# Фельдмаршал

Иван Дмитриевич Сергеев

Но сейчас, стоя перед бездыханным телом, усыпанным битым стеклом, он вдруг отчётливо понял: Пилату было легче. У прокуратора был знак от самого Господа. Понял ли его римлянин - вопрос совсем другой. У него же...у него остались только кровавый след на подоконнике и приказ, который он ещё не отдал.

Фельдмаршал


Седящу же ему на судищи, посла к нему жена его, глаголющи: ничтоже тебе и Праведнику тому; много бо пострадах днесь во сне Его ради (Евангелие от Матфея, 27:19).


Альфред Виндишгрец, князь и фельдмаршал, никогда не читал Евангелие всерьёз. Он верил в Бога, потому что людям его круга верить полагалось. Они же не жалкие безбожники, вроде французских якобинцев, с которыми столько лет воевали сначала кайзер Леопольд, а потом кайзер Франц, и с которыми самому князю довелось не единожды скрестить оружие. Однако библейские тексты, проповеди прелатов и фельдкуратов, слова молитв вызывали в сердце фельдмаршала не больший отклик, чем абзацы рапортов подчинённых и рескриптов из Шёнбрунна.

Но сейчас, стоя перед бездыханным телом, усыпанным битым стеклом, он вдруг отчётливо понял: Пилату было легче. У прокуратора был знак от самого Господа. Понял ли его римлянин - вопрос совсем другой. У него же...у него остались только кровавый след на подоконнике и приказ, который он ещё не отдал.

Пуля, пробившая оконное стекло, вошла княгине Марии Элеоноре прямо в лоб - медицинский рапорт будет лежать в его походной сумке до самой Вены. Княгиня умерла мгновенно, и фельдмаршал успел заметить, как в последнюю секунду её губы сложились в неслышимое "нет". Кому - ему, бунтовщикам или Богу - он не узнает никогда. Сейчас вокруг её головы медленно растекался по полу кровавый ореол.

Фельдмаршал смотрел на лицо жены и думал о том, как мало он её знал. Тридцать лет вместе - и он мог перечислить её титулы, её родословную, её привычки за завтраком. Но он не знал, что она видела во сне. Он не знал, о чём она молилась. Он не знал даже, боялась ли она умирать.

Но его мундир прикрывал сейчас пустоту, которую не могло оставить после себя никакое пушечное ядро.

Фельдмаршал провёл пальцем по щеке княгини - кожа уже остывала, но всё ещё хранила мягкость, которой он так редко касался. Он целовал её руку на балах. Он подавал ей накидку или пушистый тяжёлый русский мех. Он кивал ей через стол во время завтрака. Но он не помнил, когда в последний раз касался её лица. Не помнил. Тридцать лет вместе, и он не помнил.

Он замер, и вдруг из его горла вырвался звук - не плач, не стон, не молитва. Что-то среднее, что не имело названия, как не имеют названия раны, от которых нет спасения.


***


Адъютант стоял у двери и не решался войти. Князь Виндишгрец сидел на корточках перед телом жены, и его белоснежный, сидевший, как влитой, мундир впервые казался нелепым балаганным одеянием. Карнавальным костюмом на человеке, который только что потерял всё.

Как истый военный, адъютант презирал учёность и книги, но всё же услышал однажды на прогулке, как группка студентов - ууу, проклятые гелертеры, книжные черви, штафирки - говорила о пустоте, из которой, по мнению какого-то профессора, якобы преимущественно состоит мироздание. В офицерском казино они от души посмеялись над эти сработанным в Гейдельберге очередным бредом.

- Природа не терпит пустоты, - подытожил прибывший недавно с Военной границы капитан, - а в наших бокалах пустовато.

Тогда они хохотали. Но теперь та самая пустота, окружавшая фельдмаршала, была видна с порога. Чёрная, готовая втянуть всё вокруг.

Адъютант перекрестился. Ему вдруг стало страшно, не за фельдмаршала, не за себя, а за Прагу. Потому что человек, в котором не осталось ничего, кроме мундира и пустоты, мог отдать теперь любой приказ. Любой. И его уже ничто не остановит.

Собрав волю в кулак, адъютант нарочито громко толкнул дверь и вошёл, шагая с пятки на носок, как учили ещё в кадетском корпусе. Фельдмаршал не обернулся. Он всё ещё сидел на корточках перед телом жены, и его рука лежала на плече княгини - не сжимала, не гладила, просто лежала, будто он боялся, что если убрать руку, тело исчезнет.

Адъютант знал Прагу. Он, появившийся на свет в маленьком городке у подножия Рудных гор, не был её уроженцем, но гостеприимная золотая Прага стала его вторым домом. Он любил её узкие улочки, где пахло хлебом и сыростью. Любил Карлов мост, по которому ходил с женой - коренной пражанкой - по воскресеньям. Любил собор на Градчанах, где крестил дочь. Он знал каждую площадь, каждый переулок, каждый винный погребок, где старый кёльнер помнил его по имени.

Знал он и то, что молодой кайзер, по сути, сослал фельдмаршала сюда - из бурлящей не хуже зачумлённого якобинского Парижа, взбаламученной падением, казалось бы, вечного Меттерниха, перегороженной баррикадами, наводнённой вооружённой чернью Вены. Резня, которую учинил было князь на её улицах тогда, в марте, лишь подхлестнула бунт.

Из огня да в полымя! Искры бунта мигом полетели по всей империи, добравшись до самых её окраин. Неспокойно было и в Праге, на городских тротуарах появился вооружённый мятежный люд, росли и баррикады, а некий самочинный комитет объявил себя правительством, не признавая распоряжений из Вены. Говорили о прибывшем Прагу русском смутьяне по фамилии Бакунин; некоторые даже утверждали, что сей крамольник нарочно заслан Петербургом в пределы Австрии для организации всеславянского мятежа.

То тут, то там звучали выстрелы; палили и бунтовщики, и солдаты; такая шальная пуля и унесла жизнь княгини.

А ещё адъютант понимал: в отличие от столицы, здесь в Праге над фельдмаршалом не было, по сути, никого. "До Бога высоко, до царя далеко", - слыхал он однажды в Галиции от московитских купцов. Сколько, бишь, штыков, сабель и орудий сейчас в кармане у князя Виндишгреца?

Адъютант посмотрел на окно. За ним, в летнем солнечном свете вздымались шпили Праги - те самые, которые он видел каждый день, выходя из дома. Он представил себе, как они рушатся. Представил, как огонь пожирает улицы, по которым он гулял с женой. Представил, как его дочь, проснувшись утром, спросит: "Папа, почему Прага плачет?"


***


- Господи, - сказал фельдмаршал вслух. - Господи... Я же... любил её.

Адъютант, стоявший в десяти шагах, вздрогнул от неожиданности.

- Ваша Светлость?..

- Я сказал, - князь Виндишгрец не повысил голоса, - я любил её. Элеонору. Тридцать лет. Я привозил ей подарки из каждого похода. Я писал ей письма. Я вернулся однажды из Италии с лихорадкой, и она три ночи сидела у моей постели, меняла компрессы, приносила питьё с хиной. Я целовал её руки. Я гордился ею на балах. Но я не знал, что это и есть любовь.

- Ваша Светлость...

- Помолчите, капитан. Я просто думаю вслух. Можете не слушать, это не приказы. Молодым я думал, что любовь - это когда сердце бьётся чаще. Когда хочется читать ей стихи. Когда бросаешься под пули ради улыбки. А у нас с Элеонорой не было стихов. Дети - были...много детей, грех жаловаться. А ещё ссоры. Дни молчания. Обиды, которые я не умел прощать. Она прощала - я нет.

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

- Знаете, капитан, я вчера поругался с ней из-за супа. Она велела подать бульон. Я хотел жаркое. И я сказал... я сказал ей: "Вы забываете, кто здесь фельдмаршал". Она ответила: "А Вы забываете, что я не солдат". Я развернулся и ушёл. Не поцеловал её, не попросил прощения. Ушёл спать в кабинет.

Он закрыл глаза.

- А сегодня утром, когда пуля... я подбежал, взял её за руку. Она ещё была жива, последние секунды. Она посмотрела на меня, и в её глазах не было страха. Знаете, что там было?

- Не могу знать, Ваша Светлость.

- Удивление. Она удивилась: не тому, что умирает, а тому, что я рядом. Что я пришёл и держу её за руку. Будто я тридцать лет был где-то далеко в походе и только сейчас, наконец, явился. А уже поздно - она умирает.

Слёз не было. Голос фельдмаршала был сух, как рапорт из полковой канцелярии.

Он закрыл глаза - и вдруг услышал это. Шорох.

Совсем тихий, почти невесомый. Шелест шёлка - тот самый, который сопровождал её шаги по паркету. Она никогда не ходила громко. Она точно скользила над полом, будто её ноги вовсе не касались земли. Он слышал этот шорох тысячи раз - за завтраком, в гостиной, в коридоре, когда она проходила мимо его кабинета, оставляя за собой аромат фиалок. Он слышал его и не слышал. Он привык к нему, как привыкают к тиканью часов, переставая замечать его, пока часы вдруг не остановятся.

Теперь часы остановились, как всегда останавливаются, стоит смерти взмахнуть косой. И шороха больше не было. Шёлк пропитывался кровью, тяжелел, становился заскорузлым.

Фельдмаршал открыл глаза. Ещё вчера эта тишина означала одна: княгиня стоит у двери, не решаясь войти, боится помешать - и услышать резкость от мужа. Она всегда стояла там и ждала, когда он поднимет глаза. А он уже и не помнил, когда поднимал их в последний раз. Всё смотрел в карты, в рапорты, в циркуляры...куда угодно, только не на дверь, за которой стояла она. Через минуту-две звучал еле слышный вздох - и снова шорох, всё дальше и дальше, покуда ни слабел настолько, чтобы стать недоступным для человеческого уха.

Фельдмаршал только сейчас понял, что означала эта пауза. Жена никогда не говорила ему: "Альфред, побудь со мной". Она ждала, когда он сам догадается. И эта минута тишины была её мольбою, которую он так и не услышал. Теперь тишина станет вечной.

Князь Виндишгрец поднял голову, посмотрел в окно. Там, за стёклами, в летнем солнечном свете, Прага жила своей жизнью. Последние часы.

- Ступайте, - заговорил он уже привычным надменным тоном, не глядя на адъютанта, - и ждите меня внизу. Мне нужно отдать необходимые распоряжения, касающееся тела моей невинно убиенной супруги. И учтите: в Праге, как в Вене, не будет. Я не отступлю.

"Княгиня ведь уроженка Богемии... Она могла бы стать сегодня ангелом-хранителем города, - думал, спускаясь по лестнице, адъютант. - Пражане собственными руками убили ту, которая могла бы спасти их. Бог не на их стороне. Теперь мы можем лишь покориться Его гневу".


***


Прага сотрясалась от артиллерийской канонады. Пушки на бастионах Петршина и Вышеграда осыпали город калёными ядрами, которые перед выстрелом разогревали в специальных печах. Пожары бежали по Праге, как пламя мятежа - по империи Габсбургов; Староместские мельницы превратились в один огромный костёр. Чёрная дыра в груди фельдмаршала втягивала в себя всё больше жизней.

Красные звёзды рассекали небо, красные цветы распускались на крышах, в садах, в узких переулках. Князь Виндишгрец, стоя на бастионе, считал разрывы, как врач считает пульс умирающего.

- Иисусе! - вырвалось у адъютанта, когда вторая граната накрыла горожан, выбежавших из дома, куда угодила её товарка. - Зачем?! Это же просто люди, не бунто...

- Там нет людей, - парировал фельдмаршал. - Человек начинается с барона, потрудитесь уяснить.

- Виноват, но... Тогда и наши солдаты, бьющиеся сейчас с мятежниками...не люди?!

- Естественно, - отрезал князь, складывая подзорную трубу.

Слова адъютанта доносились до него сквозь толщу воды - как сквозь сон, который никак не кончается. Князь Виндишгрец вдруг понял одну страшную вещь: он не помнит, когда в последний раз говорил жене, что любит её. Не отбывая галантную повинность - как мужчина, как супруг, как дворянин и офицер - а по-настоящему, глядя в глаза, взяв бережно за лицо, глядя в глаза, шепча: "Я люблю тебя, Элеонора".

"Как я мог? - пронеслось в его голове. - Как я мог быть таким слепым? Господь вложил в неё всю нежность, какую только мог создать. Она была рядом. В той же комнате, в той постели, за тем столом. Она смотрела на меня. Она ждала моего взгляда. Она улыбалась, когда я поднимал глаза от бумаг. Она гасила свечу, когда я засыпал. А я...я выбрал войну вместо неё. И теперь война забрала её у меня".

Из горла фельдмаршала, привыкшего к зычным приказам, снова вырвался сдавленный не то стон, не то плач. Адъютант вздрогнул и перекрестился. Такой же звук, раздавшийся в доме князя, уже стал причиной творившегося внизу кошмара.

"И теперь я хочу, чтобы она услышала меня, - думал фельдмаршал. - Я хочу, чтобы каждый дом в этом городе дрожал от моей боли. Чтобы каждый камень помнил моё имя. Чтобы каждое окно, выходящее на улицу, знало, что оно смотрит в глаза человека, который потерял любовь. Я хочу... я хочу заполнить пустоту, которая осталась после неё. Но я не могу заполнить её любовью. Я никогда не умел любить. Я умею только воевать. Я умею только мстить".

Фельдмаршал Виндишгрец снова разложил трубу. За дымом от разрывов и пожаров виднелись шпили Праги.

"Я виноват. Я виноват во всём. Я виноват в том, что не замечал её. Я виноват в том, что отворачивался от неё. Я виноват в том, что предпочитал бумаги и ордена её глазам. Я виноват в том, что она умерла, так и не услышав от меня самого важного слова".

- Если я не могу любить, - сказал он шёпотом, - я хочу, чтобы они не могли жить.


Фельдкурат - армейский священник в католической церкви.

Шёнбрунн - императорский дворец Габсбургов в Вене.

Гелертер - начётчик, книжный червь, заучка, от немецкого Gelehrter.

Гейдельберг - город в Германии, где расположен старейший немецкий университет.