# 6. 1792 г. Любовь смертной

Иван Дмитриевич Сергеев

Отвела глаза. Потёмкин молчал, не перебивая. - Моя семья, - продолжала она, - издавна хранила память. Давно, очень давно... Ещё при галлах, до Рима, до Цезаря. Наши предки были жрецами, служили богине Артио.

6. 1792 г. Любовь смертной


Лунный свет заливал всё. Не тот, что струится с неба, а тот, что течёт изнутри, из самой тьмы, из самих жил тела земли. Богиня стояла на скале, над морем. Внизу лежала Таврия: горы, степи, виноградники, развалины городов, руины храмов, в которых ей уже не служат. Но она не жалела. Жалость - для людей.

Лунный свет выхватил из мрака видение. Не будущее, не прошлое - настоящее, которое длится миг и вечность.

Диана де Сен-Клер. Женщина в чёрном, сидящая у камина в петербургском особняке. Рядом - Потёмкин. Грузный, одноглазый, усталый. Но князь смотрит на неё так, как смотрел когда-то на Екатерину в молодости, когда они оба ещё могли любить.

Артемида не понимала этого чувства. Сорванец Эрот боялся её и ни разу не посмел направить лук в сторону грозной богини-девы. Любовь смертных была для неё чужда. Она отдала на растерзание псам дерзнувшего узреть её наготу.

Память богини хранила тысячи историй: влюблённые, страдающие, убивающие, умирающие. Она слышала молитвы дев, просящих избавить от страсти, своей или чужой, от насилия, клянущихся хранить девство до скончания дней. Она принимала жертвы тех, кто, напротив, хотел купить этим любовь.

Но сама она... не знала.

- Я хочу познать, - сказала богиня в тишину.

Никто не отозвался. Только море, скалы, луна.

- Через неё. Через них двоих. Я хочу понять, что это - тепло, которое сжигает. Радость, которая делает слабым. Страх потерять того, кто всего лишь смертный.

Она подняла руку, и в ней вспыхнула стрела - не золотая, как у Эрота, а серебряная, холодная, лунная.

- Я убивала за этот металл. Я карала тех, кто осквернял мои рощи. Я требовала крови и послушания. Но никогда - никогда - я не просила научить меня... этому.

Голос её дрогнул. Впервые за тысячелетия.

- Она не знает, кто я на самом деле. Он знает, но не говорит. Они оба боятся и любят. Не меня - друг друга. И я смотрю на них и завидую.

Лань, лежавшая у ног богини, подняла голову, посмотрела карими умными глазами.

- Не бойся, - усмехнулась Артемида. - Я не стану человеком. Я не оставлю свой лук и свою луну...и тебя. Но я хочу... хотя бы мгновение... почувствовать то, что чувствуют они.

Она опустила руку, стрела погасла.

- Может быть, тогда я пойму, зачем они живут. Зачем умирают. Зачем прощают.

Богиня повернулась к морю.

- Я подожду. Я умею ждать.

Видение исчезло. Остались только луна, скалы и древняя, как мир, тоска.


***


Виконтесса положила руки на колени, с которых струился чёрный шёлк.

- Мне было шестнадцать. Революция уже дышала в затылок, но в Нормандии, в нашем поместье, мы думали, что это далеко. Что нас не тронут. Крестьяне пришли на рассвете, с вилами, с косами, с факелами. Отец вышел к ним - без оружия, с пустыми руками. Он думал, что они хотят говорить. Он перед этим получил вести из Парижа... За обедом и ужином батюшка объяснял матери и мне, что перемены неизбежны, что от многого придётся отказаться, что крестьянин больше не Жак-простак, и что это правильно... Что король слышит своих подданных и хочет исправить ошибки и злодеяния деда. Сбывается то, о чём писали философы, чьи книги стояли в библиотеке отца, то, за что погиб в Новой Англии мой брат, воевавший там в армии Лафайета...

Голос её не дрожал. Он стал ниже, глуше.

- Они убили отца на пороге. Мать побежала ко мне, чтобы увести через чёрный ход, но её перехватили во дворе. Я видела всё. Из окна своей комнаты. Я помню, как она упала, как они... как её платье...

Она замолчала. Потёмкин не двигался. Только рука на подлокотнике кресла сжалась в кулак. Во времена Пугачёва он наслышался таких историй.

- Я побежала, не знаю куда... В лес. Босиком, в ночной рубашке, через заросли, через ветки, которые хлестали по лицу. Я бежала, пока не перестала чувствовать ноги. Упала... и меня покинул страх. Он кончился. Осталась только пустота. И холод.

- Сколько Вы пробыли в лесу?

- Три дня. Я не ела, не пила, почти не спала. Я лежала под деревом, свернувшись клубком, и ждала смерти. А она не приходила. А потом... потом я увидела свет.

Диана подняла глаза. В них не было слёз - только отблески догорающих свечей.

- Между деревьями шла женщина в белом. Я не испугалась. Мне казалось, что я уже умерла и это ангел. Она подошла, наклонилась надо мной... и у неё были не человеческие глаза. Серо-голубые, глубокие, как у Вас, монсеньор. Только у вас один, а у неё - два.

- И что она сказала?

- "Вставай, девочка. Твоё время ещё не пришло".

Светлейший вздрогнул. Он знал этот голос, эти глаза. Знак того, что Диана действительно была отмечена.

- Я встала. Не потому что захотела - потому что не могла не подчиниться. Она взяла меня за руку, и мы пошли. Она не говорила ни слова, но я знала, куда идти: к опушке, к дороге, к людям. Через примерно час я вышла к деревне, где жил мой дядюшка, хотя до неё больше суток пешком. Дева исчезла. Я никому не рассказывала об этом. Думала, что сошла с ума от горя.

- Но Вы не сошли, - тихо сказал Потёмкин.

- Нет. Я поняла это потом. Когда узнала, что Вы... что Вы тоже видели Её. В степи. Когда умирали.

Она посмотрела на него в упор.

- Вы первый, монсеньор, кто говорит со мной о Ней. Вы первый, кто знает. И поэтому... поэтому я верю Вам. Не потому что Вы обещали защиту. А потому что...это Она привела нас друг к другу.

Потёмкин медленно поднялся, подошёл к ней, опустился на одно колено - грузно, тяжело, как это делают старые солдаты перед знаменем. Взял её руку, прижал к своей щеке. Она не отняла.

- В землях сарматов тебя ждёт Циклоп. Не бойся его, - прошептала Диана.

- Сарматы? - Потёмкин нахмурился. - Так эллины называли жителей наших южных степей, в том числе Тавриды. О чём Вы, Диана?

- Так сказала богиня, прежде чем исчезнуть. - Я думала, она говорит о каком-то варваре. А потом... В Петербурге, на приёме, я услышала, как один офицер назвал вас "Циклопом". Я сначала не поверила своим ушам, а потом...потом увидела Вас тогда у графа Безбородько. Какая забавная фамилия, mon Dieu! Всё поняла и напугалась сильнее, чем в лесу. Потому что в лесу я была одна, а здесь... здесь мне предстояло встретиться с тем, кого послала мне сама богиня.

Светлейший горько улыбнулся.

- Я стар, Диана и вызываю у юных дев только ужас.

- Это в прошлом, монсеньор. Но я должна поведать Вам ещё кое-что.

Виконтесса отвела глаза. Потёмкин молчал, не перебивая.

- Моя семья, - продолжала она, - издавна хранила память. Давно, очень давно... Ещё при галлах, до Рима, до Цезаря. Наши предки были жрецами, служили богине Артио.

- Артио? - переспросил Потёмкин. - Я не слышал этого имени.

- Её знали в Галлии. Богиня леса, диких зверей, цветущей природы. Вечная дева. Её изображали с медведем или в окружении медведей.

Потёмкин медленно выпрямился в кресле.

- С медведем?

- С медведем, монсеньор.

Диана повернулась к нему.

- Артио - покровительница зверей. Охотники приносили ей дары. Женщины молили о защите. Жрецы гадали по внутренностям жертвенных зверей.

Потом пришли римляне, увидевшие в Артио один из ликов Артемиды или Дианы. Потом - христиане. Храмы разрушили, рощи вырубили, жрецов убили, изгнали или обратили. Мы давно уже добрые католики, монсеньор, эта вера стала частью нас. Почитаем Спасителя и Пречистую деву, ходим к мессе. Но память осталась.

Диана помолчала, словно собираясь с силами.

- И...и когда она вела меня к дядюшке, нас охранял медведь. Шёл следом, огромный и сильный, как Вы.

- В степи с нею была лань, - прошептал Светлейший - Белая, светящаяся. Она обнимала её за шею. Лань, грациозная и прекрасная, как Вы. Диана...я не знаю, что ждёт нас. Я не знаю, сколько мне осталось. Но я буду рядом, пока дышу.

- А после? - шепнула она.

- А после... там видно будет. Может быть, Она нас снова сведёт.

Он поднялся, поцеловал её руку - не как мужчина даме, а как прикладываются к святыне.


***


Карета добралась до Шпалерной. За окном было серое петербургское утро, валил мокрый снег, редкие прохожие кутались в шинели или салопы.

Адъютант, судя по лицу, ждал уже давно.

- Ваша Светлость... Депеша...

Светлейший выхватил конверт, распечатал, пробежал глазами. Перекрестился.

- Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, - пробормотал он. - Гора с плеч.

Ночная усталость уходила, лицо Потёмкина приобретало знакомое всем "государственное" выражение. Как в Сенате, в степях Тавриды и под стенами Очакова.

- Ваша Светлость?..

Потёмкин поднял глаз на адъютанта.

- Французское Законодательное собрание объявило войну венскому цесарю, голубчик. Истину в народе глаголют, по весне безумным совсем плохеет.

Светлейший сунул бумагу за обшлаг мундира.

- Войне я не рад, - словно одёргивая себя, продолжил он, - кровь людская прольётся из-за чернил парижских щелкопёров. Иных резонов для драки нет. Но не мы зачинщики, видит Бог, а определённость всегда лучше гаданий.

- Будут приказания, Ваше Сиятельство? - робко спросил адъютант.

- Позже. Пока ступай, голубчик. Пусть дураки европейские режутся. А нам... нам готовиться надо.

Начиналась большая европейская война. И Потёмкин, Циклоп, только что вернувшийся от женщины, которую послала ему Таврическая дева, уже знал: его час близок. Като придётся слушать старого друга.


Май-июнь 2026 г.