьбы юноша. Гони внутренне съёжился и пожалел о своих словах, но внешне почти не изменился.

- Что ж, - убийственно ледяным тоном произнесла леди Кластер, - я скажу. Только сразу хотела бы уточнить маленькую деталь: вы свободны, молодой человек, а значит, можете сами выбирать свой путь. Я же могу лишь посвятить вас в свои планы, которым без вас не суждено осуществиться.

Выдержав эффектную паузу, леди Кластер продолжила:

- Сегодня ночью вы с двумя сопровождающими отправитесь в Маргаден. Там в императорской тюрьме содержится ваш воспитатель, старый Октад.

Гони вздрогнул.

- Октад? В императорской тюрьме?!

- Да, не удивляйтесь. Вы должны встретиться с ним, хотя вам будет мешать вся государственная машина Лемурии.

- Какое дело империи до нас с Октадом?

- О, для неё вы оба крайне важны. Вы и не подозреваете о собственном громовержестве, но вас искала не только я, но и небезызвестный герцог Ларт, наводящий ужас на подвластные ему народы. Дело в том, молодой человек, что ваше предназначение стало известно слишком многим. Вам суждено уничтожить империю.


## ОРУКАН


1


Гони шёл по подземному ходу с таким низким сводом, что голову приходилось чуть наклонять, хотя прежде рост никогда не мешал новоявленному мессии пробраться, куда хотелось. Тяжёлый застоявшийся воздух был насыщен запахом плесени и тухлой сырости, от которого бывшего юнгу слегка мутило. Шедший впереди него человек из-за высокого роста согнулся почти вдвое, неся в вытянутой руке наспех сработанный факел, свет от которого прыгал по мокрым каменным стенам и потолку, заставляя их мерзко поблёскивать, подобно склизкой коже какого-то пресмыкающегося.

Гони отказывался принять новости, обрушенные на него хозяйкой виллы Роханта столь беззаботным тоном, будто речь шла о последних достижениях столичной моды. Он не мог постигнуть идею, что молчаливый его седобородый воспитатель обладает силой вершить судьбы великой империи, оставаясь смиренным узником главной государственной тюрьмы, словно истязание доставляло ему противоестественное удовольствие. "Он ждёт вас, молодой человек, - сказала леди Кластер со своей непонятной полуулыбкой, - и будет ждать столько времени, сколько понадобится вам, чтобы добраться до него, а пока этого не произойдёт, он будет оставаться беспомощным дряхлым старцем, не способным причинить вред даже мухе".

Временами Гони казалось, что пусть уж лучше Октад останется безобидным старцем, чем он, бывший бродяга и юнга с купеческого судна, ринется в океан жутких предприятий, полностью отрешившись от прошлого во имя будущей неизвестности. "Интересно, эти двое призваны служить мне или конвоировать меня к месту исполнения миссии?" - думал он о своих провожатых. И тут же вспыхивал гордостью, сознавая грандиозную значимость своей персоны.

В результате жестокой борьбы двух противоположных чувств юный мессия утратил способность думать о чём-либо ином, а также, в некоторой степени, - и о своей новой роли. Он переставлял ноги подобно механической чудо-кукле, беспомощно уставясь в широкую спину человека с факелом и слыша позади легкие шаги молчаливого парнишки, который даже при первой встрече не поднял на него глаз.

- Долго еще? - неожиданно для самого себя спросил у пространства Гони.

Несколько минут никто не отвечал, затем послышался тихий голос сзади, словно придавленный каменный сводом:

- Я не знаю.

- А этот знает? - раздражённо обернулся мессия и мотнул головой в сторону проводника.

- Этот знает, но он немой. Потерпите немного - если вы даже и узнаете, сколько нам ещё идти, дорога не станет короче.

"Здраво рассуждает, - хмыкнул про себя Гони. - Интересно, что ему обо мне известно?" Юнге было немного обидно, ведь его осадили хоть и довольно вежливо, но всё равно бесцеремонно. Чрезмерно отвлёкшись на этические переживания, он споткнулся и почти упал, боднув немого в седалище, но успев оттолкнуться от влажного пола руками. Проводник даже не оглянулся, словно не почувствовал толчка.

Обладая огромным ростом, он ступал едва слышно, и все движения его были мягкими и напряжённо пружинистыми, выдающими недюжинную силу.

- Слушай, парень, - снова обратился назад немного обозлённый Гони, - ты почему со мной на "вы"? Я слишком важно выгляжу?

В ответ прозвучала лишь непроницаемая тишина, подчёркнутая звуками шагов.

Юнга обернулся на ходу, забыв, что это грозит падением, и, безуспешно попытавшись разглядеть во мраке лицо молчаливого спутника, продолжил:

- Ау! Прости, столько всего свалилось сразу - забыл, как тебя зовут. Не обижайся, - давай, переходи тоже на "ты", а то мне как-то неловко.

- Я не могу, - глухо пробормотал парнишка после некоторой паузы. - Герцогиня ясно сказала - вы наш господин, мы - ваши слуги. Вести себя нужно соответственно. Если с глазу на глаз мы будем на "ты", то и на людях я смогу случайно проговориться и привлечь внимание окружающих.

Гони вздохнул и прищелкнул языком. Ему показалось, что он беседует с говорящей куклой.

- А имя своё напомнить можешь?

- Тере.

- А немого?

- Гирельдемер.

Юнга хотел ещё что-то спросить, но споткнулся и чуть не упал. Он темпераментно выругался и продолжал шагать, стараясь разглядеть щели и неровности в каменных плитах у себя под ногами, но суматошные сполохи света от трепещущего на ходу пламени факела создавали столько дрожащих и перебегающих с места на место теней, что мессия почти сразу отказался от необдуманного намерения. Положившись на судьбу, Гони молча и без неприятностей проследовал за Гирельдемером до самого конца подземного хода и вместе со своими провожатыми выбрался на свежий воздух.

Ночь стояла глубокая и безлунная, зато всё небо сплошь было усыпано мириадами звёзд, словно оно пристально следило бесчисленными глазами за неразговорчивой троицей.

- Хорошо-то как! - воскликнул мессия, вдыхая полной грудью полынный аромат.

- Не разговаривайте громко, - укорил его Тере. - В этом месте мы излишне привлекаем к себе внимание.

Гирельдемер загасил факел о землю, бросил его обратно в зев тоннеля, закрыл люк, удачно маскирующий выход из подземелья, и, не оборачиваясь, размашисто зашагал в известном только ему направлении. Теперь Гони приходилось почти бежать за ним, он спотыкался, но падать было уже не так противно - руки окунались в прохладную пыль или траву. В один момент ему показалось, будто для вершителя судеб он выглядит чересчур несолидно в положении суетливого догоняющего. Юнга попытался замедлить шаг, но Гирельдемер сразу же исчез в непроглядной тьме, а сзади в него уткнулся Тере.

- Что вы меня как каторжника гоните? - обиделся наконец Гони.

- Каторжников гонят совсем не так, - тихо, но внушительно возразил ему спутник. - Вы ещё многого не знаете.

- А ты много.

- Больше вас.

Спор прервался, толком не начавшись, ибо беглецы подошли к дорожной карете, запряжённой парой лошадей, чьё присутствие ощущалось не столько зрительно, сколько по запаху и характерному пофыркиванию. Бывший при них невидимый и неслышимый человек в плаще с капюшоном молча пожал руку Гирельдемеру и растворился в чернильном небытии.

Немой взгромоздился на козлы, оказавшись высоко над головами спорщиков, а те забрались в покачнувшуюся от их незначительного веса карету и уселись внутри на мягкие кожаные подушки, доставившие юнге немало удовольствия. Принялись было вновь аккуратно выяснять отношения, но строгий кучер стукнул несколько раз увесистым кулаком по крыше экипажа - делая первое и явно последнее предупреждение. Очевидно, немота его не сопровождалась глухотой. Путешественники замолчали и за всю дорогу не произнесли ни звука до тех пор, пока забрезживший в ночи огонёк не превратился в приземистый домик, обнесённый невысоким забором и освещённый снаружи большим фонарем у входа. В его свете роем искр толпилась глупая мошкара, старающаяся изо всех сил пробить стекло и погибнуть в масляном огне.

Цепной пес зашёлся в истеричном лае, гремя своими оковами, но Гирельдемер, не обращая на него внимания, соскочил с козел и отчаянно загремел каким-то сигнальным железом у ворот. Их впустил заспанный злой мальчишка, который и увёл лошадей на конюшню, а путники через минуту были уже в доме.

Только здесь Гони догадался, что они всего-навсего заехали на обыкновенный постоялый двор. В большой полутёмной комнате скопилось полтора десятка запылённых прохожих и проезжих, большинство из которых спало вповалку, не раздеваясь, на широких деревянных лавках у стен. В самом дальнем и холодном углу свернулся калачиком на полу оборванный бродяга, изредка постанывающий во сне.

- Чем обязан, господа? - с профессиональной вкрадчивостью спросил человечек со сверкающей плешью и седыми космами до плеч.

Гони беззаботно молчал, пока не уткнулся взглядом в устремлённые на него глаза Тере, выразительно сузившиеся в желании сказать что-то важное без слов. Мессия опомнился - он же хозяин, ему и отвечать на вопросы. На секунду замешкавшись в панике, он произнёс затем с величавым достоинством:

- Я думал, это ясно и без вопросов. Разумеется, нам нужно переночевать, а лошадям нужен овёс и отдых.

Смотритель, и без того маленький, съёжился до ничтожного размера под тяжёлым взглядом угрюмого Гирельдемера и как-то незаметно растворился в воздухе, словно его и не было.

В освещённом полукруге у пылающего очага сидели трое постояльцев, которым, видимо, не хватило места на лавках. Они были изнурены борьбой со сном и потому заметно обрадовались возможности отвлечься от своего изматывающего занятия.

- Присаживайтесь, - негромко сказал один из них, обратившись к Гони. - Ночёвка у вас будет не из приятных - здесь на удивление отвратительные условия.

В голосе говорившего столь явственно прозвучала нерастраченная злоба, что он сам заметил свою невольную бестактность и смущённо замолчал, уставившись в огонь, страстно лижущий большой закопчённый котел.

- Там ведь жарко, - удивлённо ответил на предложение юнга, не искушённый в вопросах этикета.

- А в углах крысы шныряют, - резонно возразил второй постоялец, также не отрывая от пламени сверкающих в его багровом свете глаз.

Гони колебался, пытаясь оглядеть тонущую во мраке комнату, но уже через несколько минут возник плешивый смотритель и, вытирая мокрые руки, скромно поинтересовался, чего угодно господину: вина, пива или рома.

- Вина, пожалуй. Всем.

Полусонные люди у очага встрепенулись и одновременно повернулись к юнге.

- Хорошо начинаете, молодой человек, - сказал свои первые слова тот, который прежде молчал. - Интересно, чем закончите?

Все заулыбались в предвкушении весёлой ночи, и кто-то даже пошутил насчёт возможного превращения постоялого двора в питейное заведение. Вновь возник смотритель, грациозно несущий на пальцах правой руки поднос с тремя запыленными бутылками старого мерингийского вина. Компания расселась вокруг маленького столика и сама собой завязалась неспешная тихая беседа на обычные дорожные темы. Обсудили цены и погоду, осудили молодёжь, долго и безуспешно добиваясь от Гони ответов на глупые вопросы; разумеется, не забыли и женщин, осыпав мессию кучей всевозможных советов, которым тот клятвенно обещал следовать.

Так мирно и скучно разговор тёк до тех пор, пока не мелькнуло в нём чьё-то неосторожное замечание об опасности езды даже по главным имперским дорогам из-за обнаглевших "черепах".

- Каких черепах? - не понял Гони.

Собеседники изумленно уставились на него.

Вы ничего не слышали о "черепахах"? - свистяще прошептал один, наклонившись вперёд так сильно, что в лицо юнги ему нужно было смотреть снизу вверх.

- Почему же, слышал, но в очень туманных выражениях, - беззаботно парировал Гони, внутренне проклиная себя за излишнее любопытство. - И вы вот тоже темните.

- Мы не темним. Просто из вашего вопроса можно было сделать вывод, что вы впервые слышите это слово.

- Это слово я слышу тем более не впервые. А вот его новое значение действительно мало мне знакомо. Видите ли, я только вчера прибыл в Барту из Мерингии, а там, должен сказать, черепахи до сих пор считаются самыми безобидными животными.

Собеседники переглянулись и пожали плечами.

- Что ж, тогда понятно. Я и сам слышал, что в Мерингии этих тварей и в помине нет, - сказал тот, который только что вслух выражал своё удивление поразительной неосведомлённостью юного собеседника.

- Так вы мне расскажете о них?

- Извольте, - проезжий запнулся. - Честное слово, это не просто.

- Вот видите! И вы тоже.

- Нет-нет, я о другом. Рассказать о них можно много - нельзя только прийти к единому мнению. Все рассказывают по-разному. Одни считают их обыкновенными бандитами. И прозвище их отсюда. Представьте: едет дворянин с кортежем по большой дороге. Буквально в нескольких десятках лиг от Маргадена эскорт упирается в поваленное дерево или перевёрнутый воз с вывалившейся поклажей. Короче - объехать невозможно. Часть верховых спешивается, чтобы растащить завал, и тут из-за деревьев некто начинает в упор гвоздить из арбалетов. Стрелы пробивают даже латы, спасения нет. Затем, если оставшиеся в живых успеют поднять руки, из леса выходят молчаливые люди в кожаных доспехах. То есть в таких многослойных коконах с металлическими бляхами, из которых торчат только руки, ноги и голова. На головах чешуйчатые шлемы (тоже кожаные, с нашитыми стальными пластинками), которые маской закрывают пол-лица и фартуком - шею.

Ни слова не говоря, эти люди собирают все ценные вещи. Затем, если дворянин родился в сорочке, его быстренько убивают тут же, если нет - уводят вместе с остальными в леса. Что там с ними происходит, сказать трудно, но ходят упорные слухи, что крестьяне или охотники изредка находят то, что от них остаётся. Я имею в виду - от дворян, ведь, говорят, стражники, как правило переходят на службу к "черепахам" и даже становятся самыми отъявленными головорезами.

- На имения тоже нападают, да и на богатых крестьян, - вмешался один из слушателей. - Жгут долговые расписки, секут сборщиков податей, а могут и собаками помещика затравить.

- Чепуха! - яростно воскликнул вдруг долго молчавший третий. - Какую же чепуху вы несёте! Бандиты. Конечно, так проще всего составить о них мнение, но оно будет ложным, поскольку налёты - лишь побочная деятельность "черепах".

- А главное - это тайное общество, - с ироничной усмешкой заметил первый рассказчик.

- Да! Главное - их тайное общество, - с невозмутимой убеждённостью подтвердил третий. - Полагаете, если организация не так заметна, как шумные представления на больших дорогах, то она и не существует вовсе? Позволю себе заметить, вы жестоко заблуждаетесь.

- Помилуйте, вам-то откуда известно о существовании этого общества?

- Я не сказал, что мне это известно. Но некоторые признаки позволяют предположить - "черепахи" гораздо опаснее, чем обычно думает наш добродушный обыватель. Коли мужики дворянину кишки выпустят - беда невелика, знатные и сами друг друга на дуэлях потрошат за милую душу. А вот если аристократ предлагает мужикам свою голубую кровь для помощи в борьбе с законом - становится по-настоящему страшно.

- О ком вы говорите?

- А вы не догадываетесь?

- Я догадываюсь, кого вы имеете в виду, но это просто смешно.

- Вы находите? Почему же?

- Потому что это нелепость.

Гони смотрел на спорящих, не различая их лиц, на которых в темноте плясали отсветы пламени очага.

- Теперь, господа, не были бы вы столь любезны, чтобы и меня посвятить в вашу общую тайну?

Первый замолчал и с раздражением отвернулся, а третий с готовностью ответил:

- Извольте. Мы говорим о небезызвестной леди Кластер. Думаю, о ней вы могли слышать и в Мерингии.

Мессия помолчал короткое время с незаметной для собеседников растерянностью и с неловкой интонацией промямлил:

- Я... очень много успел о ней наслушаться уже здесь.

- Ничего удивительного. Такая экстравагантная дамочка! Слышали, что она учудила пару месяцев назад? Освободила своих рабов и объявила, что будет покупать и освобождать всех рабов моложе шестнадцати, владеющих грамотой. Мол, их знания нужны всему народу, а не какому-нибудь заплывшему жиром истязателю малолетних. И самое смешное - сегодня, говорят, купила-таки одного такого! У самого Орга. Разумеется, тот своё не упустил: свояк слышал, она отвалила за бездомного мальчишку ни много, ни мало - тысячу золотых.

- Так уж и тысячу? - недоверчиво переспросил уже освоившийся со своим странным положением Гони. - По-моему, даже для леди Кластер подобная щедрость - большой перебор.

- Представьте себе, тысячу! Приятель свояка видел своими глазами.

- Хорошо, пусть тысячу. А почему вы подозреваете её в отношениях "черепахами"?

- Да я просто уверен! Её безумие видно за сто лиг. Сколько она говорит о народе и как издевается над дворянством, вы бы слышали!

- А где вы её слышали?

- Её я не слышал. Но об этом все знают, она же болтает о своих мыслях на каждом углу.

Гони замолчал. Очаровательная герцогиня постепенно наливалась в его глазах плотью, превращаясь из волшебно-прозрачной феи в необычайно решительную женщину поразительно радикальных убеждений.

- Она ведь принадлежит богатому и знатному роду?

- О да! Правящая династия рядом с Гулонтами - просто холопское отродье.

Мгновенно, почти без паузы, раздался жалобный голосок смотрителя:

- Господа, я умоляю, если уж не можете не говорить о политике, то хотя бы подбирайте выражения!

На робкую реплику никто не обратил внимания.

- Да-а, наш славный император надоел даже аристократам, а не только мужикам, - задумчиво произнёс первый. Если так дальше пойдет, то в конце концов бандиты обратят империю в прах.

- Ну почему, почему "бандиты"? Забыли простое слово "народ"? - неожиданно воскликнул третий.

Все были несказанно удивлены его фразой, потому что прежде не замечали, кому принадлежат его симпатии.

- Простите... - осторожно начал запоздалую разведку второй, - вы что же, за "черепах"?

- Вообразите, да, - невозмутимо подтвердил бунтарь.

Остальные переглянулись и попытались всмотреться в скрытые полутьмой черты его лица.

- А вы... сами... - нерешительно продолжал поиск разведчик, боясь закончить свой вопрос.

- Увы, я слишком слаб. Такие им не нужны и даже опасны. Они ведь рыцари духа, их удел - смерть в неравной борьбе. Вы сейчас с таким ужасом живописали их шалости, которым не может помешать вся армия вашей великой империи, а "черепах" ведь жалкая горстка. Они платят своими жизнями за пробуждение угнетённой народной гордости, а вы награбленное золото феодалов цените выше, чем освобождение крестьян от грабительских поборов. Ваши драгоценные дворяне живут, ничего не делая, на отнятые у народа деньги, а вы так огорчаетесь из-за того, что ничтожную их толику "черепахи" возвращают подлинным владельцам!

Агитатор захлебнулся восторгом и остановился перевести дух. Слушатели пришибленно молчали, не зная правильного ответа на предъявленную им дерзость.

- Так вы одобряете поведение леди Кластер? - нашёлся первым Гони.

Бунтарь раздражённо махнул рукой:

- Я же сказал - взбалмошная дамочка. Высокородная истеричка. Освободила рабов, которые теперь работают на неё же по найму, и считает себя народной заступницей. А что она знает о своём народе? Подложную ерунду, вычитанную в сусальных книжках. Разве сможет она своими надушенными пальчиками копаться в гнойных язвах? Всякий же истинно пекущийся о простолюдинах должен прийти к пониманию неизбежности столь малоприятного занятия.

- Вы считаете, к свободе нет другого пути? - настырно продолжал Гони.

- Уверен, - решительно кивнул мятежник. - Народ - не скопище ангелов. Он прекрасен в своей первозданной грубости, и раны его стары, как мир.

- Молодой человек, и вы туда же? - жалобно проскулил из темноты смотритель. - Поезжайте дальше вместе и говорите о чём душе угодно, а здесь - умоляю, пощадите старика, не могу доносить: грех ведь.

Старик подошёл к очагу помешать варево, и седые его космы, ниспадающие из-под лысины на плечи, засверкали изнутри золотом.

- Здесь шпион, - услышал вдруг Гони тихий шёпот у самого уха.

Он вздрогнул, оглянулся и увидел Тере, совершающего какие-то манипуляции с дорожным узлом, Очевидно, они должны были изображать хозяйственность добросовестного слуги.

- Где? - спросил мессия почти одними губами.

- В углу. Видели оборванца на полу?

- Ну и что? - прошипел юнга, внезапно обозлившись.

- Он не спит. И у него значок. Гирельдемера на мякине не проведёшь - он соглядатаев герцога Ларта за десять лиг различает.

Гони почувствовал, как внутри него разливается змеиный холод, а ноги отяжелели и стало страшно ими пошевелить - вдруг не послушаются? Мысли беспорядочно пульсировали в черепной коробке, и постепенно возобладала одна из них: "Рядовой фискал или прислан специально по мою душу?" От правильного ответа зависело всё.

- Что ж, господа, утро вечера мудреней, - услышал мессия чей-то голос и с некоторым ужасом узнал свой собственный голос. - Нужно всё же попробовать отдохнуть перед дорогой.

Гони встал, прошёл по земляному полу из угла в угол, будто бы осматривая помещение, и, наконец, споткнулся о вытянутые ноги оборванца.

- Тьфу, чёрт тебя побери! Ты откуда взялся, тварь подзаборная? - выругался мессия и пнул кучу лохмотьев ногой.

Та зашевелилась, закряхтела и, в конце концов, села вертикально, усердно расчёсывая всклокоченную голову.

- Смотритель, у тебя какая-то рвань вшей здесь разводит? - гневно вопросил Гони, не рассчитывая на членораздельный ответ.

- Так ведь деньги за постой аккуратно платит, почему же не пустить?

- Деньги-то наверняка награбленные!

- Никак нет.

- Ну, наворованные.

- Никак нет, милостивый государь. Деньги он на паперти собирает.

- Посмотрим, - зловеще прищурился юнга и обратился куда-то в темноту. - Гирельдемер! Проверь-ка, дружище, нет ли у мерзавца ножа. Или ещё чего в том же духе.

Нищий суетливо вскочил на ноги и отступил дальше в темноту. Великанская тень бесшумно скользнула мимо Гони и полностью заслонила от него тоскливо запищавшего оборванца. Разобрать слова оказалось трудно, они звучали неожиданно в его устах. Только спустя минуту или две присутствующие как-то одновременно постигли их смысл и страшно захотели уменьшиться в размерах. Они разобрали печально знаменитую формулу "Вера и честь!", заставлявшую трепетать всю империю.

Первым опомнился смотритель. С небывалой для его возраста резвостью он кинулся к Гирельдемеру с истошным криком:

- Отпусти его! Отпусти сейчас же!

Как отреагировал на истеричное требование гигант, сказать было трудно, ибо он зажал свою жертву в самом дальнем углу, но вот постояльцы, и без того спавшие беспокойно из-за жары, начали со стонами и ругательствами просыпаться и даже садиться на своих жёстких лавках, ошалело пытаясь вглядеться в полумрак.

Все суетные звуки вдруг разом утонули в мощном утробном мычании, и в круге неверного света у очага появилась странная группа. Здоровенный Гирельдемер тащил перед собой на вытянутой руке оборванца, крепко ухватив его за лохмотья под горлом, а смотритель сидел у громилы на спине и самозабвенно кусал его за шею и уши. Бродяга смешно размахивал руками и ногами, пытаясь достать ими обидчика, но безуспешно. Зато самому гиганту не составило труда элегантным движением свободной руки смахнуть на пол тщедушное тельце обезумевшего от страха старичка. Подойдя к Гони, немой протянул ему маленький изящный стилетик, целиком уместившийся на огромной заскорузлой ладони.

- Вот так-так! - радостно воскликнул мессия и торжественно перевёл взгляд на плачущего смотрителя, который стоял на четвереньках, ибо ещё не нашёл в себе сил встать на ноги. - Полюбуйтесь, сударь, каков ваш безобидный попрошайка.

- Он агент, - с трудом выдавил между рыданиями безутешный старик. - Ему положено.

- Да какой он агент! Агент давно бы уже размахивал значком, а не грязными кулачками.

- Он отнял у меня значок! - завизжал нищий, пожирая Гирельдемера взглядом, полным безмерной ненависти, и глаза его едва не вылезали из орбит.

Гони засмеялся и обратился к проснувшейся, но ещё протирающей глаза публике:

- Господа, вы присутствуете на столь редкостном зрелище, что я борюсь с искушением потребовать с вас изрядную плату.

- А что, собственно, происходит? - недовольно пробурчал какой-то заспанный толстяк, почёсывая под расстёгнутой рубашкой безволосую лоснящуюся грудь.

- Собственно, ничего, - доброжелательно ответил юнга. - Вшивый оборванец пытается доказать свою принадлежность к агентуре Тайной канцелярии.

- У него есть значок?

- В том-то и дело, что нет.

- Есть! Есть!!! - истошно завопил агент, потрясая нечесаной рыжей шевелюрой. - Его отнял у меня этот громила!

Узловатый палец вытянулся в сторону Гирельдемера, а искажённая злобой физиономия повернулась к аудитории и обратилась к ней с воззванием:

- Ваш верноподданнический долг, господа, оказать мне содействие. В противном случае, как вы понимаете, жизнь ваша несколько осложнится.

- И... это... чем же мы можем вам помочь? - пролепетал смотритель, все ещё не вставший на ноги.

- Задержите этих людей и обыщите их. Я должен вернуть значок, а их сдать властям для проведения следствия по поводу имевшего место посягательства на неприкосновенность официального лица.

- Дьявол! Господа, неужели вы подчинитесь какому-то нищему проходимцу? - взъярился Гони и обвёл публику взглядом. В череде озабоченных лиц, искажённых пляской отсветов пламени, он заметил вдруг лицо Тере, обращённое прямо к нему. Огромные глаза мальчишки не выдавали никаких внутренних переживаний, лишь веки медленно опустились и вновь взлетели вверх.

Постояльцы, и без того слегка напуганные, явно уступали давлению агента и смотрителя, предпочитая меньшее зло из возможных двух. Выбор был небогат: следовало обидеть либо Гони, либо герцога Ларта, и первое устраивало мирных путешественников в неизмеримо большей степени.

Поняв это, мессия вздел руки к потолку:

- Стойте! Господа, прежде чем подвергнуться публичному оскорблению, я хочу обсудить условия неизбежной впоследствии сатисфакции. Во-первых, каждый из вас принесёт мне личные извинения. Во-вторых, вы предоставите мне возможность хорошенько выпороть смотрителя, в-третьих, бродягу я заберу с собой, а вы не станете интересоваться его дальнейшей судьбой и даже никому никогда не заикнётесь о его существовании.

Несмотря на робкие протесты смотрителя, пытавшегося застраховать себя ото всех неприятностей без исключения, публика приняла условия, и начался обыск. Троица не сопротивлялась, даже Гирельдемер покорно поднял лопатоподобные руки и лишь криво ухмыльнулся, обдав непрошеных сыщиков холодным презрением. Обыск продолжался долго: Гони всем телом ощущал чужие руки, шарящие по его карманам, ощупывающие подкладку колета и прочие места, где, по разумению простодушных обывателей, можно спрятать опознавательный значок Тайной канцелярии, но с течением времени, по мере сгущения тени растерянности в глазах обыскивающих, подавленное в глубинах его души бешенство сменялось торжествующим злорадством.

- Ну что, господа, долго вы ещё намерены унижаться, потворствуя бреду сумасшедшего? - с нескрываемой иронией поинтересовался мессия.

- Не слушайте его, не слушайте! - поспешно завопил агент плачущим голосом. - Вы все отмечены в книге проезжающих, Канцелярии не придётся долго вас искать!

- Да какая, к чёрту, Канцелярия, - лениво проговорил кто-то в некотором отдалении от места событий. - Кончайте комедию, господа. Что за позорище, в самом деле.

Все действующие лица, как по команде, повернулись на голос. Его обладателем оказался мятежник, прославлявший тайное общество "черепах". Он стоял, едва видимый в темноте, подбоченясь и безучастно наблюдая за происходящим.

- А, это вы. Сообщников выгораживаете?

- Это вы идёте на поводу у какого-то попрошайки, воображая себя блюстителями интересов империи. В конце концов, вы просто смешны!

Перепалка иссякла, не успев начаться, а толпа растерянно застыла, беспомощно пытаясь оттянуть неприятную развязку безобразной истории.

- Что ж, господа, - Гони весело потёр руки, - приступим к процессу массовых покаяний?

Виновные скромно переминались с ноги на ногу, не обращая внимания на впавшего в истерику агента и скулящего от ужаса смотрителя, вновь опустившегося на пол.

Среди воцарившейся вдруг ненадолго тишины раздался приглушённый грохот и лязг металла, после чего задняя дверь распахнулась под хлестким ударом и раздался задорный крик:

- Гирельдемер, держи!

Вместе с криком в комнату ворвалась стремительная легкая тень, заставившая всех оцепенеть от неожиданности. Однако, уже через секунду оцепенение сменилось переполохом, поскольку у немого гиганта в руках появился длинный и увесистый шест, который он тут же несколько раз крутанул в воздухе едва не со свистом, сбив шляпу с головы какого-то нерасторопного постояльца.

- Всем стоять! - завопил Гони неприятно пронзительным голосом. - Шпик, давай сюда!

Спустя несколько минут агента вытолкнули из самой гущи сбившихся в груду перепуганных тел, хотя он отчаянно пытался уцепиться за всё, что подвёртывалось ему под руку.

- Не любишь путешествовать, дружок? - ехидно поинтересовался Тере, аккуратно стягивая чьим-то ремешком руки фискала.

В ответ он услышал бессильно злобное и нечленораздельное звукоизвержение. Наушник сидел на собственных пятках, низко нагнувшись вперёд и ещё ниже опустив голову. Прислушавшись, можно было явственно различить приглушённые рыдания.

В суматохе мессия все же не пожалел времени поинтересоваться возбуждённым шёпотом у своего спутника:

- Ты понимаешь, что происходит?

Тере торопливо пожал плечами, схватил агента за шиворот, рывком заставил подняться на ноги и потащил к выходу. Навстречу им кинулся из толпы какой-то человек, успевший только крикнуть:

- Я с вами!

В следующее же мгновение несчастный повалился с ног, не сумев увернуться от тяжкого удара оглобли, пришедшегося ему точно по затылку.

- Зачем, Гирельдемер? - изумился Гони и тут же проскочил сразу несколько шагов вперёд, потирая задницу, изрядно ушибленную тем же оружием.

Снаружи мир по-прежнему пропадал в кромешной тьме, невидимый пёс вдруг снова загремел цепью и залился истеричным, захлёбывающимся слюной лаем, а из чернеющей даже в непроглядной ночи конюшни уже доносилось лошадиное ржание, нетерпеливые покрикивания Тере и тонкий напряжённый голосок непрошеного избавителя. Гони застыл, оледенев от страха: "Почему собака не лаяла, когда этот тип здесь очутился?" Простая мысль пришла внезапно и не имела при себе готового ответа. От Тайной канцелярии можно ожидать чего угодно - она и на гораздо меньших персон тратила уйму денег и времени. Мессии показалось на секунду, что он различил угрюмо замершие силуэты неизвестных вдоль ограды, но затем ему пришлось обругать себя последними словами, ибо забор был просто погребён в зарослях нераспознаваемого по причине темноты кустарника.

Тем не менее, когда через несколько минут из конюшни вереницей с фырканьем потянулись беспокойные со сна лошади, ведомые под уздцы похитителями, Гони испытывал гнусное ощущение нарастающей стремительно тревоги. Осознание незаконности происходящего давило с удушающей силой, и он даже не радовался избавлению от угрозы ареста. В глубине души юнга, конечно, понимал, что весь поход изначально направлен против закона, но теперь преступность его действий, носившая прежде романтично-отвлечённый образ, выразилась вдруг в банальном конокрадстве, чего мессии совершенно не хотелось. Правда, они оставляли в дар смотрителю карету и упряжных лошадей, но те ведь тоже принадлежали неизвестному. Возможно, ими владела леди Кластер, но нельзя исключить вероятности похищения их у настоящего владельца невнятным человеком, встретившим путников и выхода из подземного хода.

Гирельдемер взгромоздился на первую лошадь, через круп которой легко перекинул незадачливого соглядатая, оставившего уже малейшие попытки освободиться. Вслед за немым, канувшим в черную пустоту, направился легко взлетевший в седло нежданный избавитель, и Гони, боясь отстать, был вынужден с торопливой неуклюжестью вскарабкаться на ближайшего скакуна, что довелось ему впервые в жизни, и отправиться в путь, имея лишь весьма поверхностное представление о верховой езде. Скачет ли за ним Тере, юнга не знал, и больше всего на свете боялся потерять из виду маячившего впереди подозрительного незнакомца, который стал вдруг самым близким ему человеком.

Они ехали рысью три или четыре часа по знакомым одному Гирельдемеру дорогам среди виноградников и фруктовых садов, откуда тянуло сладким запахом зреющих плодов. Когда окончательно рассвело и солнце изрядно припекало не выспавшихся и потому разомлевших путников, немой остановил караван на лужайке у беззаботно журчащей по камешкам речушки и, гибко изогнувшись в воздухе, соскочил на землю. Пока Гони, покряхтывая, сползал по лошадиному крупу в полной уверенности, что кожа у него на ногах стерта до мяса, сзади с залихватским посвистом подъехал Тере, имевший вид бывалого кавалериста.

- Кто это? - устало спросил Гони, ни к кому не обращаясь, но обрадовавшись возможности излить, наконец, свои тяжкие сомнения.

- Да, действительно, ты кто? - с нескрываемым любопытством обратился к незнакомцу Тере, развалившись в седле, как в кресле.

- Я кто? - вспыхнул возмущением спаситель миссии, оставшийся в седле. - Угадайте.

В чертах миловидного лица юнга сразу различил смутно знакомые, но был уже совершенно неспособен отгадывать загадки и поэтому бросил злобно:

- Давай, не юли. Мы здесь не в игрушки играем.

Всадник стянул с головы берет и откинул со лба длинные русые волосы. Гирельдемер расплылся в широчайшей улыбке, Тере воскликнул изумленно: "Вот это да!", а Гони устало прикрыл глаза и сел на траву. На лошади, чуть откинувшись с независимым видом назад, одетой в мальчиковый дорожный костюм, восседала Лана.


2


Солнце вставало неохотно, словно пытаясь оттянуть начало неудачного дня. На большой поляне, ещё заштрихованной тенями огромных сосен, отворачиваясь от слепящего света, стояли несколько человек в пышущих роскошью праздничных одеждах и оживлённо обсуждали предстоящее событие.

После императорского вето на поединки они стали крайне редки и превратились в особо изощрённый способ времяпрепровождения знатных бездельников. Самые смелые позволяли себе время от времени принять участие в действе, которое не только требовало изрядной силы, ловкости и умения мужественно переносить боль, но и грозило серьёзными неприятностями, а те, для которых угроза попасть в немилость означала возможность потерять смысл своего существования, старались ограничиваться простым присутствием на поединках настоящих дуэлянтов, что не могло привести к жёстким санкциям, но позволяло, особенно при умении парой удачной фраз несколько изменить реальность, погреться в лучах чужой славы.

Барон Эккер прибыл верхом несколько раньше своего соперника и, несмотря на все попытки, никак не мог согнать с лица выражение хмурой озабоченности. Пока оруженосцы быстро, но не суетливо, облачали его в воронёные латы, подвели огромного гнедого единорога с кожаным чехлом на огромном его роге, длиной и толщиной с руку взрослого сильного мужчины. Нервно раздувая бархатистые горячие ноздри, животное раздражённо косило лоснящимся лиловым глазом на людей, водружающих на него тяжелые кожаные доспехи с нашитыми металлическими бляхами.

- Ну-ну, сынок, успокойся, - с неожиданной лаской обратился к единорогу барон и даже шевельнул рукой, намереваясь потрепать его по шее, но жест доброй воли не получился, потому что в этот момент слуга как раз затягивал ремешки налокотника.

- Кажется, барон, ваш зверь больше похож на комнатную собачку, чем на орудие слепого возмездия, - иронично заметил юный взбалмошный виконт Меженор, посетивший уже несколько десятков дуэлей, но ни разу - в качестве участника.

- Разумеется, мой друг, - вяло парировал Эккер, - он ведь действительно не орудие, но живое существо. Кстати, насколько мне известно, у вас возникли трудности с подбором своей собственной зверюшки.

Виконт побледнел и с деланным равнодушием поиграл едва заметными желваками. Отсутствие собственного боевого единорога самовлюблённый мальчишка объяснял желанием подобрать лучшего жеребёнка из всех доступных, но занимался он отбором так долго и с таким излишним тщанием, что свет заподозрил его в желании отложить как можно дальше момент, когда после очередного скандала ему предложат не безобидную забаву с применением палиц или мечей, грозящую лишь ушибами или, в худшем случае, парой переломов, а смертельно опасный поединок единорогов. Поскольку сам юнец искренне верил в собственные оправдания, язвительный намек Эккера показался ему незаслуженным, и, подавив вспышку гнева, он решил бросить обидчику вызов, если тот останется жив после схватки.

- А вот и граф, - донесся удовлетворённый возглас из толпы зевак.

Барон повернулся к яркому утреннему солнцу и, прикрыв рукой глаза, некоторое время наблюдал за приближавшейся кавалькадой. В центре её двигалась великолепная карета Умрака, уступающая по цене только императорской, вокруг неё скакали верхом многочисленные вассалы, не пожелавшие упустить удобный случай для безопасной демонстрации сюзерену своей преданности, а замыкал колонну знаменитый белоснежный единорог с позолоченными чехлами на копытах, в кургузо сидящих на выпуклых боках золоченых же доспехах и со сверкающим боевым наконечником на необыкновенно длинном роге.

- Неужели он заставил бедное животное всю дорогу скакать в полном снаряжении?

- Как же оно будет драться?

- Ей-богу, граф не в своём уме!

Изумленные восклицания раздавались одно за другим, но всё тише и неуверенней, а когда в облаке пыли от подкатившей кареты возник сам Умрак в своих старых доспехах, помнящих годы славных походов, стихли окончательно. Эти латы были одной из постоянных тем светских бесед, наряду с модой и погодой. Граф неоднократно объяснял, что своё боевое снаряжение он будет хранить всю жизнь, ибо оно уже многократно её спасало, а значит, оно приносит удачу, но его слова никто не принимал всерьёз, хотя многие из его сверстников не смогли прожить жизнь столь же бурную и продолжительную.

Умрак лениво оглядел сияющую утренними красками поляну посреди тёмного соснового бора, ни на секунду не задержав взгляд на противнике. Затем равнодушный ко всему старик что-то сказал одному из своих спутников и не спеша направился сквозь расступившуюся толпу запылённых рыцарей в потускневших праздничных одеждах к своему единорогу, беспокойно мотающему большой головой. Пока граф с неожиданной для многих нежностью гладил сухой ладонью своего любимца, секундант, высокий и сухопарый барон Ландр, приблизился странным индюшиным шагом к его врагам и густым, но грубоватым басом обратился к коллеге со стороны Эккера, герцогу Делену:

- Нет ли с вашей стороны препятствий для немедленного совершения поединка, герцог?

Делен, беззаботный молодой человек, насвистывающий мелодию собственного сочинения и разыскивавший взглядом чёрные точки жаворонков в синем безбрежье неба, взмахнул длинными ресницами и ответил жизнерадостно:

- Разумеется, нет, дорогой барон. Осталось только вооружить нашего милого бычка, и через минуту можно приступать процедуре.

Ландр кивнул, так и не взглянув на Эккера, и отправился обратно, вызвав своей невообразимой походкой ехидные смешки в окружении заметно взволнованного барона.

- Послушайте, Эккер, вы похожи на молодую жену у брачного ложа в первую ночь, - холодно укорил его секундант. - Неужели этот мешок костей производит на вас столь сильное впечатление?

Барон вытер батистовым платком горячий лоб, быстро вспотевший под шлемом, нагретым утренним, но уже безжалостным солнцем. Он и сам не знал, что с ним происходит. Его не оставляло странное липкое чувство новичка, впервые садящегося на боевого единорога. Он проверил сбрую, крепление боевого наконечника на роге животного, своё собственное снаряжение, но холодная пустота в груди никак не хотела наполняться теплом жизни.

- Он мёртв, - шепнул Ландр, наклонившись к большому, плотно прилипшему к голому черепу уху графа. - От него за лигу воняет могилой.

Умрак безразлично кивнул и подставил голову оруженосцу, водрузившему на неё шлем с красным плюмажем, а затем, не издав ни единого старческого звука, с уверенной, несуетливой ловкостью бывалого воина, ступил на плечо присевшего слуги, с первой попытки вставил ногу в высокое стремя и неторопливо, без заметных усилий, уселся в седло.

Толпящиеся вокруг вассалы теперь едва доставали головами до стремян сюзерена и смотрели на него снизу вверх, отчего все взгляды казались одинаково подобострастными, хотя большинство из них ни один честный человек таковыми не назвал бы. Маленький Умрак любил ездить верхом среди людей - в эти минуты он отдыхал от пожизненного унижения и наслаждался осязанием власти, которой не становилось меньше, когда он спускался на землю, но которой почти невозможно было разглядеть из-за ничтожного роста её обладателя.

- Удачи, граф, - пробасил снизу Ландр и отправился к центру поляны, где уже прогуливался по-прежнему беззаботный Делен и стоял герольд с сигнальным рогом, сверкающим на солнце золотой окантовкой.

Эккер в чёрных дорогих доспехах гарцевал на своём гнедом, пружинисто покачиваясь в седле и поигрывая тяжёлым двуручным мечом. Боевой наконечник закрывал налобником полголовы единорога, и животное двигалось вслепую, повинуясь только поводьям и шпорам, напротив которых его бока не были защищены латами. Барону казалось, что к нему вернулась обычная самоуверенность, точнее, он убедил себя в том, что это произошло, и теперь бросал на противника в дальнем конце поляны яростные взгляды, желая отомстить за недавнюю слабость. Он наслаждался, ощущая под собой укрощённую глыбу мускулов, чьё упругое шевеление под холеной шкурой не могли скрыть даже тяжеловесные доспехи.

Герольд, расставив тонкие ноги и положив левую руку на пояс, протрубил боевой сигнал. Пронзительно высокий звук далеко разнесся над поляной и лесом, распугивая живность, а ослепленные единороги вздрогнули и напряглись, готовые скакать во весь опор, выворачивая копытами огромные куски дерна, врезаться в неведомые препятствия и получать внезапные мощные удары. Почти лишенные обоняния природой, а зрения - временно - людьми, они даже не догадывались, как правило, что дерутся друг с другом и со стравливающими их блюстителями долга чести.

- Задайте ему перца, барон! - воскликнул юный виконт, ненавидевший гордых старцев с нелепой силой - он уже забыл о недавней обиде. Через несколько секунд после глупого вскрика он вспомнил о ней, но убедил себя правильности совершённого поступка, ибо его вызов сможет принять только живой барон.

Эккер пригнулся к высокой луке, снова и снова пришпоривая единорога. Широкая поляна стремительно летела навстречу, и сквозь прорези опущенного забрала барон видел неестественно быстро растущую белую гору знаменитого на всю империю Тора, чьи золотые копыта мелькали над травой, почти не касаясь земли, и приготовился к своему любимому трюку, принесшему ему немало побед. Эккер был единственным, кто не откидывался назад, чтобы увернуться от стального лезвия наконечника в момент, когда единороги с глухим металлическим стуком ударяются полукруглыми налобниками, а мощным ударом меча снизу вверх отбивал вражеский наконечник в сторону за миг до столкновения. Молодым неопытным животным это стоило зачастую сломанной шеи, но сила и навык матёрых бойцов также обращались против них - удар барон расчётливо наносил посередине наконечника, где он представляет собой ещё не тяжелый стальной таран, но полый металлический чехол на роге, и, поскольку в таком ударе сливалась чудовищная сила двух огромных животных и человека, тонкий слой булата нередко лопался под напором тарантонской стали, и вскоре наконечник ломался, лишая противника самого грозного оружия. Поскольку такой прием был крайне опасен для исполнителя, он уже принёс барону немало славы.

На сей раз всё получилось совсем иначе. Проявив сверхъестественное взаимопонимание всадника и животного, Умрак и Тор не врезались во врагов, а метнулись в сторону, оставив их по левую руку. Эккер не слышал издевательского смеха, которым встретили этот маневр его молодые сторонники, зато физически ощутил даже сквозь латы легкий ветерок от смертоносного лезвия, которым Тор, вовремя мотнувший головой по приказу хозяина, едва не выбил его из седла.

Правила не обязывали противников идти на лобовую сшибку, но уход от неё считался проявлением трусости, и только престарелый Умрак мог позволить себе подобное безразличие к общественному мнению. Эккер решил отложить свои методы до лучших времен, а пока использовать традиционные приёмы, против которых нет кардинальных контрмер, и которые приносят победу более сильному, а не более опытному.

Правила поединков давно погребены под неофициальными условностями, и поэтому, выписывая установленное ими плавное полукружие, считавшееся более зрелищным и торжественным, чем быстрый разворот, барон не оглядывался, ожидая такого же поведения от соперника. Поле зрения его было ограничено забралом, и когда в глаза ему бросилась группа молодежи, возбуждённо размахивающей руками, он не заметил причины её возмущения. В следующий миг мир вокруг него содрогнулся, небо покосилось и вдруг стремительно завертелось, а земля встала дыбом и грузно ударила его по всему телу одновременно, так что гулкий звон раздался в голове, а дыхание словно перехватила чья-то бездушная рука. Открыв глаза, он увидел над собой белую громаду издающего резкий запах пота единорога и высоко на нем, под самым небом, маленькую смешную фигурку в мятых латах с развевающимся на ветру алым плюмажем. Тор, только что опрокинувший гнедого ударом сбоку, фыркнул и, повинуясь хозяину, прянул в сторону, оставляя в земле глубокие отпечатки копыт.

Умрак не видел, как пожимают друг другу руки его вассалы, как удивлённо пожимает плечами Делен и как зримо воцарилось уныние среди сторонников барона - он злился на себя. Его совершенно не устраивал столь безобидный исход встречи: смерть соперника откладывалась на неопределённое время, а ему так хотелось увидеть его труп сегодня! Подъезжая к своей карете, расстроенный граф вдруг заметил краем глаза, как насторожились сгрудившиеся возле неё рыцари, и тут же услышал предостерегающий зов сигнального рога. Развернув Тора, он обнаружил, что единорог Эккера уже стоит на ногах, а сам барон, огромный и сильный, пытается сделать то, что не удалось ещё ни одному рыцарю в истории - самостоятельно вскарабкаться обратно в седло. Правила отпускали ему на это пять минут, и он использовал их полностью, добившись своего, когда лишь несколько последних песчинок должны были провалиться в узкую горловину часов и навсегда покрыть голову барона позором самого бесславного поражения из всех возможных в поединках единорогов.

Молодость и ярость отчаяния помогли ему сделать невозможное и вернуться в бой, но не было в тот момент на роковой поляне ни одного человека, который бы не подумал: а помогут ли они ему победить?

Умрак разухабисто гикнул и вонзил шпоры в выпуклые бока Тора. Тот всхрапнул, тяжело прыгнул вперёд и помчался, плавно набирая скорость. Идущий в атаку единорог представляет собой впечатляющее зрелище, ради которого и собирались зеваки на такие поединки. Бог знает, какие струнки человеческой души затрагивал величественный аллюр гигантского животного, которое, благодаря закрывающему глаза налобнику казалось то ли совершенной машиной убийства, то ли мерзким слепым существом, не знающим жалости. И то, и другое было неправдой: безобидное травоядное по природе своей не знало жестокости даже в пору весенних схваток быков, но кого интересовали зоологические подробности!

Подчиняясь властным, едва заметным со стороны движениям всадника, Тор опустил на скаку голову, выставив вперёд рог. Барон на своём гнедом, из-под копыт которого летели комья земли, во весь опор скакал навстречу, и Умрак отчётливо видел даже через забрало, как встречный ветер рвет чёрный плюмаж на шлеме Эккера, как раздуваются ноздри его единорога, как раскачивается на скаку сверкающий наконечник. Позднее графа часто спрашивали о приёмах, предпринятых им перед столкновением, и не верили, когда он отвечал коротко: "Никаких". Тем не менее, он действительно никак не готовился к победному исходу и тоже не мог понять, как тот случился. Он просто откинулся на спину, вытянув ноги горизонтально вперёд, чтобы с помощью стремян удержаться в седле после неимоверно мощного рывка, швыряющего всадников вперёд в тот момент, когда единороги сталкиваются и встают на дыбы, упершись лбами. В следующий миг следует уже покрепче уцепиться, чтобы не сползти на землю головой вниз по крупу своего питомца прежде, чем он снова окажется на всех четырёх ногах.

Но в тот раз Умрак, уже приготовившийся испытать описанные выше стремительные события, ощутил в ничтожную долю секунды неуловимое изменение судьбы. Вместо глухого удара и мощного броска вперёд граф почувствовал, что спина Тора метнулась из-под него куда-то в сторону, а сам ощутил на мгновение восхитительную свободу во всем, ставшем вдруг невесомым, теле, а затем тяжкий удар.

Открыв глаза, Умрак увидел над собой чистое небо, не перечеркнутое решеткой забрала. Под головой было что-то мягкое, легкий ветерок приятно холодил лысину, и только нудная боль в боку и правом колене мешала смотреть на жизнь как на торжество общечеловеческой радости.

- Вы бесподобны, граф! - раздался над стариком знакомый бас Ландра.

- Почему вы так думаете? - неприятно слабым голоском спросил пострадавший.

- Я такого никогда не видел! - с необычным возбуждением продолжил излияние чувств барон. - Когда с бедняги сняли кирасу, в ней оказалось полно его внутренностей. А доктор к тому же уверяет, что у него разорван хребет. Заметьте - не перебит, а именно разорван! При этом несчастный оказался достаточно молодым и здоровым, чтобы умереть не сразу.

- Он ещё жив? - сипло прошептал победитель.

- Пока да, ждём, когда отойдет. Сами понимаете - в таком состоянии везти его никуда нельзя.

Издали донеслось мирное мычание коров, выгоняемых на пастбище. Умрак повернул голову и увидел сквозь колеблемые ветерком одуванчики возле самых своих глаз несколько молодых людей, склонившихся в сторонке над чем-то, ему не видном.

Граф с кряхтением приподнялся на локте и сел. Не дожидаясь устной просьбы, Ландр протянул ему руку и помог встать, поразившись невесомости высохшего старческого тела. Умрак, прихрамывая, медленно сделал несколько шагов и легонько толкнул в спину виконта, обернувшего к нему растерянное белое лицо.

- Пропустите, - с трудом выдавил из себя старик.

Дворяне расступились, и он увидел лежащего на земле барона. Его шелковая сорочка по самый кружевной ворот была забрызгана алой кровью, а на животе, разорванная, обнажала вывалившиеся из вспоротого тела спутанные, испачканные землей, с прилипшими травинками и хвоинками внутренности. Эккер дышал с трудом, прерывисто, с хрипом, будто давясь, вдыхая воздух маленькими порциями. Одетый с ног до головы во все черное врач придерживал его голову, чтобы язык не помешал дыханию. Мокрые завитки русых волос прилипли к потному лбу раненого, глаза полуприкрыты, а с подрагивающих выцветших губ не срывалось ни единого звука.

- Сколько он протянет? - мрачно поинтересовался Умрак.

Врач поднял на него профессионально равнодушные глаза, шевельнул в коротком раздумье бровью и уверенно ответил:

- Ещё несколько минут, ваше сиятельство.

- Он нас слышит?

- Трудно сказать. В общем-то, он в сознании, но ему сейчас нет никакого дела до наших разговоров - он весь в себе.

Старик, крякнув, опустился на здоровое колено и отставил в сторону поврежденную ногу, не сгибая её. Затем тонкими пальцами левой руки он оттянул вверх безвольные веки раненого, взялся правой рукой за его подбородок и под возмущённый шепот свидетелей повернул лицо умирающего барона к себе.

- Отрекитесь от неё, - тихо, но отчётливо произнёс Умрак, почти касаясь тонкими губами всклокоченной, потемневшей от пота шевелюры обезвреженного соперника.

- Прекратите, граф!

- Это низко!

- Вы ведете себя недостойно, граф!

Не обращая ни малейшего внимания на разноголосые осуждающие крики, Умрак настойчиво повторил:

- Отрекитесь, барон! Всё равно вам не утащить её за собой в могилу.

Теперь глаза Эккера не были просто открыты при помощи графских пальцев - он уже смотрел, и вполне осмысленно, на своего врага. На могучей шее вздулись оплетающие её жилы, но бессильно шевелящиеся губы по-прежнему не издавали ни звука. Барон сделал несколько судорожных глотательных движений, заёрзал под гладкой кожей кадык, щёки втянулись и вновь опали, а изо рта выступила розоватая слюна. Врачу привиделось начавшееся кровохарканье, но все, кто близко знал взбалмошного барона, разглядели плевок в лицо бессильному победителю.

Умрак молча поднялся, и взгляд его нечаянно уперся в синий штандарт с родовым гербом, колеблемый ветром на массивном, инкрустированном золотом древке.

- Что это? - рассеянно спросил старик.

- Это ваша победа, граф, - снисходительно пояснил Ландр, скривив губы в ироничной усмешке. Ему казалось, что граф расстроен видом поверженного соперника больше, чем какая-нибудь девица маргаденского полусвета, закалённая обществом золотой молодежи.

Умрак никак не отреагировал на тон и слова секунданта, а только растерянно огляделся с подслеповатым прищуром, словно желая обнаружить на горизонте нечто очень для него важное.

- А где Тор? - спросил он озадаченно и вдруг замер.

Совсем рядом, укрытое знакомой попоной, высилось большое и доброе, уже совершенно безобидное для всех то, что он хотел найти.

- Тор? - не испуганно или огорченно, а как-то обиженно спросил граф самого себя и снова огляделся, будто ища защиты.

- Да, граф. Похоже, бедняга сломал шею.

Неверно ступая, Умрак приблизился к туше и откинул попону с нелепо вывернутой головы мертвого единорога. Звериный оскал её, обнаживший большие жёлтые зубы, плохо сочетался со студенистым взглядом больших невидящих глаз, возле которых уже роились жирные трупные мухи.

- Как это могло случиться? - глухо потребовал граф оправданий от судьбы.

- Да мы вот тоже думаем, - пробасил Ландр, оторвавшись от негромкой дискуссии специалистов по поединкам. - По-моему, существует лишь одно объяснение. Я сам видел - после того, как единороги поравнялись головами, Тора словно кто-то поймал за рог, и, так как всё произошло на полном скаку, его голову рвануло назад и вбок, чего не выдержала бы, пожалуй, и слоновья шея. Сопоставляя этот факт с увечьями, причиненными барону, можно предположить, что наконечник вошёл несчастному под нижний край кирасы, но он не вылетел из седла, потому что зацепился чем-нибудь, скорее всего, шпорой, за единорожьи латы. В результате наконечник в нём застрял, барона силой двух единорогов едва не разорвало пополам, а Тор свернул себе шею.

- Да как, как наконечник мог войти барону под кирасу, если он лежал на спине и его защищала высокая лука, которая, кстати, сознательно и создана такой?! - закричал возмущённо юный виконт, взбудораженный происшествием более всех других очевидцев невероятного.

- Я не знаю как, - терпеливо ответил Ландр. - Но вы же сами видите - панцирь цел, кольчуга порвана, а внутренности вывернуты наружу. Вы можете иначе объяснить?

Виконт в злобной растерянности промолчал, бессильно отвернувшись. До сих пор он не предполагал увидеть благородную смерть на дуэли настолько безобразной и отталкивающей.

- Шпоры ведь медные, - задумчиво произнёс один из графских вассалов. - Если даже они обе зацепились, то от такого чудовищного рывка они сломались бы быстрее, чем барону разорвало хребет.

- Тем не менее, этого не случилось, а барон вот уже четверть часа пытается умереть. Воистину, чудны дела твои, Господи, - добавил кто-то новых сомнений в общую копилку.

- Ради всего святого, только не богохульствуйте! Эккер, конечно, изрядный греховодник, но подобной кары заслуживает только убийца грудных младенцев, каковым, я думаю, беднягу никто не посчитает.

Люди стояли на поляне группками, прохаживались, сшибая сапогами пушистые шарики одуванчиков, и надвигали шляпы на глаза, чтобы защитить их от уже высоко взошедшего солнца. Тени сосен укоротились вдвое, но лохматые их колючие кроны, венчающие голые чешуйчатые стволы, заиграли радостными оттенками зеленого, отчего обступивший поляну бор перестал казаться мрачным и угрожающим всему живому.

- Отошёл, - буднично констатировал врач и перекрестился.

Все, кто его услышал, на секунду остолбенели, остальные замерли, почувствовав вдруг разлившееся в воздухе напряжение.

Только Умрак не обратил на известие ни малейшего внимания. Он опустился на колени и обнял обеими руками бесчувственную голову своего первого и последнего единорога. Никто не видел графского лица, и лишь немногие могли слышать бессвязный стариковский шепот, прерываемый изредка рыданиями, скрипучими от недостатка слез.

Барона бережно завернули в длинный плащ, мгновенно набухший темной густеющей кровью, и понесли к наскоро сооружённым слугами носилкам из жердей, привязанных параллельно к двум лошадям. Запрокинутая голова его раскачивалась в такт шагам добровольной похоронной команды, а легкий ветерок перебирал русые кудри, с запоздалым упорством пытаясь спутать их на невозможное уже счастье.

- Поедемте, граф. Вы больше похожи на неудачника, чем на триумфатора. Сегодняшний поединок войдет в анналы истории как не имевший прецедентов по результатам, - сказал Ландр.

- Я здесь не при чём, - раздражённо бросил Умрак, продолжая своё печальное занятие. - Простая случайность.

- Никого не волнует. Вы победили в исторической схватке, нравится вам или нет. И не стоит делать трагедию из несчастного случая с вашим воспитанником. В конце концов, было бы просто несправедливо, если бы он остался жить, убив человека.

Граф замер на несколько секунд, опустив голову, а затем встал на ноги и глянул на Ландра снизу вверх:

- А вы не находите, барон, что человека убил я? Тор ведь ничего не видел, я его направлял. Передайте остальным - я не смею более никого задерживать, и отправляйтесь сами.

Ландр хмыкнул, изменившись в лице, и отошёл, не вызывая ничьего восторга своей забавной походкой. Длинный кортеж с телом Эккера не спеша двинулся в сторону Маргадена, в противоположную сторону веселой гурьбой умчались на застоявшихся жеребцах графские вассалы, оставив после себя полосу медленно растворяющейся в воздухе пыли, а граф сухими короткими фразами распорядился о перевозке и похоронах Тора, после чего устало добрёл до кареты, забрался в неё и закрыл глаза, наслаждаясь тишиной и удобствами, особенно приятными после бурного утра.

- Трогай, - старчески слабым голосом крикнул он и откинулся на подушках.

Запряженная шестернёй карета мягко катилась по просёлочной дороге через безлюдные деревни, их жители следили за ней с полей, прикрывшись от палящего солнца ладонями. Но никто в целом свете, кроме Умрака, не знал, что в сияющем небе маленькой черной точкой висит птица, которой видно с непревзойдённых высот каждого человечка с его важными делишками, мечтами и желаниями, верованиями и отчаяниями. Никто, кроме притихшего старичка на мягких кожаных подушках, не знал, что жизнь каждого находится в когтистых лапах едва заметного с земли пернатого хищника. По крайней мере, граф думал, будто никто не знает.


3


Приветственная церемония на лужайке получилась торопливой и скомканной, ведь следовало не терять времени на бесполезные разговоры, да и в присутствии связанного, но по-прежнему обладающего профессионально острым слухом соглядатая не следовало говорить вообще. Гони обозлился на спутников за их восторг по отношению к особе, несказанно осложнившей их положение, и Тере, заметивший, как мессия покусывает губы и старается не смотреть на развеселившуюся компанию, подошёл к нему и тихо прошептал:

- Чепуха, она ничего страшного не сделала. Мы могли убедить постояльцев, все могли увидеть в подонке обыкновенного бродягу, но сам-то он про себя знал всё нужное, и всё равно донёс бы, как только мы бы его отпустили.

- Да откуда она вообще взялась?

Тере пожал плечами, а юнга через его плечо крикнул Лане:

- Зачем ты нас догнала?

- Так просто, - задорно крикнула она в ответ. - Без меня вы наделаете много лишних глупостей.

- Одну глупость ты уже успела совершить без нашей помощи, - не удержался Гони от язвительного замечания.

- Как сказать, - подмигнула ему Лана, - чем меньше знает человек, тем умнее он себе кажется.

Юнга решил оставить без внимания бойкий ответ хулиганки - он показался ему весьма резонным - и посмотрел на все ещё перекинутого через лошадиный круп слугу империи. Гирельдемер истолковал взгляд предводителя так, как хотел, поэтому быстрым легким движением, словно имел дело не с человеком, а с мешком птичьего пуха, снял агента с его неудобного лежбища, посадил на траву и достал из сапога большой нож со светлым изогнутым лезвием, которого юнга прежде у него не замечал.

- Ты что?

Великан озадаченно глянул на хозяина, а затем, пользуясь своим устрашающего вида орудием как указкой, прикоснулся холодной сталью к шее побелевшего агента. При этом в глазах немого, обращённых к юнге, читался несложный вопрос: "Так?"

- С ума сошёл?

Мессия был потрясён будничностью, с которой его спутник предлагал убийство в для выхода из нежданно возникшего недоразумения. Он с новым интересом вгляделся в непроницаемое лицо Гирельдемера, желая увидеть в нём тень шутки, но так и не заметил ничего на неё похожего.

- Он у нас мужик решительный, хихикнул Тере, покосившись на немного испуганную Лану. - Дай волю, будет резать каждого встречного стражника.

- Никто ему воли не даст, - буркнул Гони. - А болвана придётся отпустить.

- Донесёт.

- Ну и чёрт с ним. В таком виде да без значка он ещё долго будет до своих добираться, а мы тем временем уйдём уже достаточно далеко.

- За пределы империи? - иронично поинтересовался осмелевший почему-то в присутствии Ланы Тере.

- Там видно будет! - рявкнул раздражённо Гони. - Освободи его.

Последнее распоряжение касалось гиганта, но возымело на него прямо противоположное воздействие - он поднялся, отпустив воротник вспотевшего от страха фискала и издал сердитое, даже злобное мычание, которое, закрыв глаза, можно было принять за медвежий рык. Тере подошёл к нему и долго беседовал при помощи жестов, а в конце беззвучного спора даже дал великану грифелёк и листок бумаги, извлечённые из кармана. Через несколько минут он вернулся к юнге с неимоверно серьёзным видом и зашептал:

- Кроме значка, у них есть регулярно сменяемый пароль, поэтому нашему другу не нужно будет добираться до своих знакомых в Барте, а достаточно только в ближайшем городке сказать стражнику заветное словечко, и тамошний начальник встанет перед ним во фрунт.

- И что же? - раздражённо прошипел Гони, решив в случае невозможности избежать убийства отказаться от миссии вообще.

- При таком раскладе нам остаётся один-единственный путь.

- Какой?

Вместо ответа Тере показал ему листок, на котором немой нацарапал корявые буквы: "Плато Орукан".

- Что ещё за плато?

- Вы не слышали про плато Орукан? - изумился Тере.

- Представь себе. Я же впервые в ваших краях.

- Тогда я о нём расскажу. - Тере задумчиво почесал нос. - Это название означает "плато Дьявола". Из тех, кто не повернул с него назад в течение первых трёх дней похода, никто не остался в живых.

- Какие же истории рассказывают те, которые вернулись?

- Ничего особенного - каменная пустыня. И пути-то через неё - от силы недели три, а дорога до Маргадена короче на два месяца. То есть, будет короче для того, кто сумеет по ней пройти.

- Вот мы и пройдем, - решительно заключил Гони. Забыв о боли, он забрался обратно в седло и повелительно махнул рукой Гирельдемеру. Тот сплюнул и в сердцах отвесил мощного пинка спасённому врагу.

- Подожди! - воскликнул Тере, торопливо извлек свой грифелёк, поймал агента и старательно вывел у него на лбу: "вор".

- Вот так. Надеюсь, это хоть немного отдалит момент твоего возвращения к исполнению служебных обязанностей.

Соглядатай остался на лужайке с выражением ярости и испуга в сверкающих под нечёсаными космами глазах и с прочно связанными за спиной руками. Отряд удалился по узкой дороге, над которой свисали с обеих сторон тяжелые ветви персиковых деревьев; усталые, невыспавшиеся путники на ходу срывали бархатистые жёлтые плоды и освежали пересохшие глотки сочной сладкой мякотью.

Гони пришпорил лошадь и поравнялся с Ланой, что было крайне неудобно - приходилось непрерывно отводить в сторону ветви, норовившие выколоть ему глаза ломкими сучками.

- Ты откуда взялась?

Лана с загадочной полуулыбкой смотрела на уши своего вороного жеребца, но охотно пояснила:

- Меня прислала леди Кластер.

- Зачем?

- Она сказала - так будет лучше.

- А больше она ничего не сказала?

Лана отрицательно мотнула головкой и бросила на провожатого хитрый взгляд. "Почему так будет лучше?" - раздражённо подумал мессия. За свою короткую жизнь он научился обходить стороной непонятное.

- Наверное, она решила облегчить вам задачу, ведь женский пригляд за вашей шумной мужской компанией не помешает, - ответила девушка на безмолвный вопрос юнги и гордо вздернула подбородок.

- Ты-то женщина?

- Ты вчера вечером не успел меня как следует разглядеть?

- Почему собака на постоялом дворе не лаяла, когда ты подходила?

- Собаки во мне души не чают. Я им только подмигну, посвищу немного , они давай сразу хвостом вилять.

Гони понял, что Лана то ли непробиваема, то ли совершенно правдива, и снова занял своё место в колонне. Новый член отряда стал неотвратимой, хоть и внезапной, данностью.

Лошади шли гуськом, копыта их окунались в пыль, оставляя в ней круглые ямки, и монотонное движение продолжалось день за днём целую неделю, прежде чем в голубом мареве на горизонте проступила жёлтая изрезанная временем скальная стена.

- Плато Орукан! - торжествующе воскликнул едущий позади мессии Тере. Обернувшись, Гони увидел в глазах спутника неподдельный восторженный блеск.

К тому времени отряд пересел на других лошадей - ворованных оставили у зажиточного крестьянина в маленькой увитой виноградом деревеньке. По благому пожеланию юнги и в результате недолгих размышлений Тере кряжистому седобородому старику было уплачено за услугу и объяснено, что в течение недели за животными явятся посыльные от их хозяев; если же этого не произойдёт, ему следует обратиться к властям ближайшего городка (авансом уплачена кругленькая сумма).

Трудно сказать, как отнёсся к этой легенде хитроглазый старик, но деньги и поручение он принял как должное. Когда же, к явному неудовольствию Гирельдемера, сын крестьянина был отправлен на рынок за новыми лошадьми с условием не болтать лишнего (разумеется, отец посыльного опять же получил весьма приличные комиссионные), хваткий мужик принялся старательно показывать всем своим видом совершенное отсутствие интереса к гостям и роду их занятий.

В тот день, когда плато заслонило горизонт, путники на неказистых крестьянских лошадёнках и в намеренно более скромных, чем прежде, одеждах въехали в известный даже на побережье городок под смешным названием Лоскуито. По никому не известным причинам жители его считались образцом простодушия и тугодумства, по каковому поводу были бессменными героями всех прибауток и подковырок, предназначенных обладателям указанных невинных пороков.

- Не опасно нам соваться в город? - усомнился ещё на окраине Гони.

- Да что вы! - беззаботно усмехнулся Тере. - В Лоскуито и стража лоскуитская. А если учесть, что в Тайной канцелярии, напротив, работают люди чрезмерно умные, которым и в голову не придёт мысль, что враги империи способны добровольно отправиться в пасть дьявола, то мы здесь будем в полной безопасности.

Кривые немощёные улочки городка, спасаемые от палящего солнца тесно настроенными домами, переполнял празднично разодетый народ. Надвигались знаменательные торжества - горожане ежегодно устраивали их в пору созревания урожая, когда расцветала торговля, а жизнь обещала все новые и новые поводы для веселья. В гостиницах не нашлось свободных мест, и ночевать пришлось под открытым небом среди уставших торжествовать людей. Ночная тьма ослеплялась вспышками фейерверков, тишина отступала в ужасе, сдавая поле боя гомону скоморохов и толп вокруг бродячих фокусников, называвших себя магами.

Гирельдемер проявил деловитую серьёзность, оборудуя общую постель, Тере делал вид, что раздражён безалаберными людскими массами, Лана ни секунды не оставалась спокойной, не пряча от спутников горящих глаз и желания вдоволь порезвиться, а Гони, испуганный никогда не виданным прежде обилием беззаботных и непонятных людей, сохранял мрачный вид. Ему виделись среди веселящихся многочисленные шпионы, разыскивающие его для немедленной расправы. Однако ночью ничего не случилось.

Утром на полупустой рыночной площади Гирельдемер со знанием дела выбрал из дюжины предложенных горластым торговцем четырёх рыжих заносчивых верблюдов, купил бурдюки для воды и восемь вьюков необходимых в пути припасов, а к вечеру отряд уже заночевал возле узкой расщелины в бесконечной скальной стене, нависшей над путниками с угрюмым молчанием. Было свежо, летучие мыши бесшумно мелькали на фоне звёздной россыпи, вдали выли шакалы, напуганные деревенскими псами, а Гони не спал, думая о тяжких обстоятельствах бытия. Ему становилось очень жаль себя, но он твёрдо намеревался завтра всё равно ступить на землю, где нет места ничему живому.


4


Путь на плато оказался совершенно нетрудным. Верблюды, раскачивая на своих высоких спинах сосредоточенных наездников, играючи преодолели пологий подъем по упомянутой уже расщелине, известной в народе под грустным именем Глотки дьявола. Там даже ощущалась прохлада - скалы стискивали тропу очень плотно, и свисающие с верблюжьих боков вьюки то и дело их задевали. Солнце не могло проникнуть в глубины знаменитой расщелины, зато когда отряд через пару часов оказался на гладкой как стол, усыпанной камнями равнине, от одного её устрашающего вида жара сделалась вдвое жесточе, чем среди виноградников в окрестностях Лоскуито.

Под молчаливым руководством Гирельдемера путники неплохо подготовились к суровым испытаниям. На них были грубые ватные халаты, легкие кожаные сапоги на толстых подошвах без каблуков, а на головах - папахи из белых овечьих шкур, с наброшенными на них большими полотняными платками. Они ниспадали на плечи, но уже через час езды по плато Орукан Гони понял, что этот платок лучше обернуть вокруг головы так, чтобы он прикрыл лицо от палящих солнечных лучей, которые к вечеру могли бы, пожалуй, сжечь человека до костей, не будь его нежная белая кожа защищена от них достаточно плотной тканью.

Первым, как всегда, ехал Гирельдемер, словно ему были известны даже те дороги Лемурии, по которым до него никто не ходил; за ним следовала на своём величавом верблюде Лана, очень смешная в слишком большом для неё халате и сползающей на нос папахе; далее Гони, всегда ненавидевший жару и жутко теперь от неё страдающий; замыкал шествие Тере, который умудрился лечь между горбов своего верблюда поперек, поместив голову и ноги на вьюках. При этом он даже что-то насвистывал.

В тот день мессия едва дожил до конца перехода. Ему казалось, будто толстый халат насквозь промок от пота, но снаружи подсох от жары и задубел, превратившись в раскаленный панцирь. Тем не менее, снять его юнга не пытался, поскольку открытые солнцу руки его ощущали на себе жар просто испепеляющий, и их приходилось прятать под полы халата или в широкие рукава, но все уловки только добавляли неудобств. Во рту не осталось ни капли влаги, и как ни пытался Гони смочить высохший жёсткий язык хотя бы слюной, у него ничего не получалось, а все запасы воды были в бурдюках у Гирельдемера. Поскольку никто её не просил, даже Лана, мессии показалось стыдно первым проявить слабость, и он стоически молчал, едва не теряя сознание.

Бесконечная равнина, усеянная разноцветными камнями всевозможных размеров, от мелкого щебня до гигантских валунов, которые нужно было объезжать стороной, казалась идеально круглым блином, ибо её безупречно ровная линия горизонта не была искажена ни малейшим проявлением рельефа. К этой круглой сковородке прилипло раскалённое добела небо, а посреди него зияла огромная дыра, из которой лился слепящий мёртвый свет Вселенной. Только тогда Гони признал за солнцем способность убивать, причём несравненно более изощрённым способом, чем океан, чьи холодные глубины уже казались юнге в его несколько замутнённых воспоминаниях настоящим раем.

Когда, наконец, немой спрыгнул со своего верблюда на землю, прошёл, задевая сапогами звякающие друг о друга камешки, вдоль каравана и принялся вынимать из-под головы Тере упакованный во вьюке походный шатёр, юнга впервые в жизни испытал счастье. То было не тихое довольство лесной жизни с Октадом, не лихорадочно-опасливое возбуждение при стремительном преображении из раба в долгожданного гостя леди Кластер, а безграничное, ничем не испорченное счастье предвкушаемого отдыха в кругу надёжных друзей, от которых просто невозможно ждать даже самой мелочной пакости.

Шатёр установили общими усилиями Гирельдемер и Тере при активном словесном воздействии Ланы, которая явно знала толк в совершенно не знакомом городским обывателям искусстве. Сооружение получилось довольно низким, потому что для высокого шатра нужны длинные столбы, которые пришлось бы с большими неудобствами везти с собой через пустыню.

Когда верблюды улеглись на животы, имея на мордах выражение глубочайшего презрения ко всему роду человеческому, а путники забрались в укрытие, которое снаружи казалось спасительным, а на поверку оказалось чем-то вроде парной при вселенской бане, Гони спросил Лану:

- Ты что, разбираешься в походных премудростях?

Девушка стянула папаху и поправила мокрые, слипшиеся от пота волосы. Голова её высовывалась из широкого халата подобно головке месячного котенка, с любопытством озирающего мир из большой кучи тряпья, служащей ему гнездышком.

- Мне приходилось путешествовать. Мой отец был свободным человеком.

Последнюю фразу Лана произнесла с особым достоинством, с каким обычно упоминают о благородном происхождении и древней родословной. Юнга промолчал, не решаясь уточнить, что именно имела в виду собеседница под определением "свободный человек".

До темноты, судя по всему, было ещё далеко, и шатер, приглушив лаву пустынного света, создавал внутри себя волнующую сень. Она бередила душу, как мокрый осенний лес с облепленными опавшей листвой тропинками.

- Гирельдемер, я пить хочу, - потребовала Лана то, чего всем так сильно хотелось.

Немой и без просьб со стороны уже возился в углу с огромным бурдюком и деревянным ковшиком. Первую порцию он протянул мессии, но тот галантно уступил её девушке. Та с аппетитом приняла ковшик, жадно отхлебнула, затем оторвалась, тяжело вздохнула, глянула на великана с безмолвной укоризной и допила оставшуюся воду с видом человека, старательно выполняющего скучную, но святую обязанность. Несколько удивлённый поначалу такой реакцией, Гони все понял, когда пришла его очередь: живительная влага на вкус оказалась омерзительно соленой. Выпить её было гораздо трудней, чем морскую воду, сдобренную хотя бы йодистым ароматом примесей.

- Что это? - с ужасом воскликнул юнга, успев на мгновение подумать даже о предательстве.

- Так надо, - веско молвил Тере. - Солёная вода лучше утоляет жажду. Оазисов здесь, скорее всего, нет, так что на третьей неделе нам придётся ещё и верблюдам губы смочить. Думаю, до конца они всё равно не дотянут, но все же меньше придётся своими ножками топать.

Тере был убийственно спокоен, Лана покорно молчала, а Гони злобно ткнул кулаком ковер, на котором они сидели:

- Вы хоть бы предупредили заранее, сволочи! Я бы не так мечтал.

Голос его слезливо дрогнул. Основательно просохшие внутренности юнги приняли противную влагу без восторга, но с удовлетворением, благо ничего лучшего ждать не приходилось.

После скромного ужина всухомятку (разводить костер посреди пекла было страшно даже суровым спутникам впечатлительного юноши). Тере и Гирельдемер долго общались знаками и будто бы даже спорили, что, правда, кроме них самих, никто бы не подтвердил. Итоги совещания по оглашении выглядели так:

- Дальше пойдем ночами. Выступим сегодня же - мы углубились в пустыню не больше, чем на тридцать лиг, нас ещё вполне можно догнать.

Тере выговорил своё распоряжение сухим, не терпящим возражений тоном, и Гони подумал обиженно: "Так кто же у нас старший?", но постеснялся задать вопрос вслух, ибо тогда стало бы сразу ясно - не он. Кроме того, ему действительно понравилась идея ехать по ночам, опыт одного дня достаточно ясно показал правоту Тере и Гирельдемера.

Спать предстояло всего несколько часов, до темноты, но мессия не мог себе представить возможность сна в успевшей уже настояться духоте. Однако, для Ланы ничего невозможного не существовало. В распахнутом красном халате, под которым обнаружилось её затянутое в мальчишеский колет тонкое тело и длинные ноги, выше колен исчезающие в необъятно просторных дорожных панталонах, она была спокойна и деловита, организуя себе уютное гнездышко в углу шатра, под туго натянутой парусиной.

- А ты чего ждёшь? - спросила девушка юнгу. - Собираешься не спать неделями?

- Почему, я собираюсь... - Гони нерешительно огляделся, сбросил с плеч свой халат и аккуратно расстелил его на ковре.

Лана хихикнула с нескрываемым ехидством и вынесла приговор тоном надёжно подкупленного судьи:

- Отлично. В пристрастии к удобствам тебя не обвинишь.

- Ты меня обвиняешь или восхищаешься моей неприхотливостью? - разозлился Гони. - Мне ложе с собой возить?

- Зачем же ложе? Но намять себе бока ты сможешь и во время переходов, а здесь нужно отдыхать.

Девушка была даже не настойчива - она просто повела себя так, словно иначе и невозможно. Через несколько минут юнга располагал сооружённой из подручных материалов постелью, где он мог устроиться с невообразимыми для путешествия через пустыню удобствами.

- Спасибо, - буркнул мессия и отвернулся в стремлении не встретиться взглядом с Ланой, но ожёгся о многозначительную ухмылку Тере.

"И этот туда же, - обиженно подумал Гони. - Кажется, мне с ними туго придётся".

Он заснул, совершенно забыв поведанную ему историческую истину - ещё ни один человек не смог пересечь плато Орукан. Возможно, беспечность оказалась к лучшему?


5


По ночам испепеляющий жар над плато сменялся неестественным морозом. На все вопросы мессии Тере, почти невидимый в непроглядной тьме, отвечал коротко и каждый раз одинаково: "Проклятая земля".

- Что значит "проклятая"? - не отставал Гони. - Ты так просто говоришь, или знаешь, кто её проклял и почему?

- Проклятая, да и всё тут, - твердил своё хмурый советник.

Только на третьи сутки юнга понял бессмысленность попыток добиться другого ответа и прекратил допросы, продолжая молча страдать. Поначалу ночные переходы казались ему не легче дневных - мертвящий холод пробирался сквозь вату халата с необычайно легкостью и обволакивал теплое человеческое тело, высасывая из него жизнь. Гони сидел на своём верблюде скрючившись и поджав под себя мерзнущие в сапогах ноги, не смотрел по сторонам, потому что вокруг не было видно ничего, даже звёзд на небе, и думал только о северных народах, которые живут же добровольно среди снегов и морозов, словно не знают большего удовольствия, а значит, и он может и должен научиться существовать посреди ужасного вечного безобразия.

Возможно, путники привыкли бы к холоду быстрей, не сменяйся он каждое утро по-прежнему дикой жарой. С первыми лучами солнца, когда проявлялась из небытия освещённая розовым мёртвая долина, маленький караван останавливался, путники раскидывали шатёр и торопливо забирались в него, ощущая всем телом, как леденящее дыхание пустыни в несколько минут раскаляется, разом превращая воздух в невидимое глазу пламя.

"Так не бывает, - твердил про себя Гони. - Природа не могла создать такого отвратительного чуда. Тере наверняка знает, чьи здесь проделки, но не хочет говорить. Или не может. А я и не буду больше пытаться узнать, что именно ему известно. В любом случае, изменить ничего нельзя".

Через неделю пути заболела Лана. Вечером, когда все поднялись для очередного перехода, девушка металась в бреду, и непонятные слова, слетающие с её сухих, потрескавшихся губ, вселили в путников первую мысль о недостижимости поставленной цели.

Угрюмый Гирельдемер, тщательно укутав больную, сделал её похожей на огромный уродливый кокон, взобрался на своего верблюда, и снова поехал впереди, осторожно пристроив нежную ношу у себя на коленях. В эту же ночь под Гони пал верблюд, не издав при этом ни единого звука. Юнга успел только почувствовать, что опора, к надёжности которой он успел привыкнуть за семь переходов, вдруг утратила устойчивость, зашаталась, наклонилась вперёд, сбросив седока на невидимые, но острые камни, и застыла с глубоким вздохом. Испугавшись, что его забудут в пустыне, Гони завопил самому себе противным тонким голоском и даже суетливо побежал вперёд, то и дело спотыкаясь, пока не уткнулся лицом в жесткую верблюжью шерсть, остро пахнущую потом живого тела. Мессию подобрали, он взгромоздился на верблюда Ланы, и караван двинулся дальше, оставив в безжизненной черноте несчастное животное, лишь после смерти избавленное от груза.

Днём все видели, как опустели и покосились набок прежде упругие горбы усталых верблюдов.

- Проклятая земля, - в очередной раз хмуро повторил Тере. - Верблюды хорошие, должны были выдержать не менее двух недель.

Гирельдемер согласно кивнул и озабоченно обратился к затихшей Лане, чьё раскрасневшееся личико едва выглядывало из свертка, в который упаковал путницу оказавшийся неожиданно заботливым великан. Он не развернул больную на день и не лёг спать, склонившись над ней и приникая ухом к горячим её губам, когда они шевелились, словно силясь произнести таинственное заклинание, и беспомощно суетясь, когда его подопечная начинала тяжело и страшно кашлять. Тере и Гони смотрели на него в надежде обнаружить у немого умение лечить сильную простуду, хотя не имели ровным счётом никаких оснований ждать чуда.

На следующем переходе пал верблюд Тере. Снова никто не услышал звуков несчастья, но осиротевший седок не стал кричать, а молча догнал караван и до смерти перепугал мессию, неожиданно схватив его за ногу. Мороз сладострастно лизал камни плато, и Гони, завёрнутый в попону и почти согревшийся, не нашёл в себе сил спуститься на землю, когда Тере, остановив и Гирельдемера, заговорил о бурдюках с водой и запасах вяленого мяса, составлявшего основную пищу путников - их следовало перегрузить на оставшихся в строю животных. Тяжёлую работу неспешно проделал Гирельдемер, оставивший Лану в одиночестве на несколько минут.

Больной не становилось лучше, и когда следующей ночью пал третий верблюд, она осталась единственной наездницей из четырёх путников - остальные, оставив во вьюках только пищу, укутались в попоны, навьючили на себя остатки верблюжьей поклажи (при этом бурдюки с замерзшей за ночь водой легли им на плечи подобно валунам) и понуро зашагали вперёд, упрямо окружая верблюда, на долю которого досталась только Лана, полотнище шатра и необходимые для него столбы. Днем Гони проснулся от необычного гула. Спросонья ему показалось, будто мир перевернулся вверх дном и теперь летит в тартарары, кувыркаясь и перемешивая всё своё содержимое. Шатёр, казалось, порывался неимоверным усилием оторваться от земли подняться в воздух, чтобы искупаться в его бурлящих потоках.

- Буря, - лаконично пояснил Тере. На его потемневшем и исхудавшем лице рдели тлеющие угольки чёрных глаз.

- И сколько она продлится?

Вместо ответа Тере безразлично пожал плечами, сладостно растянулся на ковре и только через несколько минут произнёс с нескрываемым удовольствием:

- Сегодня ночью наверняка отдохнём.

- А как же Лана? - испугался вдруг Гони. - А наши запасы? Они ведь не бесконечны! И верблюд теперь наверняка издохнет до следующего выхода, и шатёр придётся бросить. Кстати, он выдержит, если эта свистопляска продлится несколько дней?

- Выдержит, - только и буркнул Тере, поворачиваясь на другой бок и оставляя без ответа все прочие вопросы.

В шатре столбом стояла тонкая песчаная пыль, сочащаяся сквозь все щели, какими бы узкими они ни были. Незримая взвесь скрипела на зубах, покалывала глаза и набивалась спящим в нос, то и дело заставляя их чихать.

Гони, в груди которого стало вдруг пусто, как в барабане туземцев-людоедов, лежал с закрытыми глазами и впитывал окружающие его звуки. Ветер, с воем рвущий шатёр из земли, заглушал своими глухими воплями тихие детские причмокивания наслаждающегося сном Тере, мощное мерное дыхание Гирельдемера, не устоявшего наконец под натиском усталости, и кашель Ланы, все ещё не приходящей в себя.

Сколько времени эти звуки оставались средой обитания мессии, он не сказал бы и под пыткой, потому что он то и дело засыпал, а просыпался то ночью, отличавшейся от дня тем, что воздух было страшно глотать - он сжимал легкие ледяными пальцами; то днём, когда дьявол пытался поджечь их шатёр языками пламени, вырывающимися из глотки отца лжи, но звуки всегда оставались теми же, только иногда Тере не причмокивал - наверное, тоже не спал.

Когда однажды под вечер буря улеглась, загнанная обратно в своё логово неумолимым временем, путники выползли наружу, где было красное солнце, садящееся в сизое марево у горизонта, всё те же опостылевшие камни и околевший верблюд с набитой песком пастью, Гони неожиданно для самого себя спросил:

- А как Гирельдемер определяет, куда нам идти, ведь ночью здесь нет ни звезд, ни Луны?

- Какая разница? - хрипло ответил Тере. - Ты сам умеешь определять дорогу без звёзд или предлагаешь идти при солнечном свете?

Мессия промолчал и оставил без устного замечания изменение в манере поведения спутника, прежде называвшего себя слугой - он перестал обращаться к господину на "вы", но тот совершенно не переживал своё опрощение. Они тронулись в путь, оставив позади себя пустой шатер. Лану нес на руках Гирельдемер, шедший, как и прежде, впереди. Спотыкаясь едва не на каждом шагу об острые камни Гони со страхом подумал: "На сколько дней нам хватит этих сапог? Потом пойдём по ледяным или раскалённым камням босиком?" Он даже захотел задать вопрос вслух, но тут же сам нашёл ответ: какая разница, когда развалятся сапоги, если беречь их невозможно? Всё равно нужно идти и идти вперёд, а потом ползти, ведь другого способа выжить у них нет.

В ту ночь он увидел в стороне длинную цепочку мерцающих огней, которые, казалось, двигались вместе с отрядом неизвестно на каком расстоянии, ибо в окружении слепящей тьмы расстояние определить невозможно. Закутавшись в попону, засунув руки глубоко под халат и надвинув папаху на самый нос, Гони стучал зубами от холода и снова сдержал свои вопросы при себе, ибо мог предугадать ответ Тере: "Проклятая земля".

Зато утром, когда солнце взошло позади путников и длинные их тени протянулись вперёд, словно спеша быстрее достичь желанной цели, юнге даже в голову не пришло ни одного вопроса: впереди, гораздо ближе горизонта, раскинулся сад. Сразу утихла боль в сбитых за ночь незрячей ходьбы ногах, Гони начал переставлять их быстрее и быстрее, заковылял вперёд почти бегом, раскачиваемый тяжёлым, хотя на четыре пятых пустым вьюком, и даже не обратил внимания на голос Тере, который уговаривал сам себя:

- Это мираж, мираж. На плато Орукан нет никаких оазисов!

Пошатываясь от усталости в предвкушении покоя, Гони первым вошёл в сень деревьев, уютно шелестящих листвой. Под ноги стелилась густая мягкая трава, в которой были рассыпаны белые и жёлтые венчики неизвестных мессии цветов, нежно-бархатистых на ощупь, оставляющих на пальцах после прикосновения тонкий белый налет с мятным запахом.

Хотя солнце поднялось уже довольно высоко, и по времени пора было установиться палящей жаре, здесь царила томная прохлада, ласкавшая измученное лицо Гони осторожными мановениями свежего ароматного воздуха.

- Чёрт побери, - хрипло выдавил из себя мессия. - Неужели нам придётся отсюда уйти?

- Разумеется, - сухо отрезал подоспевший Тере. - Вы, кажется, забыли - таков весь мир вокруг треклятого плато.

- А мы дойдём до окружающего мира-то? - с жалкими нотками отчаяния в голосе спросил мессия, в следующую же секунду устыдившись собственного малодушия.

- Конечно, дойдёте, - ответил ему незнакомый тихий голос.

Оба собеседника разом вскинули глаза и обнаружили в нескольких шагах от себя юную особу в просторных белых одеждах, скрывающих под своими складками её всю, кроме обольстительно непокрытой головки. Судя по прилипшим к ослепительной материи травинкам и заспанному личику, девица проснулась, разбуженная визитом нежданных гостей.

- Вы кто? - с непонятным облегчением в голосе бесцеремонно поинтересовался Тере.

Кажется, в тот момент он избавился от мучившей его боязни неизвестности и с ходу бросился выяснять обстановку.

- Я здесь живу, - обиженно надула губки хозяйка оазиса.

- Каким образом?

- Обыкновенным, - пожала плечами допрашиваемая. - А вы кто?

- Мы идём на запад, - дал Гони самый дурацкий из возможных ответов.

- А почему не на восток? - улыбнулась девушка, немного смутившись нечаянным своим ехидством.

- С востока за нами гонятся, - продолжал глупить мессия.

Тере, снова забыв о субординации, резко пихнул его в бок, надеясь хотя бы чуть-чуть сдержать словесный поток, льющийся из уст командира.

- Вы далеко зашли, - уважительно заметила отшельница. - По-моему, сюда ещё никто не добирался.

- Очень может быть, - удовлетворённо хмыкнул Гони. - Просто у нас великая цель.

Тере снова пихнул мессию кулаком, теперь с такой силой, что у того клацнули зубы.

- Зачем вы его толкаете? - возмутилась девушка. - Я и так прекрасно знаю, куда вы идёте - к Октаду. А он подскажет вам путь низвержения правящей династии. Правильно?

Тере растерянно промолчал, а мессия с радостным удивлением согласно мотнул головой. Он уже понял, что не уйдёт отсюда по доброй воле. Между тем девушка в белом поправила русую челку, словно отброшенную порывом ветра к затылку и застывшую в этом летящем положении, а затем тихо сказала:

- Гони... ты такой... ты такой сильный и смелый. Можно тебя попросить об одной вещи?

- Конечно, о чём разговор!

Не меньше минуты просительница терзала тонкими пальчиками с перламутровыми ноготками нежный бутон сорванного тут же цветка, а затем, подняв на мессию исподлобья серые глаза, сказала с невинным видом:

- Поцелуй меня, пожалуйста.


## ТРАНГЕМАНТ


1


Как и всегда, Гура раздражал дурацкий придворный наряд, в котором он чувствовал себя посаженным в мешок, но в совещательной комнате замка Рокар нельзя было отвлекаться на подобные пустяки, потому что там случайно пропущенное мимо ушей слово могло очень скоро обернуться крахом жизненных планов.

Герцог Ларт, чья полнота выпирала мягкими округлостями под его черным с золотом балахоном, заканчивал доклад своим тонким голоском, слегка подавшись вперёд:

- Ваше величество, обстановка серьёзна, но говорить об общегосударственной угрозе преждевременно. Мятежники добились некоторых успехов в глухом медвежьем углу, где ввиду отсутствия городов практически нет стражи, не говоря уж об армии. Одной решительной операции будет вполне достаточно, чтобы вытрясти из них дух. Я думаю, военный министр в ближайшее время сумеет доложить вам об успехе, который даже не стоит того, чтобы впоследствии им гордиться.

Юный император, сидя вполоборота и к начальнику Тайной канцелярии, и к стоящим шеренгой поперек низкой, но просторной, словно расплющенной комнаты высшим сановникам Лемурии, сделал слабое движение рукой и произнёс капризно:

- Ну так исполните наконец ваши планы. Неужели для исполнения своего служебного долга вам обязательно нужно мучить меня глупыми подробностями ваших неудач?

Густая вуаль скрывала лицо властелина, но Гур отчётливо представлял веснушчатую мальчишескую рожицу, хотя никогда не видел её, как, впрочем, и все остальные подданные императора за исключением его ближайших слуг. Главный министр подозревал герцога Ларта в пребывании среди посвящённых, но заставлял себя не унижаться соперничеством в подобных пустяках.

- Ваше величество, - шагнул он вперёд, стукнув стальными подковками по каменному полу. - Боюсь, картина, написанная здесь досточтимым начальником Тайной канцелярии весьма неполна. Я имею веские основания полагать свершившимся событие чрезвычайной важности - мятежники беспрепятственно овладели небольшим городком Трангемант в провинции Гаралинт, ибо городская стража разбежалась, напуганная явными симпатиями населения к государственным преступникам.

Герцог Ларт развернулся на своих толстых коротких ножках, чтобы бросить на противника перерубленный вуалью взгляд, а затем вновь обратился к молчащему государю:

- Ваше величество, в любой картине количество подробностей можно довести до абсурда, но, раз уже господин главный министр считает необходимым, я готов вступить с ним в соревнование и привести ещё несколько деталей. Во-первых, Трангемант - заштатный городишко с населением, если мне не изменяет память, в триста пятьдесят два человека, меньше населения многих сел. Во-вторых, городская стража этого славного города насчитывала пять инвалидов во главе с сержантом, разжалованным из капитанов за пьянство. Возможно, происшествие плохо характеризует моё ведомство, но отчизна наша просторна, и ставить гарнизоны возле каждого покосившегося домишки значило бы полностью разорить казну в течение недели.

Логан XV качнул головой, побарабанил тонкими пальцами по лакированному письменному столу и бросил нетерпеливо:

- Я думаю, вопрос о том, является Трангемант городом или деревней, вы сможете решить и без меня. Итак, господа, жду ваших победных реляций.

Император поспешно, без тени величия, встал из-за стола, коротко кивнул склонившимся в глубоком поклоне министрам и почти выбежал в маленькую дверь позади своего стола.

Министры же, получив свободу, немедленно использовали её для того, чтобы как можно дальше отойти от своего непосредственного начальника. Их поведение выглядело так, будто они испуганно прыснули от него в разные стороны, но, поскольку каждый старался сохранить на бегу важный вид, зрелище вышло весьма забавным.

Гур, не обращая на них внимания, двинулся к выходу, оказавшись у него первым, и, как ни в чём не бывало, зашагал по залам своей обычной деловой походкой, пока не услышал возле самого уха укоризненный голосок:

- Что же вы, экселенц? Разве нельзя было предъявить ваши несущественные претензии ко мне, так сказать, с глазу на глаз?

- Нельзя, - бросил на ходу главный министр, - я намерен лишить вас должности.

- Неужели? - восхитился герцог и остановил Гура, взяв его за локоть. Откинув вуаль, Ларт обнажил свою круглую, расплывшуюся в сладчайшей улыбке физиономию. Когда соперник, в свою очередь, также открыл лицо, начальник Тайной канцелярии, ожидавший увидеть на нём выражение бессильной ярости, внутренне содрогнулся. Главный министр улыбался добродушно и с издёвкой в глазах.

- Представьте себе, милый герцог, - ласково сказал он. - И не тешьте себя надеждами. Поле битвы не ограничится определением административного статуса Трангеманта. Дело не в количестве стражи и достоинствах её начальника, а в другом - все последние годы вы благодушно докладывали покойному императору и его нынешнему преемнику вопиющую ложь про народ - якобы он их боготворит и души в них на чает. Можно объяснить должностной обман желанием не беспокоить монархов преходящими проблемами и успешно решать их самостоятельно, но как тогда объяснить вашу полную неспособность воспрепятствовать разрастающемуся на наших глазах бунту? Как объяснить известное многим сведущим людям ваше предательство? Медвежий, как вы изволили выразиться, угол, где, по моим сведениям, появление пресловутых "черепах" отмечено более года назад, и который даже базарные торговки называют их логовом, целый город, хотя и маленький, оказался под защитой пьяного сержанта и пятерых инвалидов, хотя в его округе только нынешним летом зарегистрировано (замечу - вашим же ведомством!) больше покушений на жизнь и имущество дворян, чем во всей остальной империи?

- Помилуйте, экселенц, один нищий дворянин убит, а другой - избит и ограблен! - расплылся в широкой улыбке герцог.

- Я смотрю, вы считаете их судьбу своей заслугой? Неужели вы искренне считаете меня тем добродушным барашком, которым сами прикидываетесь? - Гур быстро утрачивал притворную сладость своего облика. - Вероятно, вы уверены в моей впечатляющей неосведомлённости об излишних деталях. Но я знаю, например, крайне неприятную для вас деталь: упомянутые дворяне были единственными в благословенном Трангеманте, и рок настиг их среди бела дня.

Собеседники тем временем вышли на внутреннюю галерею замка, опоясывающую двор на уровне второго этажа. Ранняя осень одарила его рассеянным солнечным светом и проказливым ветерком. Попав в ловушку колодцеобразного двора, он то затихал, то закручивал на его мраморных плитах вихри, гоняя невесть откуда принесённые сухие листочки.

Ларт только сейчас начал понимать удручающую серьёзность его положения. Противник не блефовал и тем более не бросался в атаку с поднятым забралом. Он долго готовился и узнал слишком много, теперь нельзя не принимать его во внимание. "Ему нужно сделать выгодное предложение, - подумал герцог. - И согласится он лишь на единственное - принять его в игру. Не зря же он затеял свою махинацию. Интересно, что ещё раскопали его ищейки?"

- Описанные мной ваши преступления можно объявить следствием халатности и обеспечить вам тихую старость, посвящённую традиционным в таких случаях розам, но, я думаю, при соотнесении с размахом вашей подрывной деятельности подобный конец будет выглядеть почти наградой.

"Определенно, козырь у него ещё в рукаве", - с подлинной тревогой подумал Ларт и внутренне сжался пружиной, поняв очевидное - ответный ход следует сделать сразу же после решающего выпада врага.

- Когда придёте домой, - ехидно понизил голос Гур, - хорошенько проверьте ваши бумаги. Вы наплодили их слишком много, и отдельные листочки залетели уже чересчур далеко для ваших длинных рук.

Герцог дважды моргнул и с ужасом понял - ответить ему нечего, ибо выпад оказался идеально точным.

- Я обязательно последую вашему совету, - пробормотал он торопливо, пытаясь смять выражение растерянности на толстом багровом лице.

- Вы уж постарайтесь, - брезгливо напутствовал его главный министр и деловито зашагал прочь, так и не попрощавшись.


2


Ночью в домашнем кабинете начальника Тайной канцелярии свет так и не погас. Домочадцы ходили на цыпочках, слуги в ужасе сбились на кухне, а отстранённый от дел личный секретарь привидением слонялся по тёмным коридорам, распугивая всех встречных. Он лихорадочно перебирал события последних дней, пытался углубиться и в более давние времена, но и то, и другое у него равно не получалось - мешало бурное смятение мыслей. К утру секретарь пришёл к выводу о неизбежности для него тюрьмы в наказание за служебное преступление, хотя так и не вспомнил за собой ни одного.

Когда с рассветом герцог позвал его визгливым голосом, он торопливо вбежал в кабинет, не зная, что его там ждёт - награда или наказание. Ларт сидел на полу у открытого секретера среди аккуратно разложенных стопками документов. Вокруг стояло несколько дешёвых канделябров с полностью расплывшимися свечами, обильно заляпавшими воском пол и ковёр. Некоторые из них ещё догорали, но свет их был бледен и не нужен в льющемся из-под поднятых штор утре.

- Я не хотел никого посвящать, - глухо пробормотал герцог, теребя нервными пальцами опись содержимого секретера, - но потом решил, если вы и приложили к этому руку, будет интересно выслушать вашу версию.

Ларт кряхтя поднялся с паркетного пола, не получив помощи от перепуганного секретаря, и проткнул его едким взглядом. Затем показал пригвождённому опись и отчеркнул в ней ухоженным ногтем строку, где значилось письмо генерала Драганта.

- Где оно? - коротко шепнул герцог.

- Н-не знаю, - тут же сипло ответил секретарь.

- Ой ли? - прищурился истязатель. - Хотя секрет замка вам и неизвестен, кроме вас выведать его совершенно уж некому.

- Я ничего не выведывал и не похищал, - как можно убедительней проговорил подследственный и зачем-то беспомощно оглянулся, словно искал запасной выход или защиту.

- Отлично, - промурлыкал герцог, - а как вы объясните исчезновение сей никчёмной бумажки?

- Ваша светлость, - с отчаянием самоубийцы во взгляде выпалил неожиданно для самого себя секретарь, - даже если бы на моём счету не было стольких лет безупречной службы, у меня всё равно остался бы один аргумент в свою защиту.

- Какой же?

- Вы не хуже меня знаете, без вашего разрешения добраться до секретера невозможно даже мне.

Ларт долго молчал, а потом опустил массивную голову и устало сказал:

- Пожалуй, вы правы. Тем не менее, вопросы остаются: почему главный министр знает о моих делах столько, будто он ночует в моем кабинете, и добыл-таки письмецо из секретера, к которому никто, кроме меня, не имеет доступа. Хотя - Ларт вдруг просветлел, очарованный догадкой, - может быть, именно здесь господин Гур и блефует. Документа у него нет, но он знает о его существовании и похищении. Тогда получается, в мои дела посвящен весь Маргаден.

- Мне казалось, - позволил себе вмешаться секретарь, - он вообще никогда не блефует.

- Да-да, вы правы, - задумчиво согласился герцог, - ему не нужно притворяться, у него всегда на руках козыри. - Герцог некоторое время сосредоточенно молчал и вдруг всколыхнулся. - Послушайте, а как поживает досточтимая леди Кластер?

- Примерно через неделю она должна прибыть в Маргаден.

- Славная дамочка. Уж ей-то "черепах" бояться ни к чему. Как только она окажется здесь, постарайтесь довести до её сведения уже несвежие, но ещё печальные новости о судьбе несчастного мальчишки и его провожатых.

- Хорошо, ваша светлость.

Погасла, захлебнувшись собственным воском, последняя свеча, и герцог с неожиданной для его комплекции энергией прошёлся по кабинету, возбуждённо потирая руки.

- Ничего-ничего, у нас тоже кое-что есть, повоюем на славу. Ах, леди Кластер, леди Кластер, какое счастье, что вы любите большую игру, не имея на то достаточно политического таланта!


3


Дождь шёл с самого утра, ветром капли заносило под навес террасы, и мёртвые осиновые листья, распластанные на грязном деревянном полу, медленно набухали влагой. Лес начинался буквально в двух шагах - пустой, притихший и оглохший после приятного летнего шума. Он простирался во все стороны, бесконечный даже для птиц в ясную погоду. Оставшиеся без листьев ветки походили на вставшие дыбом волосы великана, и Гони, не знавший прежде такого злого и холодного леса, старался не смотреть на него.

- Скучаешь? - спросил он у молчаливой Ланы.

- Немного.

Девушка похудела, под глазами остались тёмные круги, но всё чаще юнга замечал знакомую искорку в её зрачках или лёгкое движение губ, выдающее прежний задор, вновь закипающий в глубинах её души.

Когда несколько недель тому назад с плато Орукан спустились четверо почерневших, сохранивших под кожей одни лишь кости, человек, из которых двое несли на себе двоих, их нашли не сразу. Охотники случайно наткнулись на ползущих по лесу неизвестных существ, и поначалу приняли их за нечистую силу, но убедительные простонародные словечки, выдавленные Тере, и доходчивые жесты Гирельдемера быстро опровергли ошибочное мнение простаков.

Выяснилось, что лица путников обожжены солнцем, а руки и ноги обморожены. Охотничьи жёны истово крестились и бросали боязливые взгляды в сторону печально знаменитого плато, а охотники курили, собравшись в кружок и, покачивая головами, обсуждали редкую в их краях новость, ничуть не уступая по глубине анализа столичным сплетникам.

В те дни Гони, едва живой, лежал в пропахшей дублёными шкурами избе и бессмысленно смотрел в низкий потолок, ожидая, когда его накормят и напоят. Так продолжалось до тех пор, пока однажды над ним не возникла, склонившись над постелью, Лана. Она спросила с нескрываемым любопытством:

- И долго ты собираешься наслаждаться жизнью?

Мессии потом ещё долго хотелось забыть, что девушка пришла в себя раньше его, но тогда он, как-то забывший о своей миссии и спутниках, несказанно обрадовался, обнаружив знакомое лицо, и даже подскочил на своей жёсткой лежанке.

Из водостока на крыше террасы повис витой полупрозрачный жгутик пойманного дождя и аппетитно шлёпал нижним концом о раскисшую землю.

- Не надеешься, что я смогу тебя развеселить? - продолжал осаду Гони, отринув неприятные воспоминания о слабости и покорности року.

- Ты собираешься меня развеселить?

Юнга не так много знал о Лане, но общения в пути хватило для складывания прочного мнения. Её вопрос должен звучать издевательски, но в нём явственно звякнул медячок надежды. Мессия испугался ответственности и, усомнившись в своих юмористических талантах, поспешил заявить:

- Нет. Я хочу спросить.

- А... - Лана разочарованно взмахнула ресницами. - Может, хотя бы попробуешь?

Гони кашлянул и скрипнул досками пола, мучительно придумывая единственно подходящую для ответа фразу, но все его страдания так и остались бесплодными.

- Я хотел спросить... Давно хотел спросить: как ты догадалась насчёт стервы? Я хочу сказать, откуда ты знала - нельзя целовать?

Лана болезненно поморщилась и отвернулась к лесу, словно надеялась разглядеть между мокрыми стволами доброе и веселое нечто, способное вытравить из её памяти чересчур недавние события.

- И охота же тебе разные мерзости вспоминать. Догадалась, и всё тут. Какая тебе разница, как именно догадалась, главное - попала в самую точку. Скажешь, нет? - Лана обожгла юнгу холодными льдинками глаз. - Конечно, скажешь! Ты у нас герой, спаситель отечества, тебе можно ко всем в душу лезть с дурацкими вопросами и клещами ответы вытягивать.

- Чего ты... - жестоко смутился Гони. - Ничего я не вытягиваю. Чепуху всякую мелешь. Ещё скажешь, много из себя ставлю?

- Конечно, скажу.

- Здрасьте! Чего это я буду из себя ставить? Народы передо мной пока не склоняются, зато натерпелся за месяц больше, чем за всю предыдущую жизнь.

- Не знаю, не знаю, только вот Тере тыкаешь, а он ведь к тебе на "вы".

- Так я ему сразу сказал: давай на "ты", а он: "Нельзя, нельзя!" Я виноват разве?

- Может, и нельзя. Да только тебе так больше нравится.

Юнга вскинулся, как игривый жеребёнок, зашевелился, усердно заскрипел полом, даже забормотал нечленораздельное, но так и не смог оформить свои бурно вскипевшие мысли во внятную речь.

Лана улыбнулась, глядя на его мучения, сладко потянулась и вдруг закружилась в неизвестном танце, отчего цветастая крестьянская юбка вспухла колоколом, открыв мягкие красные сапожки. Так, вращаясь не стремительно, но с плавной беспорядочностью опадающего листа, девушка очутилась в самом углу террасы и подставила руки лодочкой под текущую с крыши струю. Вода разбилась о маленькие ладошки со следами обморожения, взорвалась капризными брызгами и хлынула с бездушным упорством сквозь девичьи пальцы вниз, к земле.

- Хочешь знать, как я догадалась?

- Хочу. Но никаких клещей у меня нет.

- Ладно уж, сказала не подумав, а он обиделся. Так и быть, пойду навстречу твоему хотению. Доволен?

- Ещё бы.

Гони, совсем уже униженный, сделал даже несколько шагов к своей мучительнице, страшно боясь холодного отпора.

- Ну так слушай: ничего я не догадалась.

- Как это?

- Очень просто. Неужели не понимаешь?

- Может, ты ещё и не орала, как помешанная?

- Я в самом деле как помешанная орала?

- Иначе бы я не испугался.

Лана засмеялась:

- Ты ещё и испугался?

- Представь себе. Скажешь или будешь дурочку ломать?

- Скажу, скажу. - Лана неторопливо вытерла руки о передник. - Всё очень просто - я не догадалась, а просто очень не хотела лицезреть твои поцелуи со всякими приблудными.

Девушка стояла к мессии спиной вполоборота, он не видел её лица, а только загоревшую на плато щеку, к которой боязно притронуться из-за чужого, неизвестного прежде, сладко-тревожного страха. Гони не знал нужных слов, куда деть свои руки, и где ему лучше встать, как не порвать незримую ниточку, впервые в жизни связавшую его с другим человеком таким странным образом. Будь вокруг них сотни людей, всё равно они оставались бы среди них одни.

- Молчишь. Конечно, молчишь. Сказал бы хоть пару приятных комплиментов, а то стоит и выдумывает, куда бы ему от меня, нахалки такой, скрыться.

- Ничего я не выдумываю, опять ты за своё.

- Тогда скажи.

Юнга искусственно кашлянул, забыв отвернуться от белого чепчика на голове у предмета его переживаний и в конце концов оказался лаконичней героев древности:

- Спасибо.

- За то, что вовремя заорала или за то, что назвала причину такой замечательной бескультурности?

- За всё.

- Ответ, достойный настоящего мужчины.

Лана наконец повернулась к Гони и долго-долго смотрела на него. Глаза её теперь были не лёд, а солнечное небо, светившееся пятнышками лета среди осенней хмари.

- Смешной ты.

Она произнесла приговор совершенно серьёзно, не отводя внимательного взгляда от растерянного, почти испуганного юнги. Ни о чём подобном он не читал даже в книжках и пребывал в уверенности, что происходящее с ним - событие из ряда вон выходящее.

- Пошли гулять, - буднично продолжила наступление Лана.

- Куда?

- В лес, конечно. Здесь ведь и негде гулять, кроме как в сени деревьев.

- А дождь? - все изумлялся и изумлялся Гони.

- Подумаешь, дождь! Вернемся - обсохнем.

Юнга кашлянул и понял с несказанным удивлением - страх порвать волшебную ниточку гонит его под струи холодной воды вопреки доводам разума.

- Я-то всё равно пойду, - предупредила его девушка. - Мне нужно как следует проветрить мою глупую голову, она время от времени непременно болтает лишнее. Ты готов бросить меня на съедение медведям?

- Какие тут медведи... - улыбнулся Гони.

Лана молча повернулась и решительно зашагала к мокрым покосившимся деревянным ступеням, сбегающим с террасы на землю.

- Ты куда? Постой, ненормальная!

Мессия бросился за ней и догнал уже на улице, под дождём, обильно испятнавшим белый чепчик и посадивший на девичьи щеки прозрачные линзочки капель. Гони осторожно снял одну из них пальцем и попробовал на язык.

Не слезы то, не слезы, - сердито отдернула голову Лана. - Ишь, чего захотел! Обыкновенная вода.

- Ты совсем недавно выздоровела. Пойдем в дом.

- Иди, я тебя не держу.

Девушка упрямо смотрела в сторону, на лес, словно там ждало её исполнение желаний. А юнга вдруг подумал: "Если я коснусь её щеки губами, она не обидится". Он был совершенно в необоснованном предположении, будто получив надёжные заверения от сотни знающих людей.

- Целоваться хочешь, - не то утвердительно, не то обличающе произнесла Лана.

- Чего-чего?

- Боже мой, какой же ты дурак!

Где-то рядом хлопнула дверь, послышались голоса, затем сонно, выполняя служебный долг, залаяли собаки, шум и движение в деревне стремительно нарастали , похоронив под собой, в конце концов, странную беседу мокнущих под дождём любителей объясняться обиняками.

Через несколько минут на центральной улице появился целый отряд всадников в груботканых серых плащах с капюшонами. Разномастные лошади всевозможных пород, от иноходцев до крестьянских кляч, смачно чавкали копытами в глубокой, удивительно рыжей грязи, покрытой блестящими рябыми заплатами луж. Среди верховых виднелся странный экипаж, напоминающий обыкновенный воз, переоборудованный в дорожный экипаж посредством обтягивания его сверху бурыми медвежьими шкурами. Оригинальное сооружение волокли два откормленных, неимоверно гривастых и мохноногих тяжёловоза, низко опустивших массивные головы.

Процессия остановилась возле оцепеневшей от изумления парочки, несколько человек спешились и молча прошли в дом. Через минуту дверь снова отворилась, из неё появился Тере, огляделся, необъяснимо долго задержал взгляд на объекте своих поисков, а потом махнул рукой и крикнул:

- Собирайтесь! Мы уезжаем.

- Куда?! - хором воскликнули двое и прыснули со смеху.

- В Трангемант, - сухо пояснил Тере и, спрятав глаза, исчез в темном чреве жилища.


4


- "Черепахи" возвращаются!!!

Целая ватага мальчишек с визгом летела по улице, распугивая кур и гусей, суматошно порскающих в разные стороны из-под стремительно мелькающих грязных босых ног.

Трангемант проснулся давно, но улицы его были пустынны, и только возле бывшей городской управы толпилось несколько ленивых человек, явно подыскивающих случай хорошенько размять подёрнувшиеся жирком кости. Новость вызвала в их рядах неописуемое возбуждение: некоторые побежали разносить её дальше, остальные радостно хлопали друг друга по ладоням со звонкими хлопками и наверняка выражали свои чувства таким образом далеко не впервые.

Из избы, где прежде помещалась управа, вышел невысокий, крепко сбитый, круглоголовый человек в добротной крестьянской рубахе и суконных шароварах, заправленных в мягкие кожаные сапоги. Его сопровождали несколько человек, более потрёпанных жизнью, если судить по их внешнему виду, но так же полных достоинства, как и их предводитель.

- Да здравствует Аркон! - раздалось в разных концах площади. Кто-то из стоящих поблизости спросил с надеждой в гудяще низком голосе:

- Ну, Аркон, теперь-то займемся настоящим делом?

- Если Хрантель справился с задачей, - спокойно ответил круглоголовый и шагнул навстречу к подкатившему со скрипом самодельному экипажу, из которого уже высовывалась улыбающаяся физиономия внушительных размеров детины.

- Привет тебе, Гирельдемер, - обратился к нему Аркон. - Ты сделал всё, как надо.

"Черепахи" эскорта спрыгивали с коней, и в глазах их был виден лихорадочный блеск ожидания боя. Один из них, высокий и костлявый, чья одежда не менее года назад была снята с какого-то дворянина и с тех пор, кажется, не стиралась, ладонью отбросил со лба длинные рыжие волосы и помог выпрыгнуть из повозки заспанной Лане.

- Были трудности, Хрантель? - спросил его предводитель.

- Какие ещё трудности, - беспечно махнул рукой длинный, выжидательно глядя на медвежий полог экипажа. Наконец, из-под него высунулась голова насторожённого юноши с сухими травинками сена в волосах.

- Приветствую вас, дорогой Гони, обратился к нему Аркон. - Должен признаться, пока Гирельдемер не дал мне знать о благополучном завершении вашего перехода через плато Орукан, я сомневался в вас, но теперь всякому должно быть ясно, что вы - это вы.

- Разумеется, я - это я, недовольно буркнул мессия, оглядываясь по сторонам. - А вот кто вы такой, где я нахожусь и зачем?

- Моё имя - Аркон. Я человек, который в меру своих способностей помогает народу обрести себя в жестокой схватке с прогнившей, но ещё опасной империей. Мы находимся на первом клочке свободной земли, именуемом городом Трангемант, и само это слово потрясает ныне стены высоких канцелярий Маргадена. О целях же вашего пребывания здесь позвольте доложить в частном порядке.

Закончив невообразимо краткую приветственную речь, Аркон вежливо, с достоинством поклонился и сделал приглашающий жест в сторону городской правы. Гони оглянулся на выбравшегося вслед за ним на волю Тере, ещё раз осмотрелся, хмыкнул и вошёл в избу.

Внутри было довольно тесно из-за нескольких канцелярских столов и груд исписанных листов бумаги. Огромная печь занимала едва ли не треть помещения, и приходилось постоянно протискиваться между ней и чем-нибудь еще.

- Присаживайтесь, - продолжал демонстрировать отличное воспитание Аркон. - Устали?

- Что там уставать, так и продрых всю дорогу на сене. Давно уже с такими удобствами не путешествовал. Я думаю, вам стоит, наконец, объяснить, суть происходящего.

- С удовольствием. Видите ли, мне трудно начать, но я надеюсь, вы примете мои доводы и мы станем соратниками.

- Я и вам нужен?

- Вы нужны не мне, а людям. Цель вашего путешествия благородна, но, боюсь, вы не совсем точно представляете себе возможные последствия её достижения. Леди Кластер, конечно, волнующая женщина, и на её счету десятки околдованных мужчин, поэтому смешно упрекать вас в излишней податливости, но позвольте мне договорить то, о чём она явно умолчала, отправляя вас в путь. Предположим, вы встретитесь с Октадом, он откроет вам тайну вашего скрытого ныне всесилия, и империя рухнет, народы обретут свободу. Именно так герцогиня описала вам картину ближайшего будущего?

- Примерно.

- А теперь ответьте мне на вопрос: какую свободу? Как вы думаете, есть различия между теми представлениями о свободе, которые имеет леди Кластер, и теми, что господствуют среди жителей Трангеманта?

Гони задумался ненадолго, а затем пожал плечами:

- Не знаю. Наверное, есть.

- Конечно же, есть. Дворянам не нравится абсолютная монархия, поскольку император ограничивает их собственную власть. Но над кем они властвуют? Над грубыми, грязными, невежественными и нищими людьми, которые создают все богатства мира. Но, согласитесь, простым людям дворяне нужны так же, как и император. Вы понимаете меня?

- Понимаю, - снова недоумённо пожал плечами Гони.

- Тогда ответьте мне на вопрос: кому вы намерены дать свободу - благородным бездельникам или народу, который сам себя кормит и достоин права самостоятельно решать свою судьбу?

- Я? Я намерен дать кому-то свободу?

- Да, вы. Похоже, прежде очевидная истина не доходила до вашего сознания.

- Да... как-то... Не задумывался. Я считал, всё сделает Октад, а мне следует лишь помочь ему.

- Всё обстоит как раз наоборот.

- А вы-то откуда знаете?! - вскочил вдруг Гони, опрокинув грубо сколоченный стул.

- Не всё ли вам равно? - тихо улыбнулся Аркон. - Я лишь сказал о ваших способностях, довольно похоже на уже слышанное вами от леди Кластер. Почему же ей вы поверили, а мне задаете нескромные вопросы? К тому же, Гирельдемер и Тере, о человеческих качествах которых вы получили в последние недели достаточно яркое представление, помогают, как видите, мне, а не очаровательной герцогине.

- Так они с самого начала вели меня сюда?

- Не совсем сюда, - улыбнулся Аркон, - они должны были привести вас Гаралинт, а здесь уже найти меня.

- Вы считаете, я должен верить обманувшим меня людям?

- С какой стати "обманувшим"? Они ведь не к Ларту вас привели.

- Этого ещё не хватало, - горько усмехнулся Гони, машинально скомкав попавшийся под руку бумажный лоскуток. - Кстати, а Лана тоже?

Аркон удивлённо приподнял брови, сморщив лоб:

- Какая Лана? Я вообще не знаю, кто она такая. Если вы о девчонке, приехавшей с вами, то в отношении неё я полностью полагаюсь на Гирельдемера. Он же верит ей?

- Он верит, - тихо сказал Гони и подумал: "Хорошо бы, оказалось, хоть она служит только тому, кому говорит, что служит".

- Давайте разрешим наш спор следующим образом, - деловито произнёс Аркон. - Вы останетесь здесь совершенно без всякого принуждения с моей стороны денька на три, за это время сюда подойдут правительственные войска, будет сражение, мы победим, а потом мы снова вернемся к нашему разговору.

- Почему вы думаете, что ваша победа произведет на меня сильное впечатление?

- Потому что я имею в Трангеманте около двухсот человек, столько же должно подойти завтра, а ещё одна сотня должна прибыть попозже, может быть, даже слишком поздно. Короче, у меня будет никак не больше пятисот человек, а у юного герцога Делена - не меньше пяти тысяч. Но победим мы, потому что мы - народ. Надеюсь, вы согласитесь считать такую невероятную победу свидетельством моей правоты?

Гони задумался, постукивая кулаком с зажатой бумажкой по столу, а через несколько минут странно улыбнулся и сказал:

- Пожалуй.


5


В подзорную трубу граф Умрак мог различить далеко впереди неровные ряды вражеского войска с колыхающимися над ним невиданными знаменами. Он мог различить, что кожаные "черепашьи" доспехи имеют немногие, гораздо меньше половины от общего количества повстанцев.

- Ваше сиятельство, - донёсся сзади голос адъютанта. - Получены сведения от лазутчиков.

- Слушаю вас, виконт.

- Против нашего фланга противник имеет около ста пятидесяти человек, из них около трети - с опытом разбойных действий. Командование осуществляет некто Хрантель, из крестьян.

- Хрантель? - встрепенулся граф, оторвавшись от своего занятия. В холодных его глазках шевельнулось смутное воспоминание, пробуждённое названным именем. - Хрантель... Как же, как же, мы ведь почти знакомы. Он не просто из крестьян, он из моих крестьян, виконт. Помнится, пару лет назад мне приходилось едва ли не ежедневно выслушивать пространные доклады о его разбойничьей деятельности в моих владениях. Видимо, малый сделал неплохую карьеру за минувшее время. От герцога никаких указаний?

- Никак нет, ваше сиятельство.

Последние слова адъютанта были заглушены трёхкратным рёвом трубы, от которого восторжённо дрогнули ряды правительственных войск.

- Внимание, господа. Движение начинаем по моей команде, - сухо распорядился граф и придержал заволновавшегося под ним вороного жеребца.

По звуку трубы двинулся вперёд полк мортонов, занимавший центральную позицию. Пешие солдаты в чёрных доспехах с тяжёлыми алебардами на плечах ровными шеренгами шли по увядшей осенней траве, и белые знамена с вышитыми золотом черепами трепетали у них над головами, словно живые. Гулкие барабаны отбивали ритм, и каждый их удар отзывался холодком даже в сердцах солдат, которым не нужно было сходиться в смертельной схватке с мортонами, но которые знали, что остаётся после тех на поле боя. Слава знаменитого полка широко раскатилась по всей империи и, случалось, для усмирения мятежных провинций достаточно было лишь распустить слух о его приближении.

- Красиво идут, - вздохнул у графа за спиной один из его ратников.

Граф резко оглянулся:

- Идти красиво не трудно, сынок. Следует только раз и навсегда усвоить: смерть солдата никогда не напрасна. Самая глупая смерть в бою всегда достойней долгой кончины в провонявшей постели.

- Так точно, ваше сиятельство, - поспешил согласиться стушевавшийся ратник. Умрак усмехнулся, от чего лицо его исказилось внушающей страх гримасой, потрепал по шее своего коня и обратился к Ландру:

- Барон, у меня к вам просьба.

- Я слушаю, граф.

- Забудьте полученные вами указания. Я отдаю вам новый приказ: ведите своих кавалеристов в обход доблестного воинства Хрантеля. Я всегда любил использовать в разговоре с врагом особо вкусные изюминки.

- Простите, граф, но... - нерешительно пробасил Ландр, - герцог ведь отдал совершенно четкие распоряжения.

- Вы подчиняетесь мне, и я при свидетелях отменяю приказ командующего. Император, несмотря на юный возраст, нашёл очень удачный способ наказать за нарушение вето, но я привык образцово выполнять свой долг при любых обстоятельствах. Мальчишка, который нами командует, находится в блаженной уверенности, что неорганизованные толпы противника обратятся в бегство при одном только виде нашего могущества. Опыт заставляет меня усомниться в столь радужной перспективе, а посему я намерен не допустить такой глупости, как лобовая атака кавалерии на укрепленные позиции. Готов поставить свою лысину против ваших усов, барон, за то, что мой дорогой Хрантель позаботился о волчьих ямах и прочих причудах военного искусства, предусмотренных для подобных ситуаций.

- Будет исполнено, граф. Дело ваше.

- Вот именно, - удовлетворённо кивнул Умрак и придержал жеребца. - А раз так - с Богом, барон. Начинайте.

Ландр лихо отсалютовал, гикнул, пришпорил коня и поскакал вдоль фронта к своему полку. Через некоторое время издали донесся его зычный протяжный крик: "Марш, марш!" и в следующую секунду с глухим рокотам сотен копыт, свистом и дикими воплями двинулась вперёд кавалерийская лава, раскачивая над головами лесом пик и длинными бело-зелеными двухвостыми знаменами. Изображенные на них чёрные драконы изрыгали пламя в сторону врага и словно перебирали лапами, извиваясь на ветру вместе с материей.

Когда вся эта масса оторвалась от выстроенных правильным прямоугольником ратников Умрака и растянулась вдоль леса, становясь по мере удаления все более бесшумной, граф привстал в стременах, оглянулся назад, воздел к пасмурному небу длинный рыцарский меч и высоким, но сильным голосом крикнул:

- Вперёд, орлы! Народ ждёт от вас верности долгу!

Строй колыхнулся, развернулся графский штандарт и началось размеренное движение вперёд, сопровождаемое позвякиванием доспехов и тяжёлой поступью солдат, раздался барабан, все звуки слились в едином ритме, ударяя раз за разом с секундной паузой, и каждый ратник всем своим существом ощутил единение с товарищами в едином организме полка.

Полукруглые шлемы солдат закрывали верхнюю часть головы, оставляя прорези для глаз, и бойцам приходилось усиленно вертеть головой, а то и всем телом, чтобы охватить глазом поле боя. Кольчуги, свисающие почти до колен, при ходьбе металлически шуршали, создавая общий звуковой фон, а тяжелые круглые щиты со стальной окантовкой и изображением фамильного герба Умрака вместе с короткими обоюдоострыми мечами завершали вооружение вверенной графу тяжёлой пехоты. Он шагом ехал впереди своего полка, облачённый в знаменитые мятые латы, и наслаждался ощущением своей утысячерённой силы, движущейся на врага со скрежетом и барабанным громом.

Умрак отчётливо видел, как мортоны вошли в соприкосновение с противником и тут же углубились в его ряды. Расстояние до центрального участка фронта было довольно велико, и расслышать привычный голос боя не представлялось возможным, однако граф мог с уверенностью сказать, что сражение в полном смысле слова ещё не началось и грозит не начаться вообще. Повстанцы явно подались назад, не оказывая мортонам сопротивления, ибо не было видно вздымающихся и рубящих врага алебард из тарантонской стали. Каждая из них стоила дороже пяти полных комплектов кавалерийского снаряжения, включая коня. Это оружие в обладающих нечеловеческой силой руках превращалось в провозвестника неминуемой смерти - от него не было защиты. Даже доспехи их той же тарантонской стали разрубались ими с первого удара, так как не могли противостоять более тяжёлому, многослойному металлу алебард.

Полк Ландра благополучно охватывал позиции Хрантеля с левого фланга, но повстанцы продолжали стоять, не обращая на него никакого внимания. "Кажется, мой друг подобрал себе неплохую команду смертников", - подумал граф и в ту же секунду увидел взмывшую в небо стаю стрел. Не менее десятка из них обрушилось с дробным стуком на Умрака и его коня, отскакивая с бессильным звоном.

- Ого-го-го! - лихорадочно возопил полковник, едва не выбитый из седла. - дело обещает стать по-настоящему интересным.

Он оглянулся и успел увидеть, как падает навзничь, схватившись за торчащую из горла стрелу, ратник, позавидовавший красоте атаки мортонов.

- Прикрываться щитами! - натужно проорал граф, хотя солдаты были обучены такому приёму заранее, а сейчас, в возбуждении начинающейся схватки, никто из них просто не слышал приглушённой забралом команды. "Старею, - чертыхнулся про себя Умрак и устыдился суетливого выкрика. - Ничего, ещё есть время исправиться".

Лучники Хрантеля были обучены ведению боя не хуже своих коллег в имперских войсках. Они смогли организовать постоянный поток стрел, протянувшийся от их позиций в направлении приближающихся ратников. Основная их часть не достигала цели, но те стрелы, которые поражали мало защищенные ноги, неловко выставленные локти, а то и не к месту разинутый рот особо растерявшихся солдат, уже производили на атакующих заметное воздействие. Переступая через стонущих или захлебывающихся кровью товарищей, солдаты испытывали злобу бессилия, но одни при этом разгорались жаждой мести, а другие приходили в смущение от видимой неуязвимости противника, умеющего наносить урон, оставаясь вне досягаемости ответного удара.

Несколько солдат провалились в волчьи ямы, о которых Хрантель действительно позаботился, произошла заминка, но граф, развернув юлой своего жеребца, убедился, что офицеры сноровисто наладили переправу, и двинулся дальше.

Подчиняясь необъяснимому чутью бывалого воина, он оттягивал момент решающего броска до тех пор, пока не смог различить окаменевшие лица в строю повстанцев. В неуловимый момент, словно толкнутый кем-то изнутри, он взмахнул тяжёлым двуручным мечом, гикнул и бросил своего коня вперёд, зная, что нет лучшего способа вселить уверенность в солдат, чем несколько минут рубить противника в одиночку, хотя и оценят его искусство лишь несколько первых шеренг. Дух непобедимости странным образом разольётся по всему полку, независимо от количества видевших сцену впечатляющего подвига своего командира.

На славу обученный жеребец вертелся волчком, громыхая латами, а граф, встав в стременах, мельницей раскрутил меч, который раскалывал черепа подобно глиняным кувшинам, и серые брызги мозга разлетались в стороны, наводя ужас на новичков в повстанческом войске. Некоторые пытались зацепить Умрака крючьями, но он, с невероятным для закованного в доспехи человека изяществом изогнувшись, легко перерубал их, так же, как и руки старавшихся достать его короткими копьями и мечами. Попытки защититься от графского Санкилона самодельными деревянными щитами ни к чему не приводили - падали на землю куски разрубленного поперек волокон дерева вместе с уцепившимися за кожаные петли окровавленными кистями человеческих рук, а ратники первых рядов, видя, как их командир разит врагов без их помощи, бежали вперёд с такой резвостью, какой офицеры не могли от них добиться ни разу за всё долгое время обучения.

Солдаты врезались в ряды повстанцев на три-четыре минуты позже своего полковника, но ярость их превратилась в единственное владеющее ими чувство, и даже самые робкие и слабые, перед боем не чаявшие остаться в живых, разом забыли о своих страхах и бежали вперёд с разодранными дикими воплями ртами и верили в способность их полка пройти строем через ад, распугивая чертей, и не потерять ни одного человека.

Шаг вперёд - удар, шаг назад - прикрылся щитом, выдержал оттяжистый удар врага и, как можно быстрей, снова шаг - удар, чтобы не успел спрятаться под щитом твой противник. Раз за разом вздымается рука и бьёт, бьёт, бьёт, постепенно наливаясь чугуном и содрогаясь до боли в суставах, когда высокий взмах обрывается чужим мечом или щитом. Работа солдата требует от него железных мускулов и отсутствия мыслей, чтобы в момент, когда его оружие встречает на своём пути вместо твердого препятствия вязкую, податливую, брызжущую кровью плоть, не испытать иных чувств, кроме торжества силы и победы.

Стоны, вопли, проклятия, заглушаемые звоном металла, повисли над схлестнувшимися людскими массами. Полк Умрака превосходил противника по численности в несколько раз, к тому же он был несравненно лучше оснащён, и даже отчаянная самоотверженность повстанцев не могла их спасти. Когда через пятнадцать-двадцать минут схватки граф оказался в гуще своих восторжённо орущих солдат, он с высоты своего жеребца оглядел поле битвы и убедился в совершенной необратимости событий. Мортоны окончательно прорвали фронт, рассеяв противника, и двигались навстречу кавалеристам Ландра, благополучно завершившим обходной маневр. Отряду Хрантеля оставалось несколько минут до полного уничтожения.


6


С холма, на котором стоял Трангемант, открывался великолепный вид на поле битвы. Оттуда она казалась игрушечным боем оловянных солдатиков, и Гони был покорён красотой редкого зрелища. Он стоял у забора крайнего дома, рядом кудахтала и хрюкала домашняя живность, и он демонстративно не обращал внимания на подошедших Тере и Гирельдемера.

- Вы что, обиделись? - без удивления в голосе спросил Тере.

- Я на сражение смотрю, - буркнул Гони, не поворачивая головы.

- Очень милое занятие. Между прочим, вблизи оно выглядит не так эстетично, но зато несравненно более впечатляюще. Видите, по центру наступает целый полк в черном под белыми знаменами? Это мортоны. После их атаки от противника остаются обычно только груды кишок и размозженных черепов. Человека без доспехов они разрубают алебардами вдоль на две половинки от плеча до промежности, а есть среди них отдельные мастера, способные развалить жертву пополам даже и через голову.

- Зачем ты мне это рассказываешь?

- Чтобы дать вам яркое представление о происходящем. У вас очень чистые ручки, вы даже изволите обижаться на то, что по дороге в Маргаден мы заглянули сюда, хотя эти люди, я думаю, вполне заслуживают вашего высокого внимания.

- Ты говоришь так, будто я родился в золотой колыбельке.

- Я говорю так, чтобы вы поняли, где правда. Сейчас там, внизу, необученные мужики вступят в бой с мортонами, до сих пор не знавшими поражения, и добьются победы ценой собственной жизни. После боя сходите туда и посмотрите вблизи, как умеет умирать народ, осознавший своё право на жизнь.

- Ты должен был мне сказать, куда мы идём. Я не кукла, каждый желающий не может мной вертеть, как ему заблагорассудится.

Тере горько, почти величественно улыбнулся, отразив на своём лице чувство скрытого превосходства и произнёс тихо, но внушительно:

- Вы не кукла. И вертеть вами не способен никто, ведь свою миссию вы сможете выполнить только добровольно, по собственному желанию. Я лишь хотел открыть вам сторону жизни, которую вы не знали, и рассчитываю на ваши чувства и разум. А они должны подсказать вам, как использовать дарованное судьбой могущество. Выбор ведь широк - вы можете свергнуть династию только ради основания собственной.

- Как это? - встрепенулся Гони.

- Очень просто, - пожал плечами Тере, - Решение за вами.

Подобные мысли прежде не приходили мессии в голову, и он решительно испугался сделанного открытия.

- Все обо мне знают важное, но я сам - меньше всех. Может, я вообще обыкновенный бродяга, а Октад всё сочинил, чтобы его не очень обижали.

- А на плато?

- Что на плато? Ты меня на себе оттуда вытащил, а то белеть бы там моим косточкам вечные времена - вот и все моё предназначение.

- Я не о том. В оазисе вы не поцеловали её...

- Лана заорала, и я просто испугался.

- Вот именно. А это ведь смерть была.

- Чего? - Гони в изумлении раскрыл рот. - У тебя бред?

- Я совершенно здоров и серьёзен. Вы так говорите, будто отсутствовали на месте событий. По-вашему, если на симпатичной девочке в несуществующем оазисе посреди мёртвой пустыни вдруг лопается кожа и она превращается в слюнявую каракатицу - всё в порядке вещей, а если назвать её Смертью собственной персоной, то это уже бред. Почему мы стали первыми, кто преодолел плато Орукан?

- Почему?

- Потому что с нами были вы. Человек, сделавший выбор между обаянием смерти и ревнивой девчонкой.

- Так значит, все решила Лана! - обрадовался мессия, напуганный своей глубинной сущностью. - Не будь её, я бы распрекрасно облобызался с той тварью, кем бы она ни оказалась.

- Лана помогла. Видимо, леди Кластер неспроста послала её с нами. Но, между прочим, я не слышал её крика.

- Почему?

- Не знаю. В тот момент я страстно желал убить вас и поцеловать прекрасную мразь, а больше я ничего не помню.

Гони неловко хмыкнул и глупо покосился на Тере, словно ожидая от него рецидива неожиданных желаний. Затем он почесал нос и произнёс с умным видом:

- М-да. Что тут скажешь. Противно вспоминать, честно говоря. Вечно меня угораздит влипнуть в неприятную историю, да ещё такую, что и через десять лет вспомнишь - не расплюёшься.

Гирельдемер, о котором собеседники совершено забыли, вдруг отчаянно замычал и замахал огромными руками, привлекая их внимание. Далеко внизу было видно, как чёрный клин мортонов протаранил неровные ряды повстанцев и, не замедляя скорости, продолжал движение. Войска Аркона не бросились врассыпную, а побежали в тыл гурьбой, ещё сохранявшей подобие строя.

- Смотрите, на левом фланге у империи, кажется, большие проблемы, - с надеждой произнёс Тере, указывая пальцем направление к участку фронта, где явно захлебывалась кавалерийская атака правительственных войск. Конная лава встретила в полосе движения волчьи ямы, обрушила в них несколько первых своих рядов, затем завертелась круговоротами в поисках проходов, сжалась в бесформенное месиво, задние напирали на передних, а те, в свою очередь, пытались подать назад от ям, где копошились с ржанием и воплями лошади и люди, переломавшие при падении кости.

На столпотворение терпящих поражение обрушились тучи стрел, лучники выпускали их безостановочно, одну за другой вытягивая из колчанов и не целясь. При полной невозможности продолжить атаку обстрел произвел на кавалеристов тягчайшее впечатление. С близкого расстояния стрелы пробивали кожаные доспехи лошадей и даже кольчуги всадников. В суматохе, когда находящиеся на виду у стрелков конники стали энергично пробиваться в гущу товарищей, не видя иного способа защититься от смерти, когда лошади в ужасе вставали на дыбы и шарахались в сторону от убитых и раненых животных, началась паника.

С окраины Трангеманта, где стоял Гони, невозможно было расслышать ужасающие звуки, издаваемые поглощённой ужасом толпой, но он отчётливо видел, как эффектный полк летящей на врага конницы превратился в клокочущий котёл, бурлящий и не движущийся с места, как массы кавалеристов сминают друг друга, терзаемые жаждой жизни.

- Ещё не всё пропало, не всё пропало, не всё, - твердил Тере как заклинание, - стараясь не смотреть на правый фланг повстанцев, уже охваченный заходящей ему в тыл конницей, и на центр, окончательно смятый мортонами.

- Конец им настал, - убеждённо проговорил пожилой горожанин в кучке оказавшихся поблизости горожан.

- Кому?! - выкрикнул дернувшийся Тере.

- Ясно кому - Аркону и его людям, - спокойно ответил скептик. - И зачем он сейчас затеял войну, через год у него могло бы быть больше солдат, чем у императора. А теперь - если он и унесёт отсюда ноги, кто же за ним пойдет? Дураков-то нет, всем жить хочется.

- Я пойду! - бешено заорал Тере.

- Разве что так, - ухмыльнулся горожанин в пышные седые усы. - Тогда трепещи, империя.

Присутствующие заулыбались.

- Зубы скалите?! - не унимался Тере. - Да, я пойду, даже если останусь один. Вам этого никогда не понять, но хотя бы знайте - существуют люди, для которых высшее счастье состоит не в накоплении денег, а в служении долгу свободного человека. И таких людей достаточно много, хватит для потрясения империи.

- Вот сейчас сюда мортоны войдут, они тебя точно потрясут, - донеслось из народа.

- Да, они убьют меня, - неожиданно спокойно произнёс вдруг Тере. - Зато ещё одной жертвой станет больше, несколько новых капель вольется в океан страданий, и тем быстрее он выйдет когда-нибудь из берегов, а палачи утонут в потоках пролитой ими крови.

- Говорит, как книжку читает, - уважительно заметили в толпе. - А спорим, побежишь отсюда, словно пятки жиром смазаны?

- Спорим, - кивнул Тере.

- Постой, - дёрнул его за рукав Гони. - А я что буду делать?

- Ты пойдёшь дальше с Гирельдемером. Тебе пора отправляться, здесь опасно.

Гони застыл в растерянности, не понимая сути происходящего. Ещё утром казалось яснее ясного: подождать исхода битвы, смотря по её результатам дать или не дать согласие на будущее покровительство повстанцам, а затем снова двигаться в путь. Уверенность Аркона в победе была безотчётно велика, у мессии не возникало и тени сомнений в ней. Теперь же выбор обернулся новой, совершенно нежданной стороной, и юнга искал в нём своё место.

- Я не пойму, - сказал он вкрадчиво, - то ты собирался уходить вместе с Арконом, то решил умереть на месте. А тебе случайно не кажется, что больше всего пользы ты принесёшь, не влив ещё несколько капель в океан, а помогая мне?

- Нет, - упрямо мотнул головой Тере. - Надоело мне бегать, ходить, помогать. Гирельдемер вас с Ланой великолепно доведёт и один, а я при нём лишь в качестве переводчика.

- Даже если так, кто-то ведь действительно должен его озвучивать.

- Ерунда. Он грамотный, если понадобится, напишет.

- А вдруг не останется времени на писанину?

- Тогда и переводить будет некогда. Тебе, кстати, не кажется, что у нас довольно странный разговор? - перешел, наконец, на "ты" Тере. - Я вроде как готовлюсь к самоубийству, а ты меня отговариваешь.

- Всё. С тыла ударили, - прервал вдруг дурацкий спор выкрик из толпы зевак. - И мортоны на подходе.

Гони вздрогнул, бросил взгляд на поле и увидел, как кавалерия, опуская пики, врезается сзади в отряд Хрантеля, оказавшийся зажатым и почти моментально затерянным меж двух тяжелых, густых масс.

- Да, вот где бы я не хотел оказаться, - покачал головой пожилой горожанин и сочувственно вздохнул.

- Пойдём, - бросил Тере мессии, позвал Гирельдемера и почти бегом потащил их по улице, навстречу компании возбуждённых босоногих пацанов, сбежавших, видимо, от матерей.

- Ты чего? - упирался изо всех сил Гони. - Ещё бы за шкирку меня схватил, в самом деле!

- Тебе надо срочно уходить. Возможно, они уже знают о тебе и будут тебя искать.

- Ну и пусть ищут. Надоело прятаться.

Тере остановился, как вкопанный, и медленно обернулся. чёрные глаза его налились горячим тёмным пламенем. Бессознательно яростным движением он схватил Гони за грудки, притянул к себе и, едва не стукнув его лбом, глядя прямо в зрачки, с тихой угрозой произнёс:

- Не смей, слышишь? Выбрось всю смешную ерунду из головы. Тебе не может надоесть прятаться, ты понял? Прячься хоть всю жизнь, до глубокой старости, но прорвись к Октаду, слышишь?

- Когда я состарюсь, он давно уже умрет.

- Не умрет! Не умрет! - Тере, словно взбесившись, судорожно тряс Гони, рубаха мессии трещала по всем швам, а сам он, не на шутку испугавшись, уперся руками в грудь неуравновешенного собеседника, пытаясь его оттолкнуть.

- Ты что?! Совсем рехнулся?

Тере замолчал. Тяжело, как после долгого бега, дыша, он отпустил скомканную и надорванную рубаху предводителя и снова сказал тихо, едва слышно:

- Прорвись к нему. Я очень тебя прошу. Нельзя, чтобы всё произошедшее оказалось напрасно.

Сзади, из толпы зевак, раздались вдруг отчаянные вопли восторга. Мальчишки пустились в туземные пляски, а некоторые взрослые пожимали друг другу руки и обнимались. Пожилой горожанин заметил Гони, энергично замахал рукой, а затем, сложив ладони рупором, закричал неразборчивое, но явно весёлое.

- Что с ними? - удивился Тере и глянул вопросительно на юнгу.

- Зовут, - пожал тот плечами и двинулся обратно. Уже через несколько шагов порыв попутного ветра принёс ими слабый вопль пожилого:

- Мортоны за нас!

- Что? - изумился Тере, снова бросил вопросительный взгляд на мессию и вдруг изо всех сил припустил вперёд. Гони кинулся за ним, преследуемый Гирельдемером, и вскоре все трое собственными глазами наблюдали, как чёрная волна мортонов врезалась в ряды кавалерии, атакующей с тыла войска Хрантеля.

Невообразимое месиво из солдат разных армий и лошадей раскинулось теперь на половину общей площади поля битвы. Отступивший центральный полк повстанцев построился в одиночестве, в стороне от двух завязавшихся схваток, а затем двинулся на подмогу левому крылу, начинавшему уже контратаку на смешавшуюся в кучу правительственную кавалерию.

- Что это? - почти прошептал Тере, поражённый невиданным зрелищем.

- Мортоны перешли на нашу сторону! - радостно крикнули ему из толпы. - А центральный полк просто дал им дорогу: видишь, даже убитых на поле не осталось.

- Как же так? Не может быть!

- Может, как видишь!

Тере, в противоположность ликующей толпе, пришёл в неописуемый ужас. Ещё несколько минут назад жёсткое и яростное, его лицо словно оттаяло, расползшись в маску безволия, отчаяния и почему-то обиды.

- Мортоны перешли на нашу сторону, - жалко пролепетал он, словно констатируя для несведущих известный ему одному факт.

- Что с тобой? - обернул к нему просветлённое лицо Гони, чувствуя, как деревенеет его радостная улыбка. В глазах Тере поблескивали слезы, стекающие по мокрым дорожкам на щеках.

- Не может быть, - жалобно пробормотал он, почему-то глядя на мессию просительно, словно ожидая от того возвращения всего на круги своя.

Гони молчал, не будучи в силах объяснить происходящее. Он даже почувствовал себя довольно глуповатым малым, не способным оценить опасность перехода лучшего полка империи на сторону повстанцев. Видимо, Тере, как всегда, знает больше, чем говорит, поэтому его поведение и кажется со стороны необъяснимым.

- Что ты имеешь против мортонов? - осторожно поинтересовался мессия в надежде услышать простой, доступный даже ему ответ.

- Мортоны перешли на нашу сторону, - продолжал бормотать Тере, слизывая языком слезы, скатившиеся до уголков рта.

- Ну да, перешли. Глядя на тебя можно подумать, ты переживаешь за императора, - ласково пошутил юнга, внутренне изготовившись к возможному нападению.

Тере не обратил на его слова никакого внимания.

Сеча пехотинцев Умрака и кавалеристов Ландра с повстанцами и изменниками дела империи продолжалась не менее часа. Отряд Хрантеля погиб полностью, затоптанный и изрубленный другими участниками боя, в том числе и мортонами, которые шли в этом месиве напролом, уничтожая всё живое на своём пути. Зато на левом фланге войск Аркона правительственная конница, понёсшая сравнительно небольшие потери, но полностью деморализованная, обратилась в паническое бегство к неописуемому восторгу зрителей на холме.

- Бегут, бегут! - пронзительно визжали мальчишки показывая пальцами на разлетающиеся по желтеющему полю фигурки всадников, лошадей с пустыми сёдлами и оставшихся безлошадными кавалеристов, за которыми гнались беспорядочные и разношёрстные группы повстанцев. Под серым осенним небом они метались из стороны в сторону, с разным успехом пытаясь пробиться под защиту увядающего и редеющего леса, а вдали, над ставкой правительственных войск, уже торопливо спускали штандарт герцога Делена.

Мортоны также оттеснили ратников в лес, но конница Ландра, оторвавшись от них, широким намётом, растянувшись длинным языком, неожиданно пошла на Трангемант.

Среди зевак раздались крики ужаса, толпа, успевшая за время победоносных изменений изрядно погустеть, бросилась врассыпную.

- Наконец-то, - сказал, облегчённо вздохнув, Тере. Слезы в его глазах совершенно высохли, а лицо давно вернуло себе прежнюю непроницаемость. Лишь кое-где в уголках рта, у раздувающихся ноздрей да в морщинках на переносице таилась печать отрешённости, заметная лишь опытному глазу.

- Гирельдемер, уведи его, - кивнул Тере на мессию.

- Опять за своё? - схватил его за рукав Гони. - Гирельдемер, он снова помирать собрался!

Немой железными лапами охватил юнгу за плечи и замер в нерешительности. Мессия усердно вертел головой, пытаясь заглянуть ему в лицо, но мог увидеть лишь могучий, поросший щетиной подбородок.

- Давайте, давайте, не теряйте времени! - яростно крикнул Тере и выхватил из ножен короткий меч, тускло блеснувший на бледном сентябрьском солнце. - Ну же! Гирельдемер, приведи его к Октаду. Слышишь, обязательно приведи! Иначе я сдохну здесь напрасно.

Великан послушно бросился бежать по улице, увлекая за собой бессильно трепыхавшегося в его руках Гони. Прыснули из-под огромных ног пестрые куры, донесся издалека приближающийся визг и свист атакующей кавалерии, и Гирельдемер, не надеясь далеко убежать за оставшиеся мгновения, перебросил юнгу через ближайший забор и перемахнул сам, разухабисто ухнув в прыжке. Там он прижал Гони к земле и распластался рядом, удобно пристроившись в кустах жимолости, где их было трудно заметить, но откуда открывался великолепный вид на улицу.

Тере стоял на самой её середине, широко расставить ноги и держа меч в опущенной руке. На него уже мчались во весь опор первые всадники, которых возглавлял лысый рыцарь в помятых доспехах, потерявший в бою шлем. Брызги чужой крови испятнали его лицо, а тяжелый двуручный меч был почему-то полностью, до самой рукояти бурого цвета. Тере дождался, когда он к нему приблизится, а затем, в момент, когда рыцарь привстал в стременах и замахнулся мечом, упал на землю, в прыжке перекатился прямо под копыта, так что вражеское оружие только впустую рассекло воздух, и уверенным сильным движением распорол животному незащищенное доспехами брюхо. Проскакав по инерции ещё несколько шагов, лошадь покатилась кубарем, и клуб блестящих на солнце кишок вывалился в пыль, расползшись в бесформенную груду.

Рыцарь кряхтя приподнялся на локте и безуспешно попытался сесть. Тере уже бежал к нему со всех ног, и на лице его можно было прочесть только страх опоздать. Гони видел, как один из всадников, настигая Тере, чуть наклонился в седле, отставив меч горизонтально в сторону, затем сделал лёгкое, неуловимо изящное движение длинным лезвием, и голова Тере отскочила от туловища, словно оторвавшись под напором брызнувшей из обрубка шеи алой крови.

- Садитесь, ваше сиятельство! - гаркнул всадник, круто осадив коня возле с трудом поднимавшегося на ноги рыцаря. Тот с видимым страданием пристроился позади спасителя на крупе его жеребца и, подхваченные густеющим потоком кавалерии, они унеслись прочь, оставив на улице вздыбленную сотнями копыт пыль, лошадь со вспоротым животом и обезглавленное тело Тере, недвижно лежащих в общей луже крови.


7


В холодеющем лесу было пусто и гулко, как в парадном зале брошенного замка. Измученные кавалеристы, оставшиеся от полка Ландра (чуть больше половины прежнего состава) растянулись по узкой тропке бесконечной вереницей, понуро дергая поводья. Граф Умрак ехал на специально для него пойманной лошади впереди колонны и устало говорил, обернувшись к выручившему его солдату:

- Отправь вперёд ребят понадёжней, чтобы перехватили моих орлов, а то разбегутся по домам - хлопот из-за них не оберешься.

- Будет исполнено, ваше сиятельство. Разрешите вопрос?

- Разрешаю.

- Люди спрашивают, когда будет привал. Что им отвечать?

- Отвечай им просто - если им дорога собственная жизнь, пусть сидят в седле до тех пор, пока не свалятся на землю. Для мортонов сегодняшняя встряска - лёгкая разминка, они могут под настроение и округу прочесать.

- И погоня возможна?

- Вряд ли. Они не любят долго гоняться за побеждёнными. Нет смысла - такие, как мы, либо разбегаются навсегда, либо снова собираются вместе и тогда им можно снова посносить головы в открытом бою. Впрочем, и мортоны меняются - ещё сегодня утром я пребывал в железной уверенности, что они по самой природе своей не способны на предательство.

Солдат отдал необходимые распоряжения и снова приблизился к графу, гордый своим неожиданным повышением. Круглое его крестьянское лицо выделялось среди всех прочих неувядающей добродушной улыбкой. На товарищей он беззлобно покрикивал, делая это так весело, будто желал заразить их своим неприлично хорошим настроением.

Умрак изредка поглядывал на него, усмехаясь тонкими губами и отдавая негромкие распоряжения. Он чувствовал смертельную усталость и желал лишь одного - как можно быстрее добраться до мягкой постели в собственном замке и окунуться в неё, как в тёплый пруд, прогретый солнцем до самого дна. Такое на удивление домашнее чувство он испытывал, пожалуй, впервые в жизни.

Вскоре им начали попадаться до смерти перепуганные, с ног до головы перемазанные своей и чужой кровью ратники. Некоторые из них радостно подбегали, издали опознав своих, иные подбредали нехотя, только потому, что их увидели. Затем снаряжённые по приказу графа заслоны начали подводить целые группы мрачных солдат, иногда под командой обозлённых на всё сущее офицеров. Всех их собирали в колонну, растянувшуюся параллельно кавалерии. Измотанные солдаты хватались за стремена в поисках дополнительной опоры, а кавалеристы, ругаясь, отпихивали их ногами, спасая лошадей от лишнего груза. То и дело вспыхивали жестокие ссоры, с трудом гасимые немногими выжившими командирами. От выдвинутого на фланги, в авангард и арьергард боевого охранения не поступало никаких сообщений вот уже несколько часов, ни одной деревни или хотя бы охотничьего домика не встречалось на пути, и над остатками армии восторжествовала нечеловеческая усталость.

Без отдыха прошли не менее тридцати лиг по чащобе, буреломам и оврагам, где ноги разъезжались на сырой земле, а ветви то и дело били по лицу, раздирая его в кровь. В конце концов, когда едва ли не четверть ратников двигалась уже только с помощью товарищей, а почти все всадники спешились, жалея замученных лошадей, голова колонны вышла на просторную светлую поляну, где Умрак распорядился организовать построение.

Вечерело, вершины лысеющих деревьев сияли тихим светом гаснущего солнца. Шелестя опавшими жухлыми листьями выходили на поляну войска, и Умрак смотрел на них сумрачно, размышляя о неприятных обязанностях предводителя разбитой армии. Обозы, разумеется, достались торжествующим победителям, и теперь ему следовало придумать, как накормить несколько сотен голодных солдат, с честью выдержавших бой с непобедимым противником. Он оглядел неровные ряды тускло поблескивающих доспехами людей, дождался, когда прекратится зычная перекличка и отрывистые команды охрипших офицеров, выслушал доклад о количестве выживших в катастрофе, и всё время пытался найти слова, которые следует произнести в столь непатетический момент, но понял - изобрести их заранее не удастся. Сотни внимательных и обозлённых глаз неотрывно следили за каждым движением графа, и он принял независимую позу чистокровного дворянина, с которой совершенно не вязалось его перепачканное кровью лицо.

- Солдаты! - сказал он негромко, но слова его разнеслись далеко над притихшей поляной. - Я знаю, вам тяжело сейчас. Вы устали сегодня, но не тяжесть пройденных лиг лежит на ваших плечах - то горечь неслыханного поражения, тем более невыносимого для души честного солдата, что достиг его враг ценой предательства вашими недавними товарищами по оружию своего священного долга. - Умрак веско ронял слова, умело меняя интонации и темп речи, что создавало вокруг него чарующий флёр родного языка, способный увлечь даже самого бездарного слушателя. - Я не стану утешать вас - пусть это делают ваши матери, сёстры и жёны, для них ваша жизнь стоит дороже самых грандиозных побед. Я мог бы сказать вам, что оставшись среди живых, вы обманули тех, кто остался лежать там, на поле под Трангемантом, а не спаслись бегством, но я сам - один из вас. Поэтому я скажу другое - раз мы не умерли сегодня, чего требовал от нас долг, мы должны родиться сызнова, забыв обо всем, что только было с нами до вчерашнего дня. У нас нет теперь семей, детства и простых радостей прошлой жизни; всё, что есть у нас - сегодняшняя трагедия и долг солдата, который состоит в том, чтобы заставить врага искупить кровь павших. - Умрак перевёл дух и выдержал уверенную паузу, давая слушателям возможность погрузиться в себя. - Побеждён лишь тот, кто отчаялся; сохранивший же веру непобедим. Почему я не вижу над вашими рядами развёрнутых знамён? Вы стыдитесь показать им свои лица? Бросьте! Вы окроплены чужой кровью, вы знаете её вкус, и если в ваших глазах живёт воля к победе, дайте клятву идти к ней наперекор всему, даже божественному расположению!

Повисла неловкая пауза, солдаты нерешительно переглядывались, волнение пробежало по шеренгам, шикнули некоторые офицеры, и через несколько секунд развернулись штандарты Умрака и барона Ландра, а затем и оба полковых знамени, безжизненно повисших на безветрии.

- Вот она, ваша слава! - воскликнул граф, простирая руку к унылым полотнищам. - Она дана вам изначально, завоёванная вашими предками. Вам же осталось лишь беречь её, не покрыть вечным позором свои головы, и у вас нет иного выбора. Ночь мы проведём в лесу, без еды и питья, но завтра мы выйдем на большую дорогу и пойдём в Маргаден так, что мятежники ужаснутся последствиям своей победы.

Снова колыхнулся строй, издавая тихий звон соприкосновения оружия и кольчуг. На этот раз волнение оказалось сильным и опасно продолжительным - офицеры были не в силах ему помешать.

- Иди туда один, козёл старый! - раздался вдруг надрывный быстрый выкрик.

Маленькое сухое тело Умрака, спрятанное под доспехами, резко напряглось, водянистые глазки принялись внимательно ощупывать испуганно застывший строй.

- Кто? - сказал он тихо, но каждый солдат услышал его совершенно отчётливо. - Кто там выставляет напоказ свою низость?

На поляне воцарилась полная тишина. Граф нарочито медленно пошёл в направлении, откуда донесся мятежный возглас и все слышали, как шуршит опавшая листва у него под ногами. Подойдя к месту преступления, он поочередно проткнул презрительным взглядом нескольких подозреваемых, каждый из которых омертвел, невольно готовясь к худшему. Только минут через пять Умрак выбрал жертву и поманил её пальцем в кольчужной перчатке. Из строя вышел крепко сбитый солдат в рассеченной кольчуге.

- Ты? - по-прежнему тихо, но во всеуслышание спросил граф. Солдат побелел, лишь на скулах играли яркие розовые пятна. Он стоял, независимо расставив ноги и заложив большие коричневые руки за пояс. В глазах его окостенела бессмысленная решимость. Выдержав томительную пазу, он утвердительно кивнул.

- Почему же ты, такой смельчак, ждал, пока я сам тебя не нашёл?

- Не хотел с тобой связываться, палач, - ответил севшим голосом бунтовщик, уже понявший, что приговор ему вынесен и утверждён, терять всё равно уже нечего.

- Если не хотел связываться, зачем кричал?

- Да вот, вырвалось. Так все сейчас думают.

- Всех хочешь за собой на плаху утащить?

- Всех даже ты на плаху не загонишь. Думают все, но сказал-то я один, значит, мне одному и отвечать.

- Тогда прошу на середину, - граф сделал издевательский пригласительный жест к центру поляны, где недавно стоял он сам. Уже изрядно потемнело, и солдаты видели только смутный силуэт своего товарища, который, твёрдо ступая, вышел к указанному месту и встал там, повернувшись лицом к остаткам армии. Умрак дождался этого момента, затем вытащил из ножен бурый от крови Санкилон и протянул его ближайшему ратнику:

- Возьми.

Тот испуганно схватил оружие, стараясь не промедлить с исполнением команды.

- Теперь докажи, что ты солдат.

Юный ратник, почти мальчишка, чьё безусое лицо в сумерках теряло чёткость черт, замер в нерешительности, боясь правильно понять невразумительную команду. Тоска постепенно овладевала его существом.

- Кровью хочешь всех повязать, подлец! - крикнул бунтующий крепыш, но в голосе его чуть тренькнул излишний надрыв, словно умелый музыкант неожиданно взял фальшивую ноту. - Что вы стоите, остолопы? Ждёте, когда он всем вам поодиночке головы снесёт?

- Иди к нему, - тихо сказал граф, отбирая меч у не оправдавшего надежд юнца. - Ты глуп.

Затем он не глядя вытащил из строя следующего ратника и предложил фамильное оружие ему. Тот взял его боязливо, сделал несколько робких шагов к застывшим посреди поляны мятежникам, остановился в тягостном размышлении, долго и недоверчиво разглядывал дорогой рыцарский меч, неожиданно оказавшийся у него в руках, затем вдруг лихо, с придыханием, глубоко всадил его в землю и быстро, почти бегом, чувствуя странное облегчение в груди, присоединился к смертникам.

Похожая картина повторилась ещё несколько раз, только теперь граф предлагал испытуемым выдернуть меч и использовать его по назначению. Наконец, когда в центре поляны скопилось уже шестеро, по рядам пробежал ропот, и Умрак спиной слышал это глухое недовольство, овладевшее войсками.

Седьмым оказался его спаситель-кавалерист, держащий под уздцы свою лошадь.

- А, это ты, - граф, прищурившись, чуть наклонился вперёд, преодолевая сопротивление темноты. - Сегодня ты мне показался не трусом. Я прав? - Умрак подошёл к солдату вплотную, глядя на него снизу вверх. - Готов ли ты продемонстрировать презрение к отщепенцам?

Ничего не ответив и не кивнув, кавалерист после короткой паузы двинулся с места, выдернул крестом торчащий из земли Санкилон и направился к обречённым. Те вразнобой, поочередно следуя примеру более решительных, выхватили свои мечи. Колыхнулся общий строй, раздались запретительные окрики офицеров, некоторые из них выбежали вперёд, обнажая оружие.

- Всем стоять! - свирепо заорал граф. - В строй! - И затем, когда, повинуясь магии непреклонной воли, войска успокоились, отобрал щит и меч у одного из ратников, подошёл к кавалеристу, с его помощью освободился от доспехов и даже расстегнул пропитанный потом колет. Вышла из-за облаков Луна, и в её свете блеснули графская нательная сорочка, мечи, недостаточно смоченные кровью, и глаза людей, изготовившихся к бою.

- Оказывается, они всё ещё считают себя солдатами, - сказал Умрак кавалеристу. - Оставь Санкилон в покое, пусть никто потом не припишет нашу победу ему.

- Мы будем драться? - едва слышно просипел тот.

- Разумеется. Если ты боишься, я справлюсь и один.

Кавалерист сглотнул комок в горле, взвесил на прощание в руках чудесный меч, положил его на траву, вытащил свой и перекинул из-за спины маленький круглый щит. Казалось, он сам удивлён происходящим, но движения его становились ухарски развязными и почти разболтанными.

Умрак и его спаситель встали друг к другу спинами, приподняв мечи в боевой стойке.

- Ну, молодцы, хватит у вас куража хотя бы начать первыми, или и здесь оставите слово за нами? - сказал, мертвецки улыбаясь, граф.

- Ты бы, твое сиятельство, поберёг свои старые косточки. Мне твоя жизнь ни к чему, отпусти нас с миром, и ладно, - укоризненно произнёс крепкотелый мятежник.

- Поединок объявлен, - со спокойной угрозой в голосе ответил Умрак. - Я желаю показать армии вас - ублюдков, не умеющих носить оружие. Так ты боишься начать? Я повторяю - бой объявлен, предупреждения не нужны.

- Я готов стать дезертиром, но не убийцей дворянина. Ты опять играешь нечестно, граф. Если ты победишь, тебе достанется лишь восторг великосветских дам и уважение преданного тебе быдла. - Мятежник кивнул на колыхнувшийся строй. - Если же верх окажется за нами, следующим в очереди станет герцог Ларт, против которого меч бессилен.

- Я, старший среди выживших командир, приказываю тебе защищать свою жизнь с помощью оружия, такова моя воля - ты только исполняешь приказ. Или ты сомневаешься в свидетельских показаниях твоих бывших товарищей?

Опять воцарилась тишина. Вдалеке несколько раз ухнул филин, лес отозвался заговорщицким шёпотом, и чёрные его глубины, окружившие поляну, казалось, напряглись в ожидании.

- Я не хочу никого убивать, граф. Сегодня уже пролилось достаточно крови. Или ты со смертью на дружеской ноге и снабжаешь её при каждом удобном случае свежей человечиной, пусть даже и своей собственной?

- Ты боишься меня, - констатировал граф тоном университетского профессора. - Что ж, придётся гарантировать тебе право на самооборону.

Стремительным, без замаха, движением Умрак нанес рубящий удар по правой руке собеседника. Тот увернулся, тут же ударил сам, выбив мечом искры из графского щита, и завязался поединок. Вновь выбралась из облаков Луна, и её бледная пятнистая физиономия с любопытством уставилась на происходящее, облив поляну мертвенным светом. Фигурки сражающихся воинов превращались благодаря ему в резвящихся духов леса, которыми крестьянки пугают детей. Поблескивали их металлические шкуры, звенела сталь, вопли боли и торжества поднимались к звёздам.

Граф выбрал тактику боя заранее и неукоснительно её придерживался: определив самым опасным соперником крепыша, он сражался с ним, стремясь поразить его в первую очередь, пока есть силы. К тому же, подставлять бока и спину, уходя в последний момент, можно было только мальчишке и деревенскому увальню, наседавшим на него с флангов - с серьёзным противником такое ухарство себе позволять нельзя. Умрак прекрасно понимал, что главное в его положении - скорость и точность, качества, которых мятежники от него не ждали, но которыми он обладал в полной мере. Не скованное латами, его тело буквально извивалось, увертываясь от рассекающих воздух смертоносных клинков, но свои удары в течение первых пяти минут граф адресовал исключительно крепышу, вселив в двух других соперников смертоносное в любом бою чувство ложной безопасности.

Видимо, поэтому, только обратившись к юнцу, граф тут же перебил ему руку с мечом, которую спас только налокотник. Отбив затем серию ударов крепыша, Умрак нырнул к земле и, не имея ни мгновения на примеривание, расчетливо перерубил ногу деревенщине, пришедшему в замешательство после неприятности, случившейся с соратником. Теперь, когда два противника из трёх корчились на земле и кричали от боли, граф бросился в атаку на несколько ошалевшего крепыша, но в ту же секунду услышал победные вопли и моментально понял их значение - кавалерист продержался недолго.

Умрак развернулся, продолжая держать крепыша перед собой, но принимая во внимание новых соперников. Их оказалось лишь двое, и граф мысленно поблагодарил дважды спасителя за неоценимую услугу.

Теперь врагов снова было трое, но никто не прикрывал его больше с тыла, да и рубаками новенькие были лучшими, чем их предшественники. Между тем, давали себя знать годы, уже трудно становилось дышать, терялась так необходимая скорость, и Умрак приходил в ярость от осознания растущего бессилия.

- Давай, граф, повертись, повертись! - глупо заорал один из новеньких и вселил во врага надежду: пополнение было опьянено легкой победой.

- Не вопи, идиот! - рявкнул между ударами крепыш, а затем, выждав момент секундной передышки, добавил, поняв то же, что и граф:

- Это не игрушки!

Но у него не было времени на убеждение, и когда через несколько секунд крикун, потеряв меч, с изумлением уставился на свою руку, лишенную четырёх пальцев, не было на всем белом свете человека, более обиженного на судьбу. Двое оставшихся в строю соперников графа наседали на него с противоположных сторон, а он принимал яростные удары новенького на щит, продолжая искусно фехтовать с крепышом. Подвижность его старого тела вызывала тихое восхищение в замерших войсках, и даже желавшие ему смерти, следя за поединком в бледном лунном свете, переставали надеяться на осуществление своих мечтаний.

Умрак не понимал, что с ними происходит. Он знал лишь одно: трудно представить более бездарную смерть для полководца, чем смерть от руки собственного вышедшего из повиновения солдата. Достойно умереть - так же важно, как и достойно прожить. Может быть, даже более важно, ибо герой ничтожной кончиной может зачеркнуть всю свою жизнь, и граф удесятерял силы, спасая себя от посмертного позора.

Долговязый помощник крепыша, обозлённый неуязвимостью соперника, нападал и нападал на него, теряя рассудок и осторожность. В течение нескольких минут ему не пришлось отразить ни одного удара, и всё его существо обратилось в комок единой, всепобеждающей страсти - доказать зрителям, что он не жалкий довесок к соратнику, а бывалый воин, вышедший живым из множества опаснейших передряг. Эта страсть жила в нем, снова и снова бросая вперёд с растущей свирепостью, но угасающей готовностью к обороне. Жажда убить была велика и затмила для долговязого очевидность такого обстоятельства, как собственная способность предполагаемой жертвы убивать. Граф, избрав в отношении него оборонительную тактику, умело подогревал в зарвавшемся противнике безоглядный напор, а затем решил дело одним точным ударом, разрубив долговязому лицо. Тот беззвучно рухнул на землю плашмя, всей спиной, вызвав, впервые за время поединка сочувственное к графу, оживление в рядах зрителей.

Если вначале все они до единого не сомневались в скорой гибели своего шалого и слишком самоуверенного командира, то теперь по шеренгам пролетел взволнованный шёпот, и каждый солдат ощутил смутное, ему самому не понятное чувство гордости, словно и он был причастен к невероятной победе Умрака.

Крепыш бил размеренно, с придыханием, словно рубил дрова, и делал это сноровисто и точно. Ему мешало только застрявшее в глубине сознания твёрдое уже убеждение в бессмысленности сопротивления. Если он не одержал верх с помощью союзников, никакая усталость графа не спасёт его в бою один на один. Да и так ли уж устал железный старик, с ног до головы залитый кровью поверженных врагов? Крепыш не чувствовал признаков утомления в по-прежнему мощных ударах противника и постепенно, незаметно для самого себя, всё реже и реже бил сам, будто боясь невзначай изменить естественный ход событий.

Умрак отрубил ему нижнюю челюсть, и она упала крепышу на грудь, обнятая лишь лоскутом кожи. Нелепо свисал под усеченным лицом крепыша оказавшийся вдруг чудовищно длинным язык, кровь хлестала ему на кольчугу, он медленно опустился на колени и повалился вперёд, не издав ни звука. Крикун, желавший недавно расшевелить графа, теперь, придерживая беспалую руку и с ужасом глядя на него, попятился к лесу, а затем кинулся наутёк; юнец, прижимая к животу сломанную руку, смотрел на Умрака снизу вверх, и в глазах его отражался мертвящий ночной свет; агонизировал раненый ратник, заливая траву потоком крови из обрубка ноги; недвижно лежал безглавый труп кавалериста, а рядом с ним корчился поверженный им противник; лежал на боку, зажимая лицо, долговязый.

- Вот они, - хрипло сказал граф, преодолевая тяжёлое дыхание, и повернулся к строю, замершему непроглядным частоколом. - Люди, не умеющие побеждать, поскольку боятся врага, даже втрое уступающего им по численности. - Дыхание восстанавливалось трудно, прерывая оратора через каждые два-три слова, он стоял, измученно сгорбившись, мелко дрожала уставшая рука, но в темноте солдаты видели лишь очертания маленького человека в белеющей сорочке, стоявшего среди поверженных им многочисленных соперников, и каждому из них мерещился в нём обретший плоть дух неукротимости.

- Пойдете ли вы за мной, солдаты?

После короткой паузы, без команды, но почти одновременно, по велению единого порыва разгромленной армии перед лицом воплощённой воли к победе, взлетел в приветственном салюте лес мечей, и Луна заиграла отблесками голубого света на окровавленной стали.


8


Огни факелов трепетали на поле битвы под Трангемантом, озаряя его неверным жёлтым светом. Среди изрубленных трупов на месте гибели отряда Хрантеля бродили "черепахи" и жители города, у многих из которых были рекрутированы в армию повстанцев сыновья. Ночь оглашалась приглушёнными рыданиями и воплями отчаяния. Гони, испытывая непреодолимый ужас, осторожно шел, стараясь не наступать на тела, и ноги его скользили в лужах густой липкой крови. Аркона он узнал издали по знаменитым латам, которые считались покрытыми полированным серебром, а теперь отливали в свете факелов золотом. Он стоял в окружении ближайших сподвижников, склонившись над одним из трупов. Сначала Гони подумал, что над Хрантелем, но затем, из-за спин толпящихся вокруг вождя людей, увидел, что возле его ног простёрт какой-то рыцарь, длинный и пожилой, с роскошными усами. Правая его нога была напрочь отсечена, видимо, мортонской алебардой, ибо против любого другого оружия латы послужили бы достаточной защитой.

- Он должен выжить, лекарь, - внушал из-под опущенного забрала Аркон толстому человечку, колдовавшему над культей. - Живой он будет мне во много раз полезней, чем мертвый. Что с Хрантелем?

Последний вопрос был обращён к плечистому повстанцу, вышедшему из темноты на свет факелов с большим старым шлемом в руках.

- Не знаю, Аркон. Ищем. Вот, пока нашли только это, - он протянул вождю перчатку. - По-моему, его.

- Ищите. Хрантеля похороним отдельно - он заслужил долгую память благодарных потомков.

Мимо прошли несколько человек с факелами, и их фигуры, вырываемые из темноты и снова в ней исчезающие, выглядели персонажами волшебной сказки, ищущими недостижимого покоя в стране мёртвых.

- Он очнулся, Аркон, - сказал вдруг толстячок.

Победитель опустился на одно колено перед побеждённым и приблизил к нему лицо, скрытое опущенным забралом:

- Здравствуйте, барон. Вы слышите меня?

Ландр устало прикрыл глаза, затем снова открыл их и слабо прохрипел на трудном выдохе:

- Где я?

- Вы там, где сражались сегодня. Должен признать - вы с графом Умраком оказались единственными полководцами имперской армии, умеющими воевать.

- Кто ты? - простонал Ландр.

- Я Аркон. Надеюсь, вам доводилось слышать моё имя прежде. Спешу заверить вас, барон, мы не мстим пленным, к тому же раненым. Вам будет оказана вся медицинская помощь, какая доступна в моей армии, а затем вас отправят в Маргаден.

- Почему я жив?

- Честно говоря, не знаю. Кто-то умудрился оказать вам помощь прямо во время боя, в противном случае вы были бы обречены.

Ландр снова прикрыл глаза, набираясь сил. По его вымазанному кровью лицу прыгали факельные отблески, и вонь горящей пакли пропитывала воздух у него над головой.

- Что со мной? - продолжал странный допрос барон.

- Вы потеряли ногу. Приношу вам искренние соболезнования, но вы сами выбрали свою судьбу, подняв руку на восставший народ.

- Не мели... чепуху.

Аркон гулко расхохотался.

- Честное слово, вы молодец, Ландр. Мне жаль, что вашему рассудку недоступны очевидные истины. Неужели вы не понимаете, что народ, вставший на борьбу за свободу, никогда уже не поставить на колени?

- Я... пони...маю.

- Так в чём же дело, барон? Что заставляет вас бросаться на защиту преступной власти? Почему вы сражаетесь за порядок, согласно которому людьми торгуют как скотом, а огромное их большинство кормит ничтожное меньшинство, оставаясь в нищете и голоде?

- Я не...навижу... вас.

- Это же глупо, барон! Вы боитесь за своё богатство и положение в обществе, но честный человек не должен спать спокойно, осознавая, на сколь кошмарном фундаменте зиждется общество, положение в котором вы так дорого цените!

Ландр закрыл глаза и более не принимал участия в дискуссии. Аркон со вздохом поднялся, распорядился отнести пленного в какой-нибудь дом с напутствием обходиться с ним без излишней жестокости.

- Ты с ним, как с родным папашей обращаешься, - буркнул кто-то в темноте. - Они наших в куски порубили, да в Трангеманте за несколько минут умудрились такого натворить, что их там навеки проклянут.

- Он пленный, - сухо отрезал вождь. - Я не позволю сделать из народной армии сборище убийц, выпускающих кишки безоружным и беспомощным людям, даже если они наши враги. К тому же, ужасы Трангеманта лежат на совести графа Умрака, а барон уже валялся здесь совершенно без чувств. Но если даже и это животное - Умрак - попадёт в плен, я никому не позволю использовать его беспомощность. Я предложу ему честный поединок.

- И как мы должны будем поступить после того, как он тебя убьёт?

- Как же, размечтался. Ты слишком веришь в непобедимость врага, трусливый осёл.

- Но сегодня мы победили его!

- Перестань, я не о том. С ним нужно драться вдесятером, только тогда появляется тусклая надежда взять верх. В молодости он один перебил на поединках больше дворян, чем теперь мы все, вместе взятые.

Аркон глухо рассмеялся под забралом и канул в ночь, отойдя слишком далеко от факелов. Гони кинулся за ним, боясь отстать в темноте, но споткнулся о труп и упал, попав обеими руками в какую-то холодную склизкую мерзость. Он тихо, но от всей души выругался, вытер руки о кольчугу мертвого ратника и поспешил за удаляющимися огнями факелов и голосами главных врагов империи. Ему очень хотелось поговорить с Арконом, но он не знал, можно ли это делать при всех, и если можно, то каким образом.

Торопливо спотыкаясь, он добрался вслед за Арконом до тёмных улиц Трангеманта. В результате утреннего прорыва кавалерии здесь погибло десятка полтора жителей: несколько мальчишек были затоптаны лошадьми, а все взрослые, попавшиеся навстречу озверевшим солдатам, погибли под мечами и пиками. Трупы уже убрали, на улицах было пусто, только в окнах виднелись маленькие слабые огоньки свечей, да дворняги, взбудораженные свитой Аркона, подняли несусветный гвалт, казавшийся особо неуместным ночью. Кое-где хлопнули двери, мелькнули чёрные фигуры неопределённой формы и раздался надрывный женский крик:

- Аркон! Аркон! Это ты?

После короткой неловкой паузы раздалось тихое:

- Я.

- Что же это, Аркон? Мерзавцев накормили, напоили, да спать уложили? А кто мне моего Гвинка вернёт?

Женщина перешла с крика на жалобный речитатив, в темноте её лица по-прежнему не было видно, и Гони её слова казались вымученными и ненастоящими.

- Гвинок-то мой, кровинка моя ненаглядная, уж и не нашалит никогда больше. Вроде и мало радостей от него видела, а теперь - пусть бы хоть всю посуду в доме перебил, лишь бы живым оказался...

Голос матери иногда дрожал на грани рыдания, но в общем речь её текла плавно, как большая река, временами ускоряясь, но никогда не превращаясь в бурлящий поток.

- Что могу я сказать тебе, женщина? - глухо, тяжело произнёс Аркон. - Разве можно оправдать в глазах матери смерть её ребенка... Но всё равно скажу, не в оправдание и даже не в утешение: не напрасно твой Гвинок сгинул. Всё отложится, всё запомнится, и тем тяжелее будет участь тех, кто топтал свой народ лошадьми, когда народ повергнет их наземь. И тогда смерть тысяч таких же, как твой, мальчишек не позволит нам проявить милосердие к главным виновникам народных страданий. Но пленных резать не позволю, женщина, и никакие слезы матерей не заставят меня идти против совести. Они такие же простые люди, как твой муж - завтра вместе с нами пойдут они на общего врага, ведь мы - один народ.

Плясали огни факелов, выхватывая из тьмы покосившиеся заборы; собачий лай заглушал голоса, но речь Аркона, ладная и проникновенная, произнесённая голосом, полным сострадания, была слышна отчетливо, до последнего слова. Женщина молчала на всем протяжении этого монолога, и, выслушав до конца, снова спросила со вздохом: "А Гвинка-то кто же мне вернёт?", словно хотела услышать имя человека, готового совершить для неё чудо.

Аркон пробормотал что-то нечленораздельное, и процессия двинулась дальше, озаряя улицу мятущимся светом и приводя в служебный раж все новых и новых псов. Возле городской управы в жёлтых сполохах факельного пламени мелькнули чёрные доспехи нескольких мортонов, столпившихся у входа. Вождь остановился, а часть свиты кинулась вперёд с приветственными возгласами. Мортоны, по-прежнему в шлемах, полностью закрывающих лица, молча посторонились, пропуская вновь подошедших, и Аркон проследовал мимо них, произнеся несколько слов о вечной благодарности народа.

Всю ночь в управе бурлило людское месиво. Переодевшийся в задней комнате Аркон сидел за столом в своём обычном крестьянском наряде, принимал доставленные посыльными рапорты и отправлял собственные бумаги, отдавал лаконичные распоряжения, выслушивал чьи-то доклады, раздражённо разгонял ладонью густые клубы табачного дыма, которые вместе с громкими голосами плотно наполняли помещение. Гони понял, что здесь разговор не состоится, и проскользнул в небольшой чулан, где на сенной подстилке, крытой дерюгой, ночевал Аркон.

Там царила совершенная темнота, и он долго ощупывал вслепую пространство вокруг себя, пока не обнаружил колченогий, отчаянно скрипящий табурет и не уселся на него. В чулане было прохладно и пыльно, гомон доносился туда из канцелярии в виде равномерного рокота, в котором невозможно разобрать ни единой фразы, и лишь всплески хохота или чьего-нибудь особо громкого крика нарушали его тоскливое однообразие. Гони потянуло в сон, он сомнамбулически покачивался на своём насесте, то и дело испуганно встряхиваясь, когда крен полубессознательного тела достигал критически опасного угла. Мир, и без того замкнутый в стенах чулана, разорвался на неравные клочки потемнений и просветлений, которые знаменовались погружением то в причудливую среду сновидений, то в скучную реальность.

Наконец, скрипнула дверь, пропуская слабые отблеск далекого света, и широкоплечая фигура Аркона водворилась внутрь, пробудив Гони к жизни.

- Осторожно, на меня не наступи, - буркнул он.

- Кто здесь? - удивлённо и с ноткой опаски в голосе быстро спросил Аркон.

- Да я, Гони.

- Тьфу, проклятие. Меня дожидаешься?

- Так точно. Имею к тебе ряд вопросов.

- И в зависимости от моих ответов примешь решение?

- Разумеется. Я же при всём желании не могу его не принять - либо я соглашусь привести тебя к власти, либо нет. Третьего не дано.

Аркон усмехнулся в темноте и зашуршал сеном, устраиваясь на своей подстилке. Его не было видно, но юнга почему-то ярко различал уверенные, пружинистые движения человека, знающего наперечёт все до единого свои ожидания от жизни.

- Ты ничего не понял, Гони. Я - не властитель как таковой. Я могу удержаться у власти только в том случае, если меня захотят они. - Видимо, он кивнул головой в сторону канцелярии. - Монарх получает власть по наследству и удерживает её посредством традиции и силы, моя же власть, как ты понимаешь, ни на какие традиции опереться не может просто-напросто ввиду их отсутствия, а силу я никогда не смогу обернуть против воли народа, ибо вооружённый народ и есть моя сила. Та самая, которая приведёт меня к власти. А после сегодняшних исторических событий, я думаю, даже император поймёт давно мне известное - народ, получивший оружие, победить невозможно.

- О сегодняшних событиях я и хотел поговорить, - поспешно выпалил Гони в стремлении скорее приступить к сути. - Мне показалось, вы сегодня победили не очень красиво. Предательство всегда дурно пахнет.

- Предательство?! Я не только не подкупал мортонов, но, напротив, твёрдо пообещал им, что в моей армии жалованья никому не видать, как своих ушей. Можно ли назвать предателями людей, которых совесть заставила отказаться от совершения преступлений? Кого они предали? Своих жадных хозяев-кровопийц, натравливавших их на собственный народ!

Гони немного помедлил, мучимый сомнениями, и опасливо, боясь показаться неразвитым болванчиком, поинтересовался:

- А кто они такие?

- Мортоны? Как кто? - Аркон задумался. - Это солдаты. Прирождённые воины, не знающие иной жизни, кроме походной.

- Нет, ну кто они такие? Это что: народ, сословие или иное?

Вождь снова задумался - похоже, формулировать ответы на такие вопросы прежде ему не приходилось.

- Как тебе сказать... По-моему, они и сами толком не знают. Не то народ, не то сословие. Говорят, во всяком случае, по-нашему. А почему ты спрашиваешь?

Гони некоторое время собирался с мыслями, а затем произнёс нехотя:

- Да я вот всё думаю... Мне показалось, Тере пришёл в ужас, когда узнал о переходе мортонов на нашу сторону. Наверное, из-за них он и погиб.

- Тере погиб?

- Да, а ты не знал? Погиб, почти совершил самоубийство. Он вышел навстречу коннице, прорвавшейся в Трангемант, сумел даже выпустить кишки лошади какого-то рыцаря, но потом ему самому снесли голову. У него не осталось ни единого шанса, и хоть режь меня на куски - всё из-за мортонов. Кажется, он уже решился на нечто подобное, когда все решили, что мы разбиты, но потом все обрадовались, а он заплакал, приказал Гирельдемеру меня утащить и вышел один против всей вражеской конницы. Вот я и думаю: почему?

На этот раз Аркон молчал долго. Его ошеломление пропитало тишину чулана, как запах рыбы пропитывает все вокруг; юнга почувствовал растерянность собеседника почти физически.

- Тере погиб... - выдавил, наконец, Аркон севшим голосом страдающего человека.

- Он твой родственник? - по-хамски бесцеремонно спросил Гони и тут же чуть смутился.

- Нет, не родственник. Он... он... он был нужен мне. Очень. - Аркон говорил трудно и трудно, с надрывом, молчал. - Без него всё гораздо тяжелей. А без тебя - почти невозможно.

- Ты ведь сейчас уверял меня, что восставший народ победить невозможно?

- Я и сейчас могу повторить всё сказанное ещё раз. Но... как ты не поймёшь - ведь есть разница между долгой, кровопролитной войной и лёгким переворотом, в результате которого власть сама упадёт в руки крестьян и ремесленников. Кровь... она развращает. Её нельзя лить долго и много - тогда её никогда уже не отмоешь с рук. И чёрт с ними, с мортонами, кто бы они ни были, если с их помощью я смогу закончить войну в несколько месяцев.

Гони ничего не ответил. Он молча выбрался из чулана, затем из управы на улицу, заполненную уже повстанцами, братающимися с мортонами, и, яростно прокладывая себе дорогу в буйной толпе, пошёл искать Лану и Гирельдемера, готовивших тело Тере к погребению. Мессия был зол на себя, на людей, на землю и небо, на всё сущее, ибо душу его терзали склизкие сомнения. Чувство тяжкой ответственности давило на него, как мельничный жернов, и каждый шаг становился похож на маленький подвиг.

Хохочущие девчонки целым выводком впопыхах наткнулись на Гони и, не извинившись, убежали прочь. Он будто очнулся ото сна, огляделся вокруг, поморгал, смахнул выступившие слезы и проговорил обиженно:

- Все от меня чего-то хотят.

Помолчал немного, толкаемый и оттесняемый со всех сторон, а затем добавил:

- Но все что-то от меня скрывают.


## ГВЕНИДАЛ


1


В небольшом номере гостиницы "Золотой рог" царил разноцветный сумрак. Двустворчатое окно, разбитое рейками переплёта на красные, синие и зеленые квадраты стекла, окрашивало сочащуюся с улицы осеннюю хмарь, и она оживала в попугайной расцветке, вызывая в памяти образ грустного клоуна.

Холодные дожди заливали Маргаден вторую неделю, потускнели его дворцы, а чёрная скала замка Рокар в центре города покрылась сизой пеленой, словно желая спрятаться от надвигающихся событий. Гони приник к окну, разглядывая столицу империи то в синем, то в красном, то в зелёном свете, и никак не мог решить, в котором из них она более впечатляет.

- И как только тебе не надоест? - с искренним удивлением спросила Лана, удобно устроившись на диванных подушках. - С утра стоишь у окна. Что ты хочешь там увидеть?

- Я жду, - буркнул мессия. - Мне просто интересно узнать, что происходит. Гирельдемера нет уже несколько дней, зато идиот лакей для меня и какая-то служанка для тебя - похоже, в наших делах они ни ухом, ни рылом; леди Кластер уже чуть не неделю знает, где мы живём, но, тем не менее, изволит делать вид, будто её наши расчёты не касаются. Мне уже кажется, именно сейчас, когда мы у самой цели, всё вдруг встало и просто вросло в землю.

- Герцогине видней.

- Разумеется, видней. Все знают больше меня и видят дальше. Честно говоря, надоело прозябать дурачком на побегушках у сведущих людей.

Лана тихо улыбнулась и ничего не сказала, продолжая рассеянно наматывать на палец черную подушечную бахрому. Казалось, она живёт сама по себе, отдалённая от Гони стеной непонимания. В низкую массивную дверь почтительно постучали.

- Войдите, - раздражённо бросил юнга и оторвался от окна с намерением встретить стучавшего. Медленно, со скрипом открылась дверь, обнаружив гостиничного служку с графином свежей воды на подносе. Робко извинившись, он объяснил причину своего появления, получил разрешение исполнить служебный долг и, опустив глаза, просеменил к круглому столу в центре комнаты, чтобы заменить стоящий на нём полупустой графин.

- Новости в городе есть? - лениво поинтересовался Гони.

- Как обычно, - смиренно проговорил служка, прекратив свои несложные манипуляции. - Все ждут, что теперь будет.

- Что значит "теперь"?

- Ну теперь, после Трангеманта. Вы слышали о нём?

- Ещё бы не слышали. Мы не с неба упали.

- Три недели назад в город вошёл граф Умрак, и все ждут от него решительных действий.

- Что значит "вошёл"? Звучит довольно торжественно.

- Ещё как торжественно! На белом коне, впереди армии, под развёрнутыми знаменами и с барабанным боем. Некоторые говорили, он так и пойдет на Рокар, без остановки на привал.

- На Рокар? Да ты смелый малый - говоришь такое незнакомым людям, и не боишься.

- А чего бояться? Все говорят то же самое, а на всех даже у герцога Ларта рук не хватит. Про него уже на улицах песенки поют, и целые толпы собираются послушать.

- Забавно. И что же Умрак?

- Ничего. Уехал в свой замок и с тех пор не показывается. Говорят, не явился даже на аудиенцию у императора, хотя тот его пригласил. Неслыханное оскорбление его величества, всё бурлит - от высшего света до бродяжьих притонов, но ничего не происходит. А "черепахи", говорят, собрали уже целую армию и потихоньку идут к Маргадену, освобождая по дороге рабов и подбирая безземельных крестьян. Города сдаются без боя, стража разбегается, герцог Делен пытается собрать здесь новое войско, уверяя всех, что проиграл битву из-за предательства мортонов и глупости графа Умрака, самовольно изменившего план действий, но над бедным герцогом только смеются.

- Правильно делают, - одобрительно хмыкнул Гони. - Всё, что мог, он для империи уже сделал. А ты кого ждёшь - Умрака или "черепах"?

- Конечно, "черепах".

- Вот как? Даже "конечно"? Скажешь, и это все говорят?

- Говорят, - пожал плечами служка. - Кроме дворян, разумеется.

У Гони от неожиданности даже перехватило дыхание. Ему показалось, в это мгновение ощутимо, физически изменилось всё прежнее бытование. Дальнейшие его перспективы из неосязаемо-зыбкого состояния мгновенно перешли в область твердокаменной реальности, и странная миссия, ему самому казавшаяся только сказочной, сразу предстала обыденным каждодневным занятием, вроде умывания.

Не дождавшись новых вопросов, служка вышел, а юнга продолжал молчать, погребённый под валом суматошных мыслей.

- Обдумываешь первые декреты? - спросила Лана.

- Я не знаю, что я обдумываю, - честно ответил мессия и более ничего в тот день не сказал.


2


- Я ненавижу вас, граф.

Леди Кластер произнесла жестокую фразу бесцветным голосом, Умрак при всём желании не различил в нём ни единой нотки чувства, хотя бы ненависти. Он стоял на мозаичном паркетном полу в парадном зале маргаденского особняка герцогини, где она принимала его, сидя в глубоком кресле.

- Я ненавижу вас, граф, и требую от вас усвоить мои слова на всю оставшуюся вашу жизнь.

- В таком случае, миледи, зачем вы меня принимаете?

- К сожалению, мой человеческий долг повелевает мне преодолеть сугубо личные чувства во имя справедливости. Говоря прямо, я намерена использовать вашу любовь. Вы ведь любите меня?

- Да, - впервые в жизни, но вполне обыденно признался в чувстве к женщине граф и переменил позу с учтивой на независимую. Он решил использовать своё новое положение наилучшим образом.

Герцогиня задумалась, рассеянно обмахиваясь веером и глядя сквозь Умрака. Ей казался совершенно самоубийственным план, который она намеревалась осуществить. Однако, холодный рассудок, ожесточённый переживаниями последних недель, подсказывал, что такой план - единственно осуществимый из всех возможных.

- Вам известно имя Октада, граф?

- Октад? Самый знаменитый из сумасшедших бездомных стариков... Кажется, за свой не в меру длинный язык он угодил за решетку?

- Да, угодил. И, хотя всем известно, что такое граф Умрак, я взываю к вашему человеколюбию. В гостинице "Золотой рог" сейчас живут его воспитанники, юноша и девушка, почти дети, насильно разлучённые с ним несколько лет назад; если в вас осталась хоть частица человеческой души, вы немедленно дадите мне слово использовать вашу нынешнюю популярность для организации их свидания с бедным узником. У несчастных нет более близкого человека в целом свете, чем сумасшедший старик, как вы изволили выразиться.

- Я готов исполнить вашу просьбу, герцогиня, но... Насколько мне известно, Октад содержится в имперской тюрьме, в отделении для особо опасных государственных преступников, и свидание с ним возможно только с высочайшего позволения. Боюсь, моя, как вы изволили выразиться, "нынешняя популярность" в данном случае может только помешать.

- Не стройте из себя мальчика, граф. Если бы получить свидание было просто, я не обращалась бы за помощью, тем более к вам. Кстати, если император или герцог Ларт узнают о моих намерениях, молодые люди присоединятся к своему воспитателю, и надолго, поэтому своё очарование вы должны использовать против скромных чиновников, многие из которых, по-моему, уже готовы возвести вас на трон.

Граф расхохотался, самым неприличным образом оскалив жёлтые зубы:

- Да, герцогиня, вы страшный человек для империи. Не боитесь вести себя так смело в моём присутствии? Ваши черепашьи пристрастия и без того являются предметом тщательного изучения для Тайной канцелярии, а вы подбрасываете мне столь великолепный козырь. Почему вы уверены, что ваше благополучие мне дороже, чем безопасность государства?

- Потому что так и есть, граф. И не пытайтесь играть на моих нервах, они не столь нежны, как вам привиделось в мечтах.

Герцогиня, зашуршав юбками, встала с кресла, не обратив внимания на предложенную графом руку, и посмотрела на него в упор, сверху вниз:

- Прекратите кокетничать, граф. Я не боюсь вас, и никогда не испугаюсь, тем более не полюблю. Как вы смеете тешить себя подобными иллюзиями даже теперь, после совершённого вами преступления? Неужели нет в вашей душе ни малейшей искорки живого чувства?

- О каком преступлении вы говорите? - тихо спросил побледневший Умрак, с трудом двигая немеющей от сдерживаемой ярости челюстью. - Не о поединке ли с бароном Эккером?

- Да. О нём, - прошептала леди Кластер, и шёпот ей самой показался предательски чувственным.

- Помнится, когда я убил на поединке вашего мужа, вы не были так беспощадны ко мне. Что изменилось теперь?

- Теперь вы убили любимого мной человека!

Большой зал с полированным полом, опоясанный белыми колоннами, играл зазвеневшим голосом молодой женщины, и он прозвучал обвиняюще, хотя выпалила она последнюю фразу, защищаясь от грубого напора.

- Ах, вот как? - граф говорил очень тихо, но, как и на поляне перед разбитой армией, голос его доносился в самые дальние углы. - Я убил любимого... вами? А что вы скажете сейчас? - движением уличного фокусника Умрак извлёк из рукава, оборвав повисшее на манжете кружево, длинный лёгкий стилет с золотой рукояткой, усыпанной бриллиантами. - Посмотрите, какая занятная вещичка у меня есть. Как бы вы использовали её на моём месте?

Тонкие стариковские ноздри раздувались по-лошадиному, а глубоко запрятанные в глазницах зрачки вцепились в побелевшее лицо леди Кластер. Её грудь под платьем из черной тафты вздымалась, выдавая учащённое дыхание, а длинные костистые пальцы графа задрожали, неуверенно сжимая оружие.

- Вы всё-таки испугались меня, миледи? Я лишь спросил вашего совета - как мне лучше использовать изящную вещицу? Не соблаговолите ли дать ответ?

- Перережьте себе горло, грязный насильник, - сказала герцогиня дрогнувшим голосом. - Вы выпили столько человеческой крови, что вам, наверно, и своя уже не страшна.

- Вы так считаете? - на бесцветных губах зазмеилась усмешка. - Желание дамы сердца - закон для рыцаря. Желаете посмотреть или отвернётесь?

Граф поднёс блестящее лезвие к своей шее и погрузил острие в дряблую желтую кожу. Улыбка по-прежнему искажала его лицо, но оно застыло, и ни одна черточка не изменялась в нём несколько секунд, которые Умрак простоял со стилетом, уткнутым себе под челюсть.

- Я знала, ваше сиятельство, что вы мерзкий, старый, да к тому же и похотливый шут, но на сей раз ваша безобразная клоунада чересчур уж затянулась, - прервала паузу леди Кластер, брезгливо скривив губы.

- Вы так сильно хотите моей смерти, миледи? Видимо, я чересчур рационален, чтобы перерезать себе горло у ног отвергнувшей меня женщины. Я решил поступить иначе: поскольку барон Эккер явно не останется последним мужчиной, которого вы подвигнете на подвиги, я по-прежнему буду изображать возле вас ангела смерти. Я стар, и, надеюсь, не за горами день, когда судьба отвернётся от меня в сторону очередного вашего смазливого сопляка.

Герцогиня, окаменевшая было, вдруг, словно лопнули ослабшие крепи и хлынул наружу поток ярости, нанесла графу пощечину, затем другую, третью, и через несколько секунд она уже хлестала его по лицу обеими руками и кричала невнятное сквозь злые рыдания. Умрак замер статуей, не отрывая глаз от своей истязательницы; голова его дергалась от ударов, кровь сочилась из губ и носа, разбитых перстнями, но ни единого звука так и вырвалось из его рта. Устав, герцогиня заплакала бессильно, по-женски прикрыв лицо руками, и когда она оторвала их наконец, на лбу и щеках её остались отпечатки старческой крови графа.

- Разрешите откланяться, ваша светлость, - тихо произнёс Умрак, не вытирая с подбородка кровь, капающую на жабо. - Я постараюсь исполнить вашу просьбу наилучшим образом.

Сухо поклонившись, старик решительно направился к выходу, но, остановившись в дверях, добавил:

- Вы вольны убить меня, миледи. Но кто в таком случае защитит вас от ваших друзей?


3


- Чёрт знает что!

Гони кипел негодованием, ёрзая на мягком сиденье плавно катящейся кареты. Лана, напоминающая в скромном коричневом платье и белом чепчике купеческую дочку, урезонивала его нарочито спокойным тоном:

- Ну чего ты злишься? Леди Кластер готовилась к этому уже давно, она всё хорошенько обдумала, тебе помогут. Ничего плохого не вижу.

- Да? А ты уверена, что мне помогает леди Кластер?

Лана широко распахнула глаза, чуть наклонилась вперёд, чтобы сказать явно что-то очень ироничное, но колесо кареты подскочило на крупном камне, и девушка только ойкнула, уцепившись за ручку дверцы, а затем расхохоталась:

- Ты с ума сошел! Ведь карету пригнал Гирельдемер.

- Вот именно. В отличие от тебя, я не знаю, кому служит Гирельдемер.

- Я смотрю, ты смертельно обиделся на них с Тере, но, по-моему, повода они тебе не давали. Аркон ведь ничего не заставлял тебя делать; свобода выбора осталась за тобой. Просто теперь ты знаешь о жизни гораздо больше, чем раньше. Скажешь, тебе это не нужно?

Гони молча уставился на проплывающие за окном чёрные поля, которые время от времени сменялись тёмными скелетами лесов, и думал, думал без конца о себе и своей миссии. Крестьянские дети, одетые в лохмотья, бежали за каретой с азартными криками, шлёпая босыми ногами по холодной грязи; визгливо лаяли собаки в деревне, разбросанной вдалеке по склонам лысого холма; серое небо, севшее на притихшую землю, хотело научить юнгу скрытым от него важным истинам, но подавилось великим безмолвием, которое не способны были нарушить ни ребячьи вопли, ни истерика отощавших дворняг.

- Замок Гвенидал! - крикнул кучер, и голос его, приглушённый стенкой кареты, произвел на её пассажиров магическое воздействие. Проснулись, испуганно встрепенувшись, лакей и служанка, разморенные скучной дорогой, Лана приникла к окну, словно побоялась не получить в будущем возможности взглянуть на своё убежище, а Гони, напротив, откинулся на подушки, чтобы никто не подумал, будто его волнуют такие пустяки, как место проживания.

Карета с рокотом проехала по мосту через замшелый ров с коричневой водой, гулко прокатилась под низкой аркой ворот и оказалась в довольно тесном внутреннем дворике замка, вымощенном грубым жёлтым камнем. Никого не было видно, поэтому лакей выбрался наружу первым и помог выйти Лане, а затем на камни ступил Гони. Рыжебородый кучер величественно восседал на козлах, придерживая шестерню великолепных гнедых жеребцов, а мальчишка-форейтор в ярко-красном костюмчике с нескрываемым любопытством пялился на странных пассажиров, пользуясь возникшей заминкой.

Стая ворон вдруг взмыла в небо с вершины мрачного донжона, высившегося за низкой внутренней стеной замка, и несусветный галдёж из поднебесья на несколько минут стал единственным приветствием прибывшим гостям.

- Славно нас здесь встречают, - буркнул Гони. - Похоже на логово привидений.

- Стражники ворота закрывают. Они кажутся вполне живыми.

Несмотря на некоторые признаки жизни, замок Гвенидал продолжал хмуро молчать. Нагромоздив вокруг пришельцев свои серые камни, он поедал их невидящим всеобъемлющим оком бойниц и окованных железом дверей. Осенняя тишина, подчёркнутая вороньей сварой высоко над головами людей, казалось, царила здесь вечно. Гони, цокая стальными подковками, решительно направился к ближайшей двери и усердно забренчал подвешенным на ней металлическим кольцом. Он думал, что, если и не сразу, то через несколько минут наверное, ему откроют. И ошибся. Мессия долго стучал кольцом, затем принялся барабанить по толстым дубовым доскам, посеревшим от дождей, кулаками и даже ногами, но минуты текли одна за другой, складываясь в унизительно длинный отрезок времени, а никаких признаков разумного действия избиваемая дверь не обнаруживала.

Наконец, вдалеке хлопнуло непонятное, и до болезненно обострённого слуха юнги донеслись торопливые лёгкие шаги. Затем из-за угла появился запыхавшийся молодой человек, одетый с ног до головы в чёрное, бледное лицо его было смято неизбывными муками страха.

- Ради всего святого, извините, господин Гони, - потерянно забормотал он издалека. - Слуги так нерасторопны! Его сиятельство поручил мне встретить вас как самых дорогих гостей, и вдруг такое ужасное недоразумение. Я надеюсь, что в дальнейшем смогу достойно искупить свою вину. - Молодой человек перевёл дух, судорожно глотнул и продолжил, лишь набрав полную грудь воздуха. - Разрешите представиться: секретарь его сиятельства Рандль. - Он заученно поклонился. - Я готов провести вас в ваши покои и ознакомить с распорядком жизни замка.

- Когда я увижу его сиятельство? - буркнул Гони.

- К сожалению, срочные дела не позволили ему встретить вас лично, но завтра к ужину его сиятельство обещали явиться.

- Завтра к ужину? - возмущение мессии не знало предела. - Он намерен оказывать мне содействие или мешать?

Рандль опешил от подобной бесцеремонности и даже испугался, словно его уличили в мелком домашнем преступлении.

- Разумеется, его сиятельство сделает всё от него зависящее, чтобы выполнить данное обещание. Думаю, его отлучка вызвана хлопотами именно по вашему делу.

Рассыпаясь в извинениях и объяснениях, по большей части не к месту и не вовремя, секретарь повёл гостей по сумрачным коридорам и лестницам замка, среди бела дня освещённым факелами, поскольку даже подобия окон вроде бойниц в чреве замка отсутствовали. Закопчённый камень над головой и выплывающие время от времени из тьмы всё те же глухие двери, достойные лучшей тюрьмы империи, невольно создавали в душе Гони мрачное предчувствие.

- Ваш граф отгрохал себе не родовой очаг, а довольно приличный склеп, - преднамеренно ранил чувства секретаря мессия. Тот вздрогнул, сливаясь в своём скромном костюме с темнотой, поспешно обернулся и, демонически мерцая в свете факела, поспешно возразил:

- Замок построен далёким предком его сиятельства. Если хотите знать, Гвенидал старше Рокара! За несколько веков он врос в землю едва ли не на четверть прежней высоты - можете себе представить, каково величие древнего сооружения.

- Вообще-то, я говорил не о величии, а об отсутствии света и воздуха в казематах. Не представляю, как можно здесь жить, но очень хорошо могу вообразить, во что превращается человек, проведший здесь всю жизнь.

- Но ведь замок - прежде всего крепость! - отчаянно бросился в бой Рандль, пришедший уже в неописуемый ужас от заявлений странного гостя. - Несколько раз его осаждали целые армии, не говоря уж о многочисленных нападениях разного рода банд, но он совершенно неприступен!

- Замечательно, - иронично усмехнулся Гони. - По вашему, даже в самом сердце империи главное достоинство дворянского жилища - неприступность? Посмотрим, что в скором будущем скажут о преимуществах Гвенидала "черепахи". Считаете, они тоже окажутся против него бессильны?

- Вы страшный человек! - с удивлением, словно сделав важное открытие, воскликнул Рандль. - Я не понимаю, какие у вас дела с графом!

- Надо полагать, он тоже страшный человек, - издевательски улыбнулся Гони. - Кстати, мне до сих пор не известно его имя! По-моему, это сущее безобразие.

Рандль был поражен до глубины души.

- Вы не знаете его имени?!

- Да, представьте себе. Такая вот странная история.

- Как же так - вы не знаете, с кем имеете дело, и кто пригласил вас в гости?

- Именно. Честно говоря, мы даже не встречались лично - договорённость достигнута через посредников. Такое, знаете ли, щекотливое дело. Вы готовы назвать мне имя вашего хозяина?

После долгой недоумённой паузы Рандль произнёс с сомнением в голосе:

- Граф Умрак.

Настал черед Гони поражаться:

- Граф Умрак?! Ничего не понимаю!! Ничего!!!

Удивление мессии быстро переросло в гнев. Его голос громыхал, зажатый каменным сводом, подобно голосу языческого божества в подземном царстве. Лану и слуг не было видно в темноте, но он угадывал очертания фигур и искренне пытался взять себя в руки, так и не достигнув успеха в этом многотрудном деле.

- Что с вами? - робко перебил юнгу Рандль.

- Со мной ничего! - огрызнулся тот, утихая. - Но вот кое с кем явно что-то случилось. Вы намерены показать мне мою комнату?

- Конечно, конечно, - засуетился секретарь и засеменил вперёд, опасливо оглядываясь на мессию. Он почти уверился в мысли, что графа каким-то образом угораздило пригласить к себе в гости буйно помешанного, и единственным способом поскорее избавиться от его неприятного общества была скорейшая доставка к месту жительства. Может быть, именно поэтому уже через пару минут Гони остался один в просторной полупустой комнате с двумя бойницами в толстой стене, сквозь которые не было видно ничего, кроме угрюмого неба.

В комнате стояли двуспальная дубовая кровать с балдахином, огромный шкаф и несколько стульев. Мебель была самой грубой работы, почерневшей от времени, зато надёжной и солидно-увесистой на вид. Между предметами обстановки осталось столько свободного места, словно значительную её часть из помещения вынесли, и остатки казались очень огорчёнными разлукой. Комната озарялась трескучим пламенем, бросающим из каминного зева рассечённые решёткой блики на каменный пол. Мессия долго озирался, несколько ошеломлённый внезапным одиночеством, а затем, походив вокруг своего внушительного ложа, стянул пыльные рыжие ботфорты и осторожно забрался на него, тут же утонув в пышной перине. Что за блаженство - очутиться в роскошной постели после долгого мучительного пути! Даже удобства виллы Роханта не доставили в своё время такого удовольствия юнге, полагавшему себя рабом.

Столбы, поддерживавшие конструкцию балдахина, больше напоминали колонны, снабженные непритязательным узором, выполненным при помощи топора. Лежа между ними, Гони внимательно изучал обтянутый красный бархатом потолок своей бесподобной кровати, тело его самой собой расслабилось, действительность, потихоньку теряя реальные очертания, погасла в упоительной мгле, и он утонул в нежных объятиях сна, мысленно наплевав и на графа Умрака, и на странное поведение леди Кластер, и даже на своё собственное высокое предназначение, потому что замок Гвенидал в силу непонятных причин почудился ему не очередным промежуточным пунктом на трудном пути, а надёжным пристанищем, где страннику гарантирована защита от любых неприятностей.

Гони проснулся от стука в дверь и шагов пожилого слуги, внёсшего в комнату кувшин с водой, тазик, вязкое коричневое мыло на бронзовой тарелочке и пушистое полотенце.

- Извольте умываться, сударь, - тихо произнёс старичок, наклонив лысую голову. "Какого чёрта!" - с ненавистью подумал юнга, с трудом возвращаясь к бодрствованию, но он знал, что отказ от умывания после переезда из Маргадена выставит его в глазах прислуги гостем неблагородного поведения, и преодолел себя.

Затем ему пришлось вслед за лакеем спускаться по каким-то винтовым лестницам в столовую на обед, хотя ему совершенно не хотелось есть. Трапезничали они вдвоём с Ланой, сидевшей на противоположном конце длинного стола, в большей своей части совершенно пустого, но густо заставленного дорогой посудой из золота и фарфора возле молчаливых и таких одиноких в огромной столовой сотрапезников. Многочисленная прислуга также не издавала ни звука, бесшумно перемещаясь по комнате в туфлях особого кроя, без каблуков. Видимо, граф имел некоторые невинные слабости, вполне простительные для обладателя несметного состояния и длиннющей родословной.

- По крайней мере, кормит он нас хорошо, - изрёк Гони, откинувшись на высокую спинку стула и лениво отрывая от тяжёлой мокрой виноградной грозди огромные сочные ягоды величиной со сливу. - В конце концов, подумаешь, граф Умрак - предмет ненависти половины империи! Не всё же с хорошими людьми встречаться, иногда надо и с мерзавцами.

При хамских словах постояльца выстроившиеся в ряд лакеи одновременно чуть вздрогнули и опять замерли с удвоенным напряжением в лицах.

- Прекрати болтать, - без улыбки откликнулась Лана. Она изящными движениями подносила ко рту маленькие кусочки мягкого пшеничного хлеба, каждый из которых был увенчан розочкой сливочного масла, и аккуратно их проглатывала.

- Зачем ты хлеб жуёшь? - беззаботно удивился Гони. - Пирожных ведь полно.

- Я хлеб люблю.

- Надеешься растолстеть?

- Надеюсь, что ты заткнёшься.

Прошло несколько томительно неловких минут. Гони старательно чавкал и обсасывал блестящие от жира пальцы, а затем Лана пояснила свою резкость:

- Я в детстве голодала, если хочешь знать. И с тех пор получаю неизъяснимое наслаждение именно от хлеба. Конечно, пирожные очень вкусные, но не больше.

Гони ничего не ответил и даже не посмотрел на девушку, продолжая самозабвенно поглощать одно блюдо за другим, словно его желудок обладал неограниченной растяжимостью. Разумеется, на самом деле никакими сверхспособностями в деле употребления пищи юнга не отличался, и, молча поднявшись из-за стола, он ощутил в животе неимоверную тяжесть и тянущую тупую боль, способную надолго отравить его существование. Один из лакеев бесшумно двинулся впереди него, подхватив у выхода тяжелый канделябр с четырьмя горящими свечами, и проводил гостя до его комнаты.

Там было уже жарко, живые тени неодушевлённых предметов плясали на стенах и мебели; усталый, злой и объевшийся Гони кряхтя стянул ботфорты и лениво плюхнулся на перину прямо в одежде. Ему было горько, стыдно и обидно от событий во время обеда, когда он говорил не то, что хотел, а ел не то, что любил. "Надутый болван, - думал мессия. - Чего ты хочешь? Чтобы все перед тобой лебезили, заглядывали в рот и угадывали желание только потому, что взбалмошная дамочка наговорила о тебе разных впечатляющих вещей?"

Он закрыл глаза, закинул руки за голову и попытался вообразить, будто в столовой ничего особенного не случилось, Лана не обижена, а слуги не шушукаются о нём на каждом углу. Это было бы так славно, но так недостижимо на деле! Глупое время течёт и течёт вперёд, подминая под себя людей и навечно запечатлевая их ошибки. С тоской думал юнга о том, как совершит теперь даже дюжину благороднейших дел, но всё равно позади будет торчать намертво вмёрзшая в прошлое сегодняшняя его подлость. И как объяснить её, как оправдаться, если нет у него ни оправданий, ни объяснений, а есть только тягостный, как боль в животе, страх за себя. Страх вновь остаться одному, как среди матросов на корабле.

- Нет уж, увольте, - невольно произнёс Гони вслух.

- Не уволю, - насмешливо произнёс то-то совсем рядом. Юнга вскочил как ошпаренный, испуганный волшебным появлением Ланы. Переодетая в новое кисейное платье нежно-голубого цвета, с прозрачной косынкой на плечах и стянутыми белой лентой на затылке русыми волосами, она казалась среди скупой обстановки необыкновенно чужой.

- Ты разве не обиделась? - глупо удивился юнга, неловко приглаживая детские вихры и не зная, надо ли ему тоже встать или можно по-прежнему сидеть.

- Обиделась, конечно. А потом подумала - лежит, наверно, дурачок, и переживает, надо идти его спасать. - Лана тонкими пальцами растянула косынку за уголки, сделав её похожей на расправленные крылья. - Ты ведь добрый, правда?

Гони подозрительно вгляделся в её смеющиеся глаза, ожидая подвоха. Обольстительница стояла в нескольких шагах от кровати, но юнга, вспомнив их разговор под дождём в охотничьей деревушке и свои тогдашние необузданные желания, теперь почти испугался, не надеясь выйти из нежданно затянувшегося испытания с честью.

- По-моему, ты не только добрый, но и глупый, да к тому же ещё и невежа, - обиженно вытянула губки Лана. - Мог бы встать, или, на худой конец, хотя бы мне предложил сесть. Впрочем, понимаю, тебе негде было учиться правилам хорошего тона, и поэтому сяду сама.

Деловито подобрав зашуршавшие юбки, Лана бесцеремонно забралась на широченную кровать, смутив мессию мелькнувшими кружевными оборками панталончиков. Юнга почувствовал, что лицо его охвачено жарким пламенем, словно к нему поднесли невидимую горящую головню. Он спешно поджал ноги, чтобы случайно не задеть голубую ткань, скрывшую под своими прихотливыми складками едва не все его ложе. Гони знал, что должен хоть что-нибудь сказать, но не только не мог придумать тему для разговора, но даже никак не мог начать её обдумывание. В груди его застыл приятный холодок, словно он падал в безопасную, по-домашнему уютную бездну.

- Ты почему такой угрюмый? - подзадорила Лана потенциального собеседника. - Может, мне лучше уйти?

- Нет! - поспешно выпалил мессия и испугался, что охватившее его лицо пламя опалит брови и ресницы.

- Тогда расскажи интересную историю, - справедливо потребовала девушка, капризно насупившись.

- Я многое могу рассказать. Только вот тебе не всё интересно.

- А ты о себе расскажи. Кто твои родители?

- Я их никогда не видел, - пожал плечами Гони.

- Видел, наверное, просто не помнишь?

- Октад ничего про них не говорил, а я даже не знал, что у человека должны быть родители.

Юнга мучительно выдавливал из себя слова, но взгляд его неотвратимо притягивался к собеседнице, близость её заставляла мальчишеское сердце то замирать, то возбуждённо колотиться. Она же, как ни в чём ни бывало, игриво поправляла осторожными пальцами причёску, разглаживала складки раскинутой по кровати юбки, беззаботно теребила косынку, но, самое страшное, все это время она улыбалась и внимательно следила за каждым движением мессии. Он сбивчиво и путано рассказывал о своей лесной жизни, а она широко распахнутыми глазами приводила его в ещё большее смущение и сбивала с расплывчатых мыслей, заставляя попутно решать навязчивый вопрос: почему она так смотрит? Гони не мог поверить, что рассказ его интересен, но любые другие объяснения изумляли его ещё больше и вынуждали к саркастическому обузданию непомерных заблуждений. Наконец, он не выдержал:

- Тебе интересно?

- Конечно! - несказанно удивилась вопросу Лана. - А на охоту вы ходили?

- Нет, на охоту не ходили, - буркнул Гони, запнулся, встретился с горящими жаждой познания глазами слушательницы, искренность которых скрадывалась неизменной странной улыбкой. - Октад не мог убивать ничего живого и меня учил тому же. Я не верю, что тебе действительно интересно.

- И почему же ты не веришь? Зачем, по-твоему, мне притворяться?

- Я не знаю, зачем. Зато я совершенно точно знаю: за всю жизнь я ещё ни разу не смог никого увлечь даже самой потрясающей историей.

- Меня увлёк. Дурачок, до сих пор никто ведь не знал, кто ты такой. А теперь тебя будут слушать все, что бы ты ни говорил.

- Значит, прежде чем начать, мне нужно будет вкратце рассказывать о себе?

- Не нужно, глупый. Все и так будут знать, кто ты такой.

Гони бессильно вздохнул, отказавшись задать вслух давно мучившие его вопросы: зачем он нужен со своими неизвестными способностями, если Маргаден и без того ждёт прихода повстанцев, как манны небесной? Как он должен себя вести, чтобы не уподобиться императору или не превратиться в чье-нибудь стенобитное орудие? Вообще, хорошее ли дело он затеял? Наконец, с чего можно и начать - в своём ли уме леди Кластер, рассказавшая ему о его предназначении? Можно придумать кучу других вопросов, но юнга отлично понимал, что задавать их, сидя с девушкой на постели в замке одного из самых отвратительных аристократов империи, просто глупо. Поэтому он замолчал, с раздражением внимая восхищенным словам Ланы. Она же не знала предела своим восторгам:

- Насупился, как сыч! Можно подумать, я тебя обижаю. - Не дождавшись ответа, проказница, сцепив руки в замок, положила их на колени, села прямо, даже слегка прогнув спину, и с непонятной юнге улыбкой пристально разглядывала его несколько минут, окунув подбородок в обнимающие тонкую шейку кружева. - Вот так и буду на тебя смотреть, пока не покраснеешь и не осознаешь своего хамства.

- Хочешь быть первой в очереди желающих бухнуться мне в ноги?

- Дурак! - Лана произнесла обидное слово как ласковое прозвище.

Гони с чувством ребенка, боящегося, что долгожданный подарок окажется совсем не таким, о каком он мечтал, поднял на неё глаза. Девушка смотрела на него с озорной улыбкой, в которой юнге мерещилось нескрываемое ехидство, но в которой на самом деле проступал недюжинный интерес к его персоне.

- Всё хмуришься, злишься, - укорила мессию Лана. - Боишься, разве? Попробую смягчить твои страдания - раз уж ты в лесу вырос, к тебе и отношение должно быть особо чутким, иначе не поймёшь разницу между людьми и дикими зверями.

Лана подобрала юбки, обнажив туго обтянутые белоснежными чулками маленькие ножки, глубоко проваливаясь в мягкую перину сделала несколько шажков на коленях, вплотную приблизившись к Гони, отчего он несколько обомлел. Мальчишеская душа его, смятая волной прохладной тоски, не оставила ему иных ощущений, кроме одного: эта девочка в небесно-голубом платье - всё, что есть у него сейчас.

Положив левую руку на плечо юнге, Лана потянулась далеко вперёд, перегнувшись через него, и дернула бархатный шнур в изголовье кровати. Полог балдахина с шумом упал одновременно со всех сторон, превратив просторное ложе в уютный тесный мирок, отрезанный от вселенной словно непроницаемой стеной.

Гони не сразу понял, что случилось, ибо для него вселенная была ограничена тёплым ароматом девичьих волос, прикосновениями тонкой голубой материи и мягкой ладошки, обнявшей его плечо. Девушка была близка, она не боялась и не презирала его, ему очень хотелось удержать её, не отпускать от себя, но руки мессии, судорожно сжатые в кулаки, безвольно покоились на покрывале, ибо внезапно проросло и окрепло в нём новое чувство - страх. Он убеждал себя, что Лана смеется над ним, и другого объяснения происходящему быть не может.

Девушка снова села, поджав под себя ноги и раскинув далеко вокруг пышные юбки.

- Забудешь меня, когда добьешься своего?

- Нет, - хрипло шепнул в ответ Гони, мысленно возвращаясь в себя. - А что значит "когда добьешься своего"?

- Ну, когда станешь властелином мира.

- А я собираюсь им стать?

- Конечно, иначе не стоило всё затевать. А кем ты думаешь ты собираешься стать?

- Я думаю, - понуро буркнул юнга и отвернулся в сторону с расчётом легче перебороть неуместные желания.

- Какой-то ты варёный! - воскликнула Лана, запустила руку в гонину шевелюру и пребольно встряхнула его за волосы. Инстинктивно перехватив её руку, юнга попробовал освободиться, но тут же понял, что так можно только выдрать клок собственной причёски, и приложил все усилия к тому, чтобы не позволить сопернице терзать его волосы. Но та, взвизгнув, напротив, вцепилась в его шевелюру и второй рукой, с неожиданной силой повалив мессию на подушки и с торжествующим кличем оседлав его.

Гони сразу понял, что бороться в девушкой невозможно. Она была совсем не тяжёлой и совершенно не мешала дышать, если не считать вновь произошедшего обмирания в груди, вызванного вовсе не весом Ланы. Проблема была в том, что ему совершенно не хотелось победить её, зато он не отказался бы бороться бесконечно, словно отдаваясь самому важному и нужному всему человечеству делу.

- А ты бесстыжая, - с деланной бесстрастностью констатировал юнга.

- Да, - немедленно согласилась Лана, не разжимая пальцев. Её маленькая, почти незаметная грудь возбуждённо вздымалась под тонкой материей, а на губах по-прежнему царила не понятая мессией улыбка.

- Ты странная, - сказал теперь он.

- Хорошая или плохая?

- Ты наваждение. Я тебе не верю, но не хочу, чтобы ты уходила.

- Почему же ты мне не веришь?

Гони сам не знал ответа, и поэтому промолчал. Ему казалось, у него перед носом завлекающе покачивают упоительно неизведанной игрушкой, и он понимает, что в любую секунду её могут снова спрятать или отдать другому, а он боится её взять, так как она может потеряться или быть впоследствии отнятой.

- Убери руки, - тихо сказал мессия.

- И не подумаю.

- Сейчас подумаешь.

Он осторожно коснулся сначала пальцами, а затем осмелевшими пальцами ланиной талии.

- Убери руки! - пригрозила девушка.

- Сама убери, тогда и я уберу. Говорил же - подумаешь ещё о своём поведении.

- Ты как мужчина и властелин мира должен уступить.

- А я пока ни то, ни другое.

- Как это? - рассмеялась Лана. - Не властелин - я могу понять, но не мужчина?! Кто же ты тогда?

- Мальчик, - скучно объяснил юнга. - Знаешь, как мальчики превращаются в мужчин?

- Уходят на войну, - опасливо насторожилась Лана.

- Вовсе нет.

Гони пристально и очень серьёзно смотрел снизу вверх в глаза воительницы. Впервые с того момента, как она вошла в его комнату, он совершенно точно знал, что произойдёт в следующую секунду. Багровое пространство внутренностей балдахина с массивным канделябром в изголовье, на котором плясали три огненных язычка свечей, было заселено огромными человеческими тенями, и настоящая Лана, позади которой на бархате колебался её темно-красный отпечаток, теряла свою подлинность. Гони видел её глаза с дрожащими жёлтыми точками на радужках, не верил в их реальность и знал, что девушке тоже известны его ближайшие действия. Он ждал от неё предупреждения, запрета или угроз, но она молчала, не отрывая взгляда от его лица.

- Ты совсем меня не боишься?

- Зачем тебя бояться? Ты ведь не страшный.

Ладонями Гони ощущал под Ланиным платьем неживую твёрдость корсета, и она придала ему смелости. Руки его нерешительно скользнули вверх, такой понятный и незамысловатый ещё совсем недавно мир вдруг отдалился, показался странным, ибо в нём не было этой, чарующей, Ланы, и лишь червячок неверия, копошащийся где-то в гнойной ранке его души, связывал тот мир со вселенной роскошного ложа в одной из комнат замка Гвенидал.

Ладони мессии наполнились внезапно упругим девичьим телом, обрушив на него волну звенящей, томительной слабости. Лана отпрянула, но недалеко, усевшись рядом на перине и не произнеся ни слова. Почти подброшенный с подушек стремлением отомстить своей прошлой жизни, юнга, утратив способность мыслить, но обретя близкий и конкретный смысл существования, приблизился к ней. Его руки лихорадочно ощупывали короткий путь, словно исчезла связь между ними и глазами, которые в тот момент не столько видели, сколько чувствовали окружающее сквозь призму необузданного мальчишеского возбуждения.

- Ты странная, - шепнул Гони.

Лана едва заметно качнула головой в знак несогласия. Она сидела, опершись на руку и разметав по просторной перине своё голубое платье. Мессия надвигался на нее, не соизмеряя движений с желаниями, но повинуясь их магической силе.

Он молчал, ибо слова могли только осквернить священнодействие, и Лана тоже была тиха и послушна его воле, и никто, даже самый близкий ему человек, не смог бы доказать пленённому юнге, что поведение его предосудительно.

Они оба утопали в перине, непроизвольно опрокинувшись на неё, и Гони вновь ощутил под ладонью Лану. Когда рука его, скользнув по жестким ребрам корсета, легла на живую, колыхаемую дыханием, но скрытую материей выпуклость, в которой была вся девичья беззащитность, прелесть и притягательная сила, он уверился, что никогда не сможет освободиться от нее.

- Мне больно, - капризно сказала Лана, отталкивая юнгу.

- Какая ты... - чуть слышно сказал он в ответ. - Никогда не думал, что ты такая...

Девушка лежала молча, губы её были тронуты тихой улыбкой, и когда Гони слегка коснулся их пальцами, трепетно вздрогнули ответным движением. В горячечном бреду, забыв себя, мессия окунулся в океан счастья. Лана взвизгнула, весело и волнующе, когда он в подобии безумного припадка обнял её, почти стиснул, желая насладиться упоительной близостью. Она стала вырываться, он, уже раззадоренный до сумасшествия, продолжал натиск, и во всю ширину постели развернулась забавная возня с борьбой и догонялками, где победитель тут же спешил уступить проигравшему в надежде не прекратить упоительное состязание. У юнги обнаружилось преимущество - привольно размётанные по перине юбки соперницы путались у неё в ногах, а ему давали возможность удерживать уже ускользнувшую беглянку. Девушка раскраснелась, вздымалась возбуждённо её полудетская грудь, мелькали в складках голубой кисеи белые чулочки, когда она пыталась отпихивать соперника ногами, а он все более и более терял страх и ощущение реальности.

Когда в кипении белых кружев под откинутыми в пылу борьбы нижними юбками открылись обтягивающие стройные бедра панталончики, перехваченные под коленями голубыми ленточками, Лана завизжала, вырываясь, забилась отчаянно, словно попавшая в силки ласка, но обезумевший Гони крепко держал её. Навалившись на трепыхавшуюся в его объятиях пленницу, он утонул в пьянящем аромате горячего девичьего белья, напоенного терпким запахом юного тела. Лана, в инстинктивных попытках освободиться от него, сжалась в комочек, упираясь коленями в его живот; наконец, плотно прикрыла его сверху многочисленными юбками, словно надеясь задушить, но юнга был неумолим.

- Сумасшедший, - сквозь смех и тяжёлое дыхание выдавила побеждённая. Прошло ещё несколько минут упорной борьбы, Лана ойкнула, застыла на секунду, а затем усердно забарабанила кулачками по спине распоясавшегося нахала и засучила ножками, запищав в весёлом ужасе:

- Не смей, слышишь! Не смей там ничего развязывать! Эй, ненормальный! Прекрати немедленно!

Конечно же, такой пустяк, как устные протесты обессиленного противника, не могли остановить юнгу. Но девичьи силы, собранные в порыве отчаяния, оказались достойным ответом на чересчур бесцеремонные посягательства. Несколькими неожиданно резкими движениями отбившись от растерянного Гони, Лана откатилась к бархатному пологу балдахина, в дальний угол, и села там, поджав под себя ноги и опершись спиной о столб. Где-то под ложечкой её коснулся приятный холодок ожидания - она явственно ощущала, что прежде туго стянутые в талии, а ныне высвобожденные из-под корсета и развязанные панталончики сползают все ниже при каждом движении, а поправить их на глазах у Гони совершенно невозможно. Он сидел напротив нее, запыхавшийся и немного растерянный, не сводя с неё широко распахнутых глаз.

- Что уставился? - ехидно поинтересовалась вырвавшаяся из клетки птичка. - Хотел узнать обо мне такое, что тебе знать не положено?

- А кому положено? - хрипло и слишком грубо спросил юнга.

- Пока никому, - величественно ответствовала Лана.

Озорно прищурившись, она забавно выпятила губки, с издёвкой оглядывая разочарованного мессию. Замысел созрел в её неприкаянной головке быстро и был принят без утомительного обдумывания.

- Отвернись, мне нужно кое-что исправить в своей одежде.

Юнга неуклюже пошевелился, испугав Лану намерением подчиниться приказу, но тут же передумал и застыл в прежней позе, положив руки на колени и устремив взор на свою истязательницу.

- Ну как хочешь, - равнодушно сказала она после достаточной для соблюдения приличий паузы. - Мне всё равно, тебя только жалко.

Лана поднялась, деловито подобрала юбки спереди, сделав их похожими на большую охапку кисеи, подтянула панталончики, тщательно завязала их на талии поверх корсета и вновь прикрылась.

- Зачем ты это сделала? - угрюмо спросил Гони.

- Но ты же сам не пожелал отвернуться. Сделал бы, как я велела, сейчас меньше осталось бы переживаний.

- Я не о том. Я хочу увидеть тебя, почему ты не разрешаешь?

- Как это не разрешаю?

- Очень просто. Сними с себя всё.

- С какой стати?

- Я так хочу.

Мессия сидел в прежней позе, глядя на Лану снизу вверх, и она замерла. У него оказались незнакомые глаза, каких она прежде не видела. В них не проступала угроза или похоть, в них светилась лишь спокойная, самоуверенная власть, не знающая преград на пути претворения в жизнь земных желаний.

- Хочешь... меня увидеть?

Гони молчал. Лана, в мгновение ока растерявшая всё своё нахальство, стояла под его взглядом навытяжку, ощущая саму себя под платьем как никогда явственно. Впервые в жизни её тело было названо вслух самоценным, достойным любования созданием природы, а не чем-то постыдным, что нужно тщательно скрывать от посторонних взоров. Сколько раз она разглядывала его тайком от герцогини в огромном зеркале её спальни, пытаясь обнаружить возможные изъяны, ласкала его, мечтая о сильных и нежных руках, которые сделают это когда-нибудь наяву, но ни разу за всю свою короткую жизнь она не могла представить того тревожного, волнующего чувства, которое охватило её вместе с решимостью уступить повелителю. То была гордость за себя, намерение похвалиться собой, как красивой милой вещицей, и услышать слова восхищения тонкостью, хрупкостью и изящностью, обращёнными к ней, а не к холодной фарфоровой безделушке.

Она освобождалась от пут одежды неторопливо, боясь совершить хоть одно неуклюжее движение. Платье спало к её ногам голубым холмиком, распустить корсет ей удалось сравнительно легко, и уже тогда, ещё оставаясь в сорочке, панталончиках и чулках, она ощутила приближение чувства небывалой, всеобъемлющей свободы. Оно разрасталось, захлестывая её с ног до головы, когда соскользнули на платье панталончики и чулки, а когда взлетела к потолку кружевная сорочка, открыв пытливому неопытному взгляду розовые соски на недавно припухших девчачьих грудках и всё её беззастенчивое беззащитное тело, по-детски угловато расширяющееся в бедрах, она зажмурилась в восхищении, и даже воздух, нежно касаясь её, будто наполнился пением крохотных колокольчиков. Она была как никогда свободна и счастлива, ибо побелевший Гони не мог отвести от неё зачарованных глаз. Онемев, он тяжело дышал, безуспешно пытаясь проглотить комок в горле и сдержать себя.

- Ну как, нравлюсь я тебе? - спросила Лана, обольстительно качнув бедрами. - Добился своего?

- Я добиваюсь власти хозяина мира, - выдавил юнга.

- Ишь какой! Ты попробуй с меня начать, а потом и до остального мира доберёшься.

Юнга был сломлен. Он раздевался суетливо, путаясь в рукавах, застёжках и завязках, понимал, что выглядит со стороны смешно, но ничего не мог с собой поделать. Обнажённая, беззащитная Лана помогла ему, посмеиваясь и успокаивая, а он всё равно торопился, словно кто-то установил жёсткие сроки для его услад.

- Не спеши так, глупенький, никуда я не убегу. Мне ведь тоже хочется на тебя посмотреть.

Когда он разделся и обнажил зримое свидетельство овладевшей им страсти, Лана повергла его в блаженство интимной лаской, от которой он прогнулся сладострастно, закусив губу, и через несколько секунд с протяжным непроизвольным стоном излил накопленную нежность.

Вновь обретя себя, Гони ощутил теплое упругое девичье тело, наполняющее его новым желанием. Обольстительница оглаживала не защищённого от женских прихотей юнгу, касалась горячими влажными губами щёк, шеи и груди, осторожно, боясь сделать больно, завладевала им всё более и более, словно повергала в волшебную защитную ауру. Ничего не видя, он почувствовал, как медленно облекается отзывчивым девичьим телом, а затем вселенная закружилась в безумном вальсе, накатываясь и откатываясь в ритме колдовского действа. Остро жалея остальное человечество, лишённое его неземного блаженства, мессия скорее согласился бы умереть, чем дожить до момента, когда райская симфония стихнет. Но через немереное количество времени, вновь тихо и с облегчением застонав под обвалом мимолётного, сумасшедшего, невероятного счастья, он отдал Лане частицу себя и слился с ней в одно целое.

- Так не бывает, - сказал он, когда они лежали рядом, отдыхая. Лана тихо засмеялась и придвинулась к нему поближе.

- Дурачок. Откуда же тогда столько людей вокруг?

- Всё равно. У них как-нибудь по-другому.

- Ну ладно, не буду спорить.

Гони, мысли которого блуждали ошарашенно без всякой цели, неожиданно вздрогнул от оборота, который они приняли.

- А откуда у тебя столько познаний в этом деле?

- Фу, противный! - Лана обиженно шлёпнула его по губам. - Слава богу, я не в лесу воспитывалась, а среди людей. Будешь ещё говорить глупости, побью без малейшего сожаления. - Она села и схватила мессию за руки, стараясь прижать их к подушкам, но безуспешно. - Ничего себе! Какие у тебя сильные руки.

Юнге в этом восклицании почудилась насмешка, и он недовольно буркнул:

- Слабые у меня руки. Сколько тумаков я схлопотал из-за них на корабле.

- Ерунда. Не хватало еще, чтобы у тебя были матросские лапы. Если хочешь знать, ты очень славный мальчик...

- Уже мужчина, - перебил её Гони.

- Ты очень славный мальчик, - упрямо повторила Лана, - только немного чурбан, морское прошлое, видимо, сказывается. А вот Тере, например, однажды нёс меня на руках чуть ли не через всю Барту, потому что я очень устала.

- Тере? - вздрогнул юнга, приподнял голову с подушки и со страхом посмотрел в голубые девичьи глаза.

- Да, Тере. А что? - Лана недоумённо встретила испуганный взгляд мессии и тут же рассмеялась. - Ревнует! Честное слово, ревнует!

Смеялась она недолго, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы страх мессии пророс глухим бешенством. Дождавшись, когда коварная успокоится, он спросил, едва сдерживая гнев:

- Чего ты смеёшься?

- Над тобой смеюсь, дурачок! - щелкнула его по носу Лана. - Хочешь, принесу тебе торжественную клятву верности? - Она села, сделала уморительно серьёзное лицо, положила правую руку на грудь и величественно произнесла:

- Торжественно клянусь своим здоровьем и счастьем моих будущих детей, что Гони из Мерингии - мой первый и единственный мужчина, и если я лгу, то пусть меня немедленно настигнет божья кара!

Мессия выслушал её молча с каменным лицом и спокойным, недрогнувшим голосом сказал:

- Всё? Можешь идти.

- Что? Ты всё-таки ненормальный!

- Может быть. Уходи отсюда.

Две из трёх свечей погасли, захлебнувшись собственным воском, и в багровом полумраке слезы в голубых глазах блеснули искорками потустороннего света, смутив твёрдость мессии. Он молчал, сосредоточенно разглядывая потолок, и тишина, разрастаясь, становилась непреодолимым препятствием между ними.

Лана поднялась, шагнула несколько раз по перине, утопая в ней едва не по колено, и откинула бархатный полог балдахина.

- Ты одеться забыла, - сказал Гони.

- Не забыла. Тебе ведь придётся удовлетворять себя самостоятельно, пока властелином мира не станешь. Так что моим панталончикам здесь самое место.

Мессия бросился за изгнанницей, прихватив по пути её платье, но увидел лишь, как чёрный зев коридора проглатывает её обнаженное тело. Постояв в нерешительности некоторое время, он в сердцах бросил платье, повернулся, чтобы прыгнуть обратно в постель, но остолбенел от ужаса.

По каменному полу из тёмного угла к нему полз крысиный король из трёх сросшихся боками грызунов. Грязная рваная мантия волочилась за ними по полу, открывая лишь кончики голых хвостов, а на головах поблёскивали золотом крохотные короны. Триединое существо село, устремив на Гони чёрные бусинки глаз, и произнесло писклявым хором:

- Приветствуем вас, Гони, спаситель мира.


4


Парадный зал замка Рокар был плотно наполнен гулом многолюдной толпы. Придворные в роскошных балахонах с тщательно зашторенными лицами в перерывах между танцами бросали насторожённые взгляды на юного императора, невозмутимо восседавшего на своём золотом троне и являвшего всей своей расслабленной фигурой совершенную беззаботность.

- Он великолепно держится, - шепнула на ухо мужу одна из тех придворных дам, что все вместе создают мнение света.

- Не уверен, что ему докладывают все новости, а не только те, которые не мешают пищеварению.

Дама, возмущённая хамством мужа, весьма ощутимо хлестнула его веером по щеке и отвернулась, что предвещало гораздо более крупный скандал по окончании бала. Жертва патриотического гнева мысленно сплюнула на пол и тоже отвернулась, что могло привести в ближайшем будущем к решительному отпору посягательствам супруги.

Леди Кластер, вокруг которой неизменно поддерживалась определённая зона отчуждения, весело улыбнулась под защитой вуали при виде безобидной семейной сценки и продолжала оглядывать публику, ибо надеяться на приглашение к танцу ей не приходилось. Под низким сводом зычно прозвучало объявление, грянул оркестр, толпа зашевелилась, кавалеры расшаркивались перед дамами, те с достоинством протягивали им руки, и пары соединялись в танце.

Внезапно герцогиня уловила резкую перемену в придворном говорке возле неё и оглянулась. Коренастый человек, широкие плечи которого не мог скрыть даже синий балахон с белыми лилиями, надвигался на нее, расталкивая толпу. Женское любопытство против воли заставило её вздрогнуть и замереть в сладостно-тревожном ожидании ответа на вопрос "кто он"?

- Ваша светлость, имею честь пригласить вас на митраль, Надеюсь, вы никому его не обещали?

Леди Кластер лишь отрицательно качнула головой и машинально положила руку на плечо главного министра империи. Шёпот поражённых придворных вокруг них время от времени прерывался уже удивлёнными возгласами, но вновь образованная пара невозмутимо влилась в число танцующих.

- У вас потрясающее реноме в обществе, миледи, - сказал Гур. - Боюсь, моя репутация навеки погублена.

- У вас есть надежда, экселенц - это общество отнюдь не вечно. И к тому же, вы сделали свой выбор сознательно, и, признаться, я сгораю от любопытства. Что вы задумали?

- Ничего особенного, просто нам нужно поговорить. Полагаю, миледи, вам известно, что вчера передовые дозоры "черепах" замечены в окрестностях Маргадена?

- Разумеется, экселенц.

- В этой связи, ваша светлость, я хотел бы кое-что вам сообщить. Некоторое время назад небезызвестный герцог Ларт сделал мне весьма бесцеремонное предложение. Видя причину надвигающегося краха империи в безволии и попросту безумии нашего славного монарха, он считает необходимым осуществить некоторую рокировку путем производства меня в главу государства, графа Умрака - в главнокомандующего и оставления его самого в прежней должности.

- Какой смелый план! - улыбнулась леди Кластер. - Зачем же вы раскрываете мне вашу страшную тайну?

- Затем, что после героической гибели вашего всемогущего мальчика вы лишились последнего и едва ли не единственного способа достижения вашей цели, которая мне импонирует, миледи.

- В самом деле? И какова же, по-вашему, моя цель?

- Думаю, у вас найдётся достаточно красивых слов для её определения, но я могу доложить вам её сущность коротко и без излишних витиеватостей. Я, как и вы, вижу спасение государственности не в смене властелина, а в расширении доступа к власти тех, кто её достоин. Кстати, миледи, не в порядке угрозы, а в качестве дружеского предупреждения хочу сообщить вам, что план Ларта предусматривает ваше физическое устранение.

- Неужели? Он мне льстит, наш милый толстячок.

Гур замолчал, ожидая более внятной реакции партнёрши на его предложение. Фигуры митраля довольно просты даже для неискушённого исполнителя, каковым и был главный министр империи, поэтому он выбрал именно этот танец для столь серьёзного разговора. Он был уверен в безоговорочном согласии загнанной в угол герцогини с его планом, но когда она зачем-то перевела разговор на пустячные светские темы, усомнился в своей способности внушать доверие. Гур считал, что вся его деятельность на высоком государственном посту, широко распространённое мнение о нём как о злейшем враге Ларта и мудром советнике императора, чьи продуманные рекомендации и спасали державу от катастрофы, которая при других обстоятельствах неизменно произошла бы ещё несколько лет назад, всё это вкупе со славой человека, дающего слово раз и навсегда, а не до изменения ситуации, должно обеспечить согласие герцогини, но она, похоже, играла по собственным нотам.

- У меня есть условия, экселенц. Первое: безоговорочное освобождение известного вам Октада; второе: никаких тайных убийств или публичных казней политических противников, включая герцога Ларта; третье: вы используете все ваши возможности для достижения наших целей, но не претендуете ни на малейшую долю власти в грядущую эпоху парламента, дабы у меня была гарантия, что вы руководствуетесь любовью к родине, а не к своему образу жизни. Ведь ваше слово - это гарантия, не так ли, экселенц?

Гур был поражен. Почему она ставит условия? Блефует или осознаёт реальную силу? Впервые он остро пожалел, что так затянул исполнение давних планов. Момент, когда старая власть готова рухнуть от малейшего толчка и когда решается, какая власть придёт ей на смену, слишком неуловим и трудно готовиться к нему заранее, а ещё труднее заметить его и опередить других претендентов. Возможно, леди Кластер увидела то, чего не видел никто другой, и оказалась на полшага впереди всех?

- Честное слово, экселенц, никогда ещё государственные перевороты не обсуждались в такой непринуждённой обстановке, - заметила герцогиня, и Гур понял, что она победно улыбается под вуалью. - Эта публичность изначально входила в ваши планы?

Главный министр рассеянно кивнул и, спохватившись, поспешно добавил:

- Если вы можете заметить, ваша светлость, публика старательно поддерживает известное расстояние между собой и нами, чтобы добрый герцог не подумал о ней чего-нибудь плохого, а посему ему станет известен факт нашего совместного времяпрепровождения, но не содержание беседы. У вас достаточно кавалеров для защиты от разного рода случайностей по дороге домой?

- Вполне. К тому же, я надеюсь, генерал Драгант в случае нужды не останется в стороне?

- Останется, - сухо отрезал Гур. - Мне не хотелось бы ранить вас напоминанием о трагедии барона Эккера, но я был свидетелем сцены, из-за которой она случилась. Умрак вовсе не почитает нашего монарха в такой степени, чтобы лезть ради него на рожон по пустяковому поводу.

- По-моему, никто так и не думает... - тихо сказала леди Кластер.

- Извините, если я покажусь вам излишне грубым, миледи, но вы льстите себе. Барон был лишь наживкой на крючке Умрака. А удилище, как вы понимаете, в руках у Ларта, и ловил он Драганта. Надо сказать, успешно - наш бедный генерал с тех пор числится в гвардии прохиндеем, лижущим задницу начальника Тайной канцелярии с таким самозабвением, что даже жизнь друга для него ничего уже не значит.

- А почему он не вызвал Умрака на дуэль?

- Потому что в таком случае отставка неизбежна, а она для него равносильна смерти. Всё его благосостояние зиждется на высоком служебном положении, и он не может пустить семью по миру ни при каких обстоятельствах. В итоге генерал стал командиром, за которым гвардия никогда не пойдёт в пекло без оглядки.

Танец окончился, оркестр умолк и в мерном рокоте людских голосов слишком отчётливо выделилось удивлённое восклицание леди Кластер:

- Так у вас есть хоть какие-то козыри, кроме собственного имени?

Гур согнулся в почтительном поклоне и, приподняв вуаль, поцеловал руку своей даме.

- Мы ещё поговорим об этом. Вы позволите нанести вам визит завтра, где-нибудь около полудня?

- Буду рада, - озадаченно проговорила леди Кластер, лихорадочно обдумывая последствия необычного митраля. Гур давно фигурировал в её далеко идущих планах, она хорошо его изучила и была уверена в его сочувствии, но меньше всего ожидала от него инициативы, ещё и проявленной столь решительным образом. Когда же выяснилось, что участие в заговоре главного министра не означает безусловной поддержки гвардии, герцогиня усомнилась в необходимости его привлечения к опасному делу. В любом случае, у неё-то в рукаве остаётся козырной туз - странный юноша по имени Гони, о существовании которого, похоже, в высших имперских сферах известно теперь только ей одной.

Герцогиня задумчиво прошлась по залу, вновь оглашённому очередным приступом музыки, а затем, пройдя несколько полутёмных коридоров, оказалась на галерее внутреннего двора замка. Была ночь, гирлянды фонариков из цветной бумаги со свечами внутри отражались развеселыми цепочками огоньков в чёрных лужах, рябых от ледяного дождя, и только одинокая фигура гвардейца, застывшего в дальнем углу безжизненной статуей, портила удивительное сходство тихого местечка с площадкой для летних приёмов на вилле Роханта, к которой леди Кластер никогда не оставалась равнодушной.

- Скучаешь, красотка?

Вздрогнув от испуга, герцогиня обернулась и увидела прямо перед собой человека в белом атласном балахоне с бледно-зелёным растительным орнаментом.

- Я говорю, скучаешь, красотка? - повторил человек и мерзко хихикнул.

- Заткнись, скотина, - ответила миледи, не справившись с приступом бешенства, сменившим секундный страх. Человек, явно не ожидавший такого богатого народного острословия от утончённой аристократки, ненадолго замешкался, а затем продолжил:

- Я не могу заткнуться, моя милая. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не изложишь мне подробненько всё, о чём болтала сейчас с этим мерзавцем.

Смех, даже самый непринуждённый, в такой ситуации обязательно показался бы натянутым, да к тому же герцогиня успела понять, что он у неё действительно получится нервным, и усилием воли сдержалась. Звать на помощь часового было бы тоже смешно: он, разумеется, очень хорошо знал, кому и что позволено делать на балу его величества. Вступать в перепалку с агентом герцога Ларта - занятие вдвойне бессмысленное, ибо пока он не понял окончательно, что она вовсе не истеричная бабенка, а нечто большее, он был перед ней беззащитен. И леди Кластер решила действовать.

Она резко ударила соглядатая коленом, целясь в пах, но он сделал едва уловимое движение и тычок пришёлся ему куда-то в бедро, не произведя ни малейшего эффекта. Агент только снова мерзко хохотнул и выхватил откуда-то из складок балахона знаменитый стилет Тайной канцелярии - длинный, с узким лезвием, способный при достаточной силе удара пробить кольчугу.

- Вот что, киска, - ласково прошептал он, приставив оружие к шее оцепеневшей женщины. - Не советую изображать из себя героиню. Тебе ведь не хочется после смерти гнить на городской свалке, правда?

Не помня себя, забыв доводы здравого разума, леди Кластер сдавленно выкрикнула, повинуясь животному инстинкту жизнелюбия:

- Помогите!

Агент хихикнул, легким движением стилета откинул вуаль с лица своей жертвы и осторожно провёл холодным лезвием по её щеке.

- Если ты думаешь, крошка, что я тебя убью, то ты трагически ошибаешься. Я выколю твои чарующие глазки, чтобы ты не смогла более любоваться своей красотой в зеркале, вырежу твой длинный язычок, чтобы ты не могла рассказать о том, что с тобой случилось, и отрублю твои нежные пальчики, чтобы ты не смогла этого написать. И, не думай, будто я только пугаю. Герцог давно уже теряет аппетит от одного звука твоего имени.

Герцогиня поняла, что вот-вот заплачет от злого бессилия. Она зажмурилась и отвернулась, чтобы не доставлять удовольствия врагу, но в ту же секунду услышала грузные, металлические шаги, неторопливые и оттого вызывающие оторопь физически ощущаемой неумолимостью.

- Что тебе надо, болван? - раздражённо рявкнул агент, и, невольно открыв глаза, женщина поняла, что окрик относится к гвардейцу, который, громыхая латами, шёл к ним по галерее. - Вернись на место, идиот, ты мне не нужен!

В голосе соглядатая звякнула тревога, но он по-прежнему крепко держал леди Кластер, не оставляя ей шансов на побег. Часовой приблизился к ним вплотную, и, хотя на лицо его падала густая тень от низко надвинутого шлема, и лишь по доспехам блуждали разноцветные блики фонариков, женщина каким-то непостижимым образом разглядела в нём союзника и моментально успокоилась.

- Отпусти её, - произнёс здоровенный гвардеец рокочущим басом, приняв непринуждённую позу праздного гуляки. Агент, не сводя с неожиданного врага зачарованных глаз, отпустил пленницу и тут же выхватил откуда-то блеснувший золотом значок:

- Вера и честь, бестолочь! Вернись на место!

В то же мгновение закованный в железо тяжелый кулак обрушился на его челюсть. Стилет и значок брызнули в разные стороны, со звоном упав на каменные плиты, а соглядатай рухнул без чувств, не издав ни звука. Гвардеец грубыми неуклюжими пальцами подобрал имущество Тайной канцелярии, отдал его герцогине и буркнул недовольно:

- Идите, сударыня. И никуда больше не выходите без кавалеров.

Ошарашенно попятившись на несколько шагов, леди Кластер заставила себя осознать случившееся, развернулась и, забыв поблагодарить спасителя, юркнула в ближайшую дверь.

Гвардеец присел на одно колено, забросил агента себе на плечи и размеренным крестьянским шагом отправился по знакомым коридорам замка с расчётом не встретить товарищей по смене. Он поднялся по тёмной и пыльной, заваленной всяким барахлом винтовой лестнице на стену и вышел под дождь.

Придя в себя, агент задохнулся дурманящим чувством полёта и холодным воздухом, широким потоком льющимся ему в легкие. Ему вспомнились детские сны, мечтания и волшебные сказки, рассказанные бабушкой; вокруг не было ничего, кроме чёрной пустоты, населённой редкими тусклыми огоньками, но счастье полной свободы искупило собою большой и разноцветный мир.


5


Гони окаменел на несколько секунд, не зная, должен ли он соблюдать правила речевого этикета в отношении столь экстравагантной, хоть и коронованной, особы.

- Не пугайтесь, сударь, - произнесла средняя крыса, и юнга заметил, что из-за больших передних резцов она странно посвистывает при разговоре. - Мы вполне понимаем ваше смущение, но смею вас уверить, очень скоро вы станете свидетелем неизмеримо более знаменательных событий, чем это. Позвольте представиться: Ку.

- Ке, - пискнула правая крыса.

- Ра, - добавила левая.

- А все вместе мы - крысиный король замка Гвенидал Кукера, - гордо завершил церемонию представления Ку. - И мы имеем к вам крайне важное дело. Вы позволите приступить к изложению?

Гони утвердительно кивнул, чувствуя себя совершенно никчёмным и никому не нужным.

- Надо полагать, сударь, вы поражены тем обстоятельством, что нам известно ваше имя. Оно уже неоднократно упоминалось в этих мрачных стенах, и в самом неблагоприятном для вас контексте. Граф Умрак знает о вашем существовании уже давно, хотя, справедливости ради, надо заметить: о том, что вы и есть тот самый Гони, он узнал буквально несколько минут тому назад.

- От кого? - машинально спросил мессия.

- От сокола! - хором сказал Кукера, пожав всеми шестью плечами.

- От какого ещё сокола?

- Сокол как сокол. Только внешне, конечно, - продолжил Ку. - На самом деле он повелитель графа, и тот исполняет все его приказы.

- Какие приказы?

- Разные. Но вот уже несколько последних лет они ищут вас.

Гони вполне освоился с ситуацией, хотя и был совершенно голым, ведя беседу с чудовищно необычным, но всё-таки монархом. Мысли его приняли вполне практичный оборот - как убедиться в искренности крысиного короля, не обидев в его лице (или мордочках?) потенциально ценного союзника?

- Наверное, вы ходите убедиться в моей правдивости, сударь?

- Да уж не отказался бы.

- В настоящий момент совсем недалеко отсюда они как раз беседуют.

- Кто?

- Граф и сокол, разве вы не поняли? Неужели вы поверили, что Умрака действительно нет в замке?

Юнга был в смятении. Хотя невероятные события сыпались на него дождём далеко не первый день, последнее приключение поставило его в тупик, как и все предыдущие. Слушать советы какого-то крысиного короля - чем это лучше, чем целовать слизистое и вонючее чудовище на плато Орукан? Если в образе благообразной девицы судьба преподнесла ему такой печальный сюрприз, чего можно ждать от этой образины?

- А вы кто? - осторожно поинтересовался мессия.

- Да люди мы, люди, - махнул когтистой лапкой Ку. Некоторые из провинившихся рабов, некоторые из прохожих - он их для развлечения обращал.

- Умрак?!

- Да нет, какое там, он может только убивать да пороть. Это всё сокол - граф его просит иногда об услуге, а тот и сам любит такие шутки шутить. Вот, боремся теперь здесь с крысами.

- Как?!

- Как, как - едим, вот как. Сначала противно, а потом ничего, все привыкают.

- Но вы же и сами... вроде бы...

- Нет, молодой человек, мы не крысы, мы люди! - возмутился Ку. - Первые из нас использовали в борьбе с крысами подручные средства, разрабатывали тактику - в общем, головой думали. А теперь у нас мастерские - куем настоящее оружие. Полководцев воспитали, солдат. Конечно, трудно всё время воевать, крысы ведь плодятся, как крысы, а мы - как люди. Но все равно, разум берёт верх.

- Почему вы с ними воюете, я могу понять, но вот зачем едите - никак.

- А мы не можем есть ничего другого. Продолжение шутки такое.

Юнга замолчал, обдумывая услышанное. Если граф Умрак способен на такие преступления, то леди Кластер сделала всё от неё зависящее для разрушения собственных планов. Впрочем, кто знает, в чём заключаются её планы? Может, они с самого начала предусматривали передачу мессии в руки Умрака? Ах, нет - Ку сказал, что граф узнал его имя только сейчас и от сокола, а не от герцогини. Сокол-то откуда его знает? Его никогда не знакомили ни с каким соколом!

- Поспешите, сударь, они обычно не разговаривают слишком долго.

- А куда я должен спешить? Подслушать их разговор у замочной скважины?

- Нет, зачем же, - Ку запнулся, вздохнул горестно и продолжил. - Вы злейший враг этой птицы, а значит, и графа. Вы наша единственная надежда если не на избавление от крысиной шкуры, то хотя бы на месть. Поэтому мы дарим вам самую большую нашу ценность - вот это колечко. Ку поднял правую лапку, и Гони, присев на корточки, разглядел на одном из её растопыренных когтистых пальчиков узкую золотую полоску.

- Посмотрите, как оно действует. - Ку сжал лапку в кулак и вытянул её перед собой. - Традливикору!

Как только он произнёс это странное слово, вокруг короля образовался полупрозрачный шар и раздался пронзительно тонкий свист. Устав удивляться, юнга со спокойным интересом наблюдал, как тёмный силуэт Кукеры в образовавшейся сфере стремительно уменьшился раза в три, прежде чем раздался его энергичный выкрик: "Ивлидкаоррту!". Шар исчез, и на каменном полу в сполохах изрыгаемого камином света сидел крысиный король размером с мышиного. Ещё более тонким голоском, чем прежде, он пискнул: "Урокивилдарт!" и всё повторилось в обратном порядке, только рост Кукеры прекратился по достижении им прежнего размера без всякой команды.

- Здорово, - искренне восхитился Гони. Меньше всего он думал о том, что забавное колечко ему подарят, а не просто продемонстрируют возможности. Не думал он и о цели, преследуемой дарителем, иначе первые крупинки страха уже тогда сжали бы его внутренности противным холодком.

- Возьмите, - Ку снял кольцо с пальчика и протянул его, едва различимое на малюсенькой коричневой ладошке, мессии.

- На что же я его надевать стану? - искренне удивился юнга. - Да и зачем вообще мне его надевать. Вдруг потеряю или отнимет кто, так и останусь среди крыс равным среди равных?

- Вы желаете узнать, о чём говорят сокол и граф? У вас нет другого способа постигнуть истину. Берите колечко и вперёд. Мы туда не пролезем, но наши воины вас проводят.

- Вы что, предлагаете мне крысиными ходами добраться до кабинета Умрака?

- Предлагаем. Мы постоянно держим там секретарей, которые протоколируют все беседы графа, и у нас теперь очень много ценнейших документов, которым позавидует и сам герцог Ларт. Конечно, вы имеете право туда и не идти, но как, в таком случае, вы ознакомитесь с упомянутыми протоколами и как, наконец, вы проникнете в камеру Октада? Как ни крути, рано или поздно вам всё равно придётся залезть в крысиную нору. Кстати, помните - живое существо или предмет, которых касается голое тело, уменьшаются вместе с вами. А теперь решайтесь.

Гони вновь стало страшно. Жуткая перспектива очутиться среди крыс величиной с лошадь в глухом подземелье никого не может обрадовать. Однако, поводов для веселья он не получал уже давно, а выбор вариантов поведения весьма скуден, ибо одна единственная цель не оставляла ему много возможностей. Леди Кластер оказалась то ли предательницей, то ли идиоткой, граф Умрак - заклятым врагом, а замок Гвенидал - хорошо охраняемой ловушкой, выход из неё поблескивал искоркой на узкой крысиной ладошке.

- Где же вы добыли волшебное кольцо? - буркнул он в тщетной надежде оттянуть неизбежное решение.

- Разумеется, нашли в подземелье вместе с колдовскими заклятиями на пергаменте.

- Кто же их вам подбросил?

- Мы не знаем и не намерены выяснять, мы просто пользуемся даром. Вряд ли его нам подбросили, скорее спрятали, если не выбросили. Так вы идёте?

- Я сейчас, оденусь только, - буркнул юнга, осознав, что бьющий его мерзкий озноб происходил не столько от страха, сколько от холода. - Одежда-то вместе со мной уменьшится?

- Само собой, - заверил его Ку. - Вы же видели - короны не повисли у нас на шеях.

Одевался Гони гораздо медленнее, чем раздевался, ибо побудительные мотивы того и другого процессов слишком уж разнились. Но, поскольку деваться ему всё равно некуда, он в конечном итоге сполз с кровати полностью облаченным в чёрные одежды и протянул руку Кукере с выражением мрачной решимости на лице. Как только волшебное сокровище коснулось мелко дрожащей ладони перепуганного юнги, оно тут же из крошечной искорки превратилось в полновесное золотое кольцо, выглядевшее как обручальное.

- Жалко, что оно золотое, - вслух пожалел Гони. - Будет больше желающих им завладеть.

- Оно же само и спасёт вас от любых напастей!

- Понятно. Заклинания ведь услышит вся округа. Не слишком ли много получится чрезмерно осведомлённых лиц?

- Я просто объяснял вам его действие, но оно сработает, даже если вы сунете руку в карман и произнёсете заклинание про себя.

- Уже лучше. Ладно, уговорил - беру.

Гони надел холодное кольцо на средний палец, сунул руку в карман и мысленно произнёс волшебное слово, стараясь не думать о своём будущем. В следующую секунду мессии показалось, что его внутренности всасываются в огромную ненасытную утробу, не причиняя, впрочем, ему ни малейшей боли. Вокруг ничего не было видно в белом сиянии, исходящем от самого юнги, и странное чувство овладело им. Гони наслаждался своей необычностью и всемогуществом. Да, всемогуществом, хотя с каждым мгновением его физическая сила стремительно убывала. Осудить его было некому, ибо даже крысиный король был отделён от него, но какого душевного труда стоило Гони безобидное словечко "ивлидкаоррту", которое одно только и могло прекратить случившееся безобразие!

Он обнаружил себя в огромном мире на большой бугристой плите, которая совсем недавно казалась почти отполированным средних размеров камнем в полу; справа бушевал лесной пожар в камине, и языки пламени рвались куда-то ввысь, поднимая вокруг себя упругие волны горячего воздуха; но самым приятным открытием чудовищного мира стал Кукера. Сидя на своих хвостах он оказался примерно вдвое выше Гони и смотрел на него свысока шестью злыми глазами, оскалив три пары мощных передних резцов размером с ладонь нового юнги. "Вот и всё, доигрался. Нужно срочно расти, пока он меня не сожрал", - отрешённо подумал мессия, но не успел ничего сделать, когда Ке похвалил его:

- Да у вас просто талант! Я не знаю, кому ещё удавалось взять кольцо под контроль с первой же попытки. Зато мне известно большое количество случаев, когда люди уменьшались, пока не оказывались в мире, населённом безобразными чудовищами - видимо, они слишком малы, и нормальный человек не видит их даже через самую мощную лупу. Едва живые оттуда вырастали, но не всегда - порой только кольцо выскакивало из пустоты, освобождённое после гибели хозяина.

- Приятно слышать, - буркнул Гони. - Мы отправляемся?

- Разумеется. Следуйте за мной.

Сидевший тройным столбиком Кукера опустился на все двенадцать лап и шустро припустил в свой уголок. Там, у длинной щели между полом и стеной, их встретили два крысочеловека, поблёскивающие в полутьме глазами и солдатскими шлемами. В лапах у них были длинные пики, которыми наверняка удобно колоть крыс в темном подземелье, но которые явно цеплялись за все выступы, когда их носили по тёмным петляющим ходам. Ку вежливо приказал:

- Отведите господина Гони в кабинет графа. За его жизнь отвечаете головой.

Воины молча кивнули, и первый из них тут же юркнул в щель. Мессия замешкался. Ему показалось чудовищной перемена, произошедшая с ним за считанные минуты. Совсем недавно он наслаждался чарами Ланы, а теперь лезет в крысиную нору. Может, из-за её ухода он и решился на безумие?

- Не тушуйтесь, Гони, - ободрил его Ра. - Здешние места надёжно защищены от крыс, вам ничто не грозит. Только держитесь за хвост проводника, а то в кромешной тьме отобьётесь и заблудитесь.

Юнга кивнул, спрыгнул в щель, нащупал солдатский хвост и легонько его дернул, давая знать, что можно идти. Это оказалось не так трудно, как он думал - они двигались по довольно широким полостям между камней, которые были в значительной степени забиты строительным раствором, но оставляли более чем достаточно места для крысолюдей и Гони. Во всяком случае, отводя свободную руку в сторону, он лишь изредка нащупывал стенку, а низко опущенная его голова вообще ни разу не ударилась о камень. Мессию смущали только господствовавшие там затхлая крысиная вонь и густая взвесь известковой пыли, вздымаемой проводником и им самим. Он принялся чихать и отплевываться, споткнулся и упал лицом прямо в жесткую крысиную шерсть, после чего грязно выругался. Крысолюди не обратили на это маленькое происшествие никакого внимания, они с прежним усердием прокладывали свой путь среди немыслимого нагромождения каменных глыб, которые не могли раздавить скользящие между ними пылинки исключительно потому, что камни были слишком неровными, и крохотные существа не смогли найти между ними хоть одну лазейку для себя. Стены замка Гвенидал, способные выдержать осаду, не являлись препятствием для крысолюдей и уподобившегося им Гони - эта мысль внезапно поразила его.

Они вылезли из стены в гигантскую трубу донжона, подавившую мессию безумной высотой. Ограждённое стенами пространство напоминало колодец и было заполнено стропилами, лестничными переходами и поперечными брусьями, в центре свисали с самого верха канаты подъёмных устройств - с их помощью боевые припасы должны доставляться на опоясывающие башню изнутри галереи, где защитники цитадели смогут использовать обрушить их на головы штурмующих замок врагов.

Пробравшись сквозь залежи всякого хлама, загромождающего пол, троица добралась до гигантской бадьи. Проводник отдал свою пику товарищу, подтянул опоясывающие его ремни и обратился к Гони:

- Сядьте мне на спину и пристегнитесь.

Юнга безропотно повиновался, подумав только, что ремни наверняка сделаны из крысиной кожи. От воина пахло совсем невкусно, но когда осёдланный крысочеловек проворно вскарабкался на бадью, а с неё перебрался на толстенный пеньковый канат и полез по нему вверх, в непроглядную бесконечность, мессию заинтересовало совсем другое. Обняв солдата за шею и уткнувшись лицом ему в жёсткое шерстяное плечо, он зажмурился и думал только о том, сколько времени займёт страшный подъем. Он ощущал толчки напряжённо работающих лопаток своего носильщика, его натужное дыхание, знал, что расстояние до пола становится с каждой секундой всё больше, но не выдержал пытки неизвестностью и всё-таки открыл глаза. Бойницы едва светились темно-синими полосками, а канат и вверху и внизу исчезал в черной мути, как будто был он бесконечен, и падать с этой высоты придётся долго, страх устанет терзать расслабленное тело и растворится в ночи.

Наконец, когда Гони начал уже забывать о других формах человеческого существования и открыл глаза просто по рассеянности, ему только-только хватило времени, чтобы увернуться от торчащего из доски ржавого гвоздя величиной с него самого. Оказалось, что потолок достигнут, и неразлучная парочка протискивалась уже в довольно узкую прорезь для каната. Дальше им пришлось пробираться между гигантских промасленных шестеренок лебедки, которые были черны, пахли ещё противней крысочеловека, и о которые они оба изрядно испачкались. Затем Гони отстегнул ремни, оставившие на его коже тёмные полосы, и устало полез за проводником в очередную щель. Через несколько минут они достигли цели.

Секретарь сосредоточенно строчил заточенным угольком на обрывке бумаги, сидя у выхода из норы в танцующем желтом свете факелов, льющемся в подземелье из графского кабинета. Проводник посторонился, мессия протиснулся между ним и секретарём, с несказанным наслаждением устроился поудобней с расчётом на возможность не только слушать, но и смотреть.

- Прекратите безобразничать, граф, - донёсся до него клокочущий дребезжащий голосок. - Ваши амурные похождения меня раздражают.

С уровня пола юнга видел только стол и чьи-то тонкие ноги в чёрных чулках под ним. Время от времени ноги нетерпеливо ёрзали по полу и кожаные подошвы дорогих стариковских туфель противно шуршали о камни.

- Ваши отношения с леди Кластер должны носить исключительно деловой характер. Смешно в вашем возрасте волочиться за юбкой, не получая к тому же взамен ничего, кроме пощёчин. Ваша главная задача сейчас - точно и в срок выполнить мои указания. Начнёте юлить - с вами будет покончено очень быстро. Вы хорошо меня поняли?

Видимо, Умрак утвердительно кивнул, и после короткой паузы прежний голос снова произнёс:

- Ну что ж, очень хорошо. На этом позвольте откланяться.

С грохотом отодвинулся стул, ноги в чёрных чулках явно приняли на себя тяжесть тела, но лицо их обладателя по-прежнему не попало в ограниченное поле зрения наблюдателя из крысиной норы. Зато, сверкнув серебристым отливом крыльев на фоне горящего закопчённого факела, в проём бойницы влетел сидевший до того на столе сокол. Гони смотрел на него во все глаза, стараясь запомнить каждую черточку, но занятие оказалось довольно бессмысленным, так как птица внешне совершенно не отличалась от своих менее вредных для человечества соплеменников. Сокол скользнул когтистыми лапами по камню, Умрак поспешно подскочил к нему со своей помощью, но не успел он её предложить, как его пернатый гость выпорхнул на волю.

Юнга видел костлявую фигуру графа, коричневую морщинистую шею и белую, зеркально гладкую лысину. Он ничего не мог сказать о росте своего врага - в тот момент граф предстоял в образе чудовищных размеров великана, уходящего головой в облака. Но, когда гигант повернулся спиной к бойнице, лицо его показалось мессии болезненно знакомым. Видимое снизу, искажённое прыгающими тенями в свете факелов, оно, тем не менее, безжалостно и властно будило недавние воспоминания. Долго напрягать память не пришлось - в считанные секунды Гони узнал лысого рыцаря, чуть не убитого Тере на пыльной улице Трангеманта. Они были так кощунственно близки, но мессия был так ничтожно мал - граф мог случайно раздавить его каблуком, просто не заметив. Гони представил себе, как он вырастет здесь, повергнув врага в несказанное изумление, не спеша извлечет стилет агента Тайной канцелярии и вонзит его под ребра стоящему у бойницы человекообразному животному, произнеся какую-нибудь красивую фразу, например: "Граф, я возвращаю вам удар, который ваш прихвостень необдуманно нанёс в недавнем прошлом человеку, стоящему неизмеримо выше вас во всех мыслимых отношениях, ибо сама его жизнь стала препятствием на пути осуществления ваших безнравственных замыслов". Или что-нибудь в этом роде. Но затем шевельнулось в его душе воспоминание о Лане, чёрных глазах отрубленной головы Тере, в которых ещё не угас ожёгший его изнутри огонь, и эффектные порывы показались мессии формой веселого времяпрепровождения, способной, при несчастном стечении обстоятельств, испортить начатое им дело. Практичные рассуждения в конце концов подвигли его на совершенно другой подвиг.

Угрюмый Умрак, расставшись со своим патроном, недолго оставался в кабинете и покинул его твёрдым шагом полководца, потушив предварительно факелы, а Гони, движимый страстью познания, не стал бороться с искушением и решил ознакомиться с тайнами графского кабинета в отсутствие хозяина.

Он выбрался из норы, торопливо выбежал на середину комнаты и буднично, словно "здрасьте", произнёс заклинание. Расти оказалось очень неприятно - создавалось впечатление, что его накачивают воздухом, а кожа туго натянулась и вот-вот лопнет. Юнга даже подумал, что характерный тонкий свист во время превращения объясняется утечкой излишков воздуха через естественные отверстия тела, но быстро отбросил это глупое предположение. Через бойницу сочился мертвящий лунный свет, несмотря на позднюю осень и плохую погоду днём - кому-то это могло показаться странным, но не человеку, только что забравшемуся на верхушку донжона верхом на крысе. Гони просто принялся тщательно, насколько позволяла ночь, обследовать помещение. Он исполнял поставленную себе задачу долго, но с каждой минутой обыска утверждался в мысли, что графа голыми руками не возьмешь. На столе не нашлось ни единой бумажки, массивный дубовый секретер был заперт на замок, который невозможно вскрыть, не разломав толстую полированную крышку, а больше в комнате ничего не оставалось для исследования.

- Да, граф, вы очень ценный для общества человек, - задумчиво прошептал Гони. - Если даже в собственном запертом кабинете на верхнем этаже башни, откуда можно падать секунд пять, вы не оставляете без присмотра самую никчёмную записочку, то кому же вы вообще верите в земном мире?

Философские размышления не заняли у юнги много времени. Он отошёл от неприступного секретера на шаг и окинул его оценивающим взором. Вместилище секретов Умрака было высотой по грудь мессии и весьма увесисто на вид, но когда он хорошенько приналёг на него плечом, явно поддалось его отчаянным усилиям, хотя и не слишком охотно. "Ну что ж, втроём мы наверняка справимся, - подумал Гони, - а граф пусть паникует и в спешке совершает ошибки. Не может он сохранить спокойствие после исчезновения из запертого кабинета целого секретера!" Юнга положил руку на свой трофей, глянул в жёлтые точки светящихся крысиных глаз на полу у своих ног и сакраментальное "традливикору" прозвучало из его уст приговором Умраку.

- Зачем вы это сделали? - с ужасом спросил у мессии секретарь. - Его величество категорически запрещает нам оставлять следы нашей деятельности. Это же опасно!

- Конечно, - согласился Гони. - Но теперь пришло время действовать. А ваш король мне не указ - он и сам знает, что я стою гораздо выше него. Давайте-ка, лучше помогите затащить этот ящик в нору. У вас найдётся слесарь, чтобы вскрыть замок?

- Разумеется, - потерянно промямлил секретарь. - Но я не могу нарушать распоряжения его величества.

- Тьфу, чёрт! - Гони повернулся к воину. - Ты тоже любишь своего короля больше жизни?

- Люблю, - кивнул тот. - И поэтому согласен вам помочь.

- Слава богу! - воскликнул мессия. - Я уж думал, кроме меня и сокола этого лысого убийцу боится весь свет.

Они принялись за нелёгкую работу, и, хотя через некоторое время, после многочисленных стонов, вздохов и всхлипываний, секретарь к ним присоединился, не менее часа ушло у них на то, чтобы дотащить секретер через полкомнаты до норы. Камни пола были неровными, а на стыках между собой просто цеплялись за всё что пыталась по ним тащить странная троица. Солдат натужно сопел, Гони молча страдал, изредка поругиваясь, а секретарь проплакал почти всю трудную дорогу, остальные двое всё время хотели его поколотить за слабодушие, но так и не своих планов, ибо боялись, что он бросит работу. Когда же секретер занял своё место в норе, недалеко от входа, а плакса начал с уморительной радостью примериваться, насколько удобно за ним сидеть, юнга хлопнул себя по лбу и расхохотался. Крысолюди озадаченно смотрели на него, опасаясь самого худшего, но мессия никак не мог успокоиться, хотя уже опустился на корточки и даже катался по полу.

- Что с вами? - осторожно поинтересовался воин, сохраняя безопасную дистанцию и стараясь занять удобную для внезапного бегства позицию.

- Козёл! - выдавил сквозь смех мессия. - Осёл! Болван! Идиот! Придурок!

Нелестные эпитеты лились из него тугой, упругой струей, а воин внутренне нахохлился, хотя адресата своего словоизвержения Гони не называл.

- Кто? - решился, наконец, на нескромный вопрос секретарь.

- Я, - гордо ответил, немного придя в себя, юнга. - Вы, впрочем, не лучше. Ведь я могу уменьшиться вместе с этой бандурой раз в сто, потом отдельно от неё вырасти немного, положить её в карман и отнести куда угодно. Почему вы мне этого не подсказали?

Крысолюди растерянно переглянулись и одновременно пожали плечами. Они готовы были обидеться, но единственный, на кого они могли держать зло, намучился не меньше их, и, к тому же, они действительно могли подсказать ему лёгкий способ переноса тяжестей, но не сделали этого. Злиться на себя ещё глупее, чем на других, и работягам не оставалось ничего другого, как улыбнуться своему работодателю, что они и сделали.

Гони же осуществил свой замысел. Из-за кромешной тьмы он не мог точно сказать, насколько мал он стал в этот раз, но сияющие где-то в воображаемом поднебесье подобные жёлтым лунам огромные глаза крысолюдей позволили ему предположить, что секретер такого размера будет вполне транспортабелен. Он поспешил вырасти обратно по причине, которую безуспешно пытался скрыть от самого себя - ему было неприятно видеть сразу двух крыс, резцы которых были с него величиной. В принципе, он и прежде не справился бы с ними, зато мяса в нём было во много раз больше, а значит, он был более желанной добычей. Поэтому, вряд ли ему стоило их бояться, ведь всё это - лишь доводы сухого разума, к тому же, по уверению самого короля, они питались исключительно крысами и не могли изменить свой рацион никакими силами.

Высказав свою зависть секретарю, которому предстояло утром запротоколировать реакцию графа на сногсшибательные перемены в его кабинете, и забрав его последние записи, Гони положил секретер в карман и велел воину проводить его к королю. Только маршрут он на сей раз изменил: во избежание кошмарного аттракциона на канате мессия вместе с провожатым дошёл до двери, в которую удалился Умрак, уменьшился до размеров, достаточно ничтожных для того, чтобы протиснуться в едва заметную щель между дверью и порогом, и минут пять преодолевал путь в половину ладони, а затем оба выросли до нормальных размеров (причем, Гони предусмотрительно выложил секретер, увеличив его отдельно вновь до карманного формата) и спустились по винтовой лестнице графа, встроенной, по всей видимости, в толстую стену донжона. Внизу мессия вновь уменьшился до походного состояния и отправился вслед за проводником под охраной его товарища в странствие по крысиным владениям Гвенидала. В бесконечных тесных ходах их неоднократно останавливали строгие часовые, которым провожатый называл всё новые и новые пароли, тем самым вызвав у юнги уважение к его недюжинной памяти. Наконец, их блуждания завершились в просторном, по крайней мере для крыс, подземелье, где жизнь прямо-таки бурлила, и мессии вновь стало нехорошо при виде целого моря крысиных глаз, обращённых к нему. Из самой их гущи донёсся весёлый возглас Ку:

- А, господин Гони. Рады вас приветствовать в нашем тронном зале.

"Невесёлая у вас тут обстановочка", - раздражённо подумал мессия, зябко поёживаясь, но вслух произнёс вежливую формулу речи, испугавшись при этом, что его голос прозвучал фальшиво. Опасения его оказались напрасны, так как невидимая толпа колыхнулась и издала глухой шум явно одобрительного содержания.

- Господа! - величественно провозгласил Ку. - Сегодня мы имеем честь принимать в наших владениях самого достойного гостя из всех, кто побывал здесь и кого нам ещё предстоит приветствовать. Вот уже несколько лет, как вы все знаете, мы контролируем каждый шаг нашего злейшего общего врага, виновника нашей человеческой трагедии - графа Умрака. Ни для кого из вас не секрет, какую ненависть питают этот вандал и его властелин к человеку по имени Гони из Мерингии. Мы знали, что лишь ему под силу справиться с нашими могущественными врагами, и поэтому мы надеялись, но боялись верить, что наступит день, когда долгожданный миг освобождения из хрупкой мечты превратится в зримую, осязаемую реальность, когда мы сможем наконец сделать что-то во имя нашего стремления к счастью, и чего мы не делали до сих пор просто потому, что не знали средств достижения нашей заветной цели. Сегодня же я объявляю вам, друзья мои, что этот день наступил, ибо совершилось несбыточное - наш единственный спаситель, господин Гони из Мерингии - среди нас!

Многоголосый крысиный писк восторга и бурные аплодисменты прервали речь короля. Мессия, не зная куда девать руки, поднялся и неловко раскланялся во все стороны, вызвав новые овации. "Чёрт побери, странноватое начало для властелина мира, - подумал он. - А впрочем, для репетиции годится. Тоже ведь люди, хоть и крысы".

- Братья! - снова раздался громкий клич Ку. - Мы призываем вас в этот торжественный момент не растрачивать время впустую на выражение вполне понятных эмоций, а напрячь всю вашу волю, собрать все силы вашей души и оказать господину Гони необходимую помощь. Сейчас мы с ним уединимся и в спокойной обстановке выясним, что требуется от нас для нашего скорейшего освобождения. Обещайте же нам и друг другу, что нет для вас более важной цели, и что каждый из вас отдаст за неё всё, что будет нужно, не исключая самой жизни!

- Клянёмся! - огласил подземелье писклявый хор, а затем, с каждым разом всё более и более вразнобой:

- Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!

Нестройное скандирование переросло в приветственные крики. Гони двинулся вперёд на ощупь, примерно запомнив направление, откуда доносился голос Ку. Из темноты к нему тянулись когтистые коричневые лапы, и он, после некоторого колебания, принялся их пожимать, чтобы не обидеть публику и просто потому, что не представлял себе, как ещё можно отреагировать на искренне тёплое движение крысиных сердец.

Его проводили по узкому лабиринту между огромными холодными бочками, на которых восседали бесчисленные подданные Кукеры, к широкой щели в самом дальнем углу. Соскочив в неё и пройдя некоторое расстояние по просторному извилистому ходу, мессия очутился в довольно большой камере, освещённой огарком свечи, где уже дожидался король.

- Присаживайтесь, господин Гони, - радушно приветствовал юнгу Ку, который, судя по всему, был главной ипостасью триединого монарха.

- Спасибо, - буркнул со вздохом мессия, выбирая камешек поудобнее. - И как вы только здесь живёте, ума не приложу.

- Всему виной привычка, - горько осклабился Ку. - Мы готовы выслушать ваши указания, господин.

- Какие ещё указания? Ваше величество, вы не очень отчётливо себе представляете, кто я такой. К вашему сведению, я сам ещё толком не знаю. Про вашего сокола я узнал здесь впервые, как и о том печальном факте, что граф Умрак меня знает и даже зачем-то искал несколько лет. Кстати, ваше величество, не скажете, какую конкретно угрозу я для него представляю?

Ку разочарованно похлопал круглыми глазами и пожал плечами:

- Трудно сказать. Знаете, когда оба собеседника хорошо знают предмет обсуждения, они в разговоре опускают много подробностей. Могу только сказать, что сокол всегда злился, когда они теряли ваш след, и без конца напоминал, как непременно вы ему нужны. Однажды, когда вы исчезли в силу особо обидной случайности, он даже бросился на графа, расцарапал ему когтями лицо и кричал, что если вы от них ускользнёте, это будет означать смерть для них обоих.

- Вот уж не думал, что я то пропадаю, то появляюсь, да ещё и представляю для кого-то смертельную опасность.

Ке и Ра посмотрели на Ку, а тот поочередно на них, после чего все трое грустно вздохнули.

- Что же делать? - плаксиво пискнул Ке.

- Как что? Сейчас мне надо к Октаду. Вы не поверите, но эту встречу должен был организовать не кто иной, как граф Умрак. Теперь, видно, без него обойдёмся. Вы-то мне поможете?

- Конечно!

- Ещё бы!

- Само собой!

Составные части Кукеры яростно выражали своё согласие, не обращая внимания друга на друга, и в итоге создалась почти нечленораздельная какофония, заставившая юнгу недовольно поморщиться. Настроение его медленно и неуклонно становилось безмятежным. Вдоволь нагулявшись сквозь непробиваемые стены и непроницаемые двери замка Гвенидал, он отлично понимал, что Имперская тюрьма для него - род проходного двора, и проблема состоит не в том, чтобы проникнуть в нее, а в том, как найти там Октада. Но и эта задача при наличии десятка-другого дружественно настроенных и хорошо проинструктированных крысолюдей вполне разрешима.

Кукера его предложения принял с неподдельным восторгом и пообещал, со своей стороны, предоставить лучших из лучших молодых воинов. Крысиный король, по всей видимости, не умевший долго переживать по какому бы то ни было поводу, вновь расцвёл старой надеждой и быстро забыл о серьёзных препятствиях на пути её осуществления.

Затем, после нескольких минут вежливого обоюдоострого разговора, Гони вспомнил об оттягивающем карман трофее, извлёк на тусклый свет похищенный секретер и произнёс с довольной усмешкой:

- Между прочим, ваше величество, я объявил графу войну. Утром он очень удивится, не обнаружив в своём кабинете привычную деталь обстановки.

Одной только фразой Кукера опять был ввергнут в океан переживаний. Он хлопнул в изумлении всеми шестью передними лапками, переглянулся между собой и словно окоченел, не отрывая стеклянных глазок от крошечного секретера.

- Зачем вы это сделали? - пролепетал Ку. - Ведь они не знали, каких успехов мы достигли. Мы делали всё возможное для сокрытия от них нашей подлинной жизни, и эти двое наверняка уверены, что мы по-прежнему грызёмся здесь с крысами, отстаивая своё жизненное пространство.

- А почему вы думаете, что теперь их уверенность ослабнет? - резонно возразил Гони. - Вас они как не видели, так и не увидят, а вот я исчезну, и факт такого грандиозного масштаба заслонит для них все остальное. Вы, ваше величество, чем переживать, лучше бы кликнули сюда слесаря или плотника, чтобы эту штучку вскрыть, а я тем временем приведу её в надлежащее состояние.

Пока расстроенный король отдавал необходимые распоряжения, мессия в несколько приемов, увеличиваясь вместе с секретером и отдельно от него уменьшаясь, довёл размеры трофея до подходящих для обитателя крысиных нор, которым он теперь был.

Появился робкий неразговорчивый рабочий с обрубленным или откушенным хвостом и занялся хитроумным замком. Работал он торопливо, чтобы побыстрее избавиться от жёгших его спину нетерпеливых взглядов монарха и его могущественного гостя, поэтому у него не всё получалось даже из того, что в спокойной обстановке стало бы несложной задачей для любого из его подмастерьев. От осознания бледности своего выступления несчастный слесарь нервничал ещё больше и снова ошибался по пустякам. Наконец, не меньше, чем через полчаса, механизм замка со скрежетом провернулся, крышка секретера с тяжёлым стуком откинулась, и в известковую пыль на полу хлынул поток исписанной бумаги, изрядно переворошенной за то время, которое Гони носил свой трофей в кармане. С выражением неописуемого облегчения на мордочке слесарь откланялся и поспешил удалиться, а мессия почесал в затылке:

- Да-а, тут работы надолго хватит. Я прямо здесь расположусь, ваше величество?

- Конечно, ради бога, не беспокойтесь, - поспешил проявить лояльность Ку и тут же распорядился принести господину Гони стул.

Погрузившись в секретный мир графа Умрака, уже через несколько минут юнга почувствовал одновременный приступ сонливости и головной боли, которые в нормальной жизни друг друга исключают. Угнетённый неприятным обстоятельством, он тоскливо перебирал долговые расписки и финансовые документы, в не мог ничего в них понять и откладывал с сожалением, ибо знающий человек наверняка сумел бы разыскать среди них какую-нибудь неприметную бумажку, способную при умелом использовании довести графа до самоубийства. Ему попались также несколько аккуратно увязанных пачек писем от разных людей с незнакомыми юнге именами, в которых говорилось о неимоверно скучных делах опять-таки хозяйственного и финансового свойства, и которые в конце концов вынудили мессию клевать носом в полусонном забытьи, роняя из ослабевших пальцев очередной листок.

Наконец, когда борьба с головной болью и сном полностью измотала Гони, и он решил отложить исследование на ближайшее будущее, в его руки попал документ настолько примечательный, что даже находясь в сомнамбулическом состоянии, мессия вздрогнул, как от взрыва петарды над самым ухом.

На листе розовой гербовой бумаги было написано всего несколько слов лиловыми чернилами, скреплённых витиеватой подписью и маленькой сургучной печаткой, долженствующей удостоверить подлинность документа. Мессия удовлетворённо откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по заваленной бумагами крышке секретера, сладостно потянулся и стал насвистывать незатейливую деревенскую мелодию, неоднократно слышанную им от людей за время, прошедшее после лесного затворничества.

- Да, ваше величество, дела наши совсем неплохи, - почти промурлыкал юнга, которого прямо-таки распирало чувство глубокого удовлетворения от обладания бесценным письмом. - Кстати, не известно ли вам, где граф хранит свои сбережения?

- Разумеется, известно, - буркнул Ку, вместе с Ке и Ра насторожённо следящий за каждым движением гостя. Они хотели получить как можно больше информации по выражению прищуренных глаз и непроизвольно шевелящимся при чтении губам, но их ухищрения оказались чрезмерными - Гони сиял, как новенький империал, и даже случайного взгляда на него было достаточно для разоблачения в нём победителя.

- Не могли бы вы обеспечить меня за его счёт суммой, достаточно приличной для молодого человека из хорошей семьи, спасающегося в столице империи от вакханалии мятежа на её окраинах?

- Ради бога, - скучно пожал плечами Ку, сгорающий от любопытства. - Нам деньги ни к чему, а граф не обеднеет.

- Вы абсолютно правы, ваше величество. Так может, распорядитесь прямо сейчас? Зачем время зря терять - я у вас задержусь на недельку-другую, пока наш радушный хозяин будет шерстить округу в поисках меня, нужно сразу уж обрушить на него все напасти и впоследствии больше не беспокоить.

- А ваша спутница? - робко вставил Ра, испуганно скосив глазки на братьев по титулу - видимо, вопрос показался ему несвоевременным и несущественным.

- А что спутница? - удивлённо приподнял брови мессия. - Она не знает, где я. Следовательно, и не выдаст нас графу, даже если он будет её пытать, чего наверняка не случится.

- Никто не может предсказать поведение графа Умрака в той или иной ситуации, - осторожно настаивал Ра, - а у вас с ней... как бы сказать... отношения?

- Отношения не сложились. Но если уж действительно её припечёт, то выручим при помощи колечка, как вы думаете? Без крайней же нужды я бы не хотел посвящать её в тайны нашего быта.

- Вы... прогнали ее?

- Господину Гони неприятны твои расспросы,- резко оборвал младшего товарища Ку.

- Да нет, почему, - вздохнул юнга. - Видите ли, если человек один на свете, он не может принять мысли, что кто-то способен его понять, и лелеет своё одиночество как любимое дитя, никому не доверяя. И когда объявляется в его жизни некто, претендующий на душевную отзывчивость, то нашего одиночку всего, с ног до головы, охватывает страх. Он боится сделать первым шажок к сближению, потому что ежесекундно ждёт разочарования и по-прежнему не верит в возможность жизни с людьми, а не между ними. Так вот, некто может вывернуться наизнанку, доказывая, что чувства его искренни, но идеального человека не существует, и в каждом можно со временем раскопать хотя бы малюсенький минус. Боязливому же одиночке только этого и нужно - он хватается за минус как за дубинку и колотит себя по голове, выбивая, как он считает, из неё дурь. Я свою дурь уже выбил, поэтому спутница интересует меня исключительно с общечеловеческой точки зрения.

Огарок свечи был высотой почти по пояс Гони, а жёлтый язык пламени лизал щербатый потолок обиталища Кукеры, присосавшись к трещине, служившей, видимо, дымоходом. Лужица горячего воска, окружающая чёрный фитиль, сияла так, словно вокруг царил праздник жизни, сопровождаемый щелканьем петард, истошными криками клоунов и заливистым девичьим смехом. Мессия смотрел на огонь, и понимал, что говорит грубые вещи, а Лана останется в его жизни слабым отблеском, который грустно вспомнить.

Он хотел её, но знал, что никогда не попытается вернуть её себе, ибо это означало вернуть пытку сомнением и неуверенностью, сдобренную хорошей порцией надежды, и делало мучения особенно тягостными и безысходными. Юнга готов был даже поверить, и, может быть, верил, что он действительно её первый мужчина, но глаза Ланы были опасны, он хотел избавиться от них, и знал, как это можно сделать: никогда больше не видеть их.


## МАРГАДЕН


1


Отряды Аркона стекались к столице Лемурии со всех сторон. По разбитым дорогам шагали, увязая по колено в грязи, ветераны в пахнущих потом и дымом ночных костров кожаных доспехах; тянулись полки освобождённых повстанцами и беглых рабов, одетых в холщовые лохмотья и когда-то роскошные одеяния бывших господ разграбленных имений; размеренно двигались перебежчики из правительственной армии и стражники Тайной канцелярии, с обмундирования которых были содраны знаки различия; шли безземельные крестьяне, вооружённые косами, цепами, ножами, и под стянутыми кожаными ремешками длинными их волосами гневом сияли глаза, выцветшие под солнцем на чужих полях.

Маргаден жил в ожидании близкого конца для немногих и нового начала для большинства. Обитатели ремесленных предместий взяли в привычку важно прогуливаться по фешенебельному проспекту Каррар, где в прежние времена стража не позволила бы им сделать и шагу, задержав по подозрению в злонамеренности; бессловесная прислуга во дворцах аристократов стала позволять себе молча игнорировать те распоряжения хозяев, которые считала особо бессмысленными и обременительными; торговцы, уставшие от бесконечных поборов властей и брезгливо презрительных повадок дворян, многие из которых были просто нищими рядом с разбогатевшими купцами, не стеснялись отказывать в кредите зарвавшимся транжирам, привыкшим годами расплачиваться с поставщиками не звонкой монетой, а записями в бухгалтерских книгах; бродяги, попрошайки и прочие, менее безобидные жители городского дна, не очень хорошо знакомые с реалиями бурной политической жизни внешнего мира, просто радовались сократившемуся количеству стражи и возросшей в её рядах доле воспитанных людей, не утруждающих себя притеснением несчастных, лишённых возможности иметь иной доход, кроме не слишком законного; в высших слоях общества, напротив, крепло и развивалось движение в защиту правопорядка и надлежащего положения вещей. Неожиданно для всех был создан новый рыцарский орден, который одни называли орденом свистунов, а другие, которые и вступали в него - орденом венценосцев. Идея принадлежала юному виконту Меженору, обретшему после поединка Эккера и битвы у Трангеманта настолько богатый жизненный опыт, что он позволил ему подобрать наконец великолепного вороного единорога в белых чулках, ставшего предметом зависти даже для простолюдинов, не имеющих права на покупку этих животных, но обладающих достаточной суммой денег для того, чтобы всё-таки заиметь в своей конюшне столь замечательный экземпляр. Виконт, овеянный славой под знамёнами Умрака, выступал с пламенными речами в салонах придворных дам, обличая продажность чиновничества и моральное падение части дворянства, угрожающие повергнуть страну в прах. Юноша встречал настолько горячее сочувствие, особенно среди робких девушек, недавно введённых в свет, и отчаянных молодых людей, считавших своих отцов погрязшими в роскоши и разврате предателями многовековой династии, что смущённые родители тех и других быстро убедили маргаденского архиепископа в насущной необходимости благословить богоугодное начинание, благо бежать из окружённой народом столицы некуда, и орден, объединяющий вдохновлённых возвышенными идеями рыцарей, был единственным средством как-то спасти прошлое.

Во время торжественной мессы в кафедральном соборе столицы, двигаясь бесшумно, подобно привидению, прелат возложил терновые венки на головы коленопреклонённых юношей, составивших ядро ордена, а их матери глотали слезы, прикрываясь платочками от режущих глаза огоньков свечей и гнётущего страха за подросших детей, смерть которых обрела вдруг такие болезненно реальные очертания. Архиепископ делал своё дело без воодушевления, борясь с растущим впечатлением присутствия на казни, когда приговорённые так же молчаливы и сосредоточенны, так же боятся встретиться взглядом с толпой, чтобы не расплакаться при виде большого количества людей, свободных от чувства долга.

Венценосцы выходили из храма по одному, не разговаривая друг с другом, и даже родственники сторонились их, испытывая нечто вроде священного ужаса. Люди, решившие стоять насмерть посреди города, население которого вовсе не собиралось сражаться, а в определённой его части готово даже встать на сторону мятежников, действительно выглядели бескорыстными борцами за идею, подписавшими себе почётный смертный приговор.

Один только Меженор задержался на паперти громадного, почерневшего от времени собора, видевшего не одну войну, чтобы раздать невиданно щедрую милостыню нищим. Вокруг него роилась стайка нерешительных девиц в розовых и голубых платьях под тёплыми плащами и капорами. Девушки шушукались, не обращая внимания на раздающиеся время от времени шипение их матерей, но никак не могли набраться храбрости заговорить первыми; магистр же не издавал ни звука, делая своё благородное дело.

- Виконт, все восхищены вами, - робко произнесла наконец самая отважная из девушек. - Я буду молиться за вашу победу.

- Зачем? - грубовато буркнул Меженор, отсчитывая золотые империалы покрытому язвами грязному попрошайке, чьи бесцветные глаза обретали по мере процесса жертвования новый свет.

- Что "зачем"? - растерялась зардевшаяся барышня.

- Зачем лишний раз раздражать Господа? Я не могу одержать никакой победы.

- Но ведь Бог...

- После Трангеманта всем должно стать совершенно ясно, что Бог не с нами. Барон Ландр валяется в своём маргаденском особняке и беспробудно пьянствует с того самого дня, как его из милости привезли сюда на крестьянской телеге укрытым рогожей, а граф Умрак сидит в своём замке, не желая знать ничего, кроме движений души своей жестокой юной возлюбленной. На днях он даже приказал запороть насмерть раба, разбившего его любимую вазу, что вполне отчётливо говорит о степени осознания досточтимым графом всей сложности обстановки в империи. И кто же, по-вашему, выиграет битву с полчищами вандалов? Я? Или, может быть, очаровательный герцог Делен, некогда покоривший все маргаденские салоны?

- Но сила духа... - почти возмущённо вскричала настырная девица.

- Силы духа у рабов, мечтающих о свободе, гораздо больше, чем у рабовладельцев, пытающихся спасти их от тягот личной независимости. Они пройдут по нам, нас не заметив, ибо для них лишняя сотня-другая жизней на алтаре победы - сущая безделица.

- Как вы можете так говорить!

- Могу, барышня. А если вы желаете ещё спросить, как можно с такими мыслями идти в бой, то я отвечу, что мы идем на смерть, а это несколько иное. Звучит, правда, пошло до фальшивости, но что поделать, если нашлись-таки люди, не желающие жить иначе, чем они хотят жить.

Девушки ошарашенно притихли, а виконт величественно двинулся к своей карете, сопровождаемый взглядами многочисленных свидетелей поучительной сцены, в которых при желании можно было бы прочесть всю гамму человеческих чувств, ни одно из которых его не интересовало. Меженор считал избранный им путь единственно верным и не мог вообразить себя в иной роли в сложившихся обстоятельствах.

Слухи и сплетни о сравнительно безобидном инциденте моментально заполонили столицу и стали главной темой для разговоров даже в трущобных кварталах, где рассказчики любили снабжать сюжет популярной истории юмористическими подробностями. Многие затем прочили идее виконта скорый крах, но произошло совершенно противоположное: добровольцы валом повалили в новоиспечённый орден, терновые венки грозили войти в моду, затмив собой все прочие виды мужских головных уборов, а изготовление эмблем ордена постепенно становилось одним из основных занятий городских ювелиров.

- Невероятно: этот мальчишка скоро возглавит всё маргаденское дворянство, - шептались на приёмах почтенные отцы семейств, наблюдая, как один за другим появляются гости с золотыми изображениями усыпанных бриллиантами венка и меча на груди.

- И слава богу, пусть возглавляет, - убеждённо отвечали им партнёры по карточной игре. - Должен же хоть кто-нибудь выступить на защиту престола.

- Нет, ну каково время! - возмущались первые. - Какой-то юнец берёт на себя дело спасения империи, и только потому, что желающих среди достойных доверия воинов нет.

- Те, кто не желает встать на пути приближающейся катастрофы, вряд ли достойны доверия.

- Да-да, вы правы.

Таким образом споры перерастали в демонстрации единодушия, а виконт заочно получал ещё одну порцию одобрения, в которой он совершенно не нуждался. Хотя нахождение в эпицентре общественного внимания ему совершенно не претило, он действовал независимо от него, под влиянием быстро развившегося в нём за последние месяцы грубого цинизма и неуёмного желания оправдать свою жизнь в собственных глазах. Ему хотелось, чтобы о нём говорили после его смерти, и не обязательно только хорошее - лишь бы с чувством, а не безразлично.

- Из вечного проклятия и вечного забвения я выбираю первое, - частенько говаривал виконт друзьям, знакомым и малознакомым, - ведь безвестность - судьба миллионов, а вечную любовь откровенный человек заслужить не может.

В частных беседах Меженора император если и упоминался, то его собеседниками и осторожно, с целью вызвать реакцию виконта, и ни разу план не удался: защитник престола пропускал имя Логана XV мимо ушей, не удостаивая его даже секундным вниманием.

- Бузит виконт, бузит, - обсуждали возмутителя общественного спокойствия его близкие, не пожелавшие вступить в орден смертников с самого начала и впоследствии искавшие оправданий. Отсутствие монархических убеждений у Меженора было для них доказательством необоснованности дальнейшего раздувания его авторитета, но люди более трезвомыслящие понимали, что именно безыдейность виконта в сочетании с трагизмом его конечной цели и создавала популярность ордена венценосцев, окутанного флёром горькой романтики наперекор приторно сладким верноподданническим лозунгам.

Маргаден лежал, плотно прижатый к земле низким сумрачным небом, с которого то и дело сыпал мелкий ледяной дождь, терзаемый порывистым ветром на узких мокрых улицах; жители столицы, плотно закутавшись кто во что мог, отрешённо шлёпали по неминуемым холодным лужам, покрытым по утрам хрустящей ледяной коркой, а серая, грязная, рябая от дождя Тикола бурлила на порогах у замка Рокар, бешено вертя щепки, мусор, а то и целые деревья, упавшие в неё с подмытых берегов, и часовые на стенах неустанно смотрели в великолепно бесконечную водную феерию, словно жизненный срок их истекал со дня на день и за оставшееся время во что бы то ни стало нужно было постичь смысл вечного движения, которое не для того ведь происходило, чтобы защитить резиденцию монарха от повстанцев.


2


Целых три дня прожил Гони в главной имперской тюрьме, ужавшись до ничтожных размеров и питаясь незаметно для поваров дурно пахнущими блюдами на арестантской кухне, прежде чем один из его солдат нашёл Октада. Мессия получил известие спросонья, только-только растревоженный когтистой лапой, трясшей его за плечо, и поэтому долго осознавал новость.

В эти секунды он понял гораздо больше, чем несколько коротких слов, радостно произнесённых разбудившим его крысочеловеком. Суровый молчаливый старик никогда не был для Гони добрым дедушкой, и всё время после встречи с леди Кластер юнга думал о свидании со своим воспитателем лишь как о лучшем способе получить ответы на роящиеся в его голове вопросы. Занозой саднило в мальчишеской душе воспоминание об исчезновении Октада, повлёкшем за собой столько бед, и, может быть, именно этот вопрос мессия хотел бы задать в первую очередь. Когда же сиплое восклицание "Я нашёл его!" всколыхнуло сонное безмолвие, юнга, ощутив вдруг подкативший к горлу комок, который невозможно было проглотить, и тупую, нудную боль в груди. Гони просидел ещё несколько минут, бессмысленно уставившись в темноту, прежде чем понял: свой главный вопрос он задаст не возмущённо и обвиняюще, а с удивлением.

"Какими идеями он вдохновлялся, когда бросил меня? - потерянно думал мессия. - И как посмотрим мы друг на друга, если счастливая жизнь одного из нас была без его согласия принесена в жертву во имя достижения некой цели, видимо, благородной?" Но Гони задавал вопросы себе именно для того, чтобы легче было сдержаться и не обрушить их на седую голову Октада, в правоте которого он привык не сомневаться. Ему было горько, что в тот раз правота старика оказалась жестокой, но, не зная глубинных причин тех или иных поступков своего воспитателя, Гони заранее был уверен, что с первых слов после встречи с Октадом убедится в справедливости его решения и всех лишений, которые перенёс с тех пор, как оно было принято. Одно только не мог понять юнга: почему именно он? Почему он должен был грызть от голода жесткие пахучие листья эвкалиптов, плача брести через ставший вдруг враждебным лес, ползать обессиленно в пыли, вымаливая подаяние, и спать в кубрике, где на него наступали грубыми башмаками матросы и с руганью пинали, поскольку он был единственным на судне, кого можно пнуть безнаказанно?

Разумеется, Октад ответит ему и на этот вопрос, и станет совершенно ясно, почему именно он избран для почётной, но неимоверно тяжкой миссии. Только очень хотелось Гони, чтобы нашёлся наконец человек, который бы не говорил утешительных слов и не клал бы руку ему на плечо, а просто жил и самим своим существованием делал бы мир не столь безлюдным.

Мессия встал, отряхнулся, оглядел себя, насколько сумел, и кивнул солдату, понявшему его без слов. Уже привыкший передвигаться по крысиным щелям, юнга двигался легко и пружинисто, перескакивая при случае с камня на камень. Он скользил среди грузных каменных глыб, неуловимый для охраны тюрьмы, но уязвимый перед нелепой случайностью (в конце концов, на него могли просто наступить) в надежде найти успокоение взбудораженной душе.

Главная имперская тюрьма высилась на берегу Тиколы, на окраине Маргадена, возле внешнего кольца городских укреплений. С высоты птичьего полета она выглядела кубом со снятой верхней гранью - корпуса её, расположенные квадратом, были столь же высоки, сколь и длинны, а круглые башни, увитые, как и вся тюрьма, плющом едва не до половины, стояли на углах подобно увеличенным до чудовищных размеров шахматным фигурам.

В одной из башен на самом верхнем этаже и находился Октад, самый опасный государственный преступник империи. Он оказался единственным узником во всей башне - зато одновременно в ней находилось не менее сорока надзирателей, и в их обязанности входило не только предотвращение побега, но и полная изоляция преступника от людей. Специальным рескриптом Логана XV охране запрещалось подпускать к камере Октада всех лиц без исключения, даже особу его императорского величества. Только специально вывезенный из какой-то деревни престарелый глухонемой и неграмотный крестьянин удостоился уникального права ежедневно видеться с узником. Он приносил ему трижды в день пищу, раз в неделю наводил в камере относительный порядок, раз в месяц топил там же на верхнем этаже башни, баню для заключённого, менял его постельное и нательное белье.

Единственное окно в камере, откуда Октад выходил в течение последних пяти лет только в камеру напротив, чтобы попариться раз в месяц, было обращено в сторону тюремного двора, а не к привольной Тиколе, и, к тому же, находилось так высоко, что даже забравшись на единственный табурет, заключённый не мог увидеть в ничего, кроме неба.

На него и смотрел Октад, пристально и неотрывно, когда позади него раздался тонкий, режущий слух свист. Испуганно оглянувшись, старик увидел полупрозрачную сферу, внутри которой темнел чей-то силуэт. Арестант шумно вздохнул и замер, словно забыв или не решаясь выдохнуть. Его глаза, до странности ярко-голубые, чужие на старческом изможденном лице, широко распахнулись, и сияние волшебной сферы отразилось в них весёлыми блестками.

- Ты пришёл... - облегчённо выдохнул старик, увидев наконец юношу в богатой, но несвежей одежде, стоявшего перед ним с независимо отставленной чуть в сторону ногой.

- Пришёл, - буднично подтвердил Гони, тщательно пытаясь придать голосу жёсткость. - Ты должен многое рассказать мне, Октад.

- Я знаю, - спокойно кивнул тот в ответ, и пышные его седые усы вдруг шевельнулись скрывая улыбку, а от добродушно сузившихся глаз пучком разбежались лучики тонких морщин.

Седые кудри Октада ниспадали густыми волнами на костлявые плечи под густой белой рубахой навыпуск, скрывавшей его почти до колен, а острая птичья грудь была совсем не видна за широкой окладистой бородой, тоже белоснежной. Узник не стал по-хозяйски суетиться, ибо в этом не было нужды: на столе стоял небольшой кувшин с молоком, рядом с ним лежала краюха ржаного хлеба, прикрытая полотенцем, и ничего другого старик нежданному гостю предложить не мог.

- Ты кое-чему без меня научился, - удовлетворённо проговорил Октад.

Гони утвердительно кивнул, сглотнув комок горечи. На него вдруг навалилось всей тяжестью ожидание близкого откровения. Мучительная тайна его жизни будет открыта вот-вот, через несколько до удивления коротких минут. Не будучи в силах вынести тяжесть ожидания, Гони тихо спросил, уткнувшись взором в пол и страшась ответа:

- Кто я, Октад?

Старик снова улыбнулся в усы и пригладил коричневой жилистой рукой свою роскошную бороду.

- Пожалуй, тебе пора это узнать, - провозвестник истины выдержал задумчивую паузу. - Не жди от меня утешительных известий, Гони. Я вижу - тебя гнётёт сознание сверхчеловеческого долга, но ничего не поделаешь. Ты обязан исполнить его, ибо я создал тебя таким. - Октад с чувством глубокого самоуважения сел на некрашеный табурет и скупым жестом предложил другой Гони. - Я расскажу тебе всё по порядку, и если у тебя останутся вопросы, ты их мне задашь, - старик снова замолчал ненадолго, прикрыв глаза и пожёвывая губами, от чего усы смешно топорщились. - Много лет назад я стал учеником знаменитого алхимика в Каргасе. Он славился многими успешными опытами, о которых быстро становилось известно всему городу, потому что чаще всего он получал снадобья от всевозможных болезней и торговал ими по низкой цене, не забывая добавлять к ним при продаже и полезные советы по применению. Многие достойные господа мечтали заполучить его из тщеславия, а может, и меркантильных интересов, хотя в последнем никто из них не признался бы. Однажды какой-то взбалмошный барон даже похитил моего алхимика и спрятал в дальнем замке, затерянном среди мангровых лесов; но всего через несколько дней в Каргасе услышали непонятный гул, волнами прикатившийся из-за горизонта, затем увидели и столб дыма, а через неделю - преспокойно вернувшегося в город алхимика. Тогда его испугались даже люди, не желавшие ему никакого зла, и спрос на его снадобья резко упал - многие боялись, что невзначай обидели его и опасались ужасной кары.

Поскольку барон бесследно исчез, а на месте его замка тайно снаряжённая властями экспедиция обнаружила лишь груду камней, алхимика обвинили в преднамеренном убийстве дворянина и разрушении его собственности, после чего заключен в городскую тюрьму, чем привели в несказанный ужас заключённых и стражу. Мастерская была опечатана до суда и взята под охрану, а я остался совершенно один и без средств к существованию, ибо я сирота.

Шли дни, тюрьма по-прежнему стояла на своём месте, я жил на улице, что в мерингийском климате не приносит больших неудобств, и лишь два обстоятельства вселяли в страх в мою полудетскую душу.

Первое было скучным и банальным: власти искали меня как свидетеля. Со вторым дело обстояло гораздо хуже: каждую ночь, засыпая в чьём-нибудь саду, я видел один и тот же сон: ночь, знакомый дом с мастерской алхимика на первом этаже, но в окнах его никогда мною не виданный мертвенно-голубой свет и страдающий девичий зов изнутри, обращённый ко мне. Каждый раз я просыпался в холодном поту, а когда на третий день услышал в рыночной толпе разговоры о том, что по ночам окна мастерской алхимика светятся, а стражников по утрам находят сошедшими с ума от ужаса, я перестал спать, чтобы избежать вещего сна. Как ты понимаешь, долго это продолжаться не могло, и в конце концов очередной бессонной ночью я отправился в мастерскую, поскольку охрану с неё сняли за ненадобностью (к проклятому месту даже днём никто не отваживался подойти), а терпеть дальше постоянный страх не стало никакой возможности.

Окна действительно светились, и девичий крик наполнял мою душу то ли в бреду, то ли наяву. Сорвав с двери губернаторскую печать, я отпер её своим ключом и вошёл внутрь. Одно желание владело мной в ту минуту: прекратить бесконечную цепь душевных терзаний. Мастерская кишела голубыми змеями с белыми, будто вареными глазами. Они покрывали пол толстым слоем, извивались, сворачивались в кольца в кольца, обматывали мои босые ноги и дико шипели, когда я наступал на их холодные склизкие тела. Мертвенный свет исходил именно от них, но это волновало меня меньше всего. Лишь одна мысль, одно чувство наполняло моё существо: испепеляющее, самоубийственное желание поскорее найти и освободить ту, что так страшно звала меня.

Я учинил в мастерской настоящий разгром. На пол летели колбы и реторты с разноцветными растворами, змеи громко шипели и прыгали высоко вверх, обвивая мне шею и звонко шлёпаясь упругими тонкими телами о моё лицо, помещение заполнилось дымом и вонью, потому что пролитые химикаты смешивались и вступали в реакцию; наконец, я нашёл то, что искал. В дальнем углу стоял окованный железом сундук, к которому алхимик запрещал мне даже приближаться. Сбив огромный проржавевший замок и откинув тяжелую крышку, я обнаружил внутри прелестную девушку, описать которую не могу, потому что был просто ослеплён её достоинствами, и помню теперь лишь восхитительное чувство облегчения. Ужас, так долго терзавший меня, в мгновение ока сменился любовью к целому свету, в котором могло существовать такое милое создание. Она плакала от счастья и умоляла меня поскорее освободить её от варварских оков, терзавших её нежное тело, и я быстро сделал это, ибо в мастерской хранилось достаточно инструментов. Змеи все до единой исчезли, девушка неуверенно встала на ноги. Сладко потянулась, по-детски беззаботно улыбаясь, и коснулась ладошкой моей щеки. Прежде я никогда не имел дела с девицами и, разумеется, ни разу не целовался, и одним прикосновением, таким чувственным и тёплым, она покорила меня.

Я тогда не знал жизнь настолько хорошо, как спустя десятилетия, но моего опыта общения с людьми вполне хватало для удивления и появления тысячи вопросов к ней. Откуда она взялась в пустой мастерской, в запертом сундуке? Он долгое время оставался для меня обыкновенным предметом обстановки, я никогда не слышал из него никаких звуков - она всегда находилась в нём или её поместили туда лишь после ареста алхимика? Кто и зачем? Но я не задал ей ни единого вопроса.

Утром на улице собралась беснующаяся, перепившаяся для храбрости толпа. Здоровенные молодцы под одобрительное улюлюканье остальных били булыжниками окна и забрасывали через них горящую паклю, а мне совсем не было страшно. Девушка взяла меня за руку и величественно вывела в дверь к разъяренным горожанам. Я видел вблизи их красные, обезображенные безумными страстями рожи, их отвислые мокрые губы и вытаращенные белёсые глаза, напоённые ненавистью. Уверен, они хотели нас убить, но мы прошли сквозь них, как львы через стадо баранов, которым природа не позволяет первыми бросаться на хищников.

Много лет спустя я узнал, что в ту ночь алхимик умер в тюрьме, и стража нашла поутру лишь иссохшую мумию - жизнь была высосана из него вся без остатка и сразу, а не в течение нескольких месяцев, пока труп разлагается, раздавая последние остатки жизненной эссенции полчищам червей. Но тогда я, забыв обо всём на свете, последовал за Тианой (так звали девушку) в глубину эвкалиптовых лесов, где, кроме нас, на сотни лиг вокруг не было ни души.

Не знаю, стоит ли описывать те недолгие месяцы, что я наслаждался нашим одиночеством. Они так и остались в памяти - яркое, светлое, голосистое, безудержно весёлое существование среди торжественно тихого леса. Ловля солнечных зайчиков, смешные и неуклюжие прикосновения друг к другу, ночные купания в озере, когда брызги бриллиантами сверкали в лунном свете. Мне по-прежнему не приходило в голову спросить, почему алхимик держал её в столь ужасном плену; да и о каких вопросах могла идти речь, если я купался в её глазах, как в море, а её растрепанные ветром волосы были мне дороже всего золота мира.

В конце концов, она сама рассказала мне свою историю в выгодном для неё свете. Так я узнал, что алхимик похитил её у родителей в младенческом возрасте, чтобы посредством алхимических изысканий придать ей качества живого орудия, беспрекословно исполняющего его волю. Я представлял своего учителя угрюмым и неразговорчивым, но славным стариканом, который никогда не экономил на моей пище и одежде, поэтому рассказы Тианы об освежёванных трупах детей, рядами лежавших в его мастерской, я слушал с нескрываемым ужасом, нимало не сомневаясь в их правдивости.

Далее я узнал, что алхимик якобы достиг успеха в своих изысканиях, стоивших жизни десяткам младенцев, и произвёл в своей мастерской трёх человек, бывших продолжением его тела и разума: он получил как по три пары новых глаз, рук и ног. Каждую секунду своего существования он якобы видел окружающий мир не только своими, но и их глазами, как бы далеко от него они не находились - бессмертные, способные возродиться даже из собственного пепла после сожжения. Тиана, по её словам, была такой же, как и те трое, но она была первой, её превращение оказалось несовершенным, и она вырвалась из-под власти алхимика, оказавшись, в результате, в своей ужасной темнице, откуда не могла угрожать своему создателю.

Она поведала мне также, что те трое на свободе, они рано или поздно найдут нас, уничтожат меня и найдут более надёжную темницу для Тианы. Из рассказа следовал очень простой вывод: мы должны сотворить себе защитника. Такого же своего раба, как те - рабы алхимика. Однако, она знала далеко не все секреты изготовления подобных недочеловеков и заручилась моей поддержкой. Я, надо сказать, многому успел научиться за несколько лет, проведённых возле алхимика, и прямо-таки воспылал желанием помочь своей подруге, которой безраздельно верил, - Октад закашлялся, не спеша взял со стола кувшин, отпил немного молока, поставил кувшин обратно и тяжко вздохнул. - Да, я ей бесконечно верил, и это стало самой большой ошибкой в моей жизни.

Тиана утверждала, что недочеловек изготовляется путем помещения в брюшную полость обычного человека живой крысы, одурманенной особым препаратом. По её словам, основной составляющей колдовского вещества является сок эвкалиптовых листьев, в который следовало добавить в определённом соотношении сурьму, серу, кровь не родившегося ягненка и пыльцу цветка гонтикон, который растёт только в болотах на севере Мерингии и не приживается ни в каких других местностях. Наевшись этого снадобья, крыса цепенеет, а оказавшись внутри человека, вгрызается в его плоть, её слюна смешивается с человеческой кровью и постепенно превращает её в эликсир небытия. Крыса продолжает жить, её слюна по-прежнему поступает в человеческую плоть, восстанавливая расходуемую силу эликсира, превращающего человека в живого мертвеца.

Я верил Тиане безгранично, и в те немногие моменты, когда рассудок брал верх и нашёптывал мне вопросы о том, хорошо ли поступать с людьми так, как задумала моя повелительница, я отмахивался от них, старался побыстрее забыть и лишь предавался неге в объятиях своей единственной. Разумеется, я совершил безумный поход к северным болотам, откуда вернулся почти через год, покрытый последними лохмотьями одежды, струпьями от укусов насекомых и с жестокими приступами болотной лихорадки. Я был жёлт, как цыпленок, кости выпирали из-под кожи, язык опух от неистребимой жажды, но при мне был драгоценный, туго завязанный кожаный мешочек с пыльцой цветка гонтикон.

Октад запнулся на несколько секунд, шумно вздохнул и прикрыл глаза. Его изборождённое временем лицо застыло маской безразличия, но мелкие и редкие жесты, неловкая посадка головы и что-то ещё незаметное, но прозреваемое в его голосе и поведении выдавали стремительно нарастающее внутреннее напряжение, готовое прорваться в крик.

- Ты... - Гони, почти задавший вопрос, спохватился и побагровел от смущения, но, мысленно обругав себя страшными словами, договорил до конца. - Ты был... с ней?

- Нет, - буднично ответил старик, не открывая глаз. - Я даже ни разу не поцеловал её. Она несказанно обрадовалась моему возвращению, и до самой смерти я не забуду тех изъявлений восторга, которые видел тогда. Но она хотела моего поцелуя, очень хотела и добивалась его профессионально - не развязным приставанием, а исподволь, как бы случайными прикосновениями, короткими зовущими взглядами и прочими фокусами, от которых меня бросало то в жар, то в холод. Я был крайне робок с девушками, это меня и спасло.

- Спасло? - изумился Гони, борясь с ощущением змеиного холода под ложечкой.

- Да, спасло. Она не могла тратить слишком много времени на обольщение, но когда поняла это, его не осталось и на обыкновенное убийство.

- Убийство? Кого? Зачем?

- Ты задаешь сразу столько неразрешимых вопросов, мой мальчик, мне полагается просто пожать плечами. Я не знаю наверное, кто она, но будь проклят, если умру раньше неё. Поэтому помалкивай и внимательно слушай дальше, - Октад снова замолк ненадолго, медленно провёл по лицу ладонями сверху вниз, встряхнул седой гривой великолепных волос и продолжил повествование.

- Так вот, я принёс пыльцу цветка гонтикон в таком количестве, достаточном для десяти опытов; Тиана пришла в неописуемый восторг и в тот же день принялась за составление зелья. Я помогал ей, перемешивал и толок всяческие смеси сутки напролёт, лишая себя сна и еды ради спасения человечества вообще и Тианы в частности.

До сих пор помню наше убогое лесное жилище, охваченное полутьмой, и мою милую колдунью у очага, осторожно вычерчивающую длинной палочкой круги по дну котелка, наполненного очередной порцией кипящего варева. В такие моменты её лицо всегда выражало лишь ожидание. Настоящее Ожидание, сжигавшее её изнутри и не давшее покоя несколько недель, пока мы раз за разом повторяли один и тот же опыт, в который Тиана вносила неведомые мне изменения. Хижина насквозь пропиталась едким запахом проклятого снадобья, подружка моя по-мужски ругалась, но глаза её страшно сияли предвкушением счастья. Я не смогу тебе объяснить, чего в эти дни ждал я. Возможно, тоже счастья - счастья Тианы, добившейся цели и нашедшей надёжную защиту от жуткой опасности.

Она не посвящала меня в детали, и до сих пор я не знаю точного рецепта того лекарства, которое мы с ней наварили, но в один не слишком прекрасный день ей понадобилась живая крыса. Тиана сообщила мне новость утром, возле озера, где я плескался после бессонной ночи. Она не прыгала, не плясала, не пела, но столько торжества в её голосе не звенело даже в день моего триумфального возвращения из мерингийских болот. Она зашла по колени в воду, юбка её плыла на поверхности, постепенно темнея и все плотнее пеленая её стройные ноги, а лицо её со смешным мазком копоти на носу было умиротворено.

И я отправился к людям, добыл треклятую крысу, совершенно не думая о том, кто падёт жертвой чудовищного колдовства; я думал, что моя Тиана станет наконец спокойна и счастлива, но никому не советую судить за глупость и нравственную слепоту влюблённого мальчишку. В конце концов, в наибольшей опасности находился я сам.

Той же ночью, когда крыса в железной клетке заняла почётное место у очага, всё и случилось. Скажу сразу - совсем не то, что я ждал. Тиана была особенно настойчива в своём стремлении обольстить меня, перейдя обычные рамки приличия. Она сбросила с себя одежду и юркнула на моё ложе, рискуя свести меня с ума своими отчаянными ласками. Я витал в небесах, в безбрежном пространстве, умирал и воскресал в упоении восторга, но не мог заставить себя коснуться её горячих, ждущих губ. По простоте душевной я боялся неосторожным поступком убить очарование неповторимости, хотя, разумеется, и все остальные наши забавы вовсе не были нашим частным изобретением. Видно, рок меня хранил от беды, ибо, измученный страстями, я всё же заснул, так и не исполнив старинного желания Тианы, а проснулся под утро от ничтожного шороха, хотя прежде даже гроза не могла меня разбудить. Открыв слипающиеся глаза, в сером предрассветном мареве я увидел силуэт обнажённой девушки, неуверенной походкой выходящей наружу. Испугавшись, что она заболела или переживает несвершившееся ночью, я окликнул её и, ещё не отойдя как следует ото сна, развинченными неуверенными движениями последовал за ней.

Тиана оглянулась - лицо её до неузнаваемости исказила гримаса боли - и, не сказав ни слова, пошла дальше на берег озера. Я бежал за ней, спотыкаясь и крича в уверенности, что она намерена свести счеты с жизнью из-за моей жестокости, а на самом деле в тот момент ей не было до меня ни малейшего дела. Тиана оттолкнула меня холодной как рыба рукой, побежала, а потом поползла по прохладному утреннему песку, оставляя за собой глубокую борозду. Я остановился в ужасе, готовый разрыдаться, и она замерла, а затем, содрогнувшись всем телом, не то закричала, не то гулко, утробно застонала, да так, что я смертельно похолодел и отступил на шаг. Корчась в судорогах, она перевернулась на спину, и я увидел её потемневшее лицо, вытаращенные, почти вылезшие из орбит и сияющие белками глаза, её разодранный криком рот и безобразно вздувшиеся на шее жилы. Кто-то поспешит осудить меня за бездействие, но, к счастью, страх парализовал меня, и я лишь безвольно наблюдал за происходящим со стороны.

Уже через несколько минут Тиана оборвала крик, чем-то поперхнувшись, затем закашлялась натужно, постанывая между приступами и вороша мелкий песок беспокойными пятками и ладонями. Когда, наконец, изо рта её хлынула, пузырясь, чёрная жидкость, и внезапно застывшее тело колдуньи стало заметно опухать, мне не стало страшнее - я и так уже едва был жив от первобытного ужаса - я ощутил чувство растущего удовлетворения, ибо явно близился финал кошмарной сцены. Но Тиана набухала долго, несколько часов, чёрная жидкость вокруг её губ успела высохнуть и пристать отдельными чешуйками к неимоверно натянувшейся коже, а все её тело уподобилось огромной плюшевой игрушке с бревноподобными конечностями и раздутым неестественно цилиндрической формы туловищем. А потом её тонкая девичья кожа звонко лопнула, веером хлестнула во все стороны всё та же чёрная жидкость, испятнавшая песок на десятки локтей вокруг, и из лохмотьев опавшей кожи неуклюже выпросталась чешуйчатое лупоглазое беззубое чудовище, чей хвост, развернувшись подобно освобождённой пружине, взмел целый смерч подсохшего на солнце песка.

Гони повёл плечам, спасаясь от противного озноба. Собственные воспоминания заворочались у него в голове, вызвав прилив тошноты.

- Она... оно... это существо... - юнга окончательно запутался в формулировках и поспешил решительно закончить. - Эта мерзость была с паучьими лапами и покрыта слизью?

- Вовсе нет, - удивился Октад. - Она была чем-то вроде огромной ящерицы, и шкура её на вид была мокрой только из-за той черной жидкости, о которой я говорил. А что, тебе довелось встретить то чудо, о котором ты спросил?

- Довелось, - потускнел Гони. - И что интересно, оно тоже вылезло из прелестной девушки, которая домогалась от меня поцелуя.

Октад насторожился. Его удивительно голубые глаза блеснули под косматыми бровями:

- Где ты её встретил?

- На плато Орукан.

Старик устало закрыл глаза, откинув назад голову. Седые локоны на его плечах пришли в движение и снова замерли, послушные своему хозяину.

- Это она, мой мальчик, это она. Она все-таки подобралась к тебе. Но, однако, тем более сейчас я должен рассказать об этом существе. Всё зло мира Тиана вобрала в себя с моей помощью, но остановить её должен ты, ибо я слаб.

- Господи, Октад! - Гони пружинисто вскочил на ноги в приступе бессильной ярости. - Мало того, что я должен уничтожить империю, так еще, оказывается, я должен остановить какое-то волшебное чудище! Почему посторонние люди знают обо мне такие вещи, о которых я сам не подозреваю? Я очень устал, Октад. Куда-то зачем-то иду, что-то делаю, иногда просто невозможное, и все это потому, что совершенно разные люди, никогда в жизни прежде меня не видевшие, наговорили мне обо мне же множество удивительных вещей. А я, между прочим, даже не знаю, кто мои родители и откуда я родом.

Старик безмятежно выслушал своего воспитанника до конца, опустив глаза долу, а затем буднично, тоном человека, извещающего, что вчера он сильно переел и имел в результате проблемы с желудком, сообщил:

- У тебя никогда не было родителей, мой мальчик. Я создал тебя собственными руками из пыли и тлена, чтобы оправдаться перед миром.


3


В первый момент герцог Ларт не понял причины своего пробуждения. В его замутнённом предутренним сном сознании ещё носились видения, вызванные к призрачной жизни властью ночи. Герцог растерянно тёр глаза в полной темноте, ничего не понимая, но чувствуя тяжелый дух близкой опасности, и уже через минуту или две всё встало на свои места: дом начальника Тайной канцелярии, почтительно тихий даже днём, был наполнен далёкими, но явно возбуждёнными мужскими голосами.

"Началось, - с неожиданным для самого себя равнодушием подумал Ларт. - Прежде, чем бежать с тонущего корабля, крысы решили под шумок свести старые счеты".

- Ваша светлость! - ворвался в комнату всполошённый старый лакей. - Мятежники! Они идут сюда якобы с приказом императора о вашем аресте!

- Кто их ведёт? - Герцог тяжело поднял свою тушу с кровати и водрузил её на короткие толстые ножки. - Подожди, впрочем, сейчас сам угадаю: главный министр?

- Так точно, ваша светлость! - лакей хотел молитвенно сложить руки на груди, но, так как он держал свечу, жест получился чересчур томным. Изборождённое глубокими морщинами лицо старика выражало высшую степень восхищения государственным умом хозяина и одновременно величайшее сострадание его печальной участи.

- Одеваться, - плоским голосом буркнул герцог, нетерпеливо огладил пышными ручками свои бока под ниспадающей до самого пола ночной рубашкой и быстро добавил, заметив привычное движение лакея. - Ширма ни к чему. Эти люди вошли сюда не затем, чтобы остановиться перед столь ничтожным препятствием.

Кто знает, о чём думает человек, идущий на смертельно опасное дело? О долге, о судьбах родины, о своём детстве, любимой женщине или о чём-либо ином, но в безумном раже самопожертвования он готов пойти до конца, не останавливаясь на краю пропасти ради спасения собственной жизни, а потому неконтролируемая ярость бурлит в его душе, глаза налиты кровью и, даже увидев частокол копий и секир, такой человек бросится вперёд с нечленораздельным воплем самоубийцы, чтобы умереть с восторгом, но довести свою миссию до естественного конца.

Гвардейцы, которые бежали, освещая себе дорогу факелами, по гулким анфиладам герцогского дворца к его спальне, были как раз такими людьми. тяжело громыхая доспехами, с мечами наизготовку, на каждом шагу готовясь к бою со стражниками Тайной канцелярии, они ворвались наконец в искомое помещение и растерянно остановились, не сразу опознав в огромном бесформенном белом пятне абсолютно голого герцога Ларта, не спеша одевавшегося с помощью лакея.

- В чём дело? - тихо спросил Ларт с той интонацией, которая повергала в ужас империю. - У вас для меня срочное сообщение?

Солдаты недоумённо молчали, озадаченно переглядывались и по-мальчишески робко подталкивая друг друга локтями с целью принудить товарища первым сделать опасный шаг. По долгу службы хорошо изучивший человеческую природу герцог разоружил мятежников без применения силы, но успех его оказался временным. Скрежеща панцирем о латы своих подчинённых, сквозь толпу предателей в комнату ворвался Гур, запыхавшийся от продолжительного бега, и выпалил без паузы, не смущаясь внешним видом Ларта:

- Имею высочайшее предписание о вашем аресте, герцог. Собирайтесь поживей.

Спальню довольно ярко освещали факелы гвардейцев, и они отчётливо видели насмерть перепуганного лакея с кружевными панталонами недавнего вершителя человеческих судеб в вытянутых перед собой дрожащих руках и жирное безволосое тело самого герцога, огромный живот которого колыхался при каждом движении своего обладателя подобно бурдюку старого вина.

- Здравствуйте, экселенц, - приветливо обратился Ларт к Гуру, по-прежнему не делая попыток одеться. - Вы, как всегда, опаздываете с мудрыми решениями. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

- Не стройте из себя дурачка, герцог, - вспылил Гур. - Если не хотите отправиться в тюрьму в голом виде, немедленно одевайтесь.

- Ах, в тюрьму! - Ларт радушно похлопал себя ладошками по животу, вновь приведя его в движение. - Бьюсь об заклад, вы намерены поселить меня в камеру, освобождённую Октадом.

- Да, - с каждой минутой нелепой перепалки Гур раздражался всё больше, но не знал, как её закончить. - Однако, вы окажетесь там, а не в могиле, только в том случае, если будете беспрекословно мне подчиняться.

- Помилуйте, экселенц, - недоумённо воскликнул арестант. - Неужели у вас хватит духу убить безоружного, да к тому же и совершенно голого человека?

- Тем лучше, раздадим вашу одежду тем, кто в ней больше нуждается.

Ларт заливисто, от всей души расхохотался, отчего его рыхлое тело живо заколыхалось, рискуя расплескать обширные запасы жира, спрятанные под кожей:

- Ах, экселенц, экселенц! Тем, кто одевается в чужие обноски, придётся влезать в моё платье не меньше, чем по трое, ибо среди них людей моей комплекции практически не встречается.

- Все, чего вы добьетесь своим вызывающим поведением, герцог - лишь унизительные побои. Не заставляйте меня применять крайние меры.

Даже в пляшущем свете факелов Ларт разглядел мертвенную бледность, всегда проступавшую на лице главного министра в редкие минуты, когда тот неимоверным усилием воли подавлял приступ бешенства.

- Вы волнуетесь, экселенц... - мягко, но почти укоризненно произнёс герцог. - Это и понятно - ведь никто не может поручиться за то, что мой арест или худшая неприятность не послужит сигналом какому-нибудь из многочисленных мерзавцев Маргадена исполнить уже оплаченную работу по устранению из жизни, например, одной нашей общей знакомой.

- Герцог, вы подлец! - проорал Гур фразу, которую давно уже мечтал швырнуть в лицо своему давнему противнику.

- А вы, экселенц? - вкрадчиво спросил Ларт. - Разве ваш друг Драгант не окажется за решёткой из-за того ничтожного клочка бумаги, который я у него прямо-таки вымучил наперекор его натуре. И всего-то навсего письменное согласие считать окончательными и подлежащими исполнению исключительно мои приказы! Вы же прекрасно знаете, экселенц, что фактически гвардия и так подчиняется мне в силу малолетства нашего доброго императора. Кстати, экселенц, каким образом вы умудрились выудить это письмо из моего секретера? Для этого следовало подкупить меня самого и никого другого, но я не помню за собой такого грехопадения.

Болтовня герцога вывела Гура из равновесия. Ему было мучительно стыдно признаться, что письмо генерала он видел в доме леди Кластер и что он, главный министр империи, выполняет опасное поручение ненормальной дамочки, словно свихнувшийся от любви юнец. Как известно, простейший способ выйти из унизительного положения - унизить ближнего своего настолько, чтобы оказаться выше него; и Гур, движимый секундным желанием немедленно прекратить изощрённо издевательские тирады собеседника (хотя тот, в частности, искренне хотел просто узнать, где именно дала сбой тщательно продуманная система охраны секретных сведений), не снимая перчатки, отвесил герцогу пощечину, которая прозвучала, как шлёпок пониже спины.

Ларт пошатнулся и остолбенел. Привычка повелевать и видеть страх окружающих так глубоко укоренилась в нем, что даже в своём плачевном положении он не ожидал столь жестокого обращения. А Гур, желая заглушить чувство стыда, порождённое недостойным поступком, мстительно произнёс:

- В завершение нашей милой беседы могу сообщить вам, герцог, что молодой человек, за которым вы так долго охотились и смерти которого так бесцеремонно радовались, в настоящее время находится в Маргадене и приступает к исполнению своей миссии.

Герцог попятился на несколько шагов в тёмный угол, превратившись в бесформенную груду, туда же юркнул за ним старик-лакей, в ужасе прижимающий хозяйские панталоны к тощей груди.

- Врёшь, - раздалось из угла тихое шипение.

Ничего не ответив, Гур жестом приказал одному из гвардейцев осветить убежище герцога, и тот послушно продвинулся вперёд, подняв факел над головой. Ларт стоял, безвольно опустив руки, а потухшие глаза его сверлили живот главного министра.

- Врёшь. Не докажешь, - глухо пробормотал арестант в тщетной надежде убедить себя, что не всё потеряно.

- А я и не собираюсь доказывать, - самодовольно повёл плечами Гур, получая неописуемое, поистине физическое удовольствие от лицезрения поверженного противника. Он совершенно забыл и о недавней слабости, и о незавидном своём положении в иерархии мятежников, и обо всём, что могло как-то умалить его в собственных глазах. Он жил лишь ощущением торжества, хотя Гони спасся без его помощи, и операцию по свержению всесильного герцога подготовили другие - зато он лично и непосредственно сверг Ларта с пьедестала власти и наблюдал его падение.

- Помилуйте, сударь, - плакал лакей, подтирая сухим кулачком стекающие по щекам безвольные слезы. - Зачем же так-то, сударь... Ну арестуйте, как положено, сдайте, куда следует, а так-то зачем?

Однообразные стариковские причитания, прерываемые всхлипами и шмыганьем, несколько минут царствовали в абсолютной тишине, пока Гур не прервал их раздражённым выкриком:

- Заткнись!

Лакей испуганно замолчал, зато снаружи раздались близкие женские голоса, надрывно звенящие на высоких нотах. Гур поморщился:

- Тьфу, черт! Бабы ещё набежали. Давай, старик, одевай барина, нам пора.

- Пропустите меня, негодяи! Пропустите немедленно! Мерзавцы, как вы смеете! - герцогиня билась о стену гвардейских панцирей, но не могла даже поколебать её своими женскими силами. Чепец её смешно сбился на бок, из-под него выбились длинные каштановые пряди и упали на пышную грудь, едва прикрытую пеньюаром.

- Герцогиня, прекратите истерику! - прикрикнул главный министр. - Ваш муж арестован как заговорщик против престола, и вам не пристало столь бурно выражать возмущение притеснением государственного преступника.

Гур понимал, что сказал гадость, но лишь испытал чувство низкого удовлетворения местью за годы демонстративного своеволия начальника Тайной канцелярии, который за три года правления Логана XV взял в привычку по поводу и без повода демонстрировать окружающим, что реальная власть в стране принадлежит не Гуру, и уж тем более не юному императору, а ему, герцогу Ларту.

- Я мог придавить тебя, угрюмо выдавил арестант.

- Ты многое мог, - великодушно согласился Гур, борясь с тошнотворно сильным желанием ударить герцога ещё раз. - Я даже думаю, будь у тебя поменьше власти, ты бы не кончил так печально. Берите его.

Последняя фраза главного министра относилась к гвардейцам, двое из которых тут же шагнули вперёд, подчинившись жесту сержанта. В это мгновение Гур усомнился в реальности происходящего - так фантастично смотрелась полутемная спальня с голым начальником Тайной канцелярии и окружавшими его солдатами. Прыгающие тени от мятущегося пламени факелов превращали комнату в персональный ад герцога Ларта, где обязанности сатаны исполнял Гур.

Низвергнутый с вершины власти механически, словно гигантская кукла, сделал ещё несколько шагов назад, упёршись жирной спиной в стену. Попытавшийся загородить его своей тощей грудью лакей полетел на пол, грубо отброшенный лёгким движением солдатской руки и, когда пальцы гвардейцев должны уже были сжаться на запястьях арестанта, тот вдруг истошно, по-бабьи пронзительно, завизжал и бросился вперёд с отчаянием труса. Он смог прорваться между двумя подошедшими к нему солдатами, которые оторопели от неожиданности, и мощно врезался в самую гущу стальных панцирей, протаранив и её до самой середины, но не далее. Гвардейцы повалили его на пол и, к позднейшему удивлению для самих себя, принялись нещадно его избивать, получив, наконец, возможность выместить на высокопоставленном чиновнике, олицетворявшем так долго само государство, всю их злобу, накопленную за годы тяжёлой службы. Услышав это, герцогиня и сбившиеся вокруг неё многочисленные родственники, приживалы и прочие обитатели дома подняли разноголосый крик, способный, казалось, поднять мертвеца из гроба.

Гур отстранённо наблюдал за событиями, отчаявшись придать им благородно-освободительный для общества вид. От торжественно-возбуждённого настроения, владевшего им в момент восшествия в спальню герцога не осталось и следа.

- Хватит, несите его! - гаркнул Гур, желая побыстрее закончить оказавшееся вдруг таким неприятным дело и переступил с ноги на ногу, вспомнив, что не может выйти из комнаты первым, так как дверь плотно закупорена роднёй Ларта.

Солдаты поволокли к выходу окровавленную тушу Ларта, бесцеремонно расталкивая и избивая пытавшихся остановить их женщин. Их ругань и крики домочадцев удалялись в гулкую пустоту анфилады вместе с ярким в абсолютной темноте ореолом факельного света, в котором поблескивало золото и хрусталь безумно дорогой обстановки дворца.

Гур проводил процессию долгим взглядом, задумался о чем-то своем, глубоко личном, что не доверил бы ни одной живой душе на этом свете, а затем, словно очнувшись от тяжёлого забытья, с удивлением обнаружил, что остался совершенно один, грязно выругался и зашагал к выходу: ему следовало ещё перевезти семью арестованного в другой дом, начать тщательный обыск и по его завершении опечатать помещения.


4


Гони ощущал себя лежащим в яме с гниющими отбросами. Он не чувствовал боли, только стыд - словно десятки смеющихся лиц смотрят на него сверху, съёживаясь в издевательские рожи, а он, беззащитный, пытается спасти остатки своей гордости, притворяясь равнодушным ко всему сущему. "И стоило ради этого так долго ждать встречи с Октадом, - оглушённо думал он. - Ради того, чтобы узнать наконец, что я вовсе не человек, а урод, созданный колдуном для утехи своего самолюбия".

- Подобные новости узнавать неприятно, - участливо произнёс Октад, - Я понимаю, что любые слова утешения будут не к месту, поэтому не собираюсь тебя утешать. Знай главное - ты не отщепенец или недочеловек, а совершеннейший представитель людской породы, созданный для великих свершений. - Октад многозначительно поднял длинный палец. - Специально для великих свершений. У тебя нет и никогда не было родственников, тем более достойны твоего внимания люди, ежедневно встречаемые тобой на пути к совершенству. - Октад заметно разволновался, речь его стала несуразно выспренной и с каждым словом раздражала Гони всё сильнее и сильнее, что не смогло укрыться от усталых стариковских глаз. - Впрочем, обо всём по порядку. Ты хочешь меня слушать?

Юнга был настолько выбит из колеи, что не сразу понял, о чём спрашивает Октад. А когда вспомнил, то внутренне взорвался бессильной злобой на старика, способного походя обрушить на человека уничтожительное известие, а затем, как ни в чём ни бывало, продолжить свои старческие воспоминания о светлой поре юности. "Впрочем, не такой уж и светлой, - осёкся на полумысли Гони. - Эта его Тиана... Неужели я встретился тогда с ней? Если мой поцелуй такая большая ценность, то не мешает дослушать до конца историю моего появления на свет - глядишь, сумею распорядиться своим достоянием с большим толком". Голубые глаза Октада поедали ученика неотступно и методично, вычленяя из общего ряда все внешние проявления его чувств, выдающие готовность юнги окунуться в свою судьбу с головой, забыв о неприятных перипетиях своего рождения. Так и не дождавшись устного ответа, но твёрдо убедившись в положительном решении ученика, Октад заговорил прежним ровным голосом, предназначенным вести за собой толпы поклонников.

- Если память мне не изменяет, я остановился на сцене вылупления чешуйчатого чудовища из тела Тианы. Врагу не пожелаю увидеть такое: верный способ переломить свою жизнь пополам, прокляв её первую половину и посвятив вторую достижению одной-единственной цели. Так и я - увидел, как чудовище лениво искупалось в озере, сверкая на солнце мокрой чешуей, уныло посмотрело на меня и ушло в лес. Я вернулся в хижину, где нашёл пустую миску из-под удавшегося снадобья и выпотрошенную крысу, кровью которой, казалось, было забрызгано всё вокруг; понял, что меня подло обманули, использовав для достижения низких и даже страшных целей; в итоге решил исправить свою ошибку.

Предусмотрительности Тианы хватило даже на то, чтобы тщательно вымыть чашку, но рвение моё было таково, что я собрал мокрый песок с того места, куда она вылила воду с остатками своего (и моего тоже!) зелья, тщательно завернул крысиный труп в какое-то тряпье, обильно пересыпал его специями и природными благовониями (которые моя коварная хозяйка охотно использовала соответственно в стряпне и соблазнении моей скромной особы), дабы бренные останки не слишком досаждали мне запахом разлагающейся плоти во время предстоящего долгого путешествия, собрал скромные пожитки и тут же двинулся в путь.

Я направлялся в обитель святого Дельмарка, расположенную в горах Скофании, в которой в своё время воспитывался мой алхимик и о которой он мне часто рассказывал. Я знал, что монахи там в огромных количествах тратят церковные деньги на борьбу со всеми проявлениями нечистой силы, и лучших учёных не сыскать во всей Лемурии, поэтому решил довериться им, хотя не знал даже, крещён ли я, ибо не помнил ни своих родителей, ни самого детства. Дорогу описывать не буду, так как у нас нет сейчас времени для хорового плача; скажу только, что временами я боролся со жгучим желанием сожрать свою изрядно провонявшую ношу, но приходилось довольствоваться белыми червями, которых я ежевечерне выбирал из неё чтобы донести хоть что-нибудь до заветной цели, а к воротам монастыря приполз среди зимы на четвереньках и с босыми ногами, потому что остатки моих нищенских опорок накануне отняли какие-то бродяги, оставившие мне по до сих пор непонятной причине подобие верхней одежды, позволившее мне не умереть от холода в последнюю ночь беспримерного пути. Одним словом, монахи подобрали-таки меня в снегу, отогрели, накормили и, едва обретя способность говорить, я изложил им смысл своего визита и предъявил вещественные доказательства. Они отобрали у меня то, что я показал, и несколько месяцев кормили и одевали даром, что мне очень нравилось (по сей день те недели остаются лучшими в моей жизни), а затем настоятель сказал мне, пряча глаза, что им удалось установить некоторые крайне важные обстоятельства свершившегося превращения Тианы, но дать ответы на все вопросы может только один человек, отшельник, живущий ещё выше в горах. Причина замешательства настоятеля стала известна очень скоро - отшельник был отлучён от церкви за богопротивные эксперименты, которые сам настоятель, тем не менее, считал совершенно необходимым звеном в цепи, призванной сковать зло в земном мире. "Церковь осуждает алхимию и колдовство, сын мой, - удручённо говорил настоятель. - Но с чарами зла можно бороться лишь чарами добра, и никто не должен вставать на пути человека, обратившего против тёмных сил их собственное оружие". Я и сейчас несведущ в религиозных делах, но тогда я и на йоту не смог оценить мужество церковнослужителя, пошедшего против иерархов церкви.

Я воспринял его поступок как должное, принял от монахов теплую одежду, запасы пищи и воды, а также самое главное - увесистый пергаментный свиток, где были подробно изложены результаты научных изысканий моих добропорядочных хозяев, и двинулся ещё выше в горы, руководствуясь лишь устными объяснениями, как найти жильё отшельника. Его звали Юрдель и, что сейчас представляется мне совершенно невероятным, я нашёл его пещеру всего лишь через неделю, хотя раз пять сбивался с пути и был вынужден возвращаться, возобновляя поиски едва ли не с нуля.

Юрдель внимательно меня выслушал, ещё внимательнее изучил содержание свитка, и затем несколько дней сам исследовал, сидя у костра, материальные свидетельства преображения Тианы, почти восхищённо покачивая головой, и сказал мне: "Твоя подружка сделала почти невозможное, и выпускать её на волю было совершенно ни к чему. Я читал о подобном в древних трактатах, но был уверен, что никогда не столкнусь с таким ужасом в жизни. - Здесь Юрдель иронично вздохнул, словно новость его позабавила. - Существует заклинание, доступное лишь немногим, которое несколько веков тому назад изобрел один очень весёлый человек, страстно желавший осчастливить всех людей скопом, не спрашивая их позволения. Он был талантлив, даже гениален, и ему хватило его обычной человеческой жизни, чтобы найти магическую формулу субстанции счастья. Будучи весёлым, а после сделанного открытия и самым счастливым человеком, он полагал таковыми и всех, кто окружал его, поэтому никогда не делал тайны из своих изысканий и их впечатляющего итога. Десятилетиями над ним смеялись, издевались, считали сумасшедшим, а когда он объявил о победе, то все, кроме одного человека, сочли его опасно помешанным, готовым отравить своим снадобьем ни в чём не повинных людей, и власти бросили его в подземную тюрьму, откуда не только никого не выпускали, но не выносили даже тела умерших, и заключённые сами избавлялись от них, как могли. Лабораторию изобретателя счастья разрушили, но в погроме участвовал тот единственный человек, кто поверил уничтоженному гению - это был, к сожалению, никому не известный чёрный маг по имени Церум, задавшийся целью, прямо противоположной той, которая довела до тюрьмы талантливого весельчака. Иными словами, он мечтал стать властелином мира, но, поскольку, как ты понимаешь, своими планами он ни с кем не делился, погромщики считали его безобидным и верным единомышленником, а посему в общем бедламе не обратили внимания на то, что некоторые вещи он прятал под одеждой, ибо каждый из них старался присвоить всё, казавшееся ценным. Только одни считали таковым золото, другие - выпивку и хорошую закуску, а Церум успел спасти от уничтожения само открытие весёлого гения, которое остальные считали несуществующим.

Надо признать действие лекарства для счастья гениально простым: принявший его терял способность к унынию, но зато приобретал совершенно непоколебимую уверенность в своих силах и веру в успех. Одурманенный коварным зельем человек мог стремиться к поставленной цели всю жизнь, как бы недостижима она ни была, и при этом ежечасно, ежедневно ждать успеха, не зная отчаяния. Создавая свою формулу, весельчак совершенно не думал о том, что у разных людей разные цели, далеко не всегда благородные, и разные средства их достижения - иногда чудовищные. То ли он собирался распределять его лично, то ли просто в своём одухотворенном затворничестве забыл о существовании злых людей, но так или иначе, а лекарством завладел Церум и, наглотавшись его, достиг ценой невероятного терпения и веры в себя ещё более фантастических результатов: он создал своими руками новый разум.

Подобрав на улице умиравшую от голода девочку-сироту, Церум вселил в неё сознание прирождённой рабыни, страстно боявшейся свободы и считавшей его, Церума, своим полноправным хозяином и благодетелем. Маг пришёл в восторг от первого успеха, закатил на радостях пьянку в полном одиночестве, доведя себя до совершенно бесподобного состояния с полной потерей осмысленной речи и контролируемых движений - сказалась разрядка после нескольких десятилетий напряжённого ежедневного труда. Желая угодить хозяину, рабыня с неимоверными усилиями отволокла его на кровать, раздела и пошла спать, а ночью, как водится, пьяного стошнило, и он захлебнулся собственной блевотиной. Однако, маги почти бессмертны и от таких пустяков не умирают, поэтому Церум в общем остался жив, но как бы парализован, ибо для полного Воскресения кто-то должен был прочистить ему дыхательные пути. Девочка, в силу недостаточного жизненного опыта, этого не знала и существование Церума начиная с того дня представляло собой цикл, состоящий из воскресения на минуту или меньше, попыток позвать на помощь или перевернуться на живот с тем, чтобы рвотная масса вывалилась изо рта, но времени каждый раз не хватало, и цикл завершался очередной смертью на следующие несколько мгновений. Так продолжалось день, второй, третий, и в девочке, которая не могла есть и пить, а без разрешения хозяина не имела права позвать в дом чужих людей, вступили в противоборство две великих силы: Разум и Голод. На десятый день созданный магом разум сдался и сошедшая с ума рабыня кинулась на поиски пропитания.

В доме Церума, который отличался редкостной скаредностью, всё ценное, включая продукты питания, было заперто в надёжных местах на заговорённые замки, и безумная девочка лишь обломала ногти, пытаясь взломать хоть одно из многочисленных хранилищ, а затем набросилась на единственную сравнительно съедобную субстанцию, которая была ей доступна: на самого Церума. Она рвала его тело молодыми острыми зубами, упивалась его кровью и объедалась его мясом, которое оставалось свежим и через неделю, и через две, так как бедолага по-прежнему оставался живым. В конце концов безумная добралась до его сердца, и, съев его, впитала в себя животворящий сок магии, содержащийся в тканях этого неутомимого органа. Нельзя сказать, что в результате она вновь обрела разум, скорее наоборот: к владевшим ею инстинктам добавилась лишь магическая тоска, зовущая к недостижимому совершенству в данном случае зла, ибо Церум был чёрный маг.

- Ты рассказываешь о Тиане? - прервал рассказчика Гони.

- Я задал Юрделю тот же вопрос, - усмехнулся в усы Октад. - И он тоже не ответил мне прямо, а сказал только, что ни в чём нельзя быть уверенным, если хочешь никогда не обманываться в ожиданиях.

- Ладно, пусть не наверняка, - настаивал Гони, - но ты думаешь, что это она?

- Нам не остаётся ничего другого, - вздохнул старик. - Мы можем только надеяться, что наша с тобой Тиана - это та самая безумная девочка, поскольку ни один человек из тех, кого я знаю, кого читал и о ком слышал, ничего не сказал о какой-либо ещё девочке, способной вытворять такое. Поскольку история с Церумом случилась несколько столетий тому назад, можно также предположить, что эту нестареющую девочку кто-то сумел неизвестно когда заключить в сундук, откуда я её и выпустил.

Создатель и его творение замолчали на несколько долгих минут, спаянные общей мыслью, а затем Гони дико, безудержно расхохотался, судорожно хватая ртом воздух между приступами смеха. Октад, без малейших признаков удивления в голубых глазах, наблюдал за ним.

- И ты посвятил всю свою жизнь созданию меня, - горько выдавил из себя мессия, слегка отдышавшись.

- Да, - просто ответил старик. - Я остался с Юрделем и поклялся не спускаться с гор до тех пор, пока не найду средство исправить свою чудовищную ошибку.

- Так я - средство? - вскинулся юнга.

- Ты создан как средство, - бесстрастно подтвердил Октад. - Но уже сейчас ты намного больше и можешь ещё поразить империю сверхчеловеческими деяниями, если не сойдёшь с тропы познания.

Они опять замолчали, терзаемые сомнениями, смотрели друг на друга и отводили глаза, стесняясь выразить неразумение вслух.

- Гони, - глухо заговорил наконец Октад, - я прожил в пещере несколько десятилетий, чтобы обрести тебя. Замерзал, голодал, тридцать лет после смерти Юрделя не видел ни единого человеческого лица, вгрызаясь в знания, как клещ в живую плоть. У меня не было лекарства для счастья и месяцами, годами, я боролся с жестоким отчаянием, способным привести меня к самоубийству. Столько труда, таланта и мечтаний вложено в тебя... Ты не смеешь считать себя ущербным. Я могу объяснить тебе... - старик мучительно собирался с мыслями. - Тиана владеет людьми. Она может смотреть глазами любого человека, говорить за любого, любого понуждать к действиям... Даже меня она может заставить, но тебя - нет. Если ты скрываешься от людей, то прячешься и от нее, поскольку она найдет тебя только в том случае, если кто-нибудь из простых смертных узнает тебя. И сейчас она смотрит на тебя моими глазами, хотя я знаю это и пытаюсь с ней бороться. Я же был с ней знаком, резвился в озере, видел её превращение, знаю, в конце концов, что она существует и что из себя представляет; теперь я для неё - крепкий орешек. Но ты можешь уничтожить её, а не только успешно обороняться. Для этого ты создан, это - твоя миссия. Поэтому я и бросил тебя в лесу: со мной ты всегда был бы на глазах у Тианы.

- А не мог, уходя, всё мне рассказать? - обиженно буркнул Гони.

- Конечно, не мог, - пожал плечами Октад. Говорить подобные вещи ребёнку - почти преступление. Другое дело сейчас, когда ты созрел уже настолько, что даже стены имперской тюрьмы для тебя не препятствие.

Юнга вздохнул тяжело и прерывисто, словно сдерживая рыдания. Встреча, которую он ждал с надеждой на облегчение несомого им бремени заканчивалась прямо противоположным образом. Если раньше он был хотя бы человеком среди людей, относившихся к нему не так, как ему хотелось, то отныне он оставался совершенно, душераздирающе один, потерянным существом в окружении многочисленного племени, сплочённого сознанием родственной близости среди остального мира.

- Они... - Гони прервался, чтобы незаметно сморгнуть предательскую слезу, выступившую в уголке глаза, - они говорят, я должен стать властелином... Или сделать им кого захочу. А ты говоришь: Тиана. Мне надо их бросить?

- Не знаю, - равнодушно пожал плечами Октад. - Ни у кого не спрашивай совета, она обо всём узнает. Все решения ты должен принимать сам, в себе. Я же просто не могу тебе помочь, даже если бы захотел.

- Я видел, как Умрак разговаривал с каким-то соколом, который держался с ним как повелитель...

- Понятия не имею ни о каком соколе. Пойми, наконец, Гони: почти вся моя жизнь прошла в уединенной пещере в горах Скофании, где я творил тебя и не думал ни о чём другом. Затем десять лет с тобой в лесу и пять в этой тюрьме. Весь мой жизненный опыт, всё познание - это ты.

- А ещё вот... - Гони торопливо принялся шарить в своей одежде, с ужасом понимая, что через несколько секунд разразится злыми рыданиями. - Я нашёл в секретере Умрака... одну бумагу... Ты должен помочь!

- Не могу, - развел руками Октад. - Тиана никогда не заставит меня навредить тебе, но всё, что слышу и вижу я, слышит и видит она, поэтому и помочь тебе я тоже не способен.

Гони теребил дрожащими пальцами ворованный документ, беспомощно переводя взгляд с него на старика и обратно. Он страстно, самозабвенно жаждал помощи хоть в чём-нибудь и, понукаемый страхом одиночества, спросил безнадёжно:

- Я хотел тебя спросить... У меня был знакомый парень, его звали Тере. Он... погиб. Ты можешь сказать мне, кто такие мортоны?

- Мортоны? Могу. Я знаю многое из того, что касается Тианы.

- Опять? Опять она?!

- Да, опять. Ты встретил на своём долгом пути и этих славных ребят? Они и убили твоего друга. Не удивительно - их сотворила Тиана. Она нуждалась в идеальных солдатах и сотворила их самым чудовищным образом из всех возможных. Что там зашитые в живых людей одурманенные волшебным зельем крысы! Она пошла гораздо дальше - мортоны рождены мёртвыми матерями.

За время долгого разговора Гони узнал не одну поразительную новость и начал постепенно привыкать к ним, но, услышав последние слова Октада, смертельно похолодел. Его не интересовало, каким образом Тиана умудрилась совершить такое отвратительное варварство, или на что способны мортоны, пришедшие на свет из страны мёртвых; в его мозг впилась одна-единственная мысль: "Так вот почему умер Тере!" И только с течением времени, по прошествии нескольких минут, он разозлился на своего сумрачного спутника за то, что тот расстался с жизнью, не объяснив ему, Гони, причин своего внезапного решения, а по истечении ещё нескольких минут назревшее, наконец, в его голове недоумение прорвалось заданным вслух вопросом:

- Но как же так?

- Что? - удивился впервые за весь разговор с юнгой Октад.

- Ведь они перешли к Аркону!

- Кто к кому перешел?

- Мортоны к Аркону! - в злобном отчаянии выкрикнул Гони, забыв испугаться, что его вопль могут услышать охранники.

- К какому ещё Аркону?

- Господи, Октад, ты и Аркона не знаешь? Он же со дня на день возьмёт Маргаден в осаду и помешать ему могли бы только мортоны, но под Трангемантом они перешли на его сторону.

- И что тебя удивляет? Мортоны начисто лишены каких-либо чувств, даже любви к деньгам, а вся их похоть исчерпывается беспрекословным служением своей повелительнице, которая, видимо, решила помогать не слабоумному императору, а твоему Аркону.

- Но как же так? Ведь он за людей! Он освобождает рабов и крепостных, сжигает их долговые расписки, крестьяне идут за ним толпами, чтобы избавиться от дворянского гнёта?

- Ну и что? - с беспредельным равнодушием молвил Октад. - Разве я говорил тебе, что Тиана монархистка?

- Нет, но... Я думал, она злая.

- Я вовсе не намерен называть её доброй, - с ироничной задумчивостью во взоре произнёс Октад, раздражая мессию покровительственными нотками, прозвучавшими вдруг в его голосе.

- Тогда я ничего не понимаю, - Гони в сердцах стукнул сжатыми кулаками по своим коленям.

- Ты всё поймёшь когда-нибудь, - мягко утешил его старик. - Аркон просил тебя о чём-нибудь?

- Да. Он хочет завладеть империей, не проливая большой крови. Октад, неужели я могу ему помочь? И если да, то как он это узнал раньше меня?

- Думаю, через Тиану, - убил старик юнгу издевательски безразличной фразой.

Гони вскочил и прокричал, вложив в этот вопль всю неизбывную боль, безответную любовь и бездну отчаяния:

- Ничего не понимаю!!!

- Поймёшь, поймёшь! - добродушно усмехнулся Октад.

Мессия снова сел, обхватив руками низко опущенную голову. Пальцы его утонули в волосах, которые русыми струйками стекали по его рукам, совершенно закрывая лицо.

- Я должен помогать Аркону? - глухо спросил он в пол.

- Понятия не имею, - с лёгким оттенком удивления ответил старик. - Ты знаешь о нём гораздо больше меня.

- А каким образом вообще я могу привести его к власти? - спросил мессия, стремясь интонацией показать, что не ожидает иного ответа, кроме отрицательного.

- Тиане видней, - глуповато хохотнул Октад. - Она плетёт вокруг тебя сети, сынок. Это единственное, что я могу тебе сказать наверняка.

- Я могу увести тебя отсюда, - продолжал Гони, по-прежнему не поднимая головы. - Ты пойдёшь?

Октад отрицательно мотнул головой, хотя юнга потерянно смотрел в пол и никак не мог видеть его жеста. Они чувствовали друг друга, как чувствуют даже в полной темноте пальцы одной руки.

- Я ждал встречи с тобой, Октад, - прошептал мессия, не меняя позы. - Я надеялся...

- Ты уже давно не мой воспитанник, сынок. Ты живёшь сам, и так будет всегда. Ты должен искупить мою неудавшуюся жизнь (поверь, невыносимо тяжело делать подобные признания на старости лет) и прости меня, если можешь. Я бы очень хотел предопределить тебе другой путь, но не могу. Не дай тебе Бог десятилетиями нести на душе тяжесть раскаяния, которую невозможно свалить, не подставив вместо себя другого. Один монах запретил мне когда-то состязаться с Господом, но я, молодой, наглый и самоуверенный, увидел в его словах только страх перед великим знанием и стремление к бессознательному подчинению. Наверное, я старый мерзавец - спорить трудно. Но я хочу, понимаешь, я мечтаю каждую секунду своего существования здесь о счастливой, безоблачной, не несущей в себе ни малейшего страха Смерти. Хочу её, но не могу позволить себе этакую роскошь. И посему буду жить, пока живёт Тиана, чего бы это мне не стоило, - Октад комкал костлявыми пальцами свою длинную белую рубаху, подняв на юнгу глаза лишь в самом конце длиннющей своей тирады. - Ты дашь мне возможность умереть, сынок?

Гони пришёл в замешательство. Разве можно обещать человеку сделать всё возможное для его смерти? Но, с другой стороны, человек ведь сам просит. Знакомый гадливый холодок под ложечкой известил мессию об очередном приступе страха. Боясь ответить старику, юнга забегал глазами по тесному пространству камеры, пока против желания не уперся взглядом в скомканную бумажку, сворованную из секретера графа Умрака и стиснутую теперь в его руке. Лиловыми чернилами на ней были аккуратно выведены слова:

"Ваше сиятельство!

Позвольте выразить Вам глубочайшую признательность за предложение, сделанное на аудиенции в прошлом месяце. Хотя многие Наши советники восприняли его как акт государственной измены, Мы, зная Вашу горячую приверженность трону, видим в нём лишь проявление искренней заботы о благе империи и, не считая возможным согласиться с Вами, (ибо отречение монарха от престола перед лицом страшной угрозы существованию империи окажет тягостное воздействие на Наших многочисленных сторонников) освобождаем Вас от всякого бремени государственной службы, дабы не приводить Вас в противоречие со своей совестью. Логан XV".

Перечитав письмо в сотый или двухсотый раз, Гони вдруг невольно зажмурился, ослеплённый сиянием высот, на которые занесла его слепая судьба и воля создателя, сидевшего перед ним и растерянно мнущего подол длинной рубахи, и быстрыми движениями разорвал послание, бросив обрывки на пол.

Из-за тяжёлой, окованной железом двери донеслись приближающиеся голоса, и Гони торопливо, по-прежнему не давая ответа на просьбу Октада, вскочил на ноги. Он яростно не желал давать кому бы то ни было обещания, сопряжённые с его туманной, но явно опасной и неисполнимой миссией. Юнга совершенно не чувствовал себя гигантом, призванным сразиться и победить чудовище, для которого нет почти ничего невозможного. Гони буркнул себе под нос ставшее уже привычным "урокивилдарт" и растворился с лёгким свистом в полупрозрачном шаре.

Октад досадливо крякнул и обратил взгляд на дверь, в замке которой уже ожесточённо скрежетал ключ. Наконец, она распахнулась, ударившись о косяк и качнувшись в обратную сторону, а человек, лица которого старик не успел рассмотреть в полумраке, воскликнул молодым радостным голосом:

- Вы свободны!


5


Западные ворота Маргадена представляли собой низкую и широкую башню из грубо отёсанных камней, в обе стороны от неё тянулся опоясывающий город земляной вал с разбросанными по нему бастионами и тремя другими воротами. Через высохший годы назад ров был переброшен цепной мост, который на ночь поднимался, закрывая собственно ворота - узкую арку в башне, где не могли разъехаться две телеги, и поэтому главной обязанностью караула была регулировка движения через ворота с целью не допустить скопления народа. В случае необходимости ворота можно было закрыть, опустив старинную, заржавевшую решетку, что не делалось уже несколько десятилетий, в течение которых Маргаден не испытывал военной угрозы.

Сыпал мелкий дождь, и доспехи двух продрогших наблюдателей на башне покрылись, словно волдырями ожогов, капельками воды. Зябко поёживаясь, отчего навешенное на них железо тихо скрипело, стражники уныло смотрели в мутную даль, откуда, как из страны теней, выползала и ныряла в ворота у них под ногами раскисшая дорога, запруженная крестьянскими возами, каретами, всадниками и пешеходами.

- У ребят внизу сегодня работы мало, завистливо вздохнул Ур, старший по возрасту и кряжистый, с огромными кулаками стражник.

- Да уж, - согласился с ним товарищ, недавно рекрутированный из крестьян добродушный, открытый миру парень по имени Крунц. - Из города почти никто не выходит. Знай себе заглядывай под дерюгу на телегах, а повезёт - так и какой-нибудь зазевавшейся бабенке под юбку.

- Что-то ты любой разговор на девок переводишь, - ухмыльнулся Ур, ощерив крепкие лошадиные зубы.

- Скучаю по ним, - простодушно признался Крунц. - Уж до чего у нас в деревне хорошо было: девки на всю округу славились! А в этой проклятущей казарме только на твою небритую рожу и смотрю с утра до ночи - никакой жизни!

- По сравнению с нашим добрым герцогом Лартом ты живёшь очень даже неплохо, - хохотнул Ур. - Он-то греется в тюрьме и ждёт, когда ему снимут голову с плеч.

- У него хоть крыша над головой есть, - возразил Крунц и сердито взглянул на угрюмо склонившееся над ними мокрое небо. - Мы вот тоже ждём, когда "черепахи" с нас головы поснимают, только не в тепле и уюте, а на промозглом ветру да под дождём.

- Но-но, - насупился Ур. - Я тебя за такие разговорчики под арест упеку.

- Упекай, толку-то чуть. "Черепахи" всё равно придут, даже если ты меня повесишь.

Разговоры сослуживца раздражали Ура не потому, что он преуменьшал опасность, исходящую от войск Аркона, а вследствие сложной гаммы чувств, заставлявшей всё его существо возмущаться произносимыми вслух рассуждениями о близком конце света. Отказываясь слушать неприятные слова, он пытался возвести вокруг себя стену мнимой уверенности в своей безопасности и спрятать за ней мелочный, отталкивающий страх даже не за жизнь свою (в безнадёжный момент всегда можно, побросав оружие и снаряжение, слиться с ликующей толпой победителей), а за достоинство человека, многие годы наслаждавшегося исходившим от него ощущением силы и власти.

- Почему ты за них заступаешься, Ур? Неужели собираешься умереть на посту? Ты ж вроде умный мужик.

- Да уж не глупее тебя. - Ур запнулся, потому что понял вдруг, что не сможет вслух, в присутствии свидетеля, заявить о своей готовности до конца следовать присяге. - Разумеется, один против всего этого сброда не пойду. Но вы, болтуны хреновы, если разбежитесь - будете последними мерзавцами.

- По-твоему, раз они меня кормят, одевают и доверяют оружие, я должен ради них костьми ложиться? Чёрта с два! У меня с отребьем из армии Аркона в десять раз больше общего, чем с любым из тех лощёных субчиков, которых мы с тобой охраняем.

- Но ты давал клятву верности императору!

- Я бы с превеликим удовольствием её не давал. Они меня из деревни насильно выдернули, напялили на меня треклятые железяки и сказали: "Присягай нам на верность, а то пойдёшь на каторгу". Конечно, я присягнул. И тягу не даю только до поры - не то поймают и за свою присягу всю душу из меня вытрясут. Я лучше подожду немного, поживу на казённых харчах, а как ловить некому станет - рвану домой.

- Недолго, значит, служить осталось? - невольно вырвалось у Ура.

- Чуть-чуть, - расхохотался Крунц, похлопав товарища по железному плечу. - Да и тебе не дольше. Только я завалюсь в деревне на печку, а ты, если повезёт - в сырую землю.

- А если не повезёт?

- Тогда тебя собаки сожрут и косточки растащат. Оно ведь несложно, если твой бездыханный труп мортоны на куски порубят.

- Я же говорил, что один против них не пойду, - с тихим упрямством повторил Ур, уязвлённый беззаботностью, с которой напарник прочил ему ужасную смерть. - Но они ведь бандиты! И, если ты не такой же разбойник, ты должен с ними бороться.

- С чего это они бандиты? Они замки жгут, а не деревни. У тебя что, имение припасено на чёрный день? Не думаю. И потом - Октад тоже бандит, по-твоему?

- Нет, - твердо ответил Ур. - Октад не бандит, потому что он не с ними.

- Да? А за что же его пять лет в тюрьме мариновали?

- За то, что ругал власть.

- А ты говоришь, он не с "черепахами"!

- Говорю, потому что слушал его возле тюрьмы. Я же стоял там в оцеплении, когда его встречали.

- И что?

- А то, что он уже не только власти ругал, но и Аркона.

- За что?

- Нельзя, говорит, смывать кровь кровью - от этого только крови станет больше, а не чистоты.

Крунц задумался с недоумённым выражением на лице, зябко потёр ладони и втянул голову в плечи, всем своим видом давая понять, что его мало заботят рассуждения высоколобых умников, и пусть сами между собой решают, кто из них прав, а кто нет. Желая отвлечься от наскучившего разговора, он принялся разглядывать людское месиво на дороге, высматривая девиц посимпатичнее и отдыхая на них взглядом.

- Смотри, кто там строем прёт? - внезапно спросил Крунц, словно желая сгладить неловкость своих развязных речей обращением к опыту Ура.

- Опять кто-то своих рабов гонит, - ответил тот после секундного замешательства. - В городе хочет от Аркона спрятать.

На дороге в разноцветной толпе выделялась чёрная колонна, которую с большого расстояния и при наличии ослепляющего чувства страха некоторые принимали за мортонов. Человек знающий и хорошо владеющий собой обязательно обратил бы внимание на отсутствие неизменных алебард и согласился бы с Уром - рабы. Владельцы часто облачали их в одежду немарких тёмных тонов, и теперь к воротам Маргадена подходила вереница скованных по двое людей в чёрных балахонах и деревянных башмаках в сопровождении нескольких верховых надсмотрщиков и телеги с личными вещами и двумя больными, которые метались в бреду под дождём, едва прикрытые рваным тряпьём. Их жёлтые лица с острыми скулами и провалившимися глазами смотрели в небо, словно вымаливая у него пощады.

Рабов было довольно много - не меньше ста человек. Такое количество мог содержать только весьма состоятельный и, скорее всего, знатный человек. Молчаливые надсмотрщики, способные издавать лишь гиканье для распугивания мешающих им проехать людей и окрики, предназначенные приободрить рабов, увязших в ледяной грязи и отставших от колонны, ехали впереди и позади колонны, чтобы держать её под наблюдением, не допускать общения этапируемых с посторонними и в конечном счёте - побегов.

Надсмотрщикам даже не было нужды охаживать своих подопечных плётками, поскольку, сломленные долгой дорогой и забитые люди потеряли все устремления, кроме единственного: дойти до маргаденских владений своего хозяина, понеся, по возможности, меньше страданий. Они уже давно убедились на примере более беспокойных товарищей по несчастью, что убежать от верховых невозможно, а замедлять шаг из-за усталости бессмысленно: отставший паре придётся догонять остальных бегом и растерять при этом гораздо больше сил, чем было сэкономлено на медленной ходьбе. Так они и шли лигу за лигой, опустив головы, по щиколотку увязая в грязи, не разговаривая и не глядя на свободных людей вокруг. Они не думали о приволье родных мест, не вспоминали преданные глаза возлюбленных, не мечтали освободиться от кандалов - они шли.

Сквозь плотную водяную взвесь, заполнившую пространство между небом и землей, Крунц разглядел сначала далёкие тени, а затем убеждённо возвестил:

- Кавалерия идет.

- Где? - встрепенулся Ур.

Крунц протянул руку в кожаной перчатке, указывая ему направление. Со стороны он стал похож на монумент великого полководца или даже императора, но через несколько мгновений вновь превратился в рядового стражника.

- Надо брякнуть, - решил Ур, хорошенько всмотревшись.

- Да брось ты, смеху потом не оберёшься! Все будут пальцами показывать - мол, вон идёт придурок, которому "черепахи" в Маргадене померещились.

- И всё-таки я брякну, - повторил Ур.

Он сделал несколько шагов и начал звонить в сигнальный колокол. Частый набат поплыл над бурыми полями и над хибарами окраинных кварталов столицы империи, гулко ударяя людей по ушам и заставляя их против воли вздрагивать. Через несколько секунд звон был перекрыт мощным сержантским басом, донёсшимся от ворот. В потоке площадной ругани можно было при сильном желании угадать вопрос: "Почему звоните?" и Ур крикнул вниз:

- Приближается отряд кавалерии!

Ответ показался сержанту неудачным, и в лица наблюдателям вновь ударил фонтан матерщины.

С наблюдательной площадки уже совершенно отчётливо можно было рассмотреть эскадрон, несущийся широким намётом по обочине дороги. Грязь и вода летели из-под копыт лошадей, вздымаясь выше голов всадников, и издали казалось, что кавалерийский отряд взрезает полотно дороги, оставляя после себя глубокую борозду.

- Опускай решётку, болван! - заорал вдруг Ур, свесившись наружу и глядя в лицо побагровевшего от ярости сержанта. - Это "черепахи"!

В изумлении замолкнув, сержант стремительно нырнул в ворота, и Крунц с неприятным холодком в груди понял, что очень скоро он поднимется к ним на башню. Однако, Ура, по всей видимости, близкая встреча с начальством совершенно не беспокоила: он взял в руки обычно переброшенный за спину заряженный арбалет и снял его с предохранителя. Крунц видел, как из ворот выбежали на мост несколько хохочущих стражников, надеющихся полюбоваться зрелищем расправы. Они стояли лицом к башне, их толкали люди, стремящиеся поскорее укрыться за городскими стенами от несомых войной лишений, но Крунца целиком захватило другое зрелище: во главе эскадрона скакал рыцарь в сверкающих серебром латах и с ослепительно белым плюмажем, летящим по ветру подобно языкам адского пламени. В руке рыцарь держал покачивающееся на скаку копье, и Крунц завороженно наблюдал, как его остриё, словно выбирая жертву, колеблется между направлениями в спины двух не вовремя развеселившихся стражников, стоящих в центре моста. Люди бежали в разные стороны, расчищая путь всадникам, закованным в кожаные доспехи, которые летели вслед за рыцарем.

Сержант, не переставая орать, поднялся на площадку и осёкся, увидев Ура, который целился с колена из арбалета по атакующим. Начальник как раз успел подбежать к своему подчинённому, чтобы увидеть, как со звоном сорвавшийся с тетивы арбалетный болт с тяжким стуком пробил забрало рыцарского шлема и осталась в нём торчать, но уже в следующее мгновение копье рыцаря, с грохотом скакавшего по доскам моста, проткнуло шею стражника, отошедшего в сторону и обернувшегося, чтобы поприветствовать императорскую конницу.

Солдат повалился на спину, но, поскольку оставленное рыцарем копьё вышло у него сзади из-под основания черепа и уткнулось острием в настил моста, а другим концом прислонилось к натянутой цепи, остался лежать нанизанным на копьё в нелепой позе с гордо приподнятой головой, в расползающейся луже крови. Дальнейшего сержант уже не видел, так как выпущенная на полном скаку одним из "черепах" стрела угодила ему под челюсть и застряла в позвоночнике, заставив его перед смертью долго хрипеть с кровавой пеной на губах.

- Садись! - разъярённо прорычал Ур, быстро, но не суетливо заряжая в арбалет новый болт. Он сидел, прислонившись спиной к зубцу башни и не спуская глаз с люка в полу, через который к ним поднялся сержант, а теперь могли последовать и более опасные враги. Крунц спохватился и быстро последовал примеру старшего товарища, взяв наизготовку свой арбалет.

- Когда первый высунет голову, стреляю я, - чётко отрубая слова, говорил Ур. - Полезет второй - стреляй и тут же заряжай. Держи себя в руках - если мы всадим два болта в голову первому, остальные успеют сюда залезть и изрубить нас в капусту прежде, чем ты схватишься с ручку ворота.

Крунц кивнул, пытаясь сглотнуть закупоривший глотку комок и ощутил, как его кишки стремительно покрываются льдом. Такого животного, подавляющего всё его существо ужаса он не испытывал ещё никогда в жизни. Снизу доносились дикие вопли, топот лошадиных копыт, звон металла, и он догадывался, что там творится ужасное, но боялся даже думать о подробностях. Он видел в своих руках подрагивающий арбалет, словно окроплённый святой водой, и думал: "Господи, почему ты бросил меня одного? За что, Господи, за что я один, а их так много?"

- Спокойно, спокойно, - шептал Ур, превратившийся в мгновение ока из кряжистого упрямого увальня в изготовившегося к прыжку хищника.

Рубка внизу, оглашаемая не только стонами раненых и воплями убиваемых, но и визгом женщин, ползающих на четвереньках в набухающих от чужой крови юбках под ногами сражающихся, продолжалась несколько минут. Затем до насторожившихся наблюдателей стал доноситься возбуждённый мужской смех и плоские солдатские шуточки, а затем шаги на лестнице, которых они ждали со всеснедающим страхом. Повстанец оказался не из самоуверенных дураков - его голова высунулась из люка лишь на неуловимое мгновение, только сверкнули под кожаным шлемом чёрные глаза и тут же исчезли, а выпущенный Уром болт бесполезно воткнулся в деревянный брус, окаймляющий горловину люка, и глубоко его расщепил.

- Наверху ещё двое с арбалетами! - раздался задиристый молодой крик. - Аркон, это они чуть не убили тебя!

- Чёрт с ними, - отвечал спокойный мужской голос. - Их будет сложно оттуда выкурить без потерь, а нам пора уходить.

- Но их надо проучить, Аркон! Ты же сам всегда говоришь - надо отбивать у них охоту воевать с нами.

- Вот те двое этим и займутся. Или ты думаешь, что они бросятся уговаривать своих товарищей немедленно идти в бой против необученной и плохо вооружённой толпы, как нас описывают их офицеры?

В ответ на простой вопрос последовало невнятное, но в наибольшей степени очевидности недовольное бормотание. "Аркон... - потрясённо подумал Крунц. - Неужели здесь сам Аркон? Воюет в авангарде как рядовой офицер... Наверное, рыцарь, которому Ур попал в голову, и есть Аркон. Но как он остался жив? Судя по всему, даже не пострадал. Заговорённый он, что ли?"

Погрузившись в мысли о неуязвимости Аркона, Крунц намертво забыл об угрозе его собственной жизни, которую не спасет никакое чудо, если предводитель повстанцев решится на штурм башни. Разумеется, пара арбалетчиков могла бы отбить по меньшей мере первый натиск, но тем печальнее будет их судьба, когда "черепахи" со второй, третьей, пятой или десятой попытки ворвутся на наблюдательную площадку. Солдаты, только что потерявшие друзей, обычно видят в поверженном противнике не человека, а посланный судьбой случай утолить голод ненависти. Убедившись, что "черепахи" беспрекословно подчинились командиру и более не предпринимают попыток убить выживших врагов (наблюдателям повезло никого не застрелить), Крунц опустил арбалет и вытянул затекшие ноги.

- Думаешь, ты на дне рождения у своей тетушки? - жестоко прищурившись, прошипел Ур.

Не отвечая, Крунц бессмысленно смотрел несколько минут на остывающий труп сержанта с выпученными глазами и отвисшей челюстью, который лежал возле них, а затем перевёл взгляд на товарища. В его глазах Ур не увидел ничего. Точнее, он увидел Ничто, которое пряталось в черноте зрачков, как чудовище в глубинах океана.

- Что с тобой? - испуганно выдал свои чувства Ур. - Что ты задумал?

- Ничего, - ответил Крунц после уничтожающе пустой паузы, принудившей Ура съёжиться, словно в ожидании удара. Бывалый воин, он не впервые попал в переделку, но никогда раньше не приходилось ему видеть человека без взгляда, угасающего стремительно и зримо, подобно выгоревшему костру. Не имея сил вынести зрелище душевной смерти, Ур, забыв об элементарной осторожности, опустил свой вновь заряженный арбалет, встал на ноги и выглянул из-за зубца наружу.

Он увидел, как сбредаются к дороге мужчины и женщины, разбежавшиеся во время налёта. Женщины, глубоко увязая в пашне, высоко поднимали подолы юбок и зло кричали неприятные слова по адресу мужчин, которые тащили на себе спасённый неизвестно от кого скарб. "Черепахи", спешившись, суетились вокруг рабов, разбивая их цепи раздобытым где-то кузнечным молотом и подсаживая их тяжёлые, обессиленные тела на лошадей. Дождь по-прежнему царил над миром, прижимая к земле и съёживая всё живое.

Когда "черепахи" вместе с освобождёнными счастливчиками ушли, свернув с дороги в лес, Ур, окончательно забыв про оцепеневшего Крунца, торопливо, путаясь в ремнях и пряжках, снял с себя доспехи, побросал их на пол, спустился по винтовой лестнице вниз, скользя ногами в крови изрубленных товарищей выбежал на мост и, расталкивая столпившихся там в нерешительности беженцев, устремился по грязной дороге прочь от Маргадена.


6


- Здравствуйте, мой милый Гони! - радушно распахнула объятия леди Кластер. Юнга, вновь облачённый в дорогой чёрный костюмчик с ослепительно белыми чулками и таким же кружевным воротником шёлковой рубашки, привольно раскинувшимся по его плечам, не стал сопротивляться её терпкому поцелую и удивился, когда от прикосновения тёплых женских губ у него вдруг слегка перехватило дыхание. Он полагал, что в свете последних событий резко изменил первоначальное мнение о своей высокопоставленной покровительнице, но не знал главной особенности женского очарования - оно легко сметает препоны, возведённые мужским, тем более мальчишеским разумом.

- Господи, милый Гони, куда вы исчезли! События развиваются так стремительно, ничего нельзя предусмотреть. Совсем недавно вас нужно было прятать от Ларта и Бог знает через кого устраивать встречу с Октадом, а сегодня первый уже сидит на месте второго, и вам остаётся просто пойти и побеседовать. Господи, мне самой трудно поверить в правдивость моих собственных слов!

Леди Кластер была неприлично счастлива и прекрасна в своём роскошном платье и с молодым задорным блеском серых глаз. Она принимала Гони в своём маргаденском особняке, наполненном людьми и многоголосием деятельного участия в совершении судеб империи. Кажется, всё население огромного дворца на проспекте Каррар пребывало в твёрдой уверенности, что сама История играет с ними в поддавки, предоставляя одну за другой возможности для претворения в реальность их грандиозных намерений.

- Так куда вы исчезли, Гони? - настырно продолжала леди Кластер, не оставляя мессии секунды на ответ. - И где Лана? Я уж, грешным делом, засомневалась в нашем добром графе.

- Почему вы решили, что граф Умрак поможет мне встретиться с Октадом? - с восхитительной грубостью в интонациях спросил юнга.

- Как вам объяснить... - деланно улыбнулась хозяйка. - Он на многое готов ради меня.

- Известно ли вам, чем он славится среди людей всех рангов и сословий?

Улыбка медленно сползла с лица леди Кластер.

- Могу вам сказать, - напирал Гони. - Убийство раба для него - почти богоугодное дело.

- Это ничего не значит! - вскричала наконец заговорщица. - Ради меня он пойдёт на всё, а его репутация только помогла бы ему выполнить мою просьбу.

- Сомневаюсь.

- Почему? И вообще, какое вы имеете право так со мной разговаривать?

- Я разговариваю так, как вы заслуживаете, - прокурорствовал Гони, и неокрепший голос его гулко громыхал в просторном помещении. - Ваша уверенность в исполнительности графа Умрака вряд ли основательна. Мне показалось, что с гораздо большим почтением он относится к просьбам некого пернатого существа, которое охотится за мной по всей Лемурии.

- Какое пернатое существо? - пролепетала леди Кластер, готовая разрыдаться.

- Сокол, миледи, сокол. На вид самый обыкновенный, но с вашим драгоценным графом разговаривал гораздо бесцеремонней, чем я с вами.

- Господи, какой сокол, какой? Что с вами случилось, ничего не понимаю.

Леди Кластер действительно не понимала, куда исчез робкий запуганный мальчик, слушавший её с широко распахнутым глазами и уморительно смущавшийся от самого лёгкого и случайного её прикосновения. Она по-прежнему не знала, что он избежал поцелуя Тианы, побывал под Трангемантом, видел смерть Тере, общался с крысолюдьми и с Октадом, - словом, прошёл часть жизненного пути, чрезмерно богатую бурными событиями. Герцогиня сидела в глубоком кресле, почти целиком утонувшем в её пышных юбках, нервно стучала острым каблучком атласной туфельки по лакированному наборному паркету и смотрела на Гони с тем выражением лица, какое бывает у преподавателя, столкнувшегося вдруг с дерзкой выходкой примерного ученика. "Откуда ты знаешь такие слова?" - спрашивали её пленительные глаза, а губы уже сами собой жёстко сжались и побелели, выдавая природную строгость своей обладательницы.

- Как можете вы тешить себя планами государственных преобразований, не имея ни малейшего представления даже об основных правилах игры? - сурово и ехидно наседал Гони на собеседницу. Он безраздельно владел ситуацией и наслаждался своим положением. Женщина, отправившая его в многотрудное путешествие и затуманившая неустоявшиеся юношеские мысли высокими словами и чувством благодарности за освобождение из недолгого рабства, теперь сидела перед ним, не имея возможности восстановить прежнюю власть.

- Господи, что произошло? - подавленно прошептала она, закрывая лицо узкими ладонями. - Послушайте, Гони, что изменилось за время нашей разлуки? Вы, столько испытавший за недолгую жизнь человек, неужели не хотите осушить потоки крови, готовые затопить нашу бедную страну? Просвещённому правлению философов и поэтов вы предпочитаете тиранию безвольного мальчишки на престоле, марионетки в жестоких руках всевозможных тёмных личностей, или бесовство рабов и нищих, способных скорее задохнуться под трупами убитых ими людей, чем допустить существование мужчин и женщин, не столь низких, как они?

- Я ещё не забыл нашего прошлого разговора, - усмехнулся Гони, обнимая герцогиню ироничным взглядом. - Однако, пришло время деталей. Вы освободили Октада, посадили Ларта - хорошо. Но что дальше? Как вы представляете себе правление ваших философов и поэтов?

- Это сделаете вы! - убеждённо воскликнула леди Кластер. - Вы, ученик Октада, наделённый свыше редчайшим даром, обязаны исполнить своё предназначение и спасти народ от кровавой бани, в которую его тащат разномастные краснобаи.

- Позвольте поинтересоваться, каким именно даром я наделён?

- Это знает Октад! Господи, зачем вопросы, если вы помните наш разговор в Барте?

- Затем, - Гони смаковал каждое слово, безумно наслаждаясь моментом, - что Октад знает о моем даре немногим больше вашего, и никаких рекомендаций давать не намерен.

- Почему вы так решили? - насторожилась леди Кластер, окончательно забыв о непочтительном тоне мессии.

- Я уже поболтал с ним по душам, - произнёс юнга, сделав беззаботное лицо, но вцепившись взглядом в герцогиню.

- Каким образом? - леди Кластер была поражена, почти убита невероятным известием, хотя, в сущности, именно эта встреча входила в её ближайшие планы и, следовательно, известие звучало для неё приятно. - Так вы поэтому и сбежали из Гвенидала?

- Поэтому.

- Но как вам удалось? Где, наконец, Лана?

- Удалось, и всё тут, - насупился Гони. - А где ваша Лана - понятия не имею. Разве она не в замке?

Он очень стыдился своих последних слов. Обида на самого себя больно кольнула юнгу в неразумное сердце и отступила, освободив место для вязкой, сосущей боли раскаяния. Бросить девчонку во власти людоеда - мерзость, и Гони великолепно осознавал свою вину. Только одна мысль пенилась слабо бодрящим бальзамом в его голове: если леди Кластер действительно умудрилась тронуть потайные струны нежности в зловонной душе графа, он, пожалуй, не станет удовлетворять варварские инстинкты на её ни в чём не повинной служанке. "Она сама виновата, - убеждал себя мессия, спасаясь от терзаний совести. - Я не мог ей верить".

Леди Кластер, чуть склонив голову набок, изучала его долгим, проникающим взглядом. Ей казалось, что стоящий перед ней парнишка, утомлённый раньше всех мыслимых сроков жизнью, ищет и никак не может найти в окружающем мире хоть одну отдушину, вымещая понесённые страдания на каждом, кто предъявляет ему требования или взывает к его чувствам.

- Боже мой, что же случилось с вами после Барты! - очень тихо и утвердительно произнесла герцогиня, легко вздохнув. - Чистый, наивный мальчик превратился в обличителя всех и вся. Боюсь, обращение ваше - к лучшему. Обещаю вам: рано или поздно придут последние дни, когда у каждого на устах и в мыслях зазвучит ваше имя, ибо не останется иной надежды.


7


После безнаказанного налёта "черепах" во главе с самим Арконом на Западные ворота в Маргадене вдруг с новой силой забурлила жизнь. Власти провозгласили набор ополченцев для защиты внешнего земляного вала, слишком длинного для обороны его силами регулярных войск, численность которых ежедневно сокращалась в отсутствие боевых действий из-за массового дезертирства.

В нищих трущобах призывы сверху вызывали главным образом приступы гомерического хохота, а магистр ордена венценосцев виконт Меженор в ответ на обращённые к нему вопросы взволнованных дам невозмутимо заявлял:

- Ополчение? Надеюсь, у черни не хватит ума на то, чтобы, получив оружие под видом ополченцев, обратить его при первой же возможности против государства.

Городская чернь, оправдывая надежды магистра, не вступала в ополчение то ли действительно по глупости, то ли потому, что оружия у него и так было достаточно, а лишь толпами выходила на вал и вглядывалась в окружающие поля и леса, ожидая появления повстанческих отрядов.

Послушный император назначил главным министром одноногого барона Ландра, которого заговорщики из окружения леди Кластер несколько дней уговаривали согласиться с внезапным назначением. Барон по-прежнему оставался ко всему равнодушен, не покидая своего особняка и даже не переговорив ни разу с Гуром, словно для такого дела как передача руководства империей тщательное знакомство с обстановкой вовсе ни к чему. Более того, Ландр не удосужился за две недели своего правления посетить замок Рокар, чем привёл в неописуемое бешенство леди Кластер. По свидетельствам очевидцев, она нанесла ему визит, даже не предупредив заранее, застала барона в его собственном кабинете сильно пьяным над грудой пустых бутылок и долго кричала на него неприятно тонким голосом, укоряя за то, что, согласившись возглавить правительство, он обязан быть последовательным до конца и выполнять свои обязанности, а не издеваться над обществом.

Призывы герцогини остались втуне, и как-то само собой вышло так, так что Гур, не сумев никому сдать дела, продолжал вести их и дальше, отправляя нужные бумаги на подпись в особняк Ландра, так как сам он формально не занимал никакой государственной должности вообще. Столь странная ситуация вызывала смех не только в трущобах, но и в светских салонах, где виконт Меженор использовал любую возможность для уязвления триумвирата, в котором все, за исключением барона, занимались чужим делом.

Октад поселился в дешевой гостинице на окраине Маргадена, кишевшую мышами и тараканами, вёл долгие беседы с многочисленными посетителями, повергая одних в ужас, вызывая у других ярость, а у третьих - радость откровения (хотя всем говорил одно и то же). Маргаден полнился слухами о недавнем узнике, зачастую полностью противоречившими друг другу: согласно им, Октад был сломлен в застенках и утратил ясность ума; продался императору, Гуру, леди Кластер, Аркону или некоторым совершенно уж незаметным и неожиданным личностям; был осенён вышним светом и обрёл благодать; проповедует идеи, ведущие к уничтожению народа, либо единственно способные спасти народ от уничтожения, и так далее.

Гони внимал пёстрым слухам, сидя во дворце леди Кластер и изумляясь им всё больше и больше. Встречаясь с великим узником в тюрьме, юнга заботился в основном о себе, не успев поинтересоваться общими воззрениями своего создателя. Теперь, общаясь со случайными людьми, мессия пытался из водоворота противоречий выстроить целостную картину, но никак не мог перемолоть поток вольных интерпретаций. "Сколько же мусора у людей в голове! - тихо изумлялся Гони. - Стоит ли прорываться сквозь толпу страждущих лишь для уличения властителя дум в расхождении со своими собственными взглядами или восторжённо убедиться в их полном либо частичном совпадении". В другое время и в другом расположении духа юнга обязательно навестил бы воспитателя и рассеял туман вокруг его убеждений, но повергнутый событиями своей жизни в прострацию, мессия не предпринимал ровным счётом ничего. Двое крысолюдей оставались при нём, незаметные для окружающих, но крайне полезные для поддержания твердости духа.

В Маргаден хлынули стражники и солдаты мелких окрестных гарнизонов, рассказывавшие об ужасной судьбе не успевших и не пожелавших скрыться дворян, которых повстанцы гоняли по улицам голышом и вешали за ноги, а то и прилюдно четвертовали. По городу поползли также слухи о сожжении замка Гвенидал "черепахами" и жителями близлежащих деревень. Даже в трактирах полупьяные мужики шёпотом рассказывали друг другу о том, как вместе с дымом и огнём из горящих подвалов замка хлынули на волю души невинно загубленным Умраком людей, оглашая пустынные поля пронзительно тонким, подобным писку, душераздирающим криком, а горящие крысы скакали по жухлой стерне и падали без сил, оставаясь обугленными тушками под ногами ликующей детворы.

Услышав эту историю несколько раз кряду в разнящихся деталями, но не сутью, вариантах, Гони замкнулся и перестал разговаривать даже с прислугой, напрасно пытавшейся удовлетворить его невысказанные запросы. Леди Кластер, войдя однажды в его комнату, сухо поинтересовалась планами мессии и удалилась с презрительной усмешкой на губах, так и не дождавшись ответа.

На следующий вечер бедняки, толпившиеся на валу, огласили близлежащие улицы воплями восторга: в непроглядной дали одна за другой вспыхивали искорки бивуачных костров повстанческой армии.


8


Гони скакал по улицам Маргадена, и над его головой в ночном небе пылали сотни косматых солнц. Мессия вцепился закоченевшими на морозе пальцами в жесткую шерсть оседланного крысочеловека, низко пригнувшись к его подвижной холке, и изо всех сил сжал коленями мягкие бока, ходившие ходуном от стремительного галопа и учащённого дыхания.

Над ними скрежетало железо и гремели басовитые мужские голоса - гвардейцы шли к замку Рокар с факелами в руках, во главе с леди Кластер, гарцующей на белом жеребце. В позолоченной кирасе и подбитой мехом бархатной накидке, с распущенными по плечам и спине роскошными волосами, которые трепал холодный ветер, она напоминала древнюю воительницу или языческую богиню, не знающую смерти.

- Свобода или смерть! - восклицала она при виде очередного обескураженного патруля и вздымала к небу узкое жало легкого меча. Стражники узнавали её, а в шествующих за герцогиней людях - отряд гвардейцев и благоразумно сторонились, пропуская процессию дальше. Зато разбуженные шумным и ярким переполохом горожане являли заспанные лица в узких окошках, а некоторые, зябко кутаясь во всевозможные тёплые вещи, даже выходили на улицу не будучи в силах сдержать томление любопытства. Гони скакал как раз у них под ногами по сточной канаве, представлявшейся ему черным зловонным ущельем, поверх которого бурлила жизнь.

- На Рокар! - кричали гвардейцы, подкреплявшие свою решимость хорошим вином. - Наша королева среди нас, а не за высокими стенами!

- Что они кричат? - услышал мессия вопрос, заданный пышногрудой белоснежной горой своей соседке. - Они с ума посходили?

Соседка только в немом ужасе покачала головой и всплеснула руками. Продолжения содержательной беседы Гони не услышал, ибо крысочеловек стремительно унёс его дальше. - Но по краям ущелья возвышались и другие горы, которые шептали, бормотали, кричали:

- Предатели!

- Молодцы!

- Задайте им там перцу!

- Прихлебатели отребья!

- Ради бога, остановитесь!

Призывы и обвинения сыпались на юнгу обильным потоком, не встречая откликов в его ослепшем и оглохшем мироощущении. Он не умел отнестись к происходящему каким-либо определённым образом, и скрывался от бремени решений за своими размерами, как на вершине высочайшем башни, откуда всё видно, но где наблюдатель остаётся незамеченным до тех пор, пока не решит вернуться в мир. Морозный воздух оглаживал его сосредоточенное лицо и холодом - напряжённое тело, но мессия думал о шествии, факелах и проклятиях - он тщился понять.

Тем временем гвардейцы во главе с леди Кластер уже вышли на площадь замка Рокар, затопленную густой радостно возбуждённой толпой, встретившей вновь прибывших громовым приветственным гулом. Бронированная колонна погрузилась в беспорядочное людское месиво, рассекая его надвое, но Гони мог только догадываться о происходящем, поскольку крысочеловек под ним оказался отчаянным сорвиголовой и кинулся в самую гущу гигантской беспокойной колоннады человеческих ног. Непостижимым образом он юлил между ними, беспрестанно выскальзывая из-под тяжелых деревянных башмаков простолюдинов в последний, казалось, уже не существующий момент. Крепко, принудительно сжав веки, мессия уткнулся лицом в лопатки своего ловкого скакуна, но всей кожей, беззащитным затылком чувствовал над собой монументально смертоносные громады с ужасающим стуком ударяющие о дрожащую брусчатку вокруг его сжавшегося в напёрсток существа.

Жёсткая крысиная шерсть колола тонкую кожу юнги даже сквозь одежду, окоченевшие от холода и страха пальцы нельзя было бы разжать даже при самом горячем желании, но огромное, бездушное, твёрдое и неумолимое, несколько раз грубо скользнувшее по спине и едва не сбросившее его наземь, внезапно вернуло ему безразличие. Устав сопротивляться смерти, мессия открыл глаза посмотрел вверх, ничего не ожидая и не желая, но лишь совершая неосознанный ритуал достойной встречи конца.

Гони увидел уходящие в далекую высь и заслоняющие звёздное небо бесформенные чёрные вздутые туши, чьи очертания, искажённые до чудовищности необычным ракурсом восприятия, терялись в вулканическом зареве многочисленных факелов, превратившем столпотворение гигантов в преддверие ада. Кошмарное впечатление усиливалось какофонией заглушающих всё и вся воплей, способных повергнуть в безвольную прострацию и более сильную натуру, чем одинокий искатель себя.

Для оцепеневшего Гони не стало большим ударом и выплывшее вдруг у него над головой просторное Нечто. Пожравшее на своём пути свет звёзд и сияние факелов, оно раскинуло багрово-пурпурные крылья, трепетавшие в нетерпении, и легко, бесшумно, бесцеремонно, подобно несбыточной мечте, завладело всем ничтожным существом юнги. Он напрочь забыл о своей способности мыслить и делать выводы, ибо потерял собственно Я под ногами гвардейцев, поправших самые незыблемые из жизненных устоев.

Прошло несколько минут, и мессия опознал в феерическом видении плащ леди Кластер, которую восторженные гвардейцы несли на руках. Ее поставили на ступени вырубленного в скале парадного подъезда замка Рокар, и недолго она смотрела оттуда на людское море в ожидании слов. Потом, обретя себя, она заговорила:

- Братья! Братья и сёстры! Трудно говорить перед людьми, пришедшими совершить главное дело жизни, в момент, когда им осталось лишь протянуть руку и сорвать созревший плод долгожданной победы, но я должна встать на вашем пути, ибо таково веление Совести. Вы не помните в своей жизни ничего, кроме гнёта и ненависти, но наша цель - прервать чёрную цепь, сковавшую всё лучшее в ваших душах. Император юн и бестолков, он игрушка в руках изощрённых царедворцев, но власть несправедливости умрёт лишь вместе с жестокостью, из которой она растёт, как ядовитый плющ из кучи гниющих отбросов. Я спрашиваю вас, алкающих счастья в требовании гражданских свобод, готовы ли вы усмирить чувство мести во имя торжества высоких идеалов, сияющих ярким пламенем среди тьмы чудовищного насилия?

- Готовы! - раскатисто громыхнуло на площади, и сердце в груди мессии судорожно сжалось от неожиданности.

- Я ждала от вас преданности! - просочился сквозь рев толпы пронзительный крик герцогини. - Я ждала от вас этого ответа! И я уверена в вашей решимости покончить сегодня ночью не с жалким отпрыском рода, столетиями пожиравшего поколение за поколением подданных его империи, но с первоосновой бесчеловечной системы - с варварством власти!

Надсадный крик леди Кластер потонул на некоторое время в новой волне воплей восторга, захлестнувшей площадь. Гони бессвязно шептал что-то на ухо крысочеловеку, думая, что умоляет его найти надёжное укрытие от монструозных башмаков и сапог, ёрзающих по булыжной мостовой в нетерпеливом ожидании скорого действия. "Зачем они так громко кричат? - потрясённо думал мессия, обмирая от страха. - Сейчас они все разом хлынут на приступ, и мне конец. Я должен немедленно вырасти, пока не поздно". Простая мысль поразила юнгу. Надо сейчас же вырасти! Как глупо, совсем по-детски, забыл он о своём истинном росте! Чувство радостного облегчения моментально завладело обомлевшим мессией, но уже в самую секунду произнесения заклинания он спохватился: "Я не смогу вырасти незаметно для окружающих. Свист, сияющая сфера в густой толпе... Они сразу забудут про герцогиню, но что я им скажу и как объясню своё чудесное появление?"

- ...суд! Справедливый суд народа, а не кровавая расправа на месте - вот подлинная победа над варварством! - слабо донеслось сквозь шум торжествующей толпы. Руки леди Кластер взметнулись к небу, увлекая за собой багровое полотнище плаща, тихо колыхнувшееся от резкого движения, и её золотистая кираса заиграла бликами многочисленных факелов.

- Вперёд! - гаркнул Гони, саданув крысочеловека кулаком по холке. - Вперёд, пока нас не расплющили о булыжники!

Солдат послушно ринулся к ступеням, на которых великолепным изваянием возвышалась герцогиня, подгоняемый не столько седоком, сколько собственной силой воображения - он слишком отчётливо увидел вдруг возможное будущее. Болтаясь на спине своего скакуна подобно медальону на ошейнике суетливой собаки, мессия вожделенно высматривал спасительные пределы и самозабвенно заулюлюкал, едва увидев серую стену шершавого камня, высившуюся на рубеже булыжной мостовой. Крысочеловек лихо взлетел с разбега на первую стену, вторую, третью и все последующие, возникавшие с державной неумолимостью одна за другой. Пятьдесят ступеней вели к парадным воротам замка Рокар, и любой, кто поднимался по ним, возносился высоко над площадью.

На последнюю ступень парочка вскарабкалась с большим трудом, царапая дрожащими пальцами камень и со свистом выдыхая горячий воздух. Невольно бросив взгляд вниз, Гони замер, забыв вытереть со лба пот, заливавший ему глаза. Он, такой крохотный и совершенно неразличимый в ночном мраке, видел под собой бесчисленное множество людей, выкрикивающих в унисон "Слава! Слава!" и в такт скандированию взмахивающих поднятыми руками, многие из которых сжимали факелы. Юнга понимал, что восторг обращён к герцогине, но долго не двигался с места, поддавшись магии мифической власти над умами толпы. "Я овладею ей, - подумал Гони. - Я должен. Я обязан исполнить предсказание, искупить грех Октада и положить жизнь на жертвенник борьбы. Я создан для этого".

- Идём! - толкнул мессию крысочеловек. - Мы войдём первыми в замок Рокар.

- Но никто и никогда о нашем подвиге не узнает... - задумчиво проговорил Гони, пожирая взглядом толпу. - Зачем нам первыми в замок?

И в самом деле, зачем? Поражённый внезапным открытием, юнга уже открыл рот, чтобы торжественно произнести заклинание и возникнуть над толпой в колдовском ореоле, потрясти её и очаровать, возвестить о начале новой эры и конце веков, повести за собой к сиянию славы и вечности, остаться в памяти потомков.

- Идём же! - снова ткнул его в спину крысочеловек.

- Зачем?! - выкрикнул Гони и обернул к спутнику искажённое мечтами лицо. - Я не человек! Октад создал меня для власти и доверил мне самому найти путь к ней. Никто не знает моего пути, все просят меня о помощи и все врут, врут, врут! Скрывают правду и врут, обливают друг друга помоями и выставляются напоказ, якобы самые истые и одухотворённые, а на самом деле все прогнили насквозь и воняют дерьмом! Мне не нужно пробираться в замок сквозь крысиные щели, я введу в него народ через парадные ворота, под бой барабана и восхищённые вопли женщин!

Зачем? - просто спросил крысочеловек, словно речь шла о выборе блюда для сытного ужина. - Не лучше ли сначала пробраться туда крысиными норами и убедиться, что его обитателей не стоит оттуда выводить, даже если им грозит мучительная смерть?

Гони посмотрел в круглые крысиные глаза собеседника, горевшие жёлтыми огоньками во тьме, и ничего не выражавшие.

- Обитатели... замка? И много их там?

- Да уж не меньше нескольких сот.

Гони колебался. Он хотел вести за собой народ, но не мог решить, какой именно. Видимо, стоит посмотреть на поведение двух народов в настоящем деле. Если замок сдадут без боя, предав своего повелителя, то гарнизон изменников не заслужит спасения, Если же спасуют атакующие (а замок Рокар - крепкий орешек), то отчаянные рубаки на его стенах получат право на счастливую жизнь в награду за самоотверженную верность. А если и те, и другие проявят себя с наилучшей стороны? Сможет ли он примирить их своей властью? Впрочем, нет - если хороши окажутся все, то либо замковая челядь, либо паства герцогини будут уничтожены, и победитель получит всё. Но ведь возможен ещё один вариант: те и другие проявят себя завзятыми слабаками. Кого же, в таком случае, ему возглавить?

Мессия перебирал возможные пути к власти, не отводя глаз от крысиных огоньков у своего лица. Ни знакомый резкий запах, ни близкое дыхание спутника неё могли отвлечь ко многому привыкшего юнгу от его занятных мыслей. Трудно разрешимая проблема выбора достойной его покровительства массы людей требовала задействовать все умственные способности мессии без остатка, и он отрешился от мира.

- Мы долго будем здесь стоять? - попытался привлечь внимание юнги крысочеловек, которому жгло пятки ожидание штурма.

- Я пытаюсь принять решение, - честно ответил Гони после долгой паузы.

- Принимай поскорей. Может, просто юркнем в сторону и полюбуемся ходом истории из какого-нибудь уютного местечка?

- Боишься, что нас придавит её колесом? - улыбнулся юнга.

- А ты не боишься, - полуутвердительно, полувопросительно, но с определённо недовольным видом буркнул воин Кукеры.

- Я боюсь не исполнить своего предназначения, - гордо ответствовал Гони. - Октад создал меня, чтобы очистить землю от Тианы, и я дам людям счастье.

- Какой ещё Тианы?

- Да живёт на свете... живёт на свете... такая... можно сказать, девица... - мессия говорил всё более запинаясь, и даже в ночи нельзя было не заметить смертельную бледность, залившую его лицо. - Чёрт побери... От кого, собственно говоря, все они узнали о моем существовании? Леди Кластер учинила настоящую облаву, Аркон организовал прямо-таки тайную операцию исключительно ради знакомства со мной... Неужели Октад рассказывал каждому встречному-поперечному историю своей жизни?

- Думай быстрее, - раздражённо прошептал крысочеловек. - Либо сматываемся, либо спасаем народ, но пора действовать.

- Да, пора, - задумчиво повторил мессия. - Пошли.

- Куда?

- Вперёд и вверх. Последний в этой когорте вождей, с кем я ещё не знаком - наш славный император. Сумеем его найти?

- Можно попробовать.

Мессия и солдат скользнули под чугунную створку ворот и оказались в полной темноте, наполненной тихими странными звуками. То едва слышный одинокий металлический стук, то невнятный шорох, то резкий скрежет. Немного ошарашенный резкой сменой обстановки, лишь через несколько минут Гони осмыслил происходящее и недоумённо повёл бровью. Большое скопление молчаливых людей в металлических доспехах даже в темноте может поразить таинственностью только весьма неискушённого человека. Мессия успокоил себя мыслью о своём ничтожном росте, с высоты которого любая ситуация представляется необычной.

- Какого рожна мы тут стоим? - раздался вдруг гулкий бас у него над головой. - Там ведь полно наших.

- Наши... Лучше бы они были чужими, - хрипло произнёс кто-то в ответ.

- Нечего здесь торчать! Откроем ворота и впустим их, пока не поздно. Или есть желающие умереть за императора?

- Нет здесь таких придурков. Зато полно желающих спасти свою шкуру. Лучше сдаться нашим, чем головорезам Аркона.

- Прекратите! - вознесся над всеми прочими гневный молодой голос. - Вы не смеете так грубо и бесстыдно нарушать присягу!

- Иди сюда! - донеслось до ушей Гони лихорадочное шипение крысочеловека. - Здесь приступочек. Может, удастся по нему подняться.

В монолитной скале замка Рокар трудно найти столько же полостей, сколько и в рукотворных строениях Маргадена, поэтому причуда древнего архитектора, решившего оставить узкий бордюрчик вдоль стен, на высоте человеческой ладони от пола, могла сослужить лазутчикам весьма недурную службу - если с таким трудом им дались пятьдесят ступеней у входа, то что же говорить о сотнях ступеней знаменитых лестниц, ведущих сквозь толщу скалы собственно к замку, расположенному на её вершине.

Привычно скользнув по ногам ничего не замечающих людей, Гони нагнал солдата возле самой стены, вслепую взобрался на бордюр, достаточно широкий для путешествия по нему в нужном направлении, и через секунду он уже скакал вдоль стены верхом на крысочеловеке. Надежды обоих лазутчиков оправдались - бордюр тянулся над ступенями вверх по лестнице. Они стали взбираться по нему, и лишь однажды, обернувшись, Гони увидел внизу кинжально узкую мерцающую полоску факельного света, сочащегося из-под створок ворот, и неясные силуэты потерянных людей, принуждённых делать выбор.

В замке царило смятение. По коридорам метались полуодетые женщины и мужчины с факелами, свечами и лампами в руках, по стенам шныряли огромные тени, а в воздухе висел мощный, непрерывный, подавляющий человеческую натуру вой отчаяния. Каждый раз, выныривая из-под очередного башмака, Гони преисполнялся решимости немедленно вырасти, поскольку в безумной обстановке придворного хаоса чудесное явление станет не более, чем минутным эпизодом, не имеющим, кстати, ни малейшего отношения к быстротекущей борьбе за жизнь.

- Они с ума посходили! - чертыхался крысочеловек, прижимаясь к облюбованному бордюру. - Их только Аркон утихомирит.

- Нам нужно найти императора, - напомнил ему Гони.

- Легко сказать! Держу пари, всех этих людей сейчас меньше всего на свете волнует судьба императора, - оскалил могучие передние резцы крысочеловек. - Я слышал, все коридоры ведут здесь в центральную залу, откуда можно попасть в монаршие покои. Надеюсь, мы узнаем дверь.

- Думаешь, сердце подскажет?

- Нет. Надеюсь, гвардейцы не настолько трусливы, чтобы бросить на произвол судьбы своего повелителя.

- По-моему, те, внизу, не питают к нему тёплых чувств.

- Те охраняют ворота, а эти - живого человека.

Перебрасываясь короткими фразами лазутчики добрались до центральной залы, раз десять избежав по пути верной смерти, и там, за мятущимися подолами ночных рубашек и поверх пляшущих на лакированном паркете бликов они увидели несколько неподвижных монументов в стальных доспехах, опёршихся на громадные двуручные мечи.

- Есть ещё на свете верность, - удовлетворённо буркнул крысочеловек.

- Почему ты симпатизируешь нашему монарху? - поинтересовался Гони. - Ведь при его попустительстве Умрак имел возможность творить свои мерзости.

- Не важно. Я хотел сказать, именно поэтому с ним стоит поговорить. Мы в своё время до хрипоты спорили - знает он или не знает? Я считал, что знает. Теперь хочу посмотреть ему в глаза и задать парочку неудобных вопросов.

- Говорят, он редкостный уродец. Поэтому при дворе и ввели идиотскую униформу - ребёнок не должен знать о крупных недостатках своей внешности.

- Плевать. Я тоже не красавец.

Соратники шмыгнули под охраняемую дверь и очутились в длинном, равномерно освещённом и безлюдном коридоре. Они двинулись по нему, прислушиваясь к происходящему за дверьми, но каждый раз убеждались в полном отсутствии даже малейших звуков в самом тихом из коридоров замка Рокар. Царство молчания рухнуло моментально, когда с треском распахнулась дверь в центральную залу, и по коридору, громыхая тяжёлыми башмаками, зашагал огромный, подпирающий головой низкий потолок, человек. Снизу он показался мессии варваром, первым из своих товарищей ворвавшимся в покои ненавистного властителя - так стремительны и нецеремониальны были его движения, таким грубым показалось словно вырубленное из камня его лицо. Однако, человек не имел при себе оружия, а одет был в одну белую рубашку с кружевным воротником, заправленную в чёрные блестящие панталоны. Сквозь вырез расстегнутой рубашки виднелась широкая волосатая грудь и мощная шея.

- За ним! Сдавленно прикрикнул Гони, хотя крысочеловек бросился вслед за пришельцем на долю секунды раньше. Оба соратника, не сговариваясь, распознали в незнакомце решительный тип человека, наделённого долей власти в силу только одной своей близости к власти вышестоящей и неизмеримо более могущественной.

Не знающий сомнений мужчина распахивал все двери на своём пути, некоторые из них ногой, но возникавшие перед ним гвардейцы молча делали шаг в сторону, если нужно было дать ему дорогу, и вовсе не собирались его останавливать. Наконец, за очередной дверью обнаружилась небольшая темная комнатка без окон, где навстречу вошедшему метнулась толстая старуха в цветастой ночной рубашке и седыми косичками, свисающими на грудь:

- Что происходит, господин Лакут? - запричитала старуха, молитвенно сложив пухлые руки. - Девочка не может заснуть из-за ужасных воплей с площади. Подумать только, сколько же там народу и как они должны орать, если их слышно на такой верхотуре!

- Не хочу вас успокаивать, госпожа Сарна, - пробасил человек. - Судя по всему, события принимают опасный поворот.

- Как!? - всплеснула руками старуха. - Неужели в собственном замке девочке угрожает опасность?

- Представьте себе, - кивнул головой Лакут. - Аркон под стенами города, леди Кластер у подножия скалы. Император должен укрыться в более спокойном месте. Согласитесь, это совсем не трудно устроить.

- Боже мой, боже мой! - Сарна в ужасе схватилась за голову. - Мир летит в тартарары! Замок Рокар уже не спокойное место для бедной девочки!

- Госпожа Сарна, - жёстко прервал стенания собеседницы Лакут. - Потрудитесь собрать самые необходимые вещи и одеть вашу подопечную. Поймите наконец - мы бежим. Слышите? Бежим! Поэтому извольте двигаться соответствующим образом.

- Чёрт возьми, о какой девчонке они всё время говорят? - ошарашенно прошептал Гони. - Мы разве не в покоях императора?

- Ничего не понимаю, - буркнул крысочеловек. - До сих пор не приходилось слышать о высокопоставленных девочках при дворе. Может, она его фаворитка?

- Весь город знал бы о существовании любовницы у нашего юного императора. А скорее всего, и страна тоже. Дьявол, как же нам найти этого драного монарха?

- Постой, - задумался крысочеловек. - С самого начала Лакут говорил об императоре, а старуха о девочке. - Соратники недоумённо посмотрели друг на друга. - Непонятно.

Старуха, тяжело переваливаясь, засеменила со свечой в руке к очередной двери, а Гони и солдат, не сговариваясь, бросились за ней. Их влекло уже не столько стремление исполнить миссию, сколько раздражённое любопытство одураченного человека, желающего узнать действительное положение дел.

Они попали в просторную круглую комнату, выстланную наборным лакированным паркетом. За опущенными белыми шторами угадывались окна, сквозь которые доносился шум с площади, в огромном мраморном камне с начищенной до блеска решёткой жарко полыхали дрова, а у стены напротив стояла массивная квадратная кровать с балдахином и белоснежное постельное белье свисало с неё до самого пола. Гони горел желанием посмотреть на обитателя кровати, не уступающей по площади иным домам, но ничтожный рост не давал ему такой возможности.

- Вставай, доченька! - лихорадочно зашептала Сарна, подбегая к кровати.

- Зачем? - капризно фыркнул оттуда чей-то голосок. - Почему люди кричат внизу?

- Это плохие люди, дочка, тебе не стоит с ними встречаться.

- Я и не собираюсь с ними встречаться! Я хочу спать.

- Сейчас я принесу тебе платьице, мы оденемся и уйдём из замка, - беззаботно затараторила вдруг овладевшая собой старуха. - Зачем нам злые, нехорошие люди? Будем тихо жить в своём домике в маленьком городке, по утрам нам будут приносить парное молоко, а по вечерам будем вязать и болтать с добрыми соседками.

- О чем ты говоришь, Сарна? Я ничего не понимаю. Зачем нам жить в маленьком городке? Мне нравится жить в Маргадене. Он очень красив в солнечные зимние дни.

Гони и крысочеловек, утомлённые беспредметной болтовнёй у себя над головами, посмотрели друг на друга.

- Хватит, - решительно отрезал Гони. - Я вырастаю. Обстановка требует моего вмешательства.

- Валяй, - согласился воин. - Мне, похоже, уже никогда не вырасти.

Гони предпочёл не заметить последней фразы товарища, но заклинание произнёс несколько суетливо и во время превращения, борясь с противным ощущением раздувания собственного тела, успел подосадовать на спутника, некстати проявившего долго подавляемые чувства.

Обнаружив себя в новом теле, Гони удовлетворённо оглядел комнату с высоты своего настоящего роста и остолбенел, увидев наконец хозяйку комнаты. Она сидела на кровати, глубоко утонув в роскошной перине и потрясённо смотрела на юнгу, чуть приоткрыв рот. Сарна сдавленно охнула и плюхнулась на край кровати, в ужасе пытаясь отодвинуться как можно дальше, но не она поразила мессию. Он смотрел на девушку в просторной ночной рубашке, закрытой по самую шею, и смешном чепчике, завязанном лентой под подбородком. Смотрел и не мог отвести глаз, ибо узнал её. Узнал моментально, но не сразу признался себе в этом.

В груди разлился вдруг мерзкий холод, и приступ тошноты затуманил голову. Гони смотрел на милое овальное личико, но видел ясно и отчетливо, как наяву, лопнувшую кожу на этом лице и выпроставшуюся из её лохмотьев башку треклятой каракатицы.

- Кто ты? - глухо пискнула севшим голосом девушка.

Против своей воли мессия попятился назад и упёрся спиной в стену. Он хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, не оставив после себя никаких признаков своего существования. Осознав неосуществимость волшебного желания, он горько посетовал на свою дурацкую судьбу, которой угодно вторично пропускать его через пройденные однажды испытания. Ужас сковал движения и голос юнги, желание спастись бурно кипело в нем, но ничего, кроме нескольких ударов затылком о стену, он не смог предпринять.

Сарна и девушка на кровати при виде столь гротескного проявления магическим посетителем крайней степени отчаяния, немного успокоились. Страх в их глазах сменился удивлением и даже некоторым подобием сочувствия.

- Кто ты? - вновь спросила девушка. - И что с тобой?

"Интересуется! - злобно подумал юнга. - Она обо мне заботится! Чёрт побери, да где же здесь выход?" Не отводя взгляда от своего ожившего кошмара, мессия спиной и локтями пытался нащупать дверь, через которую так беззаботно вбежал сюда совсем недавно.

- Да не бойся ты! Неужели я такая страшная? - улыбнулась девушка.

- Не разговаривай с ним, Дила, он колдун, - предостерегающе запричитала Сарна, хватаясь за ночнушку своей любимицы.

- Разве ты не видишь - он нас боится! Возник здесь из ничего и сам же нас испугался до смерти. Наверное, он хотел возникнуть в другом месте. - Девушка посмотрела на Гони. - Я права?

Неописуемые муки воцарились в душе мессии. Один, только один вопрос вырастал из чудовищного месива - зачем? Зачем ему нужно кого-то спасать, а кого-то уничтожать? Ведь можно просто жить, подобно миллионам людей, и не сталкиваться с более серьёзной проблемой, чем кардинальная нехватка денег в кошельке. Острова вырастают в океанах, рушатся горы, реки затопляют города, но большинство людей живёт, как и прежде, лишь выслушивая иногда впечатляющие свидетельства очевидцев. Почему же он, Гони, непременно должен лично испытать все напасти мира?

Потому что он создан для этого.

Ответ возник сам собой, словно выскочил чёртиком из табакерки - давно известный, но всякий раз неожиданный. "Я ведь не человек, подумал юнга. - Я Уничтожитель Тианы. Я создан, чтобы убить её, и ни для чего более. Но чем я обязан Октаду? Почему я должен тратить жизнь на исправление его ошибок? Потому что, лишь расправившись с Тианой, я обрету свободу. Все люди её рабы, я один свободен от её власти и тем самым закабалён. До тех пор, пока она жива, я лишен выбора, ибо если у меня есть совесть, я не вправе отдавать мир всевластию этой стервы. Мортоны перешли от императора к Аркону - значит, и Тиана с ним. Я должен найти Логана и понять, почему она бросила его. Я должен понимать её, и только тогда смогу победить. А эта, на кровати, не сама ли Тиана?

Страшное спокойствие вдруг овладело мессией. Тиана. Разумеется, Тиана. Все её многочисленные внешности не имеют значения - подобные проделки под силу и сельским фокусникам. В любом случае, если он намерен действовать, исходить нужно из худшего, дабы все неожиданности были только приятными.

- Здравствуй, - произнёс мессия с предательской хрипотцой в голосе.

- Привет, - насторожённо улыбнулась Дила.

- Так это ты правишь Лемурией?

- Да, я, - девушка гордо выпрямилась.

- Что ты, что ты, - испуганно замахала руками Сарна. - Ничем она не правит! И вообще, молодой человек, кем бы вы там ни были, оставьте нас, пожалуйста. Девушке нужно одеться.

- Я выйду, - величественно молвил Гони. - Но кто такой Логан XV?

- Да я же! - засмеялась Дила. - Ты появился здесь с таким треском, чтобы задавать глупые вопросы?

Мессия смотрел в её серые глаза, горящие опасливым любопытством, и заставлял себя видеть в них зло. Заставлял упорно, с тайным ожесточением против собственной глупости, но не мог победить тёплое чувство приязни к симпатичной хохотушке. "Та, на плато Орукан, тоже была очень мила, - уговаривал он себя. - Да и что значит "та", если вот она, сидит здесь и смеётся надо мной".

Дверь распахнулась и в комнату ворвался Лакут. Каменное лицо его и холодные глаза не выдавали никаких потаённых переживаний, но он произнёс фразу, означавшую слишком много для того, чтобы могли сохранить спокойствие остальные:

- Гвардейцы открыли ворота. Мятежники в замке.

В ту же секунду, заметив Гони, он посмотрел на мессию тяжёлым взглядом палача, преисполненного чувством долга, и ровным, невозмутимым голосом спросил:

- Кто это?

- Не имеет значения, - галантно склонил голову Гони. - Я уже удаляюсь.

- Кто это, госпожа Сарна? - жёстко повторил вопрос Лакут, медленно повернув голову к перепуганной старухе.

- Я не знаю, не знаю, - пробормотала та, беспомощно вытянув вперёд толстые руки с растопыренными пальцами. - Он появился прямо здесь... так неожиданно... волшебно... он не человек!

- Вы меня удивляете, госпожа Сарна, - басил Лакут. - Этот недоносок знает всё о Диле?

- Знает, - ахнула старуха.

- Значит, он единственный, кто представляет для неё опасность.

Завершив цепь умозаключений, Лакут всем телом повернулся к Гони и сделал несколько увесистых шагов, излучая угрозу всей своей могучей фигурой. Мессия немного попятился назад, вспомнив о кольце довольно быстро, но уже будучи зажатым стальными пальцами противника. Говорить о сопротивлении не приходилось - после тяжкого удара по голове юнги в ней осталась лишь звенящая пустота, среди которой всплыло одно-единственное слово: "Традливикору".

Превращение длилось необычно долго, пока в затуманенном сознании мессии не проявилось "ивлидкаоррту". Он оттолкнул ошарашенного Лакута и пристально посмотрел снизу вверх в его глаза, впервые обретшие выражение. Теперь в них отражался тревожный внутренний мир дворецкого, взломавший наконец скорлупу монументальной внешности.

- Тебе страшно? - участливо поинтересовался Гони.

Лакут импульсивно кивнул, пожирая неожиданно могущественного врага своими мелкими глазками.

- Я могу бросить тебя здесь, - продолжал мессия. - И ты умрёшь, так и не догадавшись, куда попал. - Дворецкий глухо кашлянул. - Но я могу вернуть тебя обратно, если ты проявишь готовность к сотрудничеству.

- Я проявлю, - поспешно вставил Лакут.

- И не станешь вновь испытывать моё великодушие?

- Нет-нет, ни за что, - торопливо заверил дворецкий юнгу и впервые опасливо огляделся. Они стояли на бескрайней коричневой равнине, освещённой лишь заревом адского пламени, пылающего у самого входа в преисподнюю. Равнина была сплошь залита полупрозрачным твердым веществом, в котором играли отблески чудовищного огня, а вдали угадывались очертания белой горы.

- Да, тебя не прельщает перспектива остаться здесь навсегда, - убеждённо сказал Гони. - Поэтому изволь быстро, но внятно всё мне объяснить относительно девушки Дилы, называющей себя Логаном XV.

- Она дочь Логана XIV, - заговорил Лакут, обмирая от неземного ужаса.

- Очень интересно. Ты рассказывай, рассказывай. Начни с главного - кто умудрился создать это царство величественной лжи.

- Это сокол! Я должен спасти империю от гибели! Он заставил меня... Унаследовать трон может только сын, но он так и не родился, не случился у Логана XIV наследник! Значит - конец династии, хаос междуцарствия, неисчислимые страдания народа! Страна избежала множества бед благодаря моей лжи.

- Ты был свидетелем её рождения?

- Да. Сарна принимала роды, а тогдашний главный министр и несколько вельмож присутствовали с целью удостоверить факт рождения наследника. Императрица скончалась в родовых муках, а из всех очевидцев в живых остаются сейчас только мы с нянькой и Ларт.

- Полагаю, вы оба сейчас полуживые, - беззлобно сострил Гони. - Свидетелей, разумеется, извёл почтенный герцог?

- Видимо, - напрягся Лакут.

- А ты уверен, что там, на кроватке, сидит та самая Дила, чьё рождение ты засвидетельствовал?

- Совершенно. Сарна с ней неразлучна.

- Сарне могли обосновать её долг перед страной совсем иначе. Например, она должна скрыть новую пертурбацию наследника теперь уже от очевидцев первой, включая тебя.

- Это невозможно, - заволновался дворецкий, - я увидел её в момент рождения, и даже если бы её подменили на следующий день, обязательно заметил бы это.

Гони задумался. Бедный Лакут явно говорил чистую правду, но его искренность нисколько не объясняла чрезмерно запутанную ситуацию с идентификацией личности властителя Лемурии. "Чёрт с ними, Тиана она или нет, ей лучше не встречаться с толпой идиотов, которые вломились в её владения, - решил юнга. - Либо их от неё, либо её от них нужно спасать".

- Дай твою честную руку, бедняк, - сурово промолвил Гони, обращаясь к собеседнику. - Мы возвращаемся из преддверия ада в альков царственной красотки.

С этими словами он воспроизвел в памяти сакраментальное "урокивилдарт" и через известный отрезок времени чудесно исчезнувшие из спальни Дилы бойцы вновь материализовались на том же самом месте, к несказанному облегчению Сарны и радостному удивлению её питомицы.

- Господин Лакут и я решили соединить усилия, дабы как можно надёжней защитить вас от страшной опасности, - громогласно объявил Гони. - У вас есть одна минута, чтобы накинуть дурацкий дворцовый балахон на Логана XV. Он пройдёт в нём мимо гвардейцев у дверей, нежно с ними попрощается, в ближайшем темном уголке вновь разоблачится и навсегда превратится в милую девушку по имени Дила. Возражения есть?

- Я представляла вас совсем другим, господин Лакут, - беззаботно заметила Дила.

- Боже, кто нами правил, - укоризненно покачал головой Гони и повернулся к дворецкому. - Она полная дура?

- С вашей стороны бесчестно использовать своё положение для оскорбления беззащитных людей, - упрямо набычившись, твёрдо произнёс Лакут и обратился к простушке. - Ваше величество, вам нельзя оставаться в замке. Мятежники уже ворвались внутрь, они хотят убить вас. Этот человек... - дворецкий запнулся, словно от приступа боли в груди, - обладает возможностью доставить вас в безопасное место. Нам всем лучше следовать за ним.

- Но кто он? - изумлённо спросила Сарна. - Разве можно доверяться колдуну, не зная даже его имени! Вы можете осудить меня, господин Лакут, но он наверняка служит силам зла, а после вашего совместного исчезновения я не поручусь и за вас. Почему вы за пару минут перестали видеть в нём врага и рекомендуете нам как хорошего друга и покровителя? Что он сделал с вами, пока вас не было в этой комнате?

- Мы просто поговорили, госпожа Сарна, - мягко произнёс мессия. - И господин Лакут принял мои веские доводы. Моё имя ничего вам не скажет, ибо я вовсе не колдун, а просто один из многих.

Юнга пожал плечами, едва сдерживая улыбку. Вся сцена представлялась ему необычайно забавной. Оголтелая вооружённая толпа, не встречая сопротивления, заполняет замок, а в одной из его комнат, охраняемой дюжиной солдат, приговорённые к смерти интересуются именем нежданного спасителя, потому что им не нравятся его манеры. Впрочем, дело может обстоять совершенно иначе: скопище самоубийц рвётся к заветной спальне, где их поджидает самая страшная угроза жизни, какую только может вообразить человеческий разум, а некий белобрысый живчик суетится между двумя средоточиями зла, пытаясь изобразить из себя противовес им обоим. Тем не менее, в любом варианте картина представлялась довольно смешной.

- Если вас смущает моё несерьёзное лицо, госпожа Сарна, - с достоинством предложил Гони, - я могу избавить вас от своего присутствия. Но обещаю навестить вас и вашу питомицу, где бы вы ни нашли пристанище, поскольку обстоятельства выше меня.

Повернувшись спиной к аудитории, мессия нащупал взглядом огоньки крысиных глаз и выразительно мотнул головой. Огоньки понятливо качнулись, а юнга, сохраняя вид оскорблённой невинности, зашагал к выходу. Намерение спасти народ от ужасной судьбы не оставляло юнгу, но впервые зародилось сомнение - ведь никто, включая Октада, не знал способа осуществить мессианские способности Гони.

В коридоре со сводчатым потолком он встретил угрюмых гвардейцев в шлемах с опущенными забралами.

- Где ваша свита, ваше величество? - спросил один из них.

Гони удивлённо взметнул глаза на говорившего и после долгой паузы поинтересовался:

- Почему вы решили, что я император?

- В этих покоях нет других юношей, ваше величество. Мы сочли необходимым до конца исполнить свой долг и вывести вас из монарших комнат туда, где вас никто не знает в лицо, и никто не представит собой угрозы вашей безопасности.

Пятеро солдат в начищенных доспехах стояли вокруг мессии, внушая ему внезапное чувство умиротворения. Может быть потому, что из-под забрал выбивались совершенно крестьянские косматые бороды. В очередной раз юнге предложили выбор, и снова он устало и раздражённо заставлял себя принять решение, хотя имел возможность выбрать не лучшее, а лишь не самое плохое.

"Если я соглашусь, но дельце не выгорит, за мной начнёт охоту целая орава головорезов, а если под благовидным предлогом откажусь, то эти добропорядочные парни либо раскроют самый страшный секрет своего любимого монарха, либо возьмут за жабры природных неудачников Лакута и Сарну, а возможно и Дилу, кто бы она ни была, - натужно размышлял мессия, пряча глаза от молчаливых спасителей. - Чёрт побери, как всё запутывается! Видимо, для упрощения проблемы мне следует на несколько минут примерить корону империи".

- Сердечно вам благодарен, солдаты, - величаво заявил Гони и машинально приосанился, вообразив против воли на своих плечах тяжелую мантию. - Свита мне больше не нужна, но я с радостью приму вашу помощь.

Старший из гвардейцев молча кивнул и скупым жестом распорядился своими подчинёнными, двое из которых зашагали вперёд, позвякивая оружием, а двое остались позади, образовав внушительный эскорт. Процессия направилась в сторону, противоположную той, откуда юнга вторгся в императорские покои, и, пройдя сквозь мрачную анфиладу пустых, но освещённых факелами залов, углубилась в тёмные закоулки замка Рокар, провонявшие гнилью и плесенью веков.

- Почему вы не прихватили факелы? - недоумённо спросил Гони сопровождавшего его гвардейца.

Тот ничего не ответил, но зашёл вперёд, видимо, с намерением первым встречать низкие притолоки, испуганных летучих мышей, кисею паутины, открытые люки в полу и прочие неприятности, присущие заброшенным помещениям старых замков. "Надёжные ребята, - подумал мессия. - Похоже, каждое слово даётся им с большим трудом. Если даже симпатичного им человека они не могут удостоить разъяснением самых безобидных своих поступков, вряд ли враги могут рассчитывать на их разговорчивость в вопросах, затрагивающих дело чести".

Неприметная заноза сидела в памяти Гони, лишая его покоя. Он чувствовал её, но не мог извлечь, не мог вспомнить то слово или фразу, которые, прозвучав, оставили после себя лишь впечатление, зыбкое и неосязаемое, но болезненное, как детское воспоминание о вороне, насмерть забитой камнями.

Сокол. Разумеется, сокол! Сокол издевался над Умраком, распоряжаясь относительно его, Гони, судьбы, и сокол же, как видно из слов перепуганного Лакута, долгие годы водил за нос целую империю, заставляя её верить в существование монарха, хотя тот так и не родился на белый свет. Октад ничего не знал о злокозненной птице, и мессия волен считать её кем угодно: очередной ипостасью Тианы, вредоносным созданием, не имеющим к ней никакого отношения, повелителем Тианы или, наоборот, её подручным. Если соколу достало магической силы для обращения в крыс сотен людей, зачем он построил столь хрупкое сооружение вокруг фигуры лемурийского императора вместо простого оказания помощи императрице в рождении сына или превращения в законного наследника уже родившейся девочки?

Кто-то из идущих впереди гвардейцев глухо чертыхнулся, и весь конвой остановился в полной темноте.

- Что там? - командирским тоном поинтересовался старший.

- Не могу найти дверь, - донёсся из черного небытия сухой ответ.

- Ищи.

Короткое командное словечко воплотило в себе пёструю гамму чувств, от подавленного страха до лёгкого презрения к беспомощности подчинённого, и Гони невольно улыбнулся. Он воспринимал нагромождение каменных глыб вокруг себя как самую надёжную защиту из всех, какие только можно вообразить, а вовсе не как угрозу. Объяснить своё незаурядное восприятие безрадостной ситуации он не мог, да и не пытался, дабы не разрушить столь полезное в сложившейся обстановке ощущение.

В полной тишине раздавалось лишь шуршание и позвякивание, перемежавшиеся время от времени звуком осторожных шагов. Напряжённый до предела слух мог различить и тени далёких шумов, гулявших по бесконечным коридорам замка, и совсем уж призрачное покряхтывание и постанывание тяжеловесных глыб, оседающих и трущихся друг о друга в течение столетий с тем, чтобы через несколько веков сложенный из них замок разрушился от старости.

Мощный гулкий удар прозвучал неожиданно, и плотный каскад звуков, хлынувший после него, полностью поглотил тишину. Хриплая брань, истошный визг боевого клича, лязг мечей при ударах друг о друга и о доспехи противников разом ударили в уши мессии, повергнув его на колени. На четвереньках, прижимаясь к холодной стене, начал он пробираться назад, в ту сторону, откуда самоотверженные гвардейцы привели его в засаду. Со свистом рассекающие воздух мечи несколько раз врезались в камни над самой головой юнги, высекая из них снопы искр, дерущиеся спотыкались о него и злобно пинали ногами, но смертоносная сталь так и не вошла в его тело.

Коридор заполнился топотом ног и скрежетом металла, душераздирающими криками раненых и хрипом умирающих, а затем, спустя совсем немного времени, показавшегося юнге вечностью, раздались крики:

- Огня! Живо, ищите щенка!

Руки крадущегося на четвереньках Гони заскользили в чем-то тёплом и липком, он лёг на живот, закрыл глаза и замер. Ему смертельно хотелось сжаться в невидимый даже при свете дня комочек плоти, но мятежники должны найти императора, иначе они будут искать его, и кто знает, до каких пределов простирается верность Сарны и Лакута? Последний уже успел проявить себя слугой всех господ, а восставшие, не имея в своём распоряжении волшебного кольца, наверняка смогут воспользоваться костром и кузнечным инструментом, который в любую эпоху остаётся лучшим средством от вечной преданности.

Кольцо! Золото соблазняет свободные умы, и, не желая лишний раз вводить их в искушение, Гони лихорадочно стянул сокровище с пальца и сунул в рот. Теперь его мог выдать только след на пальце, но он не вечен.

- Хватит прятаться, ваше величество! - гаркнул один из напавших на последний конвой императора Лемурии, и усиленный сводчатым потолком его крик больно ударил юнгу по ушам. - Имейте смелость отвечать за свои поступки!

"Они убьют меня, - просто, как о планах на день, подумал мессия. - Леди Кластер далеко, они зарежут меня и скажут, что я случайно подвернулся кому-то под руку во время боя". Оцепенев от ужаса, Гони машинально сжал пальцы, и они проскребли ногтями по камню, словно в бессильной попытке найти путь к свободе. Убьют так убьют. Он не причинял зла людям и даже смерть примет за другого - значит, его не ждёт кара за неправедную земную жизнь. Кольцо похоронят вместе с ним, или какой-нибудь дотошный мародёр найдет его и подарит своей подружке, которая передаст его по наследству дочке или невестке, никто никогда не узнает о его чудодейственной силе, и Тиана по-прежнему не будет иметь соперников, но мёртвого Гони это никак не коснётся.

- Чёрт побери, дайте огня! - вновь гаркнул кто-то над самой головой у мессии, заставив его вздрогнуть и вжаться щекой в пол. - Проклятый мальчишка не мог далеко уйти, он где-то здесь. Надо пошарить по полу мечами, тогда он скорее отзовется.

"Шарьте, шарьте, - подумал Гони. - Надеюсь, найдете труп".

- Огонь! Огонь несут! - раздалось сразу несколько голосов.

Свет надвигался медленно и неотвратимо. Сопровождаемый дробным цокотом кованой обуви по полу. Дальние отблески наливались силой, темнота бледнела, из неё возникали один за другим силуэты мятежников, отбрасывающие длинные тени, но юнга ничего не видел. Он по-прежнему лежал, вжавшись лицом в камень, и всем существом своим, каждой частичкой тела жаждал темноты. Она служила ему единственной защитой от неминуемого подвига, но свет был неумолим.

- Вот он! - исступленно возопил ставший уже знакомым голос самого нетерпеливого мятежника и в ту же секунду бесцеремонная сила оторвала юнгу от пола за воротник натянувшегося колета. - Цел?

Юнга открыл глаза и вновь зажмурил их от резкого света многих чадящих факелов.

- У него кровь на лице! - воскликнул кто-то.

- Ерунда, чужая, - успокоил всех крепкий безусый парень, державший юнгу за шиворот. - Испачкался, когда по полу ползал. Что ж ты, твоё величество, совсем гордость забыл?

Парень залихватски сдвинул шлем на затылок, оттолкнул Гони от себя на вытянутую руку и уткнул ему в шею окровавленное лезвие своего меча, жадно наблюдая за изменениями в лице воображаемого императора.

- Оставь, - сказали парню. - Мы должны отвести его к людям.

- Отведёте, - угрожающе отрезал тот. - Но сначала я посмотрю, из чего этот гадёныш сделан. Он продал в рабство трёх моих сестер, потому что отец задержал налоги, а теперь дрожит на моём мече, как бабочка на булавке.

Гони прижался спиной к холодной стене и не видел перед собой ни мельтешения факельных огней, ни прыгающих по лицу мятежников теней, превращающих лица в кривляющиеся маски - он видел только полосу испачканной свежей кровью стали, упершейся ему под челюсть. Казалось, вся жизнь мессии сосредоточилась в том месте, где лезвие углубилось в его податливую плоть, а остальное тело безжизненно окаменело, лишённое тепла надежды.

- Ну же, император, - процедил парень, - проси пощады.

- Оставь его, Керк, - предостерегающе крикнул один из мятежников.

- Пусть он попросит меня, - понизив голос настаивал тот. Гони не видел его сузившихся глаз и желваков, играющих на скулах, но вся ненависть этого человека переливалась в душу мессии через клинок меча, постепенно враставшего в его тело.

- Ты порезал его! - раздался резкий окрик, и в ту же секунду рука в кольчужной перчатке отбросила меч Керка в сторону.

Гони прерывисто вздохнул, превозмогая незнакомую боль в груди, и оторвал спину от стены. Его сознание вернулось к реальности, он увидел восставших гвардейцев, обступивших его в радостном возбуждении, и трупы своих защитников у них под ногами, вспомнил всё, поднял ладони, чтобы спрятать в них лицо, и испуганно отпрянул от них назад к стене, потому что они были черны от чужой крови.

- Пошли, ваше величество, - равнодушно произнёс гвардеец, избавивший юнгу от Керка, и легонько подтолкнул его в направлении предполагаемого движения.

Гони молча зашагал, напоминая самому себе механическую куклу.

- Молодец наш император, - одобрительно бросил кто-то у него за спиной. - Хорошо держится.

- Голубая кровь, - пояснил говорившему товарищ. - И зря на него напраслину возводили, вовсе он собой не страшен.

- Поцелуйте его за это в задницу! - зло выкрикнул Керк. - Рабы, навечно низкие рабы!

Все весело загоготали, кто-то предложил дать по шее зарвавшемуся юнцу, и все мятежники гурьбой, размахивая факелами и выкрикивая здравицы в честь леди Кластер, бодро приближались к обитаемым пределам замка. Вскоре они шли уже по анфиладе освещённых залов, где их встречали не только торжествующие гвардейцы, но и по-праздничному одетые булочники, купцы и ремесленники в белых холщовых рубахах под тёплыми сюртуками. При виде Гони все эти люди восторжённо подбрасывали к высоким сводчатым потолкам свои шляпы и кричали что-то нечленораздельное, но безудержно, по-детски самозабвенно и радостно. "Странные люди, - сосредоточенно думал Гони, - они ненавидят человека, которого даже не знают в лицо". Впрочем, добродушный герцог Ларт, правивший от имени наивной Дилы (или не менее простодушная Тиана, правившая под видом той же скромницы) успешно добились всеобщей ненависти даже не к человеку, а к самому понятию, которое он олицетворяет.

В императорских покоях гвардейцам пришлось уже кулаками и локтями расчищать для пленного путь через густую толпу, жившую собственной жизнью, подчинённой лишь законам мести и ликования над поверженным противником. В центральной зале, стиснутый со всех сторон железными боками гвардейцев, оглохший от криков и готовый ко всему Гони различил в общем гомоне знакомый тонкий голосок, взлетающий высоко над всеми и подрагивающий от крайней степени напряжения.

Леди Кластер, взобравшись на одно из чёрных старинных кресел с высокими спинками резного дерева, все ещё раздавала указания и, похоже, на самом деле руководила всем людским месивом.

- Ведите его сюда! - громко распорядилась она, едва завидев пробивающуюся сквозь толпу когорту мятежников, сопровождаемых воплями восторга. Глаза герцогини горели лихорадочным огнём страсти на бледном решительном лице, а длинные русые волосы уже не лежали на плечах красивыми локонами, но свисали на золотистую кирасу спутанными прядями и затеняли лицо леди Кластер как бы разорванной вуалью.

Сопровождаемый пинками, тычками и бранью, мессия добрался до герцогини и увидел рядом с её креслом, сплошь занавешенным её юбками, ещё несколько других, на одно из которых юнгу и забросили цепкие сильные руки провожатых. Он словно взлетел над толпой и вновь увидел её, ликующую и восторжённую, похожую на ту, что он видел уже со ступеней парадного входа замка Рокар. Только теперь толпа пожирала глазами его, и испытывала буйный восторг от того, что он стоит перед ней испуганный, в разорванном колете и с вымазанным кровью лицом. Гони осторожно потрогал языком кольцо за щекой и перевёл взгляд с сотен радостных лиц, размазанных перед ним в одно титаническое лицо гневного народа, на леди Кластер. Она не смотрела на него, но продолжала руководить восстанием:

- Дворецкого сюда! - на соседнее с гониным кресло из толпы могучим порывом выбросило тяжеловесного Лакута с рассеченной бровью и совершенно белым лицом. - Господин дворецкий! - обратилась к нему через голову мессии леди Кластер. - Можете ли вы в присутствии представителей народа удостоверить личность стоящего перед вами человека?

Лакут посмотрел в глаза мессии, ошарашенный его нежданным явлением и потерявший нить поведения, присущего арестованному народом человеку. Он был готов нести ответ за себя, но принимать решения за другого катастрофически не мог. Растерявшийся дворецкий заморгал суетливо, потёр крючковатым пальцем заливаемый кровью глаз, успел за это время понять, что молчание юнги означает его согласие войти в образ властителя именно в тот момент, когда делать этого не следовало, вновь посмотрел в многозначительно мигающие глаза Гони, прокашлялся и сказал глухо:

- Это император Логан XV.

Толпа взорвалась оглушительным улюлюканьем, визгом и прочими громкими проявлениями торжества, в которых намертво потонул крик герцогини, пытавшейся продолжить процедуру всенародного дознания. Она махала руками, пытаясь привлечь внимание своих приверженцев, но смогла вновь заговорить только когда волна изъявления чувств схлынула:

- Логан прятал своё лицо от народа, и показаний одного дворецкого недостаточно для установления личности этого человека, - леди Кластер указала пальцем на Гони и скользнула по нему равнодушным взглядом. - Его следует доставить в государственную тюрьму и провести тщательное расследование.

Спохватившись, герцогиня вновь посмотрела на своего пленника, с изумлением узнавая в растрёпанном мальчишке с окровавленным лицом своего старого знакомого. Она охнула, округлив глаза, и прикрыла рот руками, заставив насторожиться всех присутствующих. Публика с интересом следила за мимикой леди Кластер, выискивая в ней тайный, наверняка романтический смысл.

- Это не он! - воскликнула наконец герцогиня.

Зал зашевелился и невнятно заурчал.

- Это не он! Я знаю этого человека! Он мой вольноотпущенник, я купила его летом в Барте! - надрывно кричала леди Кластер, хотя перекрикивать было некого: толпа почти притихла и, затаив дыхание, наблюдала за новым поворотом событий. Со всем пылом ораторского таланта герцогиня убеждала свою паству внять голосу разума и заняться поисками настоящего императора, пока он не успел надёжно укрыться от справедливого возмездия, но лица, затопившие центральную залу замка Рокар, были сухи и раздражены - их обладатели предпочитали думать, что птичка уже в клетке и можно расходиться с победой по домам.

- Да она с ним заодно! - раздался вдруг яростный вопль. - Эта дамочка специально увязалась за нами, чтобы в последний момент увести кутёнка из западни!

Продолжая выкрикивать подобные обвинения, через толпу с боем прорывался неукротимый Керк. Людская масса колыхалась и раздвигалась перед ним, подчиняясь силе широких плеч и внушительным размером крестьянских кулаков. Столкнув с кресла понурого Лакута, гвардеец взгромоздился на его место и оглушительно заорал, пресекая малейшие попытки герцогини вставить хоть слово.

- Она утверждает, будто этот вот скучный субчик вовсе не наш бывший император, а её вольноотпущенник! Звучит просто сказочно. Если он действительно всего лишь недавний раб, то не соизволите ли, миледи, ответить на пару вопросов: во-первых, почему вашего вольноотпущенника предатели из числа гвардейцев пытались вывести из замка через потайной ход и, во-вторых, почему, даже когда я в тёмном закоулке пришпилил его мечом к стене и обращался как к императору, да и сейчас, перед всеми нами, он упорно не желает назваться вашими вольноотпущенником, а предпочитает принимать императорские почести? Отвечайте, миледи, да поживее, если не хотите уединиться со своим любезным монархом в одной камере!

Аудитория благодарно приняла речь нового предводителя, вновь затопив помещение бурей восторга и ликующей добродетели. Керк торжествующе оглядывал присутствующих, а леди Кластер с болью и недоумением смотрела на Гони, пытаясь взглядом разгадать тайны его поведения. Она отказывалась поверить, что мессия встал на защиту разнузданной монархии, и пыталась найти в его поступке движение души. Она пожирала его глазами, ждала хоть намёка на ответный жест, но юнга был глух и слеп. Из-под шапки взлохмаченных волос он хмуро следил за своёй бывшей покровительницей незнакомыми глазами, в которых не видно блеска жизни.

- Я не могу ответить на твои вопросы, - подавленно произнесла леди Кластер, чувствуя, что почва уходит у неё из-под ног. - Но я уверена в своих словах. Гони из Мерингии никогда не был императором Лемурии, он впервые приехал в Маргаден несколько недель назад.

- Хватит, наслушались! - взорвался Керк. - Ребята, вяжите молодчика и в камеру Октада его, пускай подумает о бренности всего земного.

- Вы не должны этого делать! - пронзительно высоко закричала леди Кластер. - Нельзя начинать отправление народной власти с кары невиновному! Вы покроете себя позором и навсегда останетесь бывшими рабами, а не свободными людьми!

Общество пришло в движение, раздались гневные крики, кресло под леди Кластер угрожающе закачалось. Из толпы было хорошо видно орущего Керка, герцогиню, предпринимавшую жалобные попытки его перекричать, и императора, стоявшего в расслабленной позе между ораторами. За спинами всех троих пылали факелы, и они казались актёрами в театре пантомимы, только подавленных и вырвавшихся на волю эмоций в фигурах прошлого, настоящего и будущего властителей казалось неизмеримо больше, чем на сцене. Император нежданным, совсем земным жестом поковырялся в зубах и в следующий миг произошло чудо.

Вместо Логана XV между леди Кластер и Керком возник сияющий белый шар, внутри которого едва угадывался слабый силуэт императора, стоявшего на кресле, как монумент на пьедестале. Гомон голосов разом оборвался в мертвую тишину, и лишь тонкий свист нудно сверлил всем уши в течение тех нескольких секунд, которые понадобились свергнутому монарху, чтобы тихо раствориться внутри сияющей сферы, угасшей вместе с ним.

- Вознесся... - прошептал кто-то на весь зал в полном безмолвии.

- Дьявол! - страстно вскричал Керк. - Дьявол забрал верного слугу в своё подземное царство!

- Это знамение! - завизжала леди Кластер. - Господь не допустил вас до греха, люди, так оправдайте же его любовь!

- Хватайте её! - надрывался Керк, буравя соперницу указующим перстом. - Она дала ему возможность смыться в преисподнюю, убалтывая вас детскими россказнями о братской любви! Она сама повязана с нечистой силой, её место на костре!

В зале накалялись страсти. Сторонников герцогини было меньше, но их вдохновлял её пламенный взгляд, и ожесточённая ругань в толпе начинала уже сменяться потасовками в разных углах, когда Керк, желая воодушевить своих поклонников, выхватил меч и, размахивая им над головой, бросился к герцогине. Ему оставалось сделать всего несколько шагов, но перед ним вырос здоровенный детина с обнажённым тесаком в мускулистой руке. Неукротимый Керк нанес серию сокрушительных ударов, часть из которых детина со звоном отбил, а от других легко увернулся.

- Гирельдемер! - заверещала леди Кластер, когда сразу несколько пар мужских рук потянули её с кресла. Здоровяк двумя движениями сбросил повисших на нём врагов и пластичным рысьим движением метнувшись вперёд, с оттяжкой всадил тесак по самую рукоять в рот растерявшемуся на мгновение Керку и на лету перехватил выпавший из рук убитого меч. Соперник герцогини беззвучно повалился на спину с вечным изумлением в застывших глазах, а Гирельдемер мельницей закрутил его тяжелый меч, заставив толпу броситься врассыпную.

На гиганта набросилось не меньше шести гвардейцев, зал зашёлся истеричным воплем болельщиков, и грандиозная битва вокруг чёрных кресел разом стала главным зрелищем, достойным внимания публики.

Несколько человек несли леди Кластер к выходу, она страшно визжала и билась, но не могла вырваться или привлечь к себе внимание сторонников. Когда эта группа пробиралась вдоль стены за спинами орущей публики, ей навстречу метнулся маленький человечек в надвинутом на глаза сером капюшоне, и тут же один за другим с глухим сипом осели на пол трое носильщиков, а остальные застыли в ужасе, уставившись на длинный кинжал в руке человечка и не желая навлекать на себя его гнев производством излишних звуков.

- Отпустите её, ребятки, - донесся из-под капюшона шепот, от которого самый отчаянный из конвоиров герцогини ощутил приступ слабости в коленях. Они поспешили исполнить приказ и не сводили глаз с серого человечка все время, пока леди Кластер по неисправимой женской привычке приводила в порядок платье и причёску, хотя обстоятельства требовали срочного бегства.

Тем временем Гирельдемер с рёвом отбивался от всё возрастающего количества врагов, которые протискивались к месту стычки со всего зала. Разрубленные перевернутые кресла уже лежали на полу, а меч великана, со свистом описывая вокруг него стремительные круги, прокладывал новому хозяину путь в дальний угол, где он мог быть спокоен за свои тылы. Вой аудитории скачкообразно усилился, когда Гирельдемер одно за другим получил три ранения и утратил былую изящность разящих движений. Он видел вокруг себя столпотворение лиц, орущих и смеющихся, выпученные глаза и перекошенные рты дерущихся, слышал их ругань, свист и визг, долженствующие вывести его из себя, и постепенно весь мир и вся жизнь сузились для него до размеров центральной залы замка Рокар, откуда не было и не могло быть выхода.

Лишь перепуганные конвоиры леди Кластер видели, как серый человек, держа герцогиню за руку, скользнул в неприметную обитую железом дверь и растворился в темноте. В последний момент капюшон от резкого движения слетел с его головы и обнажил лысую стариковскую голову, которая своей сухостью и костистостью напомнила им кого-то, но смутно и неопределённо. Человек запер дверь изнутри на засов, догнать беглецов стало невозможно, и незадачливые конвоиры предпочли не напоминать обществу о себе, а тихо смешаться с массами, пока их кто-нибудь не узнал и не принялся задавать вопросы.

Когда публика, оживлённо обмениваясь впечатлениями, разошлась, гвардейцы с удивлением обнаружили в опустевшей зале помимо трупов Керка и Гирельдемера тела трёх заколотых обывателей и долго спорили, считать их павшими за правое дело или нет. О лжесвидетеле Лакуте никто не вспомнил.


9


Обложенный повстанцами подобно медведю в берлоге, Маргаден оцепенел. Весть о падении замка Рокар облетела город уже к утру, люди высыпали на улицы, укутываясь потеплее, обменивались слухами, но постоянно косились в сторону городских стен, ожидая главные новости оттуда, а не из казарм взбунтовавшихся гвардейцев. Аристократы забаррикадировались в своих дворцах, простолюдины безбоязненно разгуливали по всему городу, братаясь с нарядами стражников и гвардейцев, наведывались также и в замок Рокар, чьи ворота впервые в его истории широко распахнулись перед всеми желающими. Кухарки и мастеровые бродили по бесконечным переходам замка, садились в кресла и на стулья, чтобы убедиться в их необычайной мягкости, в императорской опочивальне они восхищённо цокали языками при виде огромного ложа, с хохотом и визгом прыгали на его перинах и возбуждённо обменивались впечатлениями.

Все знали, что юный монарх то ли провалился в преисподнюю, то ли вознёсся на небеса (слухи о невероятном событии отличались чрезвычайным разнообразием), что леди Кластер оказалась его тайной пособницей, но с помощью своих единомышленников сумела скрыться от возмездия и теперь пряталась где-то в городе. Её искали усиленно, но безалаберно, так как никто не мог решить, кому принадлежит ныне власть в Маргадене.

Делегация столичного купечества посетила Ландра в его особняке и была до глубины души потрясёна, застав барон в совершенно невменяемом состоянии в комнате, усыпанной битым стеклом и пустыми бутылками. Хозяин дома сидел кресле небритый и неодетый, внимательно изучая обнаженную культю и лениво потягивая из хрустального бокала жидкость ядовито-желтого цвета. Он не ответил ни на один вопрос членов делегации относительно его планов и как бы вовсе не заметил возле себя посетителей.

Прослышав о провале депутации, гвардейцы на шумном собрании в своей казарме выбрали премьер-министром Гура, а торговцы и финансисты на объединённом цеховом совещании, впав в отчаяние от невозможности прийти к согласию, после трёх суток непрерывных дебатов и потасовок сошлись вдруг на кандидатуре виконта Меженора, который к указанному моменту бурно проводил время в кругу рыцарей своего ордена и нескольких самых знаменитых девиц лёгкого поведения. Новость изрядно его позабавила, и он даже поднял несколько тостов подряд во славу отечественного предпринимательства.

Гур, приняв бразды правления, провозгласил своей резиденцией собственный особняк, возле которого был тут же выставлен гвардейский караул, и собралась неубывающая толпа людей, возмущённых открытым возвращением к власти имперского главного министра. Меженор также учредил шутовское правительство, заместив половину вакансий потаскушками, а остальные - собранными с улиц бродягами и пьяницами. По городу ходили легенды о проделках этого правительства, столь же фантастичные, как и его состав.

Все новости о маргаденских пертурбациях Аркон принимал в бедном сельском домике недалеко от столицы. Адъютант часто заставал его в глубоком раздумье, греющим руки о закопчённую старую печь. В такие минуты предводитель восстания не отвечал на вопросы и вообще никак не реагировал на происходящее вокруг него. Приближённые удивлялись его угнетённому состоянию и постоянно толпились вокруг домика, не упуская ни одной возможности заглянуть внутрь - они ждали приказа на штурм города.

- Чего ты ждёшь? - спрашивали время от времени Аркона. - В городе нет власти, нет армии, нет единого командования остатками вооружённых сил, большая часть населения на нашей стороне - осталось просто пройти по проспекту Каррар с барабанным боем!

Аркон молчал в ответ, пряча глаза, тяжёлыми шагами продолжал мерить комнату или уходил в холодный чулан, куда долго никто не решался зайти, боясь вызвать приступ безудержного гнева.

Однажды утром дозорные повстанческой армии с изумлением увидели, как со скрежетом и грохотом упал цепной мост через ров у северной городской башни, и из ворот, дробно стуча коваными копытами по настилу моста, один за другим галопом вылетают единороги в полном боевом снаряжении. Покачивались на скаку сверкающие боевые наконечники, а ветер рвал и трепал знамена с изображениями родовых гербов лучших семей империи. Они были привязаны к копьям, поставленным вертикально и прочно удерживаемым рыцарями ордена венценосцев.

Зычный рёв рога поставил на ноги весь лагерь, полуодетые повстанцы выскакивали из домов и походных шатров, выкапывались из-под груд тряпья и тёрли закопчёнными кулаками глаза спавшие возле костров, бежали к лёгким полевым укреплениям, построенным при всеобщем недоумении по приказу Аркона, и с похолодевшими сердцами смотрели на лавину единорогов, которая катилась на лагерь через поле, вздымая фонтаны воды и грязи. Единая живая масса казалась монолитным тараном, способным, если придётся, сравнять с лицом земли целый город.

Аркон, как всегда в опасных ситуациях, был медлительно спокоен и немногословен. Ежеминутно к его дому подлетали на взмыленных лошадях посыльные из войск, докладывали обстановку и оставались ждать распоряжений. Прорыв венценосцев был явно рассчитан - их наступление развивалось в направлении той самой деревеньки, где находился Аркон и его штаб. Склонив круглую стриженую голову и прикрыв глаза, он впитывал новую информацию, сопоставляя её со старой, обдумывал возможные варианты развития событий в дальнейшем, чтобы в итоге принять единственно верное решение. Приближённые, зная это, напряжённо наблюдали за ним, сохраняя спокойствие и готовность в любую секунду броситься на выполнение поставленной командиром задачи. Они привыкли к его манере думать и приказывать, им нравился ход боевых действий, направляемых им, их близкий, уже видимый невооружённым взглядом результат. Все, кто шёл за Арконом, от высших военачальников до солдат, ни секунды не сомневались в том, что атака кучки отчаявшихся дворян не изменит хода войны; более того, многие считали, что, покинув город, венценосцы лишь ускорят его падение, ибо манёвр в открытом поле был тот самый секрет полководческого искусства Аркона, который принёс ему стремительный успех в войне с многократно превосходящим его армию по численности противником.

- Пропустите их.

Офицеры не поверили своим ушам, услышав такой приказ из уст своего командира. Ходившие остановились, сидевшие вскочили на ноги и все недоумённо смотрели на человека, бросившего короткую фразу.

- Я сказал, пропустите их, - сухо повторил Аркон, исподлобья оглядев комнату. - Зачем терять людей в последний день войны? Эти мальчишки на единорогах приготовились к красивой смерти и будут драться до последнего вздоха. Но стоит им увидеть открытые просторы позади наших позиций, и молодость заставит их вернуться к жизни - они не смогут преодолеть искушение и просто поскачут дальше, куда глаза глядят.

После минутной паузы налаженная военная машина пришла в действие, и вскоре по сигналу рога опустились заряженные арбалеты, разогнулись натянутые было луки, опытные "черепахи" покрикивали на новобранцев, и те суетливо прятались в укрытиях, скрывая от окружающих нервную дрожь.

Шлепки копыт единорогов о хлюпающую грязь сливались в общий чавкающий гул, который накатывался на позиции повстанцев с необратимостью грозы. Вжав головы в плечи, вчерашние крестьяне и рабы ждали разящие удары копий, и только вера в полководческий талант Аркона удерживала их в укрытиях. Венценосцы направляли своих животных в обход волчьих ям, хорошо заметных в голом поле, в проходы между рядов деревянных кольев, вкопанных под наклоном остриями в сторону Маргадена. Они ждали града стрел и многие из них горячо молились шёпотом, подавляя животный страх, свернувшийся ужом в животе, но, повинуясь замыслу Меженора, пришпоривали единорогов, углубляясь все дальше в позиции повстанцев и не встречая ожидаемого, даже желанного сопротивления.

Аркон с угрюмым видом стоял у слюдяного окошка, окружённый своими военачальниками, в ожидании вестей, способных либо удвоить его славу, либо уничтожить её, да и, в конечном итоге, его самого. За окном мелькнула огромная тень, сопровождаемая тяжким топотом, за ней вторая, третья, и вскоре сплошной поток единорогов напрочь перекрыл доступ света в штаб повстанцев.

- Отойди от окна, Аркон, - положил ему кто-то руку на плечо. - События развиваются по твоему плану, и будет очень глупо с твоей стороны стать последним убитым в твоей армии.

Виконт Меженор скакал во главе кавалькады своего ордена. В его мозгу ещё бродил ночной хмель, и свежий ветер, бьющий в лицо сквозь опущенное забрало, заставлял его безумно вопить, не понимая смысла собственных криков, но не имея другой возможности дать выход обуревавшему его восторгу жизни. Умом он понимал смертельную безнадёжность затеянного им дела, но чувства уносили его далеко вперёд и ввысь, в хмурое осеннее небо, висевшее низко над бесконечными лесами. Меженор помнил всю свою предыдущую жизнь до единого дня, он страстно любил себя и беззаветно предался мечте умереть на скаку, в неравном бою с жестоким врагом, и остаться навечно в памяти потомков красивой легендой о незыблемом чувстве долга, бытовавшем эпоху падения Маргадена перед ордами варваров.

Виконт скакал первым, и первым желал умереть, но стрелы не летели в него, враги лишь мелькали иногда вдалеке, перебегая из укрытия в укрытие, и с течением времени Меженор напитался новым зарядом энтузиазма и принялся орать с новой силой, быстро сорвав голос, но продолжая раз за разом повторять:

- Они боятся! Боятся!! Они нас боятся!!!

Радость распирала его грудь, мешая дышать, когда он нёсся через безлюдную деревеньку, распугивая квохчущих грязных кур. Ему было смешно видеть их нелепые суматошные взлёты над покосившимися заборами. За деревней вновь открылось голое поле, а за ним виднелся лес, тёмный, мокрый, холодный, мёртвый и таящий в себе обещание новой жизни. Под гиканье и вопли наездников единороги по очереди исчезали в нём, вытягиваясь в колонну на узкой разбитой дороге и не оставляя после себя ничего, кроме следов в вязкой грязи и долгой памяти.

Спустя час или два после исчезновения ордена венценосцев армия Аркона входила в Маргаден через северные ворота, так и не закрывшиеся после рыцарского прорыва. Вокруг башни валялись груды оружия и снаряжения, брошенного стражниками, и толпились простолюдины, радостно встречавшие повстанцев. Аркон ехал впереди на вороном жеребце в своих серебристых латах. Правой рукой он направлял коня, левой упёрся в бок, немного откинувшись в седле. Ветер трепал белый плюмаж на шлеме с опущенным забралом, делая его похожим на пламя, и сотни девушек дрожали от восторга, упиваясь его внешностью.

Следом мерно шагали "черепахи" в кожаных доспехах - потёртых, обожжённых и посечённых в боях. Их лица были суровы и небриты, в глазах читалась застарелая усталость, но никому из встречающих не пришло бы в голову обвинить их в неопрятности - напротив, они вызывали всеобщее восхищение мужественностью и простотой.

Длинная колонна мортонов в чёрном облачении, со сверкающими тяжёлыми алебардами на плечах вызвала боязливое уважение и неприятный холодок в груди при виде одинаковых квадратных подбородков - единственной части их непрозрачных лиц, видной из-под шлемов.

Последними шли весёлой гурьбой в разномастной грязной одежде мужики почти изо всех провинций империи. Они размахивали у себя над головой косами и грубо сработанными в сельских кузницах мечами, весело кричали каждый своё и не всегда приличное; их публика встречала с особым восторгом, увидев наконец себе подобных среди бесстрашных воинов и подлинных рыцарей без страха и упрёка.

Столь же многоликие колонны повстанцев с некоторым опозданием вступили в Маргаден и через другие ворота, приведя обитателей города в полнейшее возбуждение. Дворяне спасались от собственной прислуги - кто бегством, кто с помощью оружия (вторые кончали плохо гораздо чаще первых); купцы спешили закрыть свои лавки, но не всегда успевали это сделать прежде, чем незваные гости в большом количестве наносили им визит; бегали по улицам бездомные дети и собаки, щерили редкие зубы старые нищенки на папертях, и кое-где уже виднелись первые дымки начинающихся пожаров.

Гвардейцы, захваченные врасплох глупостью венценосцев и предательством стражников, спешно оставили свою казарму, возле которой уже начали скапливаться подозрительные личности, и укрылись в замке Рокар. С некоторым опозданием к ним присоединился Гур со своим правительством (вместе с небольшим конвоем из гвардейцев им пришлось пробираться к воротам замка через оскорбления и булыжники, изрыгаемые редкой, но агрессивно настроенной толпой).

Ожидавший встретить поддержку значительной части населения города, Гур расстроился, но не отчаялся даже когда на площадь у замка Рокар почти одновременно с разных сторон вошли колонны повстанцев, раздробившие толпу и в конце концов вытеснившие зевак в боковые улицы. Он ожидал благоприятного поворота в течение трёх дней, которые дал ему Аркон на размышление, и даже в те минуты, когда среди ночи повстанцы подкатили к замку огромное стенобитное орудие, специально построенное для штурма Рокара, и буквально за несколько минут проломили не предназначенные для защиты от штурмов ворота замка, а затем несколько часов разбирали завал из всевозможного хлама, специально устроенный гвардейцами за три дня ожидания приступа.

В замке не было запасов камней и смолы, но имелись источники воды, и защитники Рокара пытались отбить приступ, наливая атакующих кипятком, но лишь насмешили их - из-за большой высоты и сильного холодного ветра на шлемы повстанцев оседали лишь мелкие тёплые капли. Зато стрелы наносили воинам Аркона ощутимый урон, и каждая новая жертва ожесточала их. Первыми сквозь разобранные завалы прорвались мортоны и принялись подниматься по замковым лестницам, методично уничтожая на своём пути всё живое. Гвардейцы, состоявшие частью из немолодых ветеранов и частью из не видевших поля боя молодцов, не могли оказать серьёзного сопротивления полулюдям, видевшим в войне своё жизненное предназначение, и отступали, отступали, отступали. Когда в некоторых залах ноги уже скользили по залитым кровью полам, а в узких проходах приходилось пробираться через груды изрубленных трупов, остатки гвардейцев поспешили сдаться отряду "черепах", специально для этого посланному Арконом вперёд, ибо мортоны пощады не знали. В одном из кабинетов обнаружились и члены правительства, напуганные, но не утратившие надежды; исчез только Гур, и усиленные поиски его остались безуспешными. Родились слухи о том, что он спрятался в запутанных подземных переходах замка и заблудился там, или о том, что он бросился в Тиколу со стен Рокара, но многие считали, что катакомбы замка не настолько сложны, чтобы в них мог заблудиться или спрятаться взрослый человек, а Тикола не настолько глубока, чтобы навечно поглотить человеческое тело. Так или иначе, торжественные похороны повстанцев плавно перешли в смешную церемонию освобождения пленных гвардейцев и последнего кабинета министров империи, а затем и во всеобщий праздник любви и единения.

Бездомные и прочий обездоленный люд вселялись в брошенные дворцы аристократов на проспекте Каррар, лавочники и трактирщики с кислыми лицами бесплатно отпускали товар всем желающим хорошенько отпраздновать день освобождения и выпить за здоровье Аркона.

Шёл пятый месяц со дня высадки Гони в порту Барты и его встречи с леди Кластер. Большинство тех, с кем он познакомился за минувшее с тех пор время, погибли или бесследно исчезли.


10


Особняк герцога Делена жарко пылал, изрыгая из всех своих окон косматые лохмотья пламени. Вокруг, под деревьями, которые потихоньку тоже занимались, лихо отплясывали мальчишки. Они улюлюкали и размахивали какими-то тряпками, даже пытались подбрасывать что-то в гигантский костер, словно им не хватало ярости уже бушующего огня, и они хотели сжечь не один только дом, но и землю, на которой он стоял, и воздух, который его окружал, и самую память о ненавистном им сооружении. В нестройном визгливом хоре вдруг прорезались слаженные интонации, звучавшие с нарастанием, по мере приближения их первопричины:

- Аркон! Аркон едет!

Освободитель не спеша ехал на своём черном жеребце, без охраны и свиты. Всадника в серебристых латах с опущенным забралом узнавали за несколько кварталов и выстраивались в ликующие шеренги, из которых к нему тянулись сотни рук и скользили ладонями по горячей шкуре коня, по железным доспехам, по упряжи, но подавляющая сила благоговения спасала Аркона от малейшей попытки толпы его остановить или хоть ненадолго замедлить движение. На его полусогнутой левой руке сидел стройный голенастый сокол без колпачка на голове и крутил маленькой плоской головкой с круглыми жёлтыми глазами, вызывая добродушный смех публики.

- Аркон, соколиная охота - дворянская забава! - раздался весёлый крике из гущи народной.

- Я её никогда не запрещал и для простых смертных, - небрежно бросил освободитель, сделав ударение на первом местоимении. - Если хотите, присоединяйтесь как-нибудь.

На крикуна тут же зашикали со всех сторон возмущённые его бесцеремонностью соседи, а рыцарь, придержал разволновавшегося пари виде пожара жеребца и строго спросил, указав на пылающий особняк:

- Кто это сделал?

Публика замялась, огорчённая тем, что вызвала неудовольствие своего благодетеля, и в невнятном разнобойном говоре, всплывшем над толпой, можно было разобрать фразы вроде "да само как-то так вышло".

- Знаете, чей это дом? - продолжил допрос Аркон, указав теперь на дворец по другую сторону проспекта и чуть поодаль.

- Герцогини Кластер был, вроде, - нестройно раздалось в ответ.

- Так вот, - напирал освободитель, - знайте сами и передайте поджигателям, что во дворце леди Кластер сейчас разместились больше тысячи бездомных, которым больше не грозит зима на улице. В особняке Делена могли бы поместиться не меньше пятисот несчастных, лишённых крова. Раньше они жили на улице из-за жестокости прежних властителей, теперь они останутся там из-за вашей дикости.

Закончив короткую речь, Аркон пришпорил коня, радостно шарахнувшегося прочь от горящего дома, и оставил пристыженную аудиторию в скорбном молчании. Он подъехал к парадному подъезду особняка леди Кластер, облепленному желающими полюбоваться пожаром, спешился, бросил поводья, подхваченные десятком рук, и вошёл в дом под приветственные крики и шлепки по доспехам.

- Почему он до сих пор в латах? - шептались за спиной у освободителя. - Даже забрало не поднял. Не ожидает ли он новых боев?

Во дворце герцогини яблоку негде было упасть. На паркете и коврах в жарко натопленных залах вповалку лежали люди, одетые в неописуемые лохмотья. На дорогих скульптурах и перилах лестниц сохло стираное тряпьё, но всё равно, воздух был спёрт и напитан тяжёлой вонью немытых тел.

- Слава Аркону! Да здравствует Аркон! Дорогу освободителю! - неслось по просторным помещениям дворца впереди предводителя восстания, и спящие просыпались, недоумённо поворачивая в сторону криков заспанные лица, а стоявшие и сидевшие бросались вперёд, чтобы лично увидеть дорогого гостя и поблагодарить его за сделанное добро.

- Здравствуй, Аркон! - пробился к герою сквозь радостно возбуждённую толпу крепкий мужичок со всклокоченной бородой, одетый в разодранную до пупа рубаху, латаные штаны, подпоясанные веревкой, и громадные деревянные башмаки на босу ногу. Мужичок повелительно поднял руку, все стоявшие поблизости разом замолчали и зашикали на остальных, требуя тишины.

- Как тебя зовут, молодец? - поинтересовался Аркон, и сокол на его руке также с любопытством уставился на объявившегося вдруг предводителя неуправляемой ватаги.

- Витар, - гордо ответил тот и продолжил, не ожидая следующих вопросов. - Вот, Аркон, понемногу обустраиваемся здесь: установлена очередь в ванную комнату и в прачечную, через несколько дней, думаю, дышать станет полегче. С одеждой хуже - в основном есть только на баб, но и то дело. Получают герцогиньские платья после бани, по одному на семью - похоже, всем хватит.

Освободитель выслушал рапорт до конца, кивнул головой и молча двинулся дальше, осыпаемый со всех сторон знаками внимания. Он не стал интересоваться судьбой драгоценностей герцогини, ибо знал по опыту - если все о них молчат, значит, делёжка прошла справедливо и обиженных нет. Он, правда, не мог себе представить, как можно честно поделить разнокалиберные побрякушки среди огромного количества людей, не обременённых знанием правил этикета и навыками оценщиков, но и не задумывался об этом. Не всё ли равно, как - главное, что все довольны.

В конце концов, сопровождаемый длинной кавалькадой доброжелателей и гулом возбуждённых голосов, Аркон вошёл в одну из бывших спален, где на огромной кровати с ободранным балдахином спало не менее десятка полуголых детей разного пола и возраста, а на полу густо сидели и лежали взрослые, через которых следовало перешагивать, неизбежно наступая на руки и ноги их соседей. В дальнем углу комнаты на обрывке затоптанного одеяла сидел, сосредоточенно обхватив руками приподнятые колени, неразговорчивый белобрысый юноша, почти мальчик, а рядом с ним лежал, безвольно расслабившись, человек в батистовой ночной рубашке и парчовом домашнем халате, изрядно загаженных копотью и грязью.

- Здравствуйте, Гони, - остановился перед юношей Аркон, по-прежнему не поднимая забрала.

- Здравствуйте, - сухо ответил мессия, внимательно разглядывая свои колени.

Все присутствовавшие в комнате изумленно вперились в юного незнакомца, которого Освободитель удостоил личным посещением.

- Знакомьтесь, - продолжал мессия, мотнув головой в сторону своего соседа и не поднимая глаз. - Герцог Делен.

Человек в ночной рубашке и с черными ступнями босых ног никак не отреагировал на представление его скромной особы новому властелину империи, и тот отплатил ему той же монетой.

- Друзья, - обратился Аркон к многочисленным зевакам. - Я должен обменяться с этим юношей парой слов с глазу на глаз. Поймите правильно - я вам доверяю безгранично, но есть вещи, знание которых может навлечь на хранителя тайны неисчислимые беды. Я не желаю вам зла и поэтому убедительно прошу оставить нас ненадолго одних.

Бездомные шумно засобирались, заревели разбуженные дети, а матери шлёпали их по попкам, озабоченно оглядываясь на Аркона - не слишком ли они ему мешают. Делен оставался лежать без движения, уставившись в потолок, несколько нищих подцепили его за руки и за ноги, изо всех мил стараясь не побеспокоить Гони, а затем вынесли герцога из чужой спальни, словно поклажу.

- Они тебя слушаются, - небрежно обронил мессия, когда в комнате остались лишь он, Освободитель и сокол.

- Они меня любят, - утробно из-за забрала ответил Аркон. - Я дал им крышу над головой и надежду на лучшее будущее. Знаешь, некоторые из них сегодня впервые в своей жизни проведут ночь в натопленном помещении, где не льётся дождевая вода с потолка и не задувает снегом в разбитое окно.

- Знаю, - вновь опустил голову мессия, - но с тобой я уже говорил, как и со многими другими участниками переживаемой нами исторической драмы. Осталось побеседовать с главным действующим лицом.

- Здравствуйте, - проскрипел после долгой паузы сокол. - Я тоже не прочь с вами поболтать. Между нами накопилось много нерешённых проблем.

- Да уж, - усмехнулся Гони. - Куда больше. И в первую очередь я хотел бы знать, с кем разговариваю.

- Извольте, - сокол переступил с ноги на ногу, стукнув когтями по металлу налокотников. - Для простоты можете считать меня Тианой.

- Что значит "для простоты"? Да или нет?

- Если угодно, да. Но я никогда не бываю вся в одном месте одновременно, поэтому предлагаю продолжить деловой разговор, не переходя к применению грубой силы. Я ведь знаю все ваши вопросы наперечёт, и самый главный из них - почему я в вас нуждаюсь. Отвечаю: в вас нуждаюсь не я, а народ этой несчастной страны. Октад наговорил обо мне гадостей, и его можно понять: я им воспользовалась, как подручным средством. Увы, жизнь сложна, немногие способны на деле отстаивать высокие нравственные принципы. Полагаю, господин Гони, на своём долгом пути из Барты в Маргаден вы успели это понять, - сокол сделал паузу, внимательно склонив голову набок, полюбовался кривой усмешкой мессии и продолжал клекотать, нервно дёргая горлом. - Сейчас я хочу знать одно: вы видите мои дела, а не мнение обо мне несчастного Октада. Ответьте прямо и честно, какой уклад жизни представляется вам более справедливым - тот, что рухнул вчера окончательно, или тот, что трудно, с болью, но непреклонно устанавливается сейчас?

Гони вздохнул и впервые поднял глаза на птицу:

- Но ведь пресловутого Логана XV создала ты, и ты дала ему своих мортонов, которые уничтожали столь любимый тобой народ!

- Да! - воскликнула Тиана. - Вы правы, господин Гони! Я давно пытаюсь создать земное царство справедливости, но не могла добиться успеха, и приходилось прибегать к малому злу во избежание большего. Если вы как следует порасспросите подлинных очевидцев деяний мортонов по усмирению мятежей, то узнаете, что им редко удавалось применить силу - их главным оружием всегда был страх, заставлявший крестьян бросать на землю свои косы и цепы, не подняв их против непобедимых воинов. Ведь все знали - они не прощают тех, кто хотя бы попытался причинить им зло, но совершенно игнорируют тех, кто смирился с судьбой. Моя авантюра с подменой императора спасла страну от кровавой бани, всеобщей резни в битве аристократов за опустевший престол!

- Если ты от нечего делать обращала прохожих в крыс, то что помешало тебе обратить младенца в мальчика ещё до того, как его увидела повитуха?

Тиана рассмеялась, широко разевая клюв и показывая дрожащий узкий язычок, а затем замолчала, просверлила юнгу взглядом и спросила очень тихо:

- Откуда вы знаете про крыс?

- Сам догадался, - буркнул Гони, внутренне похолодев и проклиная себя за разговорчивость.

- Да, - погрустнела Тиана. - Я виновата. Каждый грешит в меру своих возможностей. Вы предали всех, кто положился на вашу верность, а я не удержалась от соблазна использовать свой дар против людишек, способных вытерпеть любые издевательства над собой со стороны других людишек, облечённых властью денег и высокого происхождения. Не стану уверять вас, будто души не чаю в людях, и не хочу власти над ними. Не люблю и хочу. Более того - ближайшие годы я буду властвовать над ними, и вы не сможете мне помешать, - Тиана запнулась и помолчала некоторое время, прикрыв глаза. - Вы спрашивали, почему я не превратила царственного младенца в мальчика... Отвечаю - потому что легче обратить человека в крысу, чем женщину в мужчину. Они слишком разные, порой даже противоположны друг другу, но лишь соединившись вместе, они создают нечто целостное, а не уродливо однобокое. Я постигла сию простую истину, пытаясь творить свой мир в одиночестве. Он таким и получался всякий раз - напитанный всем отвратительным, что несет в себе старая дева. Слишком много истерии, неразделённой страсти и жажды властвовать над мужчинами, заставляя их искупать невысказанную вину. Наверное, всеми перечисленными качествами обладает и мой дорогой Аркон. Покажи себя, милый.

Тиана задрала голову и повернула её назад, обращаясь к забралу. Свободной рукой Освободитель с лёгким скрипом поднял его, и Гони увидел за ним пустой шлем, затянутый внутри паутиной, на которой покачивался огромный чёрный паук с мохнатыми лапами и жёлтым крестом на брюхе.

- Вам понадобятся многие десятилетия, чтобы осилить Аркона, а со мной и вовсе придётся возиться веками. Как видите, наш добрый Освободитель способен вести за собой людей лишь в таком виде, что было вполне уместно, пока он вёл их в бой, имея возможность в перерывах между сражениями возвращаться в человеческое обличье, и крайне опасно сейчас, когда, став единовластным правителем государства, он уже ни на секунду не сможет освободиться от доспехов. Сами понимаете, чем чревато столь печальное положение дел. Он, конечно, старается, но металл неподходящий материал для утверждения идеалов справедливой власти, и очень скоро он будет править своей железной рукой, а не отсутствующим сердцем. Между тем, зверства над беззащитными людьми вовсе не самоцель для меня, мне нужна власть, власть и ещё раз власть, а не миазмы страданий, витающие над страной. Согласитесь, одно вовсе не обязательно влечёт за собой другое, и добиться столь благотворного воздействия на Аркона сможете вы, если согласитесь участвовать во власти уже сейчас, а не через немереное количество лет, когда потекут реки крови. Сейчас, кстати, крайне удачный момент - Аркон ещё благодушен, ему нравится роль доброго правителя, и вы ещё не стали его смертельным врагом.

- И, разумеется, тебе он совершенно не подчиняется, - в меру способностей съязвил Гони.

- Пока подчиняется, - Тиана как бы немного смутилась. - Но знаете, господин Гони, творение всегда живёт независимо от художника. Октад многое рассказал вам о волшебстве - вы не находите его единственно подлинным, высоким искусством? Создание образа по своему желанию не на бумаге или холсте, а во плоти, осязаемого и чувствующего. Если он непокорен и властолюбив, то в первую очередь он уйдёт из-под руки своего создателя, ибо подчинённое положение оскорбляет его; и снова волшебнику нужно творить новое, способное уничтожить прошлое. Это тяжело, очень тяжело, но таково искусство и такова судьба истинного художника, исповедующего религию Недостижимого Совершенства.

- Да уж, Аркон далековат от совершенства, - хмыкнул Гони, опасливо покосившись на паука в шлеме Освободителя. - Но, может, хотя бы ты раскроешь мне мой страшный секрет? До сих пор никто так и не сказал, в чём состоит моё могущество.

- Конечно, скажу, - жутковато улыбнулась Тиана. - Отгадка проста: Октад достиг большего за меньший промежуток времени. Вы, уважаемый господин Гони, при желании можете увести за собой народ куда угодно, хоть к чёрту на рога. Вам только нужно выйти на площадь, запруженную слушателями, и говорить, как сумеете. Не важно, есть у вас ораторский талант или нет, вы способны вполне внятно излагать ваши мысли, и этого достаточно. Флюиды восторга взовьются над толпой, она ответит вам трубным "ура" и пойдет, куда прикажете.

- Здорово, - иронично вздохнул Гони.

- Вы мне не верите? - вспрянула Тиана. - Можете на деле проверить мою правоту. Вам ведь не нравится Аркон? Сейчас мы выйдем отсюда, вы объясните людям, почему он вам не нравится, и попросите их уничтожить чудовищное создание взбесившейся ведьмы. Разумеется, у них ничего не получится, но вы увидите, с каким самоотверженным восторгом они набросятся на своего кумира. Согласны?

- Сначала ты объяснишь мне ещё кое-что. Октад ведь не мог ничего делать втайне от тебя. Значит, ты знаешь, как он сотворил меня. Почему же просто не последуешь готовому рецепту и не создашь сама то, что тебе нужно?

- Я не могу, - потупилась Тиана. - В нашем деле важен не только состав снадобий и текст заклинаний, но и тот, кто их произносит. Все знают, как написать картину: взять холст, краски, кисти и создать образ по своему желанию. Тем не менее, можно годами наблюдать за великим художником, но так и не создать ничего, хоть отдалённо напоминающего его потрясающие творения.

Гони задумался. Соблазн прекратить бесконечные блуждания в потёмках был велик, но язык словно налился чугуном, не желая поспособствовать произнесению ясного "да".

- Так кем же я стану? - спросил мессия, коротко выдохнув слова, закупорившие, казалось, его гортань.

- Премьер-министром не желаете? - вновь неприятно улыбнулась Тиана, и юнга, в очередной раз увидев неловко раскрытый, тяжёлый крючковатый клюв, вдруг окончательно и бесповоротно понял, что никогда не согласится встать на сторону девушки, порождённой бредом больного разума. - В ваших силах будет творить ту политику, которую вы сочтете нужной. Условие одно - не должны страдать моя власть и спокойствие государства.

- Твоя власть? - усмехнулся Гони. - То есть возможность творить с низкими людишками всё, что тебе заблагорассудится?

- Ну зачем же так! - возмущённое взмахнула крыльями Тиана. - Власть есть понятие неопределённое, более душевного свойства, чем рационального. Организацией жизни страны займётесь вы с Арконом, а мне достаточно поклонения, принятия моих мыслей, как своих. Не вами, разумеется, а, как вы сами выразились, людишками. Подождите, Гони, не спешите возражать. Я же видела вас глазами леди Кластер в центральной зале замка Рокар. Вы стояли над толпой, злой и насторожённый, вы осязали её мощь и завидовали герцогине за её умение эту мощь оседлать. Признайтесь, наконец, самому себе - вы хотели, пусть мельком, в течение мгновения или секунды, но вы самозабвенно, до холода в желудке хотели оседлать толпу!

Мессия собрался спросить птицу, какие же мысли она желает видеть принятыми её народом, но провалился, как в колодец, во внезапное озарение, приведшее его разом в состояние крайнего изумления, разочарования и возмущения. Подспудно, незаметно, шаг за шагом он принялся играть по правилами Тианы! Он обсуждал её планы, интересовался её условиями, готов был торговаться, словно не стоял за его спиной Октад, потративший на него всю жизнь, словно не ждали его два крысочеловека, живущих вместо своего погибшего народа, словно не покоилось в могиле обезглавленное тело Тере, одной памяти о котором оказалось однажды достаточно, для возбуждения в нём, живом мессии, безумной ревности.

- Что стало с Ланой? - тихо спросил Гони.

- С Ланой? - Тиана посуровела, полуприкрыв свои жёлтые бесстрастные глаза. - Ты бросил её на произвол судьбы. Не помнишь разве?

- Помню. Что с ней стало потом?

- Это уже не важно. Вы её бросили и потихоньку скрылись, значит, вам не нужна её жизнь, и, следовательно, вы её немного убили, даже если она ещё жива. Согласитесь, если вы перестали интересоваться человеком, с которым ели, спали, совершили долгое путешествие - словом, разделили часть своей жизни - то тем самым вы отняли у него эту часть жизни. Если же разделённая с вами часть жизни стала для того человека его вершиной, лучшим свершением или чем-либо подобным, то лишить его этой части - значит убить.

- Ну и почему ты просто не убьёшь меня?

- Зачем? Мы с вами созданы друг для друга, плод разума великих людей, единственные во всём мире. Добро и зло невозможны друг без друга, они определяют себя через свою противоположность, а вместе составляют совершенство Вселенной, её непреложный закон.

- Да, наверное, - тихо согласился Гони и поднялся с пола. - Понимаешь, Тиана, у меня же есть обязательства перед крысолюдьми, которые дали мне очень много, получив взамен лишь смерть. Пусть я не убью тебя, но мне станет немного легче носить своё тело по бренной земле, если увижу хоть малую частицу твоей крови.

Засунув руку глубоко за пазуху, мессия извлек оттуда стилет, отобранный когда-то у тайного агента Тайной канцелярии, и коротко, без размаха, всадил его в грудь сокола. Тот успел только широко раскрыть клюв и глаза, размахнуть крылья и издать сиплый невнятный звук, после чего упал на пол и забился в предсмертных судорогах, барахтаясь во все растекающейся луже черной крови.

- До свиданья, Аркон, - поднял глаза на молчаливого паука делающий выбор Гони. - Я вернусь, когда придёт время.


11


Гони бежал по запруженным улицам Маргадена, неся за пазухой крысочеловека и думая о своей жизни. Она казалась ему странной, ненужной, смешной и короткой. Тиана осмеяла её и предложила ему взамен другую, отринутую уже самим юнгой, поскольку подобная новая жизнь могла бы наполнить его существование излишним значением для судеб человечества. Гони смеялся, задыхаясь на бегу, и плакал, пряча слезы от ликующего народа.

В ночном небе с треском рвались ракеты фейерверка, озаряя улицу сполохами разноцветного огня и придавая лицам весёлых прохожих сияние потустороннего света. "Я сделал выбор, - думал мессия. - Я сделал его! Тиана может наблюдать за мной только глазами знающих меня людей, поэтому сначала она должна меня найти обыкновенным полицейским способом, по приметам, как когда-то леди Кластер. Бедные Тере и Гирельдемер! Хорошо, что они так и не узнали об общем повелителе герцогини и Аркона. Да ещё Умрак, Дила, Лакут, Ларт! Боже, она их стравливала и вставала на сторону победителя!"

Крысочеловек привел мессию в убежище Дилы и Сарны - старую таверну с криво нахлобученной крышей, расположенную в бедном квартале города. Большинство её постояльцев буйствовали в обеденном зале, чествуя нескольких скромно улыбающихся "черепах". Судя по бледному лицу хозяина, пиршество оплачивал он, и против собственной воли. Он рассеянно повёл взглядом сквозь Гони, беззвучно шевеля губами, а мессия, скованно кивнув ему, скользнул на галерею, где располагались жилые комнаты, и ворвался в одну из них, указанную провожатым из-за пазухи. В темноте, нарушаемой лишь вспышками фейерверка, сидели на жёстких кроватях потерянные Сарна и Дила. Их руки смиренно покоились на коленях, а глаза были обращены на дверь, откуда они ждали появления чего угодно - добра или зла, решения проблем или страшного конца, но только не продолжения малопонятных явлений в лице таинственного молодого человека, возникшего на сей раз без прежней таинственности.

Гони говорил долго, горячо и бессвязно, снедаемый обжигающей страстью спасать, а не предавать. Он пытался разом объяснить Диле всё, что его мучило, предупредить её об опасности, характер которой он и сам плохо представлял, хотел увести её, не зная, куда можно уйти, не имея денег, тёплой одежды и лошадей, но он говорил и говорил, как никогда в жизни ещё не говорил ни с кем, ибо впервые он ощущал себя знающим окружающий мир лучше других. Сарна, Лакут, Ларт и Тиана - похоже, лишь они разделяли сокровенное знание мессии, но трое первых были лишь безвольным придатком Тианы, а он - её непримиримым и самым опасным врагом, недавно предавшим огню последние мосты к сближению. Сарна пыталась оттеснить юнгу от своей любимицы, но он воспринимал её действия как толчки чего-то мягкого и большого, способного рассмешить или разозлить, но ни в коем случае не испугать.

Впоследствии Гони не мог вспомнить события в бедной таверне, имевшие место в ночь после падения замка Рокар. Они остались в его памяти мутным расплывчатым пятном, изрыгающим дикие звуки шумной мужской пьянки, визг Сарны, лепет потрясённой Дилы - лишь собственный голос мессии отсутствовал в этой какофонии. Юнга не помнил, ударил он хоть раз Дилу или её няньку, как реагировали на их поведение забулдыги в обеденном зале и почему в конечном итоге он и девушка оказались вдвоём на улице.

Было холодно, их толкали снующие вокруг мальчишки, мелькали вытащенные из сундуков по поводу внезапного праздника карнавальные маски, а Гони тащил Дилу по улице, крепко сжав её руку. Она плакала от боли и страха, он остановился и посмотрел на неё с удивлением, словно впервые увидел. На девушке был синий плащ, но капюшон слетел с её головы, и русые волосы, стянутые белой ленточкой, играли с легким ветерком.

- Что вам нужно? - выдавила Дила сквозь рыдания, шмыгая носом.

- Не что, а кто, - поправил её Гони. - Ты.

Его слова стали неожиданностью для обоих, отчего Дила перестала не только плакать, но и, кажется, даже дышать, а он ощутил тугой комок, подкативший к самому горлу, и испуганно заморгал глазами, избавляясь от выступившей на них теплой влаги.

- Я не знаю, кто ты, - продолжал мессия, - я уже видел тебя однажды и с тех пор не могу вспоминать тебя без содрогания, но ты - единственное, что связывает меня с прошлой жизнью. Когда всё рухнуло, когда нельзя ни на что положиться и нельзя никому верить, но страшно, до стона хочется найти в жизни незыблемую опору, ты, сам не знаю почему, кажешься воплощением правды, чистоты и чувства долга. Может быть, потому, что, явившись мне однажды в этом обличии, ты и сейчас его не изменила, честно предупреждая меня об опасности уже одним своим видом.

- Отпустите, пожалуйста, руку, - болезненно поморщилась Дила. - Я никогда не являлась вам прежде, вы всё напутали.

Гони послушно разжал пальцы и с упорством сумасшедшего смотрел в её наполненные слезами глаза. Она осторожно промокнула их пальчиком за неимением носового платка и отвела взгляд в сторону, не имея сил состязаться в безумии со своим похитителем.

- Что это? - изумился мессия, увидев на её волосах белые пушинки.

- Снег, - улыбнулась Дила и посмотрела на небо. - Первый снег.

Снежинки падали густо, покрывая мостовую и крыши домов. В огнях бесконечных фейерверков они казались разноцветными искрами, но мальчишки не боялись обжечься, подставляя им ладошки.

- Вы испугались? - изумилась Дила, взглянув на мессию.

- Нет, шепнул тот и прикрыл глаза, прячась от феерического зрелища. Он хотел раствориться в воздухе, исчезнуть, улететь подальше от осыпаемого небесным огнём Маргадена, но выбор был сделан - он взял на себя ответственность.