# Излом

Сергей Кержак

Этот рассказ является прямым продолжением полуфантастического рассказа "Если бы ты верил в бога", где повествуется о молодом, горячем и самоотверженном агитаторе и пропагандисте двадцатых годов двадцатого века, с которым сквозь столетие ведет незримую беседу наш современник. Теперь повествование ведется о нашем времени.

Семь часов утра. Зима. Ночь еще не сдает своих позиций. Я стою на длинной, заснеженной пешеходной дорожке. Стою под фонарем.

С одного конца дорожки в мою сторону из темноты движутся люди. Небольшими группками по два-три-четыре человека. Идут и одиночки.

Нет, идут не ко мне. - За моей спиной на другом конце дорожки чуть поодаль здание и проходная большого завода.

Семь часов утра, люди идут на работу.

В моих руках пачка газет. Беру одну из них...


***


Семь часов утра. Лето. Я стою на длинной пешеходной дорожке. Слева взошедшее над строениями яркое солнце. За дальним изгибом дорожки видны железнодорожные пути. По правую сторону дорожки высокий бетонный забор, по левую ряд тополей. За тополями площадка с припаркованными автомобилями, а за ними опять железнодорожные пути. За моей спиной чуть поодаль проходная большого электровозоремонтного завода.

По дорожке в мою сторону движутся люди. Небольшими группками по два-три-четыре человека. Идут и одиночки.

В моих руках пачка газет. Беру одну из них.

Пока люди еще не приблизились, смотрю с прищуром в сторону сияющего солнца, заряжаясь бодрящей чистотой свежего утра.

- "Советская Россия"... - говорю приблизившимся людям...


***


Семь часов утра. Зима. Морозная ночь еще не сдает своих позиций, задувая напоследок колючим снежком. Люди идут на работу. Я стою на тротуаре под фонарем, чтобы меня хорошо было видно и протягиваю проходящим мимо газету.

- "Советская Россия"... "Правда"...


***


Я агитатор и пропагандист.

Давно забылось про юношу - агитатора и пропагандиста двадцатых годов двадцатого века, нет, не то чтобы забылось, но отошла во вчера долгая нелегкая незримая беседа - беседа даже не столько с ним - выдуманным образом - сколько с самим собой. Беседа... на тяжелейшем изломе жизни. - Изломе не только моей жизни, но и жизни проходящих мимо меня людей.

Мы все на изломе, но все мы разные - и я, раздающий газеты, и они, идущие с утра на работу. Все мы по-разному вживаемся в Излом.

- Правды нет! - злобно бросает один проходящий и, не поворачивая в мою сторону головы, удаляется в сторону проходной. В это время другой берет из моих рук газету. Я достаю из пачки следующую.

Все мы по-разному вживаемся в Излом. Именно так - "Излом" с большой буквы, ибо это Излом Эпохи.

И хотя в этот миг во мне вздыбливается мой незримый агитатор и пропагандист двадцатых годов двадцатого века, я ничего не отвечаю и лишь провожаю взглядом спину не верящего в Правду человека. Он по-своему вживается в Излом. Он идет в цех. Его погнала на работу нужда. Он ведь ждал от Излома другой "правды" - той, что отовсюду льется в уши сказками о процветании и зажиточной жизни, но которая ему так и не явилась. И вот теперь по утрам он вынужден рано вставать и идти на завод. И потому для него нет Правды - Правды как таковой вообще, ибо никакой другой, кроме той, что убаюкивает сказками, он не знает и знать не хочет.

Вынув из пачку следующую газету, я жду новую группу людей. А она уже на подходе.

Впереди группы идет женщина - по внешнему виду из офисных работниц. За ней несколько суровых мужчин - явных работяг. Я пропускаю женщину и протягиваю газету суровым работягам:

- Советская Россия...

Женщина резко останавливается, быстро возвращается ко мне, и я слышу: "Дайте мне газету"...

Зима.. лето... снова зима...

- Правды нет... - прозвучало где-то опять, но уже поодаль от меня. И что-то сжимается внутри. Ведь мало того, что я прекрасно понимаю, какую "правду" они хотели, но и я сам прошел через это. Когда-то и меня опьянил образ больших шальных денег... Когда-то и я думал, что мне по силам превратить его в реальность. Когда-то и я обнаружил, что это всего лишь образ. Точнее говоря, мираж. И что гнался я за зыбкими иллюзиями...

- Дайте мне две газетки, - ко мне тянется рука следующего прохожего, - хочу напарнику дать почитать.

Человек удаляется, а мимо, отводя взгляды, проходят несколько человек.

- Нет, спасибо... - нарочито вежливо бросает мне один из них.

...Да, я погнался за зыбкими видениями. Я был молод, амбициозен, и мне казалось, что раз уж другие могут, то я смогу тем более. В моих силах и способностях, - думал я, - зажить богато и красиво. И был у меня тогда компаньон - из тех, кто на предложение почитать "Советскую Россию" точно так же подчеркнуто вежливо ответил бы "Нет, спасибо"...

"Компаньон" - как мы тогда очаровывались необычными словами, веяниями новой, как нам казалось, эпохи...

...Еще одно "Спасибо", и еще одна газета, свернутая и засунутая в карман, уходит на территорию большого завода...

"Компаньон"... Нет, не веяниями новой эпохи они стали, а знаками Излома...

Да, был у меня компаньон... Был...

В те дни, месяцы и даже годы я еще не думал о далеком агитаторе и пропагандисте двадцатых годов двадцатого века. Он явился, когда Излом грубо искорежил мою жизнь. Явился промозглым осенним вечером, когда я подводил итоги своей большой жизненной авантюры...

- Нет, "Правду" не надо, дайте "Советскую Россию"...

Мда. Человек еще только на полпути к Правде. Но и это объяснимо. "Правда" - более сложная газета, она для партийцев. "Советская Россия" - газета народная. Ее читают те, кто еще не остыл от угара "долой КПСС" и в то же время не принял свинства нового уклада жизни. По этой причине я разделяю для себя людей: более молодым даю "Советскую Россию", а возрастным работникам завода протягиваю "Правду". Хотя и молодым тоже иногда ее предлагаю.

Вот проходит мимо невысокий щупленький паренек в очках. Вижу, что он из тех, кто читает и любит читать. Протягиваю ему "Правду".

Парень удивленно смотрит на газету. Он явно в курсе, что такая газета когда-то была, но "вживую", похоже, ее не видел. Для него "Правда" в моих руках вроде восставшей из прошлого ретроэкзотики.

- Ни разу не видел "Правды"? - спрашиваю.

- Нет, - с застывшим изумлением на лице отвечает паренек.

- Возьми, - говорю, - посмотри хотя бы, что это за газета.

...Да, тогда, когда ко мне в грезах являлся агитатор и пропагандист из двадцатых годов двадцатого века, я сильно хандрил. Я "подбивал бабки". Всё в моей жизни рушилось - и на "предпринимательском", и на личном фронте. Тогда-то мне и попалась на глаза заметка с нелепой фотографией из двадцатых годов с плакатом "Даешь рекордные кубометры!..". Тогда-то у меня и завязался долгий умозрительный разговор с агитатором и пропагандистом, который не верил в бога, но в жизни которого все было твердо, устойчиво, кристально ясно и выверенно... Ибо старая фотография с уверенными и воодушевленными лицами кольнула меня, будто я что-то упустил в жизни...

- Я газет вообще не читаю, - улыбаясь, отвечает мне человек лет тридцати полноватый и добродушный.

- А эту посмотрите, - говорю я, - она из тех, что можно почитать.

Человек, еще раз добродушно улыбнувшись и пожав плечами, берет газету...

На следующей раздаче он сам протянул руку за новым номером...

Агитатор и пропагандист двадцатых годов двадцатого века возродился во мне в муках нелегкого самоанализа, когда в моей голове царил жуткий сумбур. Тогда из меня еще не выветрился рыночный угар и потому побудившая к умозрительному разговору недосягаемая для моих понятий фотография показалась мне символом ушедшей эпохи. И потому я тогда и пригрезил себе смерть агитатора и пропагандиста двадцатых годов двадцатого века на больничной койке. Она виделась логичной...

...Точку в моем Изломе - в моих самокопаниях поставила смерть компаньона. Мы обанкротились. Лично он, пытаясь выкарабкаться, залез в большие долги, попал под пресс и... покончил с собой...

Мой бывший компаньон в советское время был хорошим инженером, и не случись Излома Эпохи, неплохо бы продвинулся по инженерной стезе, принес бы много пользы. Вся мерзость ситуации в том, что он потянулся в бизнес, прельстившись примером бывшего начальника его отдела, который круто вошел в Излом. Этот начальник и дал ему деньги на поддержку бизнеса, а когда бизнес прогорел, сам же стал прессовать "неудачника". Бывшие коллеги, почти друзья...

У бывшего начальника хватило совести явиться на похороны, вдова набросилась на него с кулаками...

Когда я сидел у гроба моего компаньона и смотрел на его потемневшее лицо, мне вдруг вспомнился лежащий по моей воле на больничной койке агитатор и пропагандист двадцатых годов двадцатого века и мне вдруг подумалось, что ведь и мой компаньон тоже представитель той эпохи - когда-то классный инженер, веселый парень, и такой же активист. И тоже... лежит.

Ему бы жить и жить, ему предначертано было творить, изобретать... точно так же, как предначертано было строить новую жизнь агитатору и пропагандисту двадцатых годов двадцатого века. Один из них не вписался, а другой не вписался бы в Излом Эпохи...

По другую сторону гроба напротив меня сидел человек, очень похожий на моего компаньона. Оказалось, что это его брат. Мы познакомились. Затем у нас с ним была короткая беседа на девять дней и долгий, очень непростой и местами тяжелый разговор на сороковину. Мы ездили с ним на могилки, и потом он привел меня в организацию.

Там мне дали пачку газет.

С тех пор я агитатор и пропагандист, как и тот мой далекий парнишка из двадцатых годов двадцатого века. Один раз в неделю после получения новой пачки иду на проходную... Вот уже второй год... Я продолжаю его жизнь и исправляю жизнь свою и моего компань... нет, друга...

...Едкий оклик выдернул меня из воспоминаний. Один из проходящих насмешливо протягивает руку за газетой и бросает: "Давай! Ж.пу подтирать".

Я отдергиваю газету и резко отвечаю: "Не хр.н тебе!".

У проходимца (в прямом и более точном переносном значении этого слова) лезут на лоб глаза. Однако остановиться в людском потоке он не может, и потому удаляется. Свернув в мою сторону шею, глядит выпученными глазами и что-то твердит кому-то про ж.пу. Я же чувствую себя настолько взбудораженным, что, случись драка, не раздумывая полез бы в нее... Полез бы в драку за себя, но больше за того парня из двадцатого века и... за компань... друга! Полез бы в драку за всех, вообще за всех... кто кинулся, потеряв голову, в мясорубку рынка, в жуткий Излом Эпохи...

Да, кто-то спился, кто-то почему-то умер, кто-то пропал без вести. А один мой очень хороший знакомый, коллега по инженерной стезе кинулся во все тяжкие. Построил бизнес на взятках. Закупал уголь на шахтах и сбывал его электростанциям города, занося "пожертвования" в кабинеты мэрии. Я пытался его отговорить, мол, не может такой бизнес долго продолжаться, но для него это стало вроде азартной игры в монопольку, в которую мы когда-то резались до глубокой ночи, как бы клёвой игрой в лихой капитализм, в коррупцию и мафию. И он, действительно, круто разыгрался и красиво зажил...

Однако жизнь - не игра. Не знаю, как он избежал нар в камере с зарешеченным окном, но теперь он... с инсультом, без бизнеса, без дома и жены. Рассказывают, ходит невзрачным старичком с тросточкой. На мои звонки не отвечает, прячется от меня. Быть может, не хочет признаваться в сокрушительном проигрыше в жизненной монопольке. Живет с такой же потерявшейся женщиной в ее дачном домике... Поигрался в капитализм...

А ведь не будь Излома, творил бы свои уникальные приборы, и ездили бы мы с ним на рыбалку...


***


И вот теперь я стою на проходной. - За них, за всех...


***


- Зачем упираться только в раздачу газет? - порой слышишь споры среди моих новых соратников. - Ведь куда эффективнее интернет.

Да, среди соратников тоже бывают разные люди. Кто-то из них считает, что газеты ушли в прошлое и такие раздачи ничего не дают. Но я не лезу в споры и просто иду по утрам к проходной. Я бы даже сказал - упрямо иду. Ну не умею я объяснить, почему там надо быть. Ведь если раздачи ничего не дают, то зачем возвращалась ко мне за газетой женщина, почему самые разные люди благодарят меня за них?..

И я вижу, что по-разному люди относятся к нашим газетам. И не важно, что еще очень многие проходят мимо, отводят взгляды в сторону и даже раздраженно на них реагируют. Их я спокойно пропускаю. Должна еще выветриться из мозгов кривая "правда" (именно с маленькой буквы и в кавычках, чтобы не путать ее с настоящей Правдой), которую вливают и вливают в уши те, кто молится Чёрту. А пока настоящей Правдой таких людей не переубедишь.

Я молча их провожаю. Не делается все сразу. Не получится лезть с Правдой к каждому. Всех не перевернешь. Главное здесь другое, - что среди них есть те, кому Правда нужна. Нужна наша газета! Они благодарят и даже иногда просят по нескольку экземпляров, чтобы раздать товарищам и коллегам.

Да, сегодня они просто читают, да, они не пойдут "воздвигать баррикады", и даже не встанут рядом с тобой раздавать газеты. Но главное то, что они есть, что они работают там, в гуще работяг. Главное, что они обсуждают там Правду, будоражат гущу, что через них Правда медленно, но верно растекается в народных недрах, доходит до тех, до кого не можем дотянуться мы - я и мои новые соратники. И наши газеты служат им - неизвестным нам носителям настоящей Правды - подпиткой, поддержкой, вливают в них уверенность и силы.

Они не состоят в нашей партии, но они являются ее продолжением... - Продолжением там, в заводских стенах. Мои соратники предлагают вовлекать их в наши ряды, но я не из тех, кто может вот так легко заговорить на улице и позвать. Я только раздаю, и в то же время не просто раздаю. Отдавая газеты только в протянутые к ним руки, я раздаю газеты адресно - именно тем, из кого вылепливаю больше чем просто партию, вернее, вылепливаю именно партию, но гораздо более обширную, которая пока только читает, но которая способна сама разрастаться и которая, уверен, в нужный момент встанет за нашими спинами. А кто-то и выйдет вперед...

Не надо навязывать, не надо стоять посреди дорожки и ловить проходящих, иначе газеты будут доноситься до первой мусорки. Я стою на краю дорожки и даю ее только тем, кто делает крюк в мою сторону.

И почему по утрам? - Да потому, что так она идет в цеха, в рабочую гущу. Раздавай ее днем и вечерами, она будет уходить по квартирам, на кухни и диваны и там одиноко умирать...

- А-а-а! Единая Россия... - мимо меня проходит дородная пожилая женщина. - Опять...

Я поправляю ее, что не "Единая", а "Советская Россия", но она идет дальше и совсем не слушает меня. Да если бы и слушала - все равно ничего бы не поняла. Наверняка уже забыла о той газете, а "Единая Россия" так часто стала камуфлироваться советской тематикой, что начни она и впрямь выпускать газету с таким названием, но далеко не советским содержанием, это никого бы не удивило. Ведь выходит же "Комсомольская правда", и все прекрасно понимают, что никакая она не комсомольская...

- К каким выборам опять готовимся? - с ухмылкой спрашивает, не останавливаясь, высокий человек в строгом костюме и очках.

- Ни к каким. Просто раздаю, - сухо отвечаю на его высокомерную ухмылку, но дальше ничего не объясняю - понимаю, что ему, всё понимающему, ничего не интересно.

М-да.

- Почему вас не было на прошлой неделе? - спрашивает следующий проходящий.

Я виновато оправдываюсь, что приболел прошлый раз.

- Читать ведь больше нечего, - мужчина берет газету и уходит...

...Уходит в зев большого электровозоремонтного завода...


***


Что касается интернета...

Не чураюсь я его, копаюсь и там. Там тоже идет битва за Правду, и там тоже свои драки.

Но и там тоже большой, просто огромный поток людей проходит мимо. Там тоже многие и многие не верят в Правду, и заходят в мировую сеть не за ней, а за пустыми хохмочками, танчиками и иллюзиями...

И точно так же там тоже есть те, кто через сетевое общение стекается в нашу пока невидимую обширную партию...

Однако у интернета, несмотря на все его мировые возможности, есть один большой изъян - там люди тебя не видят - живьем не видят. Там они тебя домысливают. Там ты вылеплен их стереотипами. Кстати, по той же причине я никогда не разношу газеты по почтовым ящикам. Очень плохой у людей вырабатывается стереотип на забитые ящики и замусоренные подъезды, да и с не меньшей вероятностью газеты будут попадать не в те руки - в руки тех, кто на улице воротит от них нос. Не будут они их читать. То есть газеты в ящики - это все равно что в мусор.

Важнее из рук в руки, живьем. А живьем меня видят только те, кто берет газеты из моих рук. И даже если не берет. Ведь бывает очень и очень важно просто заглянуть человеку глаза в глаза. И важно, чтобы там, в моих глазах люди увидели того самого далекого агитатора и пропагандиста двадцатых годов двадцатого века, который бился и бьется за них. Люди должны увидеть в моих глазах его веру в неотвратимый приход светлого будущего. Да хотя бы в приход нормальной, уверенной жизни...

Людям это очень нужно.

Поэтому каждую неделю, получив свежую пачку газет, я иду по утрам к проходной - к людям, живым людям, тем, кому важно, очень и очень нужно заглянуть глаза в глаза.


***


"Если бы ты верил в бога, ты стал бы священником", - сказал я как-то своему незримому собеседнику двадцатых годов двадцатого века. Он яркий и самоотверженный - священником, а я, наверное, - обычным дворником при церкви. Ныне же я - простой агитатор и пропагандист...


Январь. Век двадцать первый.