# Девять

Иван Дмитриевич Сергеев

Екатерина стояла во дворе тюрьмы. Снег падал крупными хлопьями. Щёлкали затворы винтовок. Она не закрыла глаза и смотрела в небо. Там, среди снега, качалась невидимая ветка. На ней висела женщина в синем платье. Женщина смотрела вниз и улыбалась.

Девять


Они - женщины, хочу я сказать, - стоят в стороне


и должны стоять в стороне.


Дж. Конрад "Сердце тьмы".


В тюрьме пахло мокрым известняком и ржавчиной. Екатерина давно перестала различать дни, но то пришествие холода помнила минута в минуту. Он начинался с пола, поднимался по ногам и застревал где-то в груди, не давая вздохнуть. Иногда ей казалось, что она слышит, как звенят её собственные рёбра - лёгкие, пустые, как колокольчики. Чтобы не задохнуться, Катя подтянула колени к подбородку, сжалась так в комок, закрыла глаза и стала мерно раскачиваться, стараясь немного согреться за счёт ритмичных движений.

Обрывки мыслей цеплялись за пустяки из прежней жизни. Интересно, сохранилось ли то зеркало? В Мариинском: Екатерина смотрелась в него 4 февраля 1916 года и поправляла воротник. Синее платье сидело безупречно - ни одной складки. Тогда она ещё удивлялась, что шерсть может быть такой мягкой. Сейчас Катя сидела на тюремной койке и пыталась воспроизвести это ощущение: провести кончиками пальцев по голой шее, будто там всё ещё был кружевной воротник. Не получалось. Холод стирал всё, кроме одного - цвета. Синий. Она помнила его точно. Синий, как небо над Петроградом за час до метели. Она дожила до зимы и её метелей.

Екатерина осталась одна - конвоиры постепенно увели всех сокамерниц и не вернули ни одну. Той осенью, после выстрелов Каннегиссера и Каплан, тюрьма превратилась в ладью Харона. Женщин, нахватанных чекистами на улицах, в домах, в очередях, в гостях, одетых кто в старые обноски, кто в добротные уличные или домашние платья, кто в чуть ли не вечерние туалеты (люди ещё цеплялись за осколки прежней благополучной жизни), наталкивали в камеру без счёту и системы - так вор пихает добычу в мешок. Екатерина была одной из них - плачущих, негодующих, оцепенелых, раздавленных арестом и, по сути, мёртвых ещё до рокового выстрела, или, напротив, спокойных, воспринимающих случившееся с ними как опасное, но весёлое приключение, верящих в родню, связи, деньги, Бога и ангела-хранителя или просто в свою счастливую звезду. Всех их рано или поздно уводили, поодиночке или группами; колесо Фортуны вращалось, точно кухонная мясорубка. Мясорубка перемалывала всех, но её лезвия пока почему-то миловали Катю.

Екатерина вначале пыталась запоминать лица, имена, истории, жалобы, исповеди - но быстро поняла, что это бессмысленно. Террор превратил людей в стаю мотыльков-однодневок, в которой крутилась и она; каждую Марию или Марфу ждала одна участь; все различия стирались - полное равенство, о котором уже больше года вещали люди в Смольном.

Облавы шли волнами. Камера немного освобождалась, но вскоре в неё вталкивали новую партию несчастных. Так повторилось несколько раз; потом чекисты то ли насытились, то ли устали от арестов и убийств. Последней увели пышную румяную купчиху; неделю назад она появилась на пороге камеры, одетая в нелепо смотревшуюся в тюрьме меховую ротонду, которую, впрочем, словно опомнившись, содрали с неё конвоиры, и резко бросила: "Мой муж заплатит! Мой муж всё устроит!" Екатерина смотрела на её мех, на пухлые пальцы и думала: "Боже, какая же ты глупая. Они не берут деньги. Они берут жизнь". Когда купчиху уводили, она шла гордо, с высоко поднятой головой, и только в дверях обернулась, посмотрела на Екатерину пустыми, белыми от страха глазами и прошептала: "Молитесь".

Теперь в камере было тихо. Только собственное дыхание - хриплое, с присвистом. Медленно уходил тяжёлый запах чужих немытых тел. Только известка и ржавчина. Только подступающий холод.

Закончилась пытка слухами. Их приносили новые - те, кого только что втолкнули в дверь, бледные, с горячечными глазами. Они шептали о том, что происходит в подвалах. О том, что женщин перед расстрелом выводят в отдельную комнату - не для допроса. От этих разговоров немели пальцы; Екатерина стискивала колени под обтрёпанным синим подолом и начинала старательно считать трещинки в стенах, убеждала себя, что это бред, истерика, последняя попытка напугать друг друга перед концом, придумать что-то более страшное, чем смерть.

Теперь она сидела одна и слушала, как за стеной кто-то молился - монотонно, без надежды, как заклинание. Голос был старческим, дребезжащим. Иногда он замолкал, и тогда наступала тишина, которая была хуже любого крика. Потом раздавался выстрел - глухой, как удар мокрой тряпкой, - и голос исчезал.

В одиночестве на Катю свинцовой тяжестью наваливалась неизвестность. В чём секрет её живучести? Какие виды ЧК имеет на неё? О ней забыли, её дело - если таковое вообще существовало, ведь ни её, ни соседок ни разу не водили на допросы - затерялось? За неё хлопочут? Но кому есть дело до вдовы из захудалого рода, оставшейся одной в Питере, куда её привезли ещё девчонкой из ***ской губернии? Последние две сокамерницы почти не разговаривали с Екатериной, косились и перешёптывались; Катя вспоминала шум и слухи вокруг нашумевшего некогда казуса Азефа и понимала - женщины видят в ней провокатора ЧК. Впрочем, ей было всё равно.

Екатерина закрыла глаза и провалилась туда, где было тепло.


1.


Февраль 1916 года. Мариинский театр.

Воспоминание пришло не картинкой. Сначала - запах: тёплый, густой, сладковатый. Пудра, дерево, её духи "L'Heure Bleue" - ирис, гвоздика, ваниль.

Екатерина вошла в ложу и провела ладонью по бархату перил - гладкому, прохладному, с едва заметной ворсистой шершавостью. Бархат был тёмно-бордовым, почти чёрным, и при свете люстры отливал вишнёвым. Она любила этот цвет.

После полумрака камеры свет ослеплял, Катя даже прищурилась. Люстра. Её хрустальные подвески как тысячи маленьких солнц, собранных в одну гигантскую звезду. Она подняла голову и зажмурилась на секунду. Свет проникал сквозь закрытые веки, и она видела его даже там - яркий, тёплый, живой.

Занавес ещё не подняли. Оркестр настраивался: вздох скрипок, пробная нота гобоя - тоскливая, протяжная, - затем глухой удар литавры. Гобой пел. Екатерина слушала его и шепнула сама себе: "Я запомню это. Навсегда". Теперь она знала, почему.

Синее платье. Она помнила каждую нить. Ткань была тяжёлой, мягкой, с шелковистым блеском, когда свет падал на плечи. Она провела ладонью по рукаву - шерсть была тёплой, живой, как у кошки. Портниха говорила: "Мадам, это не просто ткань. Это цвет неба за час до бури". Екатерина тогда засмеялась. Бури были где-то там, где солдаты, окопы, грязь и снег, там, откуда приходят страшные письма-вестники, которых боится каждая мать и жена. Там, где муж видел такое, о чём не мог говорить за ужином, когда ненадолго приехал с фронта в Петроград. Здесь буря была только на сцене - и она всегда заканчивалась вальсом.

Катя поправила воротник - высокий, кружевной, чуть колючий. Кружево касалось шеи, и она ощущала каждое его прикосновение как обещание: "Ты красива. Ты ещё молода. Ты нужна и желанна. Война закончится, Александр вернётся героем, и вы вместе поедете в Крым".

За её спиной, в кресле, сидел молодой поручик. Екатерина не помнила его лица. Он пах табаком и одеколоном "Брокаръ". Тыловой, штабной запах, муж-фронтовик пах не так. Он говорил со штатским соседом что-то о войне - о патронах, об окопах, о том, что немцы будут разбиты к Пасхе. Катя не слушала. Она смотрела на люстру.

В хрустальных подвесках отражались огни, и среди них - крошечное почему-то перевёрнутое отражение женщины в синем. Она висела вниз головой, как паук на паутине, и улыбалась. На мгновение ей стало дурно, но она пару раз глубоко вдохнула-выдохнула, и морок отступил. Екатерина списала его на духоту.

Свет погас. Оркестр заиграл вступление: Чайковский, "Спящая красавица". Первые аккорды ударили в грудь - не как выстрелы, нет. Как дыхание. Екатерина закрыла глаза и позволила себе утонуть.

Она была там. Она была в музыке. Она была в платье. Она была в свете люстры, в хрустале, в гобое, который пел о чём-то, что нельзя было выразить словами.


2.


- Катрин... Катрин, антракт, пошли, ноги разомнём. Ты спишь что ли?

Екатерина очнулась. Она совсем забыла о спутнице. Виктория Фёдоровна - кузина и старая дева, плотненькая кутафья в сером - уже не церемонясь, тормошила Екатерину.

Голос кузины доносился как сквозь вату. Катя мотнула головой, заставила себя улыбнуться.

- Да, да. Прости. Идём, конечно, у самой ноги затекли.

Фойе было залито светом, яркие "зайчики" прыгали по паркету, по дамским платьям, по мундирам офицеров. Пахло духами, шампанским, свежими цветами - кто-то принёс букет фиалок, и их тонкий, чуть сладковатый аромат пробивался сквозь общую гущу запахов. Она хотела посмотреть на себя в зеркало. Просто чтобы убедиться, что она всё ещё та - красивая, молодая, желанная. Что платье сидит безупречно, а кружевной воротник не сбился.

Катя встала перед зеркалом, поправила воротник, коснулась пальцами кружева. Шерсть на плечах лежала ровно, без единой складки. Она улыбнулась своему отражению - стройной женщине в синем, с высокой причёской, с глазами, в которых горел свет люстры.

И тогда она увидела её. Даму в чёрном. Она стояла в трёх шагах позади Екатерины, и в зеркале её фигура была отчётливо видна - чёрное платье с высоким воротником, вуаль до подбородка, руки в длинных чёрных же перчатках. Вдова в трауре? Проклятая война, сколько женщин его надели! Но почему она в театре?! Неизвестная не смотрела на люстру или толпу. Сквозь тонкую вуаль было видно, что взгляд её устремлялся прямо на Екатерину. Не на платье, с чисто женской завистью к хорошему наряду, не на воротник - в глаза.

Екатерина вздрогнула, рука так и замерла у шеи. Она хотела обернуться, но не могла. Её отражение в зеркале и фигура дамы стояли как застывшие в одной странной композиции: две женщины, разделённые расстоянием, но соединённые взглядом. На мгновение Кате показалось, что зеркало стало глубже, чем должно быть, как будто за ним открывался другой коридор, другая комната, другая жизнь.

Дама сделала шаг вперёд - и вдруг уронила что-то, какой-то клочок не то ткани, не то бумаги. Не заметив этого (или сделав вид, что не заметила), она поплыла прочь от зеркала.

- Мадам... - сказала Екатерина, но дама в чёрном проигнорировала её слова, продолжая удаляться прочь.

Катя наклонилась, чтобы поднять злосчастный обрывок. Шерсть платья натянулась на спине, и она остро, до мурашек, почувствовала каждый шов, каждую нить. Перед лицом вдруг мелькнула мужская рука, в глаза бросились пальцы - длинные, бледные, с аккуратно подстриженными ногтями.

Тот самый поручик с соседнего ряда поднял и галантно подал Екатерине то, что оказалось сложенным вчетверо листком бумаги. Дама в чёрном же словно испарилась. Офицер, явно обрадованный поводом завязать беседу, заговорил комплименты; Катя, еле скрывая досаду, отвечала односложно и глазами искала неизвестную. На выручку ей пришла Виктория Фёдоровна, оттеснившая назойливого штабного, словно Гинденбург. Екатерина перевела дух, поймала взгляд кузины и быстро спросила:

- Не видела, куда она пошла?

- Кто?

- Дама в чёрном.

Виктория нахмурилась.

- Какая ещё дама, Катрин?

- Она же стояла тут же, чуть позади меня. Уронила бумажку и пошла... Я хотела поднять, но тут полез этот поручик... А она как испарилась.

Кузина фыркнула.

- Рыцарь нашёлся. Рыцари на фронте сейчас, как твой Саша, а не в театрах. Не видела я никакой дамы в чёрном, Катрин. А бумажку выкинь, зачем она тебе. Идём, звонок. Но какой отличный балет, Боже мой! Катрин, ты видела её па-де-де? Боже, какая лёгкость! И этот костюм - просто воздух!

Екатерина, впрочем, сунула находку за корсаж, рассчитывая увидеть загадочную даму позже. Кузина не умолкала ни на секунду, и Катя была благодарна ей за эту болтовню, как и за спасение от навязчивого офицерика.

Дома Екатерина пробежала глазами бумажку, оказавшуюся списком неизвестных ей имён. Ни одного человека, с которым она когда-либо встречалась, говорила или переписывалась.


- Странно, - пробормотала она вслух. - Какая-то ошибка. Или чья-то глупая шутка. Аааа... Её подговорил тот наглый поручик!

Она пожала плечами и сунула находку в ларец с другими бумажками - старыми письмами, счетами, визитками, которые она хранила без особого смысла. Там, среди пожелтевших листков и конвертов, она быстро потерялась. Екатерина захлопнула крышку и почти сразу забыла о существовании странной находки.

За окном шёл снег. Виктория Фёдоровна уже ушла к себе, муж всё ещё был на фронте, и в квартире было тихо и пусто. Екатерина подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на улицу. Фонари горели тускло, снежинки кружились в жёлтом свете, и город казался спокойным, вечным, неизменным. Таким же, как вчера, как год назад, каким будет через год, два, пять.


3.


Прежнему Петрограду оставалось меньше года. Начались перебои с хлебом, керосином, магазины и лавки отрастили длинные скандальные хвосты. Война продолжалась. Говорили, что Брусилов бьёт австрийцев, а Юденич - турок, но Александр всё ещё не возвращался, и это было важнее любых побед. В декабре из Невы выловили тело Распутина, а в феврале следующего года грянуло то, что поначалу казалось бунтом. На улицах появились баррикады и мятежные солдатики с красными бантами, началась охота за городовыми и околоточными. Виктория Фёдоровна говорила, что всё закончится как двенадцать лет назад в Москве, когда молодцы-семёновцы быстро загнули смутьянам салазки, но тут ударила новость об отречении государя. Катя не могла поверить - как можно отречься от того, что дано Богом? Это как если бы Александр отрёкся от своих офицерских погон и бросил фронт.

В мае произошло то, чего она так ждала: вернулся муж. Без левой руки, молчаливый, во власти какого-то тихого немого отчаяния. В доме поселился запах лекарств, йода и табака. Екатерина ухаживала за ним, меняла бинты, читала вслух, но Александр лишь молча смотрел в одну точку, и возвращаться к своей Кате не хотел, присутствуя в доме лишь физически. О войне говорили всё меньше. Людей волновала разруха, смута, голод - фронт отошёл на второй план. Муж однажды, словно вынырнув на мгновение из забытья, презрительно бросил:

- Мир нужен, любой. Пусть берут что хотят. Та Россия воевать могла, эта - нет. К чёрту Европу, нам не до неё.

В июле Викторию Фёдоровну чуть не убило шальной пулей во время нелепой перестрелки на углу Садовой и Невского. Екатерина так и не поняла, кто в кого палил. Ей казалось, что город Петра уходит обратно в болото, на котором возвёл его великий царь. Катя не плакала - просто перестала выходить из дома. Цены всё равно росли, а деньги таяли.

Раны мужа снова открылись, а денег на исчезавшие лекарства и врачей в доме уже не было. Александр скончался в октябре. Позже, немного отойдя от первого горя, Екатерина поняла, что произошло это в ту же ночь, когда большевики взяли Зимний.

Она хоронила мужа в мокром октябрьском снегу. Народу было мало - несколько соседей, Виктория Фёдоровна, какой-то старый полковник, который когда-то служил с Александром. Екатерина стояла у могилы и смотрела, как гроб опускают в землю. Ей казалось, что вместе с ним опускается что-то важное - не только её жизнь, но и сама прежняя Россия.


4.


Эта зима была самой страшной из всех, что Екатерина помнила. Даже в детстве, в имении, в глуши, в лютые морозы и метели не было так жутко, как в том зимнем Петрограде. На улицах хозяйничали бандиты или просто озверевшие от голода и нищеты люди. Окна промерзали насквозь, замерзала вода в ведре и кастрюлях. Екатерина спала в старом пальто. Она продала всё, что можно было продать: столовое серебро и серебряный портсигар мужа, украшения, одежду получше, книги, инкрустированную янтарём шкатулку, которую подарила ей мать. Осталось синее платье, то самое. Однажды Катя достала его из сундука, положила на колени, молча гладила мягкую шерсть. Пришедшая в тот момент Виктория Фёдоровна, решила, что кузина помешалась. Катя не могла объяснить ей, что это не просто платье. Это та самая нота гобоя из 1916-го. Это свет люстры и па-де-де балерины. Это всё, что у неё осталось.

- Катрин, - позвала Виктория Фёдоровна. - Ты что, с ума сошла? Брось эту тряпку. У тебя нет дров, а ты сидишь и гладишь какое-то платье.

Екатерина подняла голову. Взгляд её был спокойным, почти прозрачным, как вода в проруби. Виктория Фёдоровна фыркнула, махнула рукой и вышла, бормоча что-то о том, что "Катрин окончательно тронулась" и "нужно найти ей врача".

В комнате было темно и холодно. За окном выл ветер. Где-то в городе стреляли.

Она осторожно сложила платье, положила его обратно в сундук, закрыла крышку. И села у окна, глядя на пустую улицу, где снег кружился в тусклом свете редких фонарей.


5.


Весна пришла поздно. Снег таял медленно, обнажая грязь, мусор и обломки прошлой жизни. Екатерине показалось, что жизнь стала немного легче. Она устроилась машинисткой в какую-то контору - их большевики расплодили немыслимое множество, и бумаг было даже больше, чем при царе. Работа была скучной - переписывать циркуляры, отношения, списки, отчёты, но она спасала от голода и давала возможность не думать.

Летом же пришёл огонь. Загорелся соседний дом. Огонь был багровым, почти чёрным от дыма, и выл, как живое существо. Вокруг бегали люди с вёдрами, но многие ничего не тушили - просто смотрели. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Мальчишка лет десяти тащил под мышкой книгу в кожаном переплёте - Библию.

Екатерина не знала, зачем она пришла. Просто шла по улице, ноги сами принесли. Она смотрела на огонь и вдруг почувствовала странное спокойствие. "Всё, что должно сгореть, сгорит. Всё, что должно остаться, останется". И Катя вдруг поймала себя на мысли, что в этом огне, в этом хаосе есть своя правда. Сгорела в тифу кузина. Горели дворянские имения. Горели монастыри. Горела в пламени смуты Россия. Горела Европа в огне бесконечной войны - кайзер, как в 1914-м, снова шёл на Париж. Если верить слухам, сгорели в прах на Урале тела убитых императора, императрицы, княжон и цесаревича. Русь начали варяги Рюрика, хоронившие убитых в пламени, в огне же закончили свой век и их потомки. Горел весь старый мир, частицей которого была и она, а значит, бежать от пожара было бессмысленно.

Екатерина повернулась и пошла домой, не оглядываясь.

В комнате было тихо и пусто. Она зажгла керосиновую лампу, села за стол, положила руки перед собой. На пальцах осталась копоть - чёрная, липкая. Екатерина смотрела на неё и думала о том, что этот пепел теперь везде. На улицах, в домах, в душах людей. Он оседал на всём, к чему она прикасалась.


6.


Летние белые ночи сменились тьмой. Не физической, а тьмой страха и смерти. После убийства в Петрограде Урицкого и покушения на Ленина в Москве по улицам зашагало слово "террор", словно сбежавшее из книги о революции во Франции. Люди шёпотом обменивались именами арестованных, расстрелянных, высланных.

Екатерина лежала в своей комнате и смотрела в потолок. В доме было тихо и пусто. Она просто лежала и смотрела на трещину в штукатурке, похожую на руку, протянутую к ней.

Платье висело на стуле - единственный яркий предмет в чёрно-белой комнате. Синий, как небо за час до бури. Катя смотрела на него и вспоминала звук оркестра.

"Зачем я всё ещё здесь?" - спросила она себя тогда и не нашла ответа.

В будущем была только тьма.


7.


Ещё до того, как в дверь постучали, Екатерина знала: тяжёлые шаги на лестнице - это за ней. Били в дверь спокойно, но сильно, уверенно. Катя отложила иголку - она зашивала дырку на синем платье.

Вошли трое: два солдата, вроде тех, что в феврале 1917 появились на улицах, и человек в кожанке. Чекист. Невысокий, властный, но корректный.

- Вдова Захарова? Екатерина Семёновна? - спросил он.

- Да.

- Собирайтесь.

Он прошёл к столу, начал рыться в пыльных бумагах, которые Катя высыпала туда, когда продавала шкатулку. Повертел один клочок в руках, усмехнулся, сунул в карман.  Екатерина мельком увидела знакомый почерк, вспомнила - уже безразлично - даму в чёрном и навязчивого поручика.

- Готовы? Поживее, гражданка Захарова. Не до нарядов, не на бал идёте.

- Я в чём-то обвиняюсь? - спросила Екатерина, натягивая платье.

- Революции некогда возиться с конкретными обвинениями, - отрезал чекист. - Красный террор - это акт обороны в условиях беспощадной классовой войны, а не пинкертоновщина. Мы просто уничтожаем паразитические классы, представительницей которых Вы являетесь. Иначе вы уничтожите нас, пролетариев, - выбора нет. Идёмте.

Екатерина поправила воротник - совсем как тогда в театре. Она понимала, что не вернётся сюда. Настал её черёд гореть, и Катя почти радовалась этому. Жить ей было незачем и не для кого.

Дверь захлопнулась за ней - тихо, почти мягко, как будто прощаясь. На лестнице было темно и сыро. Пахло кошками, мочой и кислой капустой. Она спускалась медленно, держась за перила одной рукой и придерживая подол другой. На улице ударил холод. Осенний питерский ветер пронизывал до костей, и Екатерина поёжилась, но не остановилась.


8.


Она увидела их. Людей, которых согнали разбирать остатки того сгоревшего здания по соседству. Десятки людей - мужчины и женщины, старики и подростки - согнанные на работу, как скот. Они таскали обгорелые доски и жирные от копоти кирпичи, грузили их на телеги. Их лица были серыми, одинаковыми, стёртыми, как у глиняных идолов, а глаза - пустыми, как осеннее небо.

Екатерина остановилась. Солдат сзади толкнул её прикладом, но она не сдвинулась с места. Катя смотрела на них и узнавала, какими они были прежде, когда она смотрела балет в Мариинском. Вон та женщина, которая поднимает булыжник, - она когда-то была красивой. У неё были дети, муж, дом. Теперь у неё есть только эта работа. Она поднимает камень, кладёт на телегу, снова поднимает. И так - день за днём, неделя за неделей.

Вон тот мальчик, совсем юный, с посиневшими руками, - он мог бы быть её сыном. Юнец стучит ломом по куску обвалившейся стены, и каждый удар отдаётся в груди Екатерины. Она хочет крикнуть ему: "Надень шапку! Ты же замёрзнешь!" Но он не услышит. И даже если услышит, он не сможет остановиться.

А вон тот старик, согнутый, с седой бородой, - он тащит доску к штабелю. Его ноги дрожат, руки трясутся, но он тащит. Потому что остановиться нельзя.

Екатерина стояла и смотрела. Она смотрела, как они работают - молча, механически, без надежды, без радости, без гнева. Она смотрела и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Они разбирают старый мир - камень за камнем, кирпич за кирпичом. Они строят новый мир - но не для себя. Для тех, кто будет жить после. Они никогда не увидят его.

- А ну пошла, контра! - выругался солдат.

- Да, да... простите, - выдохнула Катя и зашагала дальше.


9.


Она сидела на жалкой тюремной койке, сжавшись в комок, обхватив руками худое желтоватое тело. Замызганное синее платье уже не спасало от холода, Екатерину трясло.

Впрочем, ей было всё равно. В мыслях Катя разговаривала с мужем, тот утешал, успокаивал, говорил, что скоро они будут вместе.

... Екатерина очнулась. Саша навестил её - впервые. Значит, скоро конец. Это хорошо. Лишь бы не глумились. Впрочем, всё это глупости и враки.

В коридоре раздавались шаги: уверенные - конвойных, шаркающие - очередного страстотерпца. Несчастный, явно немолодой что-то бормотал, и Екатерина невольно вслушалась.

-... Девять дней висел... девять дней, девять миров... вниз головой... на ясене... руны... мудрость...девять долгих ночей, пронзённый копьём...не боюсь... знающий не боится...

Вниз головой. Как тогда в театре. Екатерина вспомнила своё отражение в хрустальной подвеске люстры и улыбнулась. Она готова и тоже не боится. Скорее бы.

Бормотавшего увели, шаги стихли. Потом зазвучали новые, ближе, ближе, остановились. Заскрипел замок.

- Захарова, на выход. Вещи не брать.


Иггдрасиль


Екатерина стояла во дворе тюрьмы. Снег падал крупными хлопьями. Щёлкали затворы винтовок. Она не закрыла глаза и смотрела в небо. Там, среди снега, качалась невидимая ветка. На ней висела женщина в синем платье. Женщина смотрела вниз и улыбалась.

"Теперь я знаю всё", - подумала Екатерина.

Залпа она не услышала - только тихое пение гобоя.


В 1990-х, когда архивы спецслужб приоткроются, молодой историк среди бумаг ПетроЧК обнаружит документы, касающиеся дела Е.С. Захаровой. В частности, докладная записка чекиста, гласящая, что в бумагах арестованной обнаружен список лиц, либо воюющих в рядах белых банд, либо уже расстрелянных за контрреволюционную деятельность. На докладной записке стоит резолюция: "Захарову расстрелять".

Сохранился и сам роковой список: четвертушка бумаги, исписанная витиеватым женским почерком.


Июль 2026 г.