# Наше лето

Фёдор Ефремович Штыкало

НАШЕ ЛЕТО

Закончились зимняя и весенняя сессии, наступили дни отдыха и раздумий, где их провести. Мои планы заранее были определены отцом достраивать дом. Многие ребята разъехались по хуторам к родителям, благо большинство из них жили вблизи Азовского моря. Конечно, не все могли позволить себе искупаться и отдохнуть на этом песчано-ракушечном побережье. Но вдруг наш председатель студенческого профкома Олег Боянович, по рекомендации парторга Чернова, организовал выезд в так называемый пансионат оставшихся неприкаянных 18 человек. Собрал по 12 рублей с человека за проживание, а кормить будут бесплатно за счет студенческой столовой. Активнейший профсоюз погрузил нас на полуторку 8 парней и 10 девиц. Приехали мы в знаменитую ныне Кирилловку, где Олег разместил нас в двух саманных домиках, а хозяева их жили в летних кухнях. Спали мы на железных пружинах, накрытых ватными одеялами и простынях, а наверх выделялась еще одна простыня. Мы её завязывали узлами за стойки кровати продувало, а сами спали в трусах. Но главное было не в этом. Море было рядом, через огород, небольшой глинистый обрыв, а затем песок лазурный и лёгкий плеск моря. Что может сравниться с моими будущими курортами? Да ничто. Жили мы 12 дней, не зная забот, как-то отвлечённо от мира сего только море и зов на обед ударом по рельсу. А обед: это обычно наваристый борщ, затем котлета с овощами на всю тарелку и компот из погреба. Всё это готовили хозяйки сдаваемых домов, у них не было другого дохода. Колхозы ушли от побережья моря: не стало пашни, всё выгорело на солнце. А у хозяев были овощи, которые они доставляли из соседней деревни, где была вода. Отдыхали мы, по тем понятиям, хотя и диким образом, но терпимо, ведь другого мы и не знали. Была у нас и волейбольная площадка, гоняли в футбол. Вечером танцы под патефон с песнями фронтовых лет. Но главное, и самое главное было ласковое море. Купались мы в нём и рано утром, и днём, и после захода солнца. И вот однажды, когда солнце зашло, я осмелился пригласить Нину в море. Она долго не отвечала, но потом сказала: Уже темно, а как мы вернёмся? Мы долго купались, до посинения, и на берегу грелись моей сухой рубашкой. Возвращались мы глубокой ночью, спотыкаясь по крутому глиняному берегу. Южная темнота, кроме вечерней звезды, закрыла нам зрение, и шли мы на ощупь. Какими коварными бывают южные ночи, когда не видишь ни зги. Мы с Ниной дошли до ровной от обрыва земли и увидели где-то вдали тусклый свет в окне: значит, это наше село. Но я не могу уже идти, сказала Нина, я замёрзла, а ноги тёплые. Да, ответил я, так земля же тёплая. Не знаю, сколько согревала нас эта южная земля, но уснули мы с Ниной, обнявшись, забывшись, не шевелясь. Разбудила нас звёздная заря, когда на чернейшем южном небе вдруг поочерёдно загораются все звёзды. Это тебе и черпак, и Млечный Путь, и многое другое. Лежали мы с Ниной на теплой, согревшей нас земле, смотрели на небо, звезды и думали каждый о своем. Вдруг рядом переливными голосами закукарекал петух. Вот тут-то мы и вскочили, пришли к дому. Каждый залез под свою простыню, но уже никто не спал.

После отдыха в Кирилловке прошло около месяца. Продолжалась наша учёба. Однажды я хотел пригласить Нину к себе домой, познакомить с родителями, и Анна Филипповна была не против, но Нина ответила: Я пока не готова, подождём. Встреча была оговорена, но без сроков. В институте шла напряжённая работа ко всяким юбилеям, но особенно к 300-летию воссоединения Украины с Россией. Встречались мы с Ниной реже, чем обычно, и я принял решение поговорить с Анной Филипповной о наших отношениях. В конце концов, именно я должен решить этот вопрос. Долгий был у нас разговор с Анной Филипповной, мы пришли к единому выводу: Кто там прав, кому что не нравится, но если ты любишь, то решай. Тебе ведь не двадцать лет, а поболее, а такую, как Нина, где ещё найдёшь? Это, естественно, не воспроизведение нашего диалога, но главное в нём был итог принять решение. И я его принял, потому что миг озарения облика Нины постоянно стоял передо мной, и я уже не мог думать ни о чём другом, как только о ней. Я каждый день, а прошло около двух лет после первой нашей встречи, постоянно ждал часа, минуты видеть её. Не знаю, как пересекались эти стрелки времени, но для меня они длились слишком долго. Я уже не мог больше вести такой двойной образ жизни до полуночи у Нины, а днём, иногда по выходным, дома. И я сказал отцу: Отец (мы так его называли в связи с долгими разлуками), я намерен жениться и скоро. Ну что я тебе скажу, сынок, пора уже, но а как мать? Давай спросим на всякий случай, но ты обращай внимания, что она скажет. Давай договоримся о свадьбе. Я читаю, что это событие будет в августе у нас во дворе. Не возражаешь? Я согласен, отец, но такие расходы мы, наверное, не потянем. А мать для чего, а соседи, все что-то придумают. Главное призыв, лозунг, вдруг сказал отец. Свадьба длилась два дня, гости веселились, а мы смотрели друг на друга с Ниной и находились в ином мире, в обитании тех звезд на черном небе и берегов Азовского моря. Этого никогда нельзя забыть. И память наша сохраняла все эти дни все годы. Помню, как по старым обычаям мне пришлось вывозить, именно так, невесту с громадного двора живших там всех жильцов. Мы с невестой стояли на машине-полуторке. Нина была в необычном платье, без фаты, а с бантом. Однако нам преградили путь многочисленные жильцы, требуя мзду. Пришлось (было кем-то предусмотрено) давать деньгами, а парням бутылками. Наконец-то нас пропустили на улицу проспект Ленина, и мы проехали здание нашего института, затем поднялись на Акимовскую улицу и поехали по проспекту Богдана Хмельницкого прямо до улицы Песчаная. Дома нас встретили различными приветствиями. На каждой свадьбе бывают необычные приключения, иногда драки или какие-то новоявленные придут с соседней улицы в нарядах и с подарками: куличами, медом, ну и с абрикосовой водкой. Свадьба-то была, по сути, организована другом моего отца Петром Безуглым, который квалифицированно знал и соблюдал все обычаи дедовских времен. На первый день свадьбы все поздравляли молодых, некоторые гости уже с трудом садились на скамейки, а кто уже и на траву. Молодые ушли. Но по необъяснимому обычаю древних славян все оставшиеся ждали утра. И наконец-то наступило утро южной ночи, и спавшие на траве или на скамейках должны были увидеть на развешанной веревке простыню... Когда все убедились в том, что простыня настоящая свадьба продолжалась до полудня. Никогда не забуду, как на моей свадьбе танцевал и пел отец Ивана Безуглого, Петр Безуглый. В первый день свадьбы под аккомпанемент баяна он пел много частушек народных, умных, душевных, иносказательных, но одну из них я запомнил на всю жизнь:

Ай, танцуй, Лукерия,

Шелестыть материя.

А в боках материи...

Вся вона Лукерия.

Было много других балагурных частушек и прибауток, добрых пожеланий. Но второй свадебный день должен был заканчиваться в полдень, так считалось издревле, что это время родительское. Оставалась за столом только родня по линии мужа и жены, все приглашённые должны были уйти. Родительский день был похож у нас на новоселье, все чему-то радовались, смеялись, говорили обо всем. Соседи мыли посуду, убирали и разносили всё лишнее, а родители сидели уже за малым столом, и разговоры пошли посерьезнее. Где будут жить молодые в маленькой спальне или в большой комнате, где жил младший брат Яков. Нина вдруг сказала: А мама, я без мамы не могу. Тут наступила длительная пауза. Отец ушел, придумав причину, в сад, во двор к курам и собаке. С кем он там советовался, одному богу известно, но когда вернулся, произнес: Тоже мне нашли проблему. Мать, завтра же подготовь маленький домик для жилья Анны Филипповны, и все будем вместе большой семьей. Ребятам надо институт заканчивать, и это главное. Через год они разлетятся от нас, как голуби, и что потом одна тоска. Вопрос был решён единогласно. Так всё и получилось. Анна Филипповна переехала к нам со своей швейной машинкой, и жизнь у нас стала разнообразной, не скучной. Каждый день возникали то одни, то другие вопросы и тут же решались тремя мужчинами. Никаких проблем якобы не было, так казалось. С Ниной ездили на велосипеде на учебу туда и обратно. Иногда я задерживался по службе в комсомоле, но Нина меня ждала, работая в библиотеке или в спортзале. Мне трудно, наверное, передать этот период моей жизни, когда ты думаешь о ней, а преподавателю говоришь что-то невпопад, он поднимает очки и произносит: Ну что же Вы, друг, зайдите в следующий раз, ведь у вас проблемы? Вот решите их и заходите.

А проблем было действительно много: приближаются выпускные экзамены, дипломные работы, перевыборное собрание комитета комсомола. Я уходил, и меня в комитете сменяла самоотверженная девушка, преданная Родине на деле, но против неё подставили сталинскую стипендиатку дочь прокурора города. Девушка она была талантливой и в учёбе, и в общественной работе, но справедливость оставалась за сиротой Наташей, и я делал, что мог, чтобы помочь именно ей быть избранной. Так и получилось, но я был наказан ректором института тем, что меня исключили как кандидата для поступления в аспирантуру Киевского госпединститута. Всех моих сверстников-выпускников распределили по школам разных областей. Даже жене Нине дали 8 часов нагрузки в сельской школе Токмакского района. Я всё ждал решения моей судьбы, ходил к ректору, но наступил август. Инспектор Крымского облоно сагитировал меня ехать вместе с женой в захолустный по тем временам Новосёловский район Крымской области директором районной тогда ещё школы. Вот так и сложилась моя судьба. Всё, о чём сейчас пишу, казалось бы, не имеет никакого отношения к теме, но это не так. Имеет и прямое отношение. Нина сказала: Я еду с тобой, куда бы тебя не послали. Ты понял? Я теперь твоя жена и тебя люблю это всё значит. И вот только в нынешние дни, после ею сказанного, спустя много лет, о чем она не знает, смогу воспроизвести свое суждение о любви.

Написанное именно в те студенческие годы, в 1952 году, когда это чувство околдовало меня, я не знал, что с собой поделать, но нашёл единственный выход писать копию картины маслом Охотники на привале, портрет Нины со студенческой фотографии. Придумывал и другие виды занятости, разные отвлечения.