# Возвращаются только неудачники

Иван Дмитриевич Сергеев

Это... честность, наверное. Весной все врут. Цветут, пахнут, обещают, дают надежды. Летом зной, всё ярко, пышно, хочет пустить пыль в глаза... Как будто не завянет, не осыплется, не сгниёт. А осенью... как есть. Серое небо - значит, серое. Грязь - значит, грязь. Дождь - дождь. Всё как есть, без обмана.

Возвращаются только неудачники


Поезд тащился медленно, будто за окном была сказочная красота, а не тянулись те самые пейзажи, от которых у Алексея когда-то сводило скулы от тоски: серое небо, чёрные поля, редкие деревни с покосившимися заборами и неизменные трубы ТЭЦ на горизонте. Октябрьск приближался.

Он сидел на нижней полке, прижавшись лбом к холодному окну, и смотрел, как капли дождя сползают по грязному пластику. На столике остывал стакан с чаем в поездном подстаканнике.

Год назад, подумал Алексей, он бы расхохотался, увидев себя в этом вагоне.

Год назад он был Алексеем из Москвы. Тот Алексей работал в хорошем пиар агентстве, снимал однушку в Марьино, ходил по барам на Патриках и считал себя человеком, который наконец-то выбивается в люде. Он помнил, как однажды зимой встретил в "Азбуке вкуса" одноклассницу - та стояла у витрины с сырами, растерянная, в нелепом пуховике. "Лёша, привет! Ты тоже в командировке?" - обрадовалась она. "Я тут живу", - ответил он тогда и почувствовал, как сами собой расправляются плечи.

Валя рассказывала про Октябрьск: как закрылся кинотеатр, как мама заболела, как она устроилась в школу... Он слушал вполуха, думая о своём. А когда она ушла, сказал приятелю: "Возвращаются обратно только неудачники. Ну, знаешь, те, кто не смог".

Приятель засмеялся. Алексей тоже.

Теперь он сидел в поезде и смотрел на эти поля, на эти трубы, на этот бесконечный осенний дождь. В соседнем купе всё так же оглушительно храпел мужик в трениках.

Москва осталась там, где осталась, а здесь был просто дождь.

Поезд лязгнул, замедляясь. За окном поплыли пятиэтажки, реклама "Магнита", остановка с облупившейся скамейкой. Проводница прошла по коридору, бросив громкое: "Октябрьск-первый, двадцать минут".

Алексей снова поймал себя на том, что провожает её взглядом. Молодая - лет двадцать пять, наверное, - и милая. Она засмеялась, когда пассажир в коридоре пошутил про опоздания, и смех у неё был звонкий, настоящий. Алексей, который последние полгода вообще не смотрел на женщин (после Ларисы взгляд натыкался на любую юбку как на битое стекло), украдкой полюбовался ею.

В Октябрьске, где всегда осень, отчего-то захочется верить, что такие встречи случаются не просто так.


***


Алексей не любил вспоминать московский роман. Но здесь, в мерном покачивании вагона, память не желала сидеть на привязи

Она не была злой. Алексей понял это только в поезде, когда время растянулось как резина и мысли потекли медленно, без обычной столичной суеты.

Лариса была сложной. Слишком сложной для него - теперь он это признавал.

Они познакомились на вернисаже в каком-то арт-подвале. Алексей тогда ещё работал в другом месте, писал какие-то тексты про искусство, хотя ничего в нём не понимал. Лара стояла у фотографии - чёрно-белый снимок, старуха на вокзале, - и смотрела так пристально, будто пыталась разгадать чужую тайну. Девушка напомнила Лёше актрису в старом французском фильме, который смотрели родители: каре чёрных волос, острые скулы, длинный кожаный плащ, который скрипел при каждом движении. Глаза были усталые, с каким-то надломом, который он тогда не разглядел.

- Вы художник? Фотограф? - задал он глупый вопрос.

- Нет, - ответила девушка, не оборачиваясь. - Просто смотрю.

- Лариса, - представилась она. - Можно Лара.

Они разговорились. Оказалось, что Лара, профессорская дочка работала в журнале - не в глянце, а в толстом, но почти уже скончавшемся литературном журнале, который до сих пор печатал стихи и рецензии на спектакли.

Они встречались почти два года. Два года, в которые Алексей постепенно переставал понимать, что происходит.

Лариса была непредсказуемой. Могла в выходные уехать в Тверь - просто так, на электричке, чтобы посмотреть на старые купеческие дома. Могла в три ночи позвонить и читать стихи: благоговейно - классиков, давясь от смеха - очередную подборку, присланную в журнал молодым или пожилым графоманом.

Иногда Лёше казалось, что Лара любит его - когда лежала головой на его плече и молчала, глядя в потолок. Иногда - что она просто терпит его присутствие.

- Ты меня вообще любишь? - спросил он однажды.

Лара посмотрела на него долгим, изучающим взглядом - как на ту старуху с фотографии.

- Не знаю, - честно сказала она. - Я вообще не уверена, что я умею любить. Я люблю не человека, а свою любовь к нему, как-то так, мой хороший.

Он должен был тогда что-то сделать. Уйти, остаться, спросить - почему так. Даже ударить её было бы мерзким, но понятным поступком. Но он просто промолчал, как дурак.


***


Это была его идея - зайти к Димону. Сказать матери, что пойдёт "к старым", выпить, вспомнить службу. На самом деле Алексей просто не мог больше сидеть в душной комнате, где всё напоминало о детстве, а мать ходила на цыпочках, боясь спросить про Москву.

Димон жил бобылём в панельке на первом этаже, где пахло сыростью и котами. Они не виделись года три - последний раз Димон приезжал в Москву по делам, Алексей тогда водил его в дорогой бар, и друг смотрел на цены в меню как на вражескую диверсию.

Теперь они сидели на маленькой кухне. На столе стояли початая бутылка, солёные огурцы в банке, чёрный хлеб, колбаса. Сковорода с жареной картошкой шипела на плите, Димон лениво помешивал её лопаткой, одной рукой придерживая дверцу шкафчика, которая никак не закрывалась до конца.

- Слушай, - сказал Димон, глядя в сковороду, - в нашу вечно мокрую дыру просто так не возвращаются. Накосячил где-то, Лёх?

Алексей усмехнулся, неторопливо опрокинул стопку.

- Накосячил, - согласился он, выдохнув. - Жил не своей жизнью. Теперь вот вернулся.

- А мать чего?

- Сначала радовалась, что приехал, теперь плачет. Боится всего. Сопьюсь, посадят, бандиты найдут... Какие бандиты сейчас, зачем я им сдался? И смех, и грех.

- А баба твоя московская? Что, не срослось? У вас же любовь-морковь, вроде...

Лёша махнул рукой.

- Понятно, - протянул Димон и вывалил картошку в тарелку.

Алексей смотрел окошко, по которому стекали с обратной стороны дождевые капли, на пожелтевшие обои, на холодильник, на полку с кружками, где стояла одна с надписью "Спасибо за службу, сынок!" Подумал, что скатерть чистовата для холостяцкой берлоги, да и лежавший на тумбочке в прихожей сборник "Новеллы Серебряного века" с Димоном сочетался плохо.

В прихожей хлопнула дверь.

- Я дома, Дим, - сказал женский голос. Молодой, негромкий, усталый.


***


Лариса позвонила субботним утром, когда Алексей ещё спал после тяжёлой недели.

- Лёш, - сказала она тихо. - Мы должны расстаться.

- Кто?.. Почему? Ты чего? - спросил он спросонья, не понимая.

- Потому что я мучаю тебя и себя. Я не могу дать тебе того, что ты хочешь. Ты хочешь семьи, уюта, уверенности, я же вижу, не дурочка. А я... я не знаю, чего хочу. И, наверное, не узнаю никогда.

- Но я люблю тебя, - сказал он, и это было правдой. Любил именно такой - сложной, неуклюжей, с её кожаным плащом и ночными звонками.

- А я, - она помолчала, - я, наверное, тоже. Но одной любви мало. Ты это поймёшь потом.

Она не плакала. Лара вообще редко плакала - только однажды, когда она уломала его посмотреть вместе "Июльский дождь" на Ютубе и в конце фильма, на сцене празднования 9 мая вдруг зарыдала взахлёб, уткнувшись ему в грудь, и он тогда подумал: "Вот оно. Вот настоящая". Но утром она снова стала собой - замкнутой, колючей, неуловимой.

Они встретились вечером. Лариса пришла без кожаного плаща - в простой курточке, которая делала её моложе и беззащитнее. Гуляли, разговаривали, он убеждал, она, точно шарик ртути, ускользала - юркая, далёкая, чужая, всё для себя решившая... Потом, обессилев, опустошённые, пили кофе на скамейке, говорили ни о чём, смеялись даже. А на прощание она сказала:

- Ты хороший, Лёша. Слишком хороший для меня. Ты заслуживаешь кого-то... проще. Кто не будет выдумывать себе проблем.

И ушла. Не обернулась.

Алексей сидел в скверике, смотрел на остывший кофе в бумажном стаканчике и пытался понять: его бросили? отпустили? прогнали?

Он досчитал до ста, потом выбросил стаканчик в урну и пошёл к метро.


***


Уже в поезде на Октябрьск, сумев, наконец, собрать в кучу мысли, Алексей подумал, что случившееся с ним потом напоминало процесс, обратный проявлению плёнок. Его дядя в молодости, задолго до эры цифровых камер увлекался фотографией и, подвыпив, всякий раз рассказывал историю про спятившего фотографа, который даже консервы открывал при красном свете.

Он прозревал, и краски мира сменялись чернотой негатива; космос сворачивался в хаос. Алексей вдруг ощутил себя одиноким человеком, бесцельно крутящимся в многомиллионной столичной толчее. Успех? Не смешите, он даже квартиры здесь никогда не купит! "У птицы есть гнездо, у зверя есть нора", - читала однажды Лара. Для него это недостижимая роскошь, и останется таковой навсегда. Гордый нищий с телефоном последней марки.

Алгоритмы всемирной паутины услужливо подсунули Лёше интервью с медиа-звездой, которую он несколько раз видел на работе и однажды даже обменялся приветственным кивком. Через пятнадцать минут просмотра Алексей ощутил приступ тошноты. Звезда вальяжно рассуждала, что не обязана никого уважать по факту существования, жаловалась на нерадивых работников из нового поколения, недовольных тем, что звезда звонит им после 19 часов.

- Ты кто такой, чучело? - выговаривал наш герой ноутбуку. - Скоморох. Работник рта и физиономии. Вся медийка - балаган со скоморохами. Да, я тоже скоморох. Сидит, надувается... Ты что, врач-реаниматолог, пожарный, военный, полицейский, космонавт?! Что в твоём...да, и моём тоже долбаном ремесле может быть срочного?! Никто не умрёт, если текст или видюшка выйдут на час позже. И если вообще не выйдут, тоже не умрёт.

Он захлопнул ноутбук, так, что тот жалобно скрипнул.


***


- Сеструха с универа пришла, - с набитым ртом пояснил Димон. - Сводная. Сбежала от маман, пока у меня живёт. Работа у меня разъездная, хата часто пустует... Я её понимаю, девке учиться надо, а её в няньку решили превратить. Я сразу сказал, живи, учись, ноль проблем, с меня пример не бери. Я за баранкой заработаю, у тебя так не выйдет. И маман сказал: есть кому с лялькой сидеть, потерпите без Настюхи.

- Настёна, - прожевав, добавил он громко, - умывайся и подсаживайся к нам. С хорошим человеком познакомлю, служили вместе.

Алексей хотел сказать, что он, может, и не такой уж хороший, но Димон уже жевал дальше, не слушая возражений. Лёша снова вспомнил книжку на тумбочке. Теперь он знал, кому она принадлежит. И почему-то замер, услышав шаги в коридоре.

Настя оказалась большеглазой стройной девушкой лет двадцати, ростом чуть ниже среднего, с тёмно-русыми волосами ниже плеч, аккуратно расчёсанными на прямой пробор и убранными за уши. Алексей почему-то подумал: такие волосы были у учительницы французского в его с Димоном школе, той самой, которую все боялись и уважали.

На девушке был серый в клетку костюм с юбкой - не новый, но тщательно отутюженный, смотревшийся великовато, словно достался от старшей родственницы.

- Здравствуйте, - голос был приветливо-безразличным.

- Добрый день, - отозвался, невольно улыбнувшись, Алексей.

- Лёха, это Настя, Настя, это Лёха, - заговорил Димон. - Из Москвы, помнишь же... Вместе в армухе припухали. Как гранит науки?

- Нормально. Грызу. Пьёте?

В её голосе не было укора, лишь констатация. Алексей просто кивнул, не в силах оторвать взгляд от её рук - тонких, с аккуратными ногтями, без лака

- По стопарику за встречу хватили. Ты же знаешь, я много не люблю. Всё, давай, давай, картоха стынет.

Она села напротив, поправила слишком длинные рукава пиджака. Алексей смотрел на этот жест - привычный, почти рефлекторный - и вдруг понял, что эта девушка часто носит чужую одежду. Что ей редко покупали вещи по размеру.

Настя ела не жадно, но с аппетитом, не как птичка. Аккуратно ломала хлеб, отправляя кусочки в рот. Алексей то и дело поднимал глаза, рассматривая её лицо, свежее, без макияжа, с правильными, но не резкими чертами. Контрастировавшие с бледной кожей тени под глазами говорили о том, что гранит науки давался ей нелегко.

- Водку будешь? - спросил Димон.

- Полстопки.

- Ты же пишешь что-то, Лёх, да? Вы с Настёной почти коллеги, - продолжил Димон. - Будет о чём поговорить. На филолога учится (Настя кивнула), в школу потом пойдёт училкой. Или книжками торговать. Уже подружке с бизнесом помогает и копейку имеет с этого...

Щёки девушки порозовели, она сделал какой-то усталый жест.

- Ой... Просто аккаунт на Авито. Букинистика. Скажешь тоже, "бизнес"...

- А что, кто-то ещё покупает бумажные книги? - спросил Алексей.

Он, видимо, не смог сдержать иронию, потому что девушка, как-то закрывшись, холодно сказала:

- Влёт иногда уходят.

Алексей заметил, как её пальцы на секунду сжали вилку - и разжались. Он не нашёлся, что ответить, почувствовав себя не умнее, а глупее этой девушки в чужом пиджаке, который болтался на плечах, будто она потерялась в маминой одежде.

- Ну, за встречу. И за знакомство, - провозгласил Димон. - И хватит на сегодня.

Они пили чай с принесёнными к случаю Настей конфетами, когда Димон, бросив короткое "отойду", вышел в туалет.

- Вы извините, Анастасия... - начал Алексей.

- Можно просто Настя.

- ... я ляпнул, не подумав.

- А я уже и забыла. Ничего страшного.

Она улыбнулась, и её взгляд, серьёзный, даже немного строгий для двадцати лет, стал тёплым и почти детским.

- Вы в гости? - спросила Настя.

- Не знаю... Может, и навсегда.

- Из Москвы?!

- Для меня это как для Вас мой вопрос про книжки, - улыбаясь, ответил Алексей.

Она пожала плечами.

- Но странно же. Никто на моей памяти оттуда не приезжал сюда.

- А я вот приехал. И разговариваю сейчас с Вами. И понимаю: оно того стоило.

Настя опустила глаза в кружку.

В коридоре хлопнула дверь туалета. Настя быстро отхлебнула чай, поправила волосы - и когда Димон вошёл на кухню, она уже смотрела в окно, делая вид, что разглядывает дождь. Но щёки её снова розовели.


***


Это случилось через три недели после разговора с Ларисой. Три недели, которые Алексей прожил как в тумане: работа, дом, работа, дом. Он ходил в офис, писал тексты, участвовал в планёрках и созвонах, пил кофе и ходил на перекуры с коллегами - и чувствовал себя призраком. Как будто он уже умер, а тело продолжало выполнять привычные движения.

В пятницу вечером Лёша остался в офисе один. Доделывал презентацию для клиента - что-то про брендинг, про ценности, про "осмысленное потребление". Для кого-то ерунда, для кого-то кусок хлеба - он уже не хотел разбираться. Сидел перед монитором, смотрел на слайды и вдруг понял, что не помнит, о чём они.

Он закрыл ноутбук. Вышел на улицу.

Москва жила своей обычной ночной жизнью: свет, машины, люди, спешащие по своим делам. Алексей стоял у стеклянных дверей бизнес-центра и смотрел на этот круговорот. И подумал: "Я здесь чужой. Всегда был чужим". Словно незрима рука убрала из его глаз светофильтры - сначала честолюбие, потом любовь.

Он пошёл пешком до метро - специально, чтобы продышаться. Шёл по бульвару, смотрел на витрины, на пары, на одиноких вроде себя. И внутри него что-то щёлкало - как будто переключатель.

"Я восемь лет пытаюсь стать своим. Пью правильный кофе, хожу в правильные бары, говорю правильные слова. У меня есть...вернее, уже нет...была столичная девушка из хорошей семьи. Правильная работа. А внутри - пустота".

Алексей купил пачку сигарет, закурил прямо у входа в магазин, под козырьком. Шёл дождь - мелкий, противный, не московский какой-то, а почти родной, как всегда идёт в Октябрьске.

"Странно, - подумал он. - Раньше я терпеть не мог свой город за то, что там всегда серо и тоскливо. А теперь мне кажется, что именно эта серая тоска - единственное настоящее, что у меня есть".

Лёша позвонил матери в одиннадцать вечера. Она удивилась - сын никогда не звонил так поздно.

- Мам, - сказал он. - Можно я приеду? На время.

Она молчала секунду, потом спросила:

- Что-то случилось?

- Ничего. Просто устал.

- Ты всегда усталый. Заездишь себя совсем. Приезжай, если хочешь.

- Мам... ты не будешь спрашивать, почему?

- Не буду, - сказала она. - Ты мой сын. Когда захочешь - расскажешь.

Он расплакался, в первый раз за много лет. Стоял под козырьком круглосуточного магазина, сжимая телефон, и плакал, как ребёнок. Прохожие обходили его стороной - здесь привыкли к чужим слезам и никогда им не верили. А дело он здесь не нашёл.

В понедельник он написал заявление. Шеф удивился, пытался уговорить остаться: "Лёша, ты классный специалист, давай я тебе зарплату подниму, отпуск дам". Алексей покачал головой.

Две недели отработки пролетели как один день. Алексей раздал долги, сдал квартиру, продал мебель на Авито. Из всей столичной жизни оставил себе два чемодана вещей, ноутбук и злосчастный телефон последней марки.

Он не знал, что его ждёт в Октябрьске. Поезд набирал скорость. Огни Москвы становились всё мельче - и в какой-то момент исчезли совсем. Алексей откинулся на спинку, закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что может спать спокойно.


***


В то воскресенье Алексей бродил один по городскому парку. Было тепло, вечно-осенний дождик пока оставил городок в покое.

Лёша понимал, что даже если он прошляется тут дотемна, то уйдёт таким же одиноким, как и пришёл. Кроме мамы и Димона у него Октябрьске никого не осталось. Все спились, разъехались, умерли или ушли в свою жизнь с головой.

Он уже хотел повернуть назад, когда увидел Настю. Она сидела на корточках перед качелями, пыталась поправить порванную цепь. Волосы выбились из-за ушей, падали на лицо.

- Привет.

- Здравствуйте...

Голос спокойный, без удивления. Будто она знала, что он придёт, или ей было всё равно.

Расстёгнутый ультрамодный тренч, как у каждой второй в Москве, с широким поясом, лацканами, правильными складками, смотрелся почти пародийно на хрупкой девичьей фигурке в белом широкой вязке свитере и простой чёрной юбке. "Шопоголик в ссылке", - попытался насмешить себя Алексей, но смеяться над Настей ему совсем не хотелось.

Она перехватила его взгляд, смутилась, дернула плечом, поправляя воротник.

- Помочь? - спросил он.

- Бесполезно. Они сломаны навсегда.

Настя поднялась, торопливо обмахнула полы плаща.

- Мама купила в Питере, соблазнилась, а потом поняла, что ей не идёт.

Алексей вдруг понял, что огромный тренч на ней сидит так же нелепо, как и тот пиджак из костюма - с чужого плеча, но она носит его с какой-то небрежной покорностью.

- А Вам идёт?

Настя чуть усмехнулась.

- Она сказала, что очень. Но я не уверена.

Они пошли по дорожке. Алексей чувствовал её тепло, запах: недорогие духи, яблоки, волосы. От этого тепла становилось легче, хотя он не мог объяснить - почему. Потом Лёша спросил:

- Ничего, если я на "ты" буду?

- Давай.

- Ты часто здесь гуляешь?

- Редко. Я обычно в другой хожу. Там почти никого нет никогда, все про него забыли.

- Как и про ваш...наш город?

Настя пожала плечами.

- Про Октябрьск? Да его никогда и не помнили. Так, место на карте.

Помолчав, они подошли к скамейке, Алексей сел, Настя, отказавшись встала напротив.

- Димон рассказал ... В общем, ты правда сбежала? Хотя, это не моё дело, наверное... Глупости говорю. Забей.

Настя продолжала молчать, смотрела куда-то вдаль. Потом ответила:

- Не сбежала. Ушла. Мама считает, что раз я старшая, то должна сидеть с братом. А я хочу учиться. И работать. Сама. Я не против помогать, но не становиться нянькой насовсем.

- Ааа.

- Дима понял. Он вообще многое понимает. Даже когда молчит.

- Он хороший, - сказал он вслух. - Димон. От дисбата меня отмазал.

- Знаю, - ответила Настя.

Она улыбнулась - чуть-чуть, уголками губ. И в этой улыбке было что-то, отчего у Алексея защемило под ложечкой.

"Кажется, я пропал", - подумал он. Испуг мешался с восторгом. Ему хотелось обнять Настю, чтобы она склонила голову ему на плечо, и он мог гладить эти русые волосы, шепча ей на ухо что-то бессмысленное и нежное.

- Скажи, - спросил Алексей, глядя на мокрые листья под ногами, - здесь всегда так? Ну, осень... Серо, сыро, тоскливо.

Настя не ответила сразу. Она смотрела куда-то вглубь парка, где старые берёзы почти сливались во что-то жёлто-белое.

- Всегда, - сказала она, наконец. - Но это не тоска.

- А что?

- Это... честность, наверное. Весной все врут. Цветут, пахнут, обещают, дают надежды. Летом зной, всё ярко, пышно, хочет пустить пыль в глаза... Как будто не завянет, не осыплется, не сгниёт. А осенью... как есть. Серое небо - значит, серое. Грязь - значит, грязь. Дождь - дождь. Всё как есть, без обмана.

Алексей усмехнулся.

- И тебе это нравится?

- Я не говорю: нравится. Я говорю: привыкла. И научилась видеть.

Она подобрала с земли кленовый лист - мокрый, тёмно-жёлтый, с паутиной прожилок.

- Вот. Красивый? Нет. Он гнилой, скользкий, наверное, противный на ощупь. Но если присмотреться - в каждой прожилке что-то есть. Рисунок, свой, особенный. Ни у кого такого нет.

Настя повертела лист в пальцах и аккуратно положила на скамейку.

Она встала, отряхнула юбку.

- Пойдём, Лёша, а то я замёрзну. У нас в Октябрьске октябрь круглый год, но это не наказание. Она просто ждёт, когда ты будешь готов увидеть не серость, а... ну, хотя бы лист кленовый.

Алексей встал.

- Я провожу.

- Хорошо.

Они вышли из парка. Дождь так и не начался. Алексей вдруг поймал себя на том, что улыбается - просто так, без причины - и не мог с собой ничего поделать.

А на прощание, уже у подъезда, Настя вдруг спросила:

- А ты что любишь? Ну, кроме... не знаю... Москвы?

Алексей замялся. Хотел сказать "тебя". Но посмотрел на её серьёзное лицо, на тени под глазами, на этот дурацкий тренч, который болтался на ней как на вешалке.

- Ещё не знаю, - честно сказал он. - Может быть, только начинаю понимать.

Настя кивнула - будто он ответил правильно. И скрылась за дверью. А он так и стоял, как вкопанный, не желая уходить.

"Что со мной? - подумал Алексей. - Я стою как мальчишка под окнами. Как герой старого фильма, который сам же высмеивал".

Он достал из кармана сигареты, закурил. Руки дрожали - не от холода, от чего-то другого. Каждый удар сердца твердил: "Ты пропал, Лёша. Пропал окончательно и бесповоротно".

Алексей обругал себя, вспомнив, что забыл попросить у Насти телефон, и зашагал домой.


***


Они гуляли по тому, "её", действительно почти безлюдному парку уже час - может быть, больше. Алексей сам не заметил, как перестал считать время. Настя рассказывала про свой диплом - про каких-то полузабытых авторов Серебряного века, не поддавшихся модернизму, писавших о природе и о русском одиночестве. Она говорила и жестикулировала, и в какой-то момент её рука коснулась его локтя - случайно, но она не отдёрнула.

Алексей замер. Остановилась и Настя.

В вечернем сумраке её глаза казались почти чёрными. В них не было страха - было ожидание. Не женское "ну, давай же", не "чего ты ждёшь". Она просто смотрела и не отворачивалась, и это молчаливое разрешение было сильнее любых слов.

Алексей поднял руку - медленно, словно боясь спугнуть - и убрал прядь волос, упавшую ей на щёку. Настя не вздрогнула. Только чуть наклонила голову, доверяясь.

Он наклонился к ней - не резко, не напористо. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Девичьи губы, холодные и от этого особенно живые. Он длился секунду, может быть, две. А потом Настя отстранилась - но не резко, а плавно, будто вынырнула из тёплой воды.

Она смотрела в сторону, на огни вдалеке. Щёки её розовели - даже в темноте было заметно.

- Лёша...

- Что?

- Так...

Настя чуть улыбнулась, всё ещё не глядя на него.

- Просто... я не знала, что так бывает.

- Так - это как?

Она, наконец, повернулась к нему. В глазах были удивление, смущение, радость - всё вместе.

- Тихо, - сказала она. - Не как в кино, напоказ, красиво... А просто, по-настоящему. Как у живых людей, а не картинок на экране.

Настя взяла его за руку - сама. Пальцы у неё были холодные, но она не надевала перчатки.

У выхода из парка она остановилась.

- Мне пора. Дима скоро волноваться начнёт.

- Идём, провожу.

- Проводи.

Они шли молча. Держались за руки, соприкасаясь пальцами, будто боялись потерять друг друга в темноте. Алексей не смотрел под ноги, не замечал луж, не чувствовал холода. Он чувствовал только её руку - тонкую, холодную, с аккуратными ногтями без лака.

"Как долго можно так идти? - подумал он. - Вечность? Не хватит вечности".

У её подъезда они остановились. Фонарь над дверью горел тускло - лампочка, которую давно не меняли. И в этом полусвете её лицо казалось ещё моложе, ещё беззащитнее.

- Пришли, - сказала Настя тихо, не отпуская его руки.

- Пришли, - повторил он.

Пауза тянулась, словно нудный осенний дождь.

- Ты завтра будешь? - спросила она.

- Буду, - сказал Алексей.

Он удивился, как легко вылетело это слово. Без сомнений, без страха. Просто - буду.

Настя кивнула. Потом вдруг поднялась на цыпочки - быстро, решительно - и коснулась губами его щеки. Не поцеловала, а коснулась - безмолвным "до завтра".

Она отпустила его руку. Открыла дверь.

- Спокойной ночи, Лёша.

- Спокойной ночи, Настя.

Дома горел свет в окне матери - она ждала, наверное. Алексей зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж. Открыл на всякий случай дверь своим ключом - тихо, чтобы не разбудить.

Мать сидела на кухне, пила чай.

- Ну, как погулял? - спросила она, не оборачиваясь.

- Хорошо, - сказал Алексей. - Впервые за долгое время - хорошо.


***


Через три дня он на большом перерыве повёл её в кофейню. Настя согласилась, хотя на следующей паре был семинар. Она не столько пила и ела, сколько пробегала глазами страницы учебника и какие-то сайты в телефоне.

Алексей сидел напротив, пил чай и смотрел, как Настя водит пальцем по строчкам, как хмурится, шевелит губами, читая про себя.

Ему нравилось просто быть рядом. Ничего не говорить, не делать, просто смотреть на её лицо, на прямой пробор, на выбившиеся пряди, которые она то и дело убирала за уши.

- Не мешаю? - спросил он.

- Нет, - ответила Настя, не поднимая головы. - Ты тихий.

Он усмехнулся. Его в Москве никогда не называли тихим. Там нужно было говорить, спорить, доказывать. Здесь можно было молчать.

Настя потянулась за чашкой, стоявшей на другом конце стола, и нечаянно задела локтем учебник. Тот поехал, она дёрнулась, чтобы поймать, - и вдруг потеряла равновесие на табурете. Не упала, но сильно качнулась.

- Осторожно, - сказал Алексей и протянул руку, поддерживая её за локоть. А потом - она сама не заметила как - его ладонь скользнула ниже, легла на её колено, придерживая, чтобы девушка не упала.

Это длилось секунду, может быть, меньше. Но для Алексея эта секунда растянулась в вечность. Колено было маленьким, острым, совсем девичьим - и таким живым.

Он не отдёрнул руку.

Настя замерла. Она не дышала. Смотрела на его ладонь, которая лежала на её колене, и не знала - убрать или оставить.

- Лёша, - тихо сказала она.

Он поднял глаза. Она смотрела на него - серьёзно, строго, но без страха. В её взгляде было то же, что тогда, в парке: ожидание, но другое. Более взрослое, что ли.

Он медленно - очень медленно - убрал руку. Не отдёрнул, а именно убрал, как будто прощаясь с чем-то тёплым и важным.

- Извини, - сказал он. - Нечаянно.

- Я знаю, - ответила Настя.

Она поправила юбку, снова взяла в руки учебник. Но читать уже не могла - Алексей видел: её глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. А сама она часто и нервно дышала, стараясь, чтобы он не заметил.

Он заметил и подумал: делать вид, что они "просто друзья" больше не получится.


***


В тот вечер Настя была у подружки, а Димон с Алексеем курили на балконе.

- Лёх, - сказал Димон, не глядя на него. - Ты с Настей... это серьёзно?

Алексей замер. Он ждал этого вопроса. Каждый день. Боялся его.

- Да, - сказал он. - Серьёзно.

Димон кивнул. Медленно, будто проверяя что-то в себе.

- Слушай, - он смахнул пепел, посмотрел прямо на друга. - Я тебе скажу как на духу. Если у тебя серьёзные намерения - я на пути не встану. У каждого своя жизнь.

Он неторопливо затянулся.

- Если нет - лучше сразу включи заднюю. Прям сейчас, пока вы не зашли далеко. Иначе не посмотрю, что вместе служили.

Это звучало страшнее любых угроз. Алексей прекрасно это понимал.

- Я её не обижу, - сказал он.

- Знаю, что не обидишь. Ты не из тех, кто обижает. Вопрос в другом: не надоест ли она тебе через полгода?

Он раздавил окурок в пепельнице.

- А если завтра снова в Москву сорвёшься? Проект какой подвернётся. Или та девчонка назад позовёт.

- Не позовёт. Да даже если б и позвала...

- Хорошо, не позовёт. Но тебя ж здесь ничего не держит. Верно говорю?

Алексей молча кивнул.

- Вооо. Настёну с собой потащишь? А она впишется в ту жизнь?

- Впишется. Уверен. Октябрьск для неё как лужа.

Димон усмехнулся.

- Ты сам-то вписался? Восемь лет в Москве - и вернулся. А её хочешь туда отправить? Она не пластилиновая, Лёх. Поэтому у меня и живёт, сам видишь.

- Я её ломать не хочу, - оборонялся Лёша.

- А тебе придётся. Ты хочешь, чтобы она стала твоей. "Настя из провинции, которую я спас". А она человек, живой, со своим характером, со своими тараканами, со своей жизнью, в которую ты влез. И если ты это не понял - лучше уезжай. Прямо сейчас.

Алексей помолчал, швырнул окурок вниз, проводив красную звёздочку взглядом.

- А если я останусь? Здесь. В Октябрьске.

- Для чего?

- Для неё.

- А для себя?

Димон наклонился вперёд.

- Ты можешь остаться для себя? Если нет - она одна тебя не удержит. И ты прекрасно это понимаешь.

- Я не враг тебе, Лёх, - добавил он. - Я старший брат Насти, пусть и сводный. И я хочу, чтобы она была счастлива. Хоть с тобой, хоть без тебя. А ты... ты сначала разберись, кто ты. И чего хочешь. А потом уже решай - оставаться или уезжать.

- И ещё, - добавил он, не оборачиваясь. - Не обещай ей ничего, пока сам не будешь уверен. Она поверит. Она вообще верит людям. А потом - если обманешь - она не простит. Я её знаю. И я не прощу. Такие дела, братан.


***


Алексей и Настя сидели на скамье недалеко от корпуса университета.

- Насть, я хочу тебе кое-что предложить.

Она подняла голову, в глазах было спокойное любопытство.

- Да?

- Поехали со мной в Москву. Когда диплом получишь, естественно. Попробуем ещё раз. Вместе.

Девичьи пальцы потеребили пояс тренча.

- В Москву? Зачем?

- Я - работать. Ты - учиться дальше. Я найду тебе магистратуру. У меня там связи, знакомые. Хороший вуз, не то что здесь.

- А здесь что? - тихо спросила Настя.

- Здесь... - он запинается, подбирает слова. - Здесь нет будущего. Ты сама знаешь. Захиревший город, вечная осень, работы нет. А в Москве возможности. Я помогу тебе устроиться, сниму квартиру, оплачу учёбу, если понадобится. Первое время.

Взгляд Насти стал долгим, изучающим. Таким он был во время его исповеди о Ларисе.

- Ты предлагаешь мне стать твоей... кем? Студенткой на содержании?

- Нет! - почти вскрикнул Алексей. - Я предлагаю тебе будущее. Реальное. Не это (он сделал круг рукой)...а нормальную жизнь.

- А здесь жизнь ненормальная? Замкадье с орками? И ты тоже орк, Лёша.

Она сказала это спокойным и от этого пугающим голосом.

- Здесь прозябание, - жёстко ответил Алексей. - Ты талантливая, умная, красивая. Ты заслуживаешь большего, чем продажа книжек по дешёвке на Авито и диплом, который никому не нужен. Или хочешь рассказывать раздолбаям из районной школы про писателей, на которых им плевать?

Настя усмехнулась.

- Лёш, а кто решает, что я заслуживаю, а что нет? Ты? Люди, среди которых ты вертелся восемь лет и которых так презираешь, если верить нашим разговорам? Журналы и сайты? Инстаграм?

- Настя...

- Подожди.

Она повернулась к нему. Лицо было спокойное, но большие оленьи глаза, которые он так любил, почти почернели.

- Ты приехал в Октябрьск, потому что устал от Москвы. Потому что там всё фальшиво и про деньги. Ты мне сам это рассказывал. А теперь сам предлагаешь мне туда поехать? Стать частью этого? Странно, не находишь?

- С тобой будет по-другому, - говорит он. - Мы будем вместе. Я защищу тебя от всей этой грязи.

- Защитишь?

Её губы скривила горькая безрадостная усмешка.

- А меня не нужно защищать, Лёша. Мне нужно, чтобы меня уважали. И видели во мне человека, а не проект "спасение провинциалки".

- Ты не провинциалка, - сказал он. - Ты...

- А кто? - жёстко перебила она. - Твоя муза? Девочка из книжки Тургенева, которую можно вывезти в большую жизнь и показывать друзьям? "А вот моя Настя, она учится в магистратуре и пишет стихи, правда, мило?"

- Это не так!

Алексей, придвинувшись, попытался взять Настю за руку, но девушка отстранилась.

- А как?

Настя смотрела ему прямо в глаза.

- Ты спросил меня, хочу ли я ехать? Ты спросил, что я думаю о Москве? Ты спросил, может быть, у меня есть свои планы, своя дорога?

Он молчал.

- Ты не спрашиваешь, - устало выдохнула она. - Ты решаешь за меня. Как мама. Как все.

- Настя, я люблю тебя, - сказал он. - Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

- А если мне хорошо здесь? - ответила она. - Пока. Или, может быть, уже нет. Но это я должна решить. Сама. Понимаешь?

Алексей кивнул, но Настя видела, что он не понимал.

- Лёша, - она вздохнула. - Я не хочу ехать в Москву. Не сейчас. Может быть, никогда. Я не готова стать частью мира, который ты ненавидишь. Или любишь, я так и не поняла. И я не хочу быть твоей вещью, которую ты спасаешь. Я хочу быть твоей девушкой, потом женой...

Настя вздрогнула, осеклась.

- Если... В общем, если срастётся...Но не об этом! На равных, пойми, Лёша! Когда не предлагают друг другу "я сниму тебе квартиру и оплачу учёбу", а...а... советуются. Думают вместе. Ищут общий путь.

- А какой у нас без этого общий путь? - спрашивает он. - Ты здесь, я... я пока не знаю, где я.

- Вот именно, - с каким-то горьким облегчением выговорила Настя. - Ты не знаешь. Ты не знаешь себя. А хочешь решать за меня.

Она поднялась, взяла сумочку.

- Я пойду к Диме. Мне нужно готовиться к защите. А ты подумай: о нас, о себе, о том, что ты на самом деле хочешь... Не от меня. От жизни.

Настя остановилась на полпути, торопливо вернулась, поцеловала оставшегося на скамейке Алексея в лоб.

- Лёша, - голос её вдруг стал мягче. - Спасибо, что хотел помочь. Правда. Но помогать надо тогда, когда просят. А я пока не просила. Давай так: мне нужна неделя, закончить с дипломной, защититься... Дай мне её. Потом поговорим, спокойно, на свежую голову. Звони, пиши, я тоже буду. Всё, пока.


***


Они встретились ровно через неделю. В кафе, куда Алексей пришёл с книгой стихов Цветаевой, которую Настя когда-то хвалила. Держал её в руках и не решался отдать, потому что чувствовал: сегодня всё пойдёт по-другому.

Он поздравил с её с окончанием университета. Настя теребила длинноватый рукав пиджака.

- Лёша, - сказала она тихо. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

Алексей замер. Книга упала на скатерть.

- Я получила приглашение в магистратуру. В Петербург.

Пауза была долгой, тягучей, как октябрьский дождь.

- Поздравляю, - сказал он деревянным голосом. - Сама, без...чужой помощи, в общем... Как и хотела.

- Хотела, - кивнула Настя. - Но теперь... теперь не знаю.

Она смотрела на него - прямо, без страха, но в глазах была боль. Не его, не своя - общая.

- Ты поедешь? - спросил он.

- Не знаю.

- Настя.

- Что?

- Ты должна поехать.

Она молчала. Смотрела на его руки, на книгу Цветаевой, на кофе в чашке.

- А ты? - спросила она. - Ты поедешь со мной?

Алексей замер. Он ждал и боялся этого вопроса, потому что знал ответ, но не понимал, как его произнести.

- Я не могу, - сказал он. - Пока не могу.

- Почему?

- Потому что я ещё не закончил здесь, - сказал он. - Я не понял себя. Не понял, зачем приехал. Не понял, чего хочу. Если я поеду с тобой сейчас - я буду твоей тенью. Ты будешь учиться, расти, а я буду сидеть в чужом городе и ждать, когда ты закончишь свои дела. Я не хочу так.

- А я хочу? - тихо спросила Настя. - Ты спросил меня, хочу ли я так?

Он молчал.

- Ты никогда не спрашиваешь, чего я хочу, - сказала она. - Ты снова думаешь за меня.

- Я не думаю за тебя, - сказал он. - Я боюсь за тебя. Хочу заботиться о тебе.

- А не бояться ты не пробовал? Любовь со страхом плохо уживаются.

Она встала. Взяла книгу Цветаевой, вложила ему в руки.

- Я поеду, - сказала она. - Не из-за тебя, а потому, что это мой шанс, и я не хочу его терять.

- Настя...

- Подожди, Лёш. Не перебивай.

Она сняла с вешалки плащ, кутаясь в него, как рыцарь надевает доспехи.

- Я не знаю, будет ли у нас что-то потом. Может, да, может, нет. Но сейчас... сейчас ты не готов. Ты сам сказал. И я не хочу быть твоим лекарством. Я хочу быть твоей... - она запнулась, подыскивая слово, - я хочу быть твоей радостью. А не повинностью, долгом, отработкой чего-то там прежнего...

Она повернулась и пошла к выходу. Медленно, не оборачиваясь.

Алексей сидел за столиком, сжимая книгу стихов, и смотрел, как удаляется её фигура.

- Настя! - крикнул он вдруг.

Она остановилась. Не обернулась.

- Я приеду, - сказал он. - Не сразу. Но приеду.

Она постояла секунду, потом повернула голову.

- Ты обещаешь? - спросила она.

- Обещаю.

- Тогда - до встречи, Лёша.

- До встречи, - повторил он тихо, но дверь уже закрылась.


Июнь 2026 г.