# Пустота

Глеб Демьянович Шульга

Кое-что о пустыне, внутри и снаружи.

Пустота

Погребальный обряд парсов

Солнце светило настолько ярко, что даже полностью закрыв глаза вместо привычной угольной пустоты виделось что-то тёплое, ржавое, вроде как слишком крепкий чай с ложкой облепихового варенья. Я открыл глаза, вернувшись к бликующей, вечно искажающейся пустыне, которая с виду казалась бескрайней (на счастье рассудок тут же опровергал это заблуждение, иначе на кой чёрт мне бы вообще открывать глаза).

Остатки отмершей сетчатки отходили с глаз, а парой метров правее лежал Владимир, и тоже отходил, впрочем много дальше. Не скажу в точности куда - наше знакомство было вынужденным и не столь близким, что не подразумевает обсуждения теологических вопросов - в любом случае я наконец остался один. Никогда не видел ничего плохого в одиночестве и, хотя сам никогда к нему не стремился - местами без него всё же не обойтись. И оно уж наверняка предпочтительнее компании Владимира, который едва ли смог бы замолчать без моей помощи даже на собственных похоронах, впрочем, теперь уже не проверишь. Я не горел желанием его хоронить, а если и был такой человек - он находился настолько далеко, насколько это вообще возможно. Да и запасов воды мне едва ли хватит до ближайшего её источника, знать бы ещё где он. Какое уж тут погребение...

Оставил тело прямо у подножия бархана, с наветренной стороны. Красивый цвет, замечательный. Пройди я всю пустыню от края до края (а возможно, так оно и случится) не перестану восхищаться здешним песком. Всю квартиру бы в этот цвет выкрасил, но опасался, что гости сочли бы меня психопатом. И были бы правы, как оказалось, да и не будет теперь у меня никаких гостей. Стоит упомянуть и небо - никогда я не видел такого глубокого, такого насыщенного синего. Если бы и ум мой был столь глубоким - вряд ли я бы сейчас на него любовался, но как говорят "если у бабки был бы"... Глупость. А чего ещё ожидать от иссохшего в этом пекле мозга?

Разум вообще интересная штука, мой так в особенности - будучи неспособным сейчас ни на одну здравую мысль - всё же пытается найти компромисс с совестью. Оправдаться перед человеком, лишенным жизни, вместо того чтобы заняться спасением собственной: то говорит мне, что лучшего места встретить свою кончину и представить нельзя, то напоминает о погребальном обряде парсов. Опять глупость. Если лгать себе истово, лгать долго и с достаточным прилежанием - мысль, что пустыня Австралии(какая?) прельщала Владимира хотя бы и на малую толику от того, насколько восхищала меня, ещё могла проскочить в голову и пустить корни, то даже в наркотическом бреду невозможно предположить, что он был парсом. Парсы. За время нашего недолгого знакомства я, кажется, говорил ему о них, спасаясь от его нескончаемых глупостей. Ему нравилось меня слушать, хотя готов спорить, он не обременял себя попытками понять хоть что-нибудь из того что я говорил. А может радовался и не он, а единственно его язык редкой возможности отдохнуть.

Парсы. Наткнулся на них в какой то книге... "Монте-Кристо"?.. не помню. Не важно. Любое незнакомое слово вызывает в моей голове сильный, почти осязаемый зуд, и чтобы его унять я незамедлительно навёл справки. Не нашёл в их конфессии ничего интересного, но вот погребальный обряд привлёк моё внимание. Вполне объяснимо. Кто-то считает что культура загробной жизни стоит у истоков цивилизации. Не лишено смысла. Даже много разумнее, скажем, идеи вечного противоборства культуры с Эросом и Танатосом, активно продвигаемой одним известным австрийским воришкой.

Авеста объявляет тело усопшего "нечистым", и настрого запрещает осквернять им огонь или землю, потому тело относят в Дахму - так называемую "башню молчания", лишённую потолка или свода, оставляя плоть на съедение птицам, а кости на истление солнцу.

Соединив в голове образ Владимира и словосочетание "башня молчания" я долго не мог унять смех, да я и не старался: может рассудок мой и покачнулся, но не так велика амплитуда, чтобы сдерживать смех перед чёрным коршуном, терпеливо парящим в небе. Наверняка ждёт рандеву с моим бывшим компаньоном. И хотя на мой взгляд тело Владимира способно осквернить собой не только огонь или землю, но даже желудок падальщика, я не стал отговаривать птицу (не так велика). Красивая птица, даже величественная, хотя и падальщик... Хотя? Если задуматься - почти все люди падальщики, и никаких метафор - сколько потребителей мяса приходится на одного охотника, или хотя бы забойщика?

Сперва я думал что тело засыпет песком, но удивлявший меня штиль, да этот коршун в придачу вполне могли сделать из Владимира парса, пускай и посмертно. Я злорадно ухмыльнулся, и тут резко первая, нежданно объявившаяся здравая мысль сбила ухмылку с моего рдеющего лица: Тут не убийца измывается над жертвой, не психопат блуждает в своих мыслях.

Первое блюдо потешается над вторым.

Позолота серебряного подноса

Всё началось с обезьяны. дань уважения Ламарку? Хотя нет. Не так - зайдём совсем с другой стороны.

Всё началось с церкви. С уныло плывущего грузного служителя с серебряным подносом. Отчего-то я хорошо запомнил его лицо: отсутствующее, отрешённое, и при всей своей полноте и холёности даже будто бы измученное. Человек верующий мог даже предположить в этом лице некоторую благодать. Однако то, как жеманно и живо оно могло вдруг сконфузиться и как бы вмиг спуститься к нам, грешным, чуть только новая купюра касалась его подноса не оставляло такой мысли ни единого шанса. Хотя в церквях и не существует шёпота, который всегда бывает гоним из её стен пением хора (в редкие же секунды затишья акустика производит его в средние тона), я всё же смог воспроизвести нечто похожее и осведомился "куда же деньги с подноса?".

Ответ отца немало меня удивил: сама мысль, что столько денег будет пущено на позолоту и без того золотых куполов была тотчас же переплавлена в моём детском сознании в резкое возражение и выплеснута наружу. Ни о каком шёпоте уже не могло быть и речи.

Если какое воспоминание и способно безвозвратно покинуть нашу память - то уж ни в коем случае не по собственной своей прихоти, разве что волей хорошего хирурга или, скажем, плохого водителя. Но ответ отца в тот день словно сделал для себя исключение. Ни слова. Ни даже очертания слов, как ни старайся. Зато за впечатлением от того дня далеко ходить не приходится: в полсекунды само всплывает, да так что и отгонишь его не всегда. Я и раньше ни в коей мере не умиротворялся церковью с её иссохшими лицами и отсыревшими стенами, но дело было не в них, не в затёкших ногах и даже не в нескончаемом, по счёту ребёнка, безмолвном и бессмысленном служении.

Дело именно в том послевкусии, которое под руку сопровождает тебя домой, непрошено угостившись на какое то время по приезду, сообщая медленно, нараспев о том, что тебя обманули.

Обезьяна была много позже, около восьми лет назад. В те дни я не кончил ещё институт, наградивший меня в довесок к диплому миопией и почти что клеточным отторжением любого рода семинаров и лекций. В тот момент я как раз разменивал вечер на одну из них. Удобно расположившись в своей панельной коробке я упрямо, сквозь сон, смотрел в цифровую, даже не рассчитывая что хотя бы один фрагмент лекции останется в коробке черепной. Смотрел из какой-то неизъяснимой, беспричинной вредности, будто бы назло собственным векам. Лектором был с виду типичный, карикатурный даже профессор в пограничных очках, разделяющих верхнего Маркса и нижнего Энгельса, сочетающихся в его лице. Этакий коммунистический отец-вседержатель. В известных странах, вооружившись своей наружностью и парой незамысловатых слоганов в одночасье увлёк бы за собой весь "трудовой народ" без остатка, но предпочёл увлекать Стэнфордских студентов лекцией по генетике поведения, что, нужно отметить, прекрасно ему удавалось. Я и сам бы увлёкся, да вот день меня исчерпал.

И тут кустистое лицо учёного заговорило об одном из аспектов сотрудничества, разом захватившем всё моё внимание. Едва не успев завлечь с собою мой утомлённый разум, сон был вынужден вернуться в своё царство в досадном одиночестве. Говорилось о распознавании лжи внутри группы особей, со всеми её дивидендами и возможными санкциями, которых, к слову, куда больше. Уж в этом вопросе даже колонии бактерий удалось нас обойти - всего раз обувшие её соседи, при всём своём красноречии не станут даже пытаться рассказывать про досадную случайность, недопонимания, о том как же никогда этого больше не повторится и прочие людские деликатесы, так истово нами поглощаемые. Простейший организм простейшим образом сбивает с наших голов венец творения. Именно своей простотой. Что же, играем тем, что на руках - будем парировать их простоту своей сложностью. И хотя некоторые из нас будут без конца обеспечивать завсегдатаев вокзала их "билетом на автобус", который чудесным образом привозит их на ту же самую лавочку в какие-нибудь десять минут, да ещё изрядно выпивших, есть и другие. Уж они то отличат такого путешественника с ружейного выстрела, даже до самой первой его поездочки. Ужимками, блужданием глаз, а то и голоском одним управятся. Кол Лайтман мира сего, и никак не меньше. Но ведь не каждый, совсем даже не каждый. У редких счастливчиков повсеместная ложь вызывает аллергию, остальные вынуждены "довольствоваться" крепким желудком.

Я закрыл ноутбук, закрыл глаза и, откинувшись на подушку, бережно стал собирать свои мысли. Это вроде жонглирования: уронишь одну - тут же посыпятся остальные, что и поднимать уже бессмысленно. Для начала успокоиться. Сконцентрироваться, замедлиться и ловить по одной в ту руку, что половчее. А думал я вот о чём: возьмём определённую часть людей, для которых универсальный ключ - любопытство, а не железка в мозолистой руке автомеханика. Этим самым ключом эти самые люди смогли открыть многое - от таких обширных пространств до столь незримых миров, что уже всюду навострили кисти свои для пары финальных мазков. А то, о чём говорил учёный явно нуждалось в некоторой доработке.

Ничего глобального. Ничего необратимого. В скважину молекулярной генетики, по моему мнению, этот ключ вставлять рано, если вообще нужно. Говоря простым языком - инъекции одного вещества повысят концентрацию нужных аминокислот. Кажется, что то похожее уже пытались в восточной Европе, только спектр действия был поуже... Точно - в Хорватии. Вспомнилась война с Югославией, ранний Кустурица, колонии бактерий, какие-то малозначимые детали этого дня. Все они завертелись вокруг серебряного подноса по своей произвольной орбите. Я уснул.

Проснувшись, я почувствовал прилив сил, какое-то даже воодушевление, что совершенно мне не свойственно, и хотя остатки сна и исчезли из моей памяти задолго до полного пробуждения - ни одна из идей не покинула моей головы, что лишь укрепило меня в намерениях. Отчётливо помню, что тогда одна лишь идея мной двигала, и мне хватало глупости считать это стремлением помочь людям, даже, возможно, альтруизмом. На мой взгляд альтруизма не существует, точно не между людьми. Конечно же существуют волонтёры, Красный крест, Никола, в конце концов, Тесла, но разве пошевелил бы кто-нибудь из них пальцем, не получая тщеславного наслаждения от осознания, и именно осознания того что Он делает это, и как же хорошо делает, и как всё это важно? Какое уж "возможно, в ущерб себе", да и "благо других" здесь второстепенно. Впрочем Теслу сюда не присовокупить - такие всё же питают удовольствие самим процессом, результатом трудов своих. Эти люди вызывают куда больше уважения. Всегда завидовал. Никогда не встречал.

Прошло десять лет, за которые мои тогдашние мотивы успели обернуть полный круг и объявиться уже с банальной, однако подкупающей своей простотой и честностью, жаждой личной выгоды. И если путь моих принципов имел хотя бы понятную траекторию, сам я где только не мотался за эти годы: То грезил каким-то призванием, то навострял внимание на поиски больших денег малыми силами, почти даже женился однажды, но всё плавно сходило на нет, сменяясь всё новым и новым мытарством. Не будем об этом. Ни к чему. Всякому это знакомо - переменные разные, структура сходная, сумма, считай, одна и та же. Вот и не будем. Так или иначе - идея обрела форму, и в бумажной плоскости теорий и наработок препарат твёрдо встал на ноги. Дело теперь было за малым: за материальным, в коем смысле и пользуют в основном теперь это слово - нужны были деньги.

Сослагательные наклонения

Даже не знаю, что же прикончит меня вперёд: уж в чём, а в способах умереть тут нет недостатка. Прямо таки настоящая регата между Хоронами, хотя и без капли воды. По первому взгляду пустыня и есть вереница способов отдать богу душу. Это, конечно, если допустить что есть душа, и есть тот, кто возьмёт. А чувствуя, что конец близок, допускать начинают все. Оттого с начала столетия и покрывается Россия церквями, подобно тому как Токайская лоза покрывается плесенью: планомерно и необратимо.

Я сверился со своими мыслями и, к своему удивлению, обнаружил что всё ещё не уверовал. Значит ещё не близко. Ну, по крайней мере, не совсем.

А мне здесь нравится. Жестковато конечно... но порядок. Никаких тебе условностей, никаких излишков. Никакой пустой болтовни и бесцельных променадов (разве что мой собственный). В условиях дефицита всё обретает смысл и подчиняется логике: всё по делу и все при делах. Энергия добывается с таким трудом, и, будучи добытой, тотчас пускается на добычу новой - глаз радуется. Идеальная система. А главное - контраст. Всю жизнь прожил там, где все мечутся, несутся, очертя голову, столько пустых презентаций с песнями и плясками. А вглядишься - поломанные мыши в неустанном колесе: кто бежит, кто палку вставляет, а кто и там и там преуспел. То ли дело - пустыня. Будто и нет в ней никого и блуждают лишь ты да твои мысли. Но на деле всё ждёт, замерло, прекрасное в своей алертности. И никто не сетует о своём бедственном положении, не размышляет. А коль начнёт - в нём и окажется сию секунду. Никто не сетует. Вот и я не стану.

Каждый шаг давался всё тяжелее, но это только сначала, пока отягощён надеждами. Теперь же я просто плыл, даже не ощущая мягкого переката песчинок под ногами. Не беспокоила и жара, даже мысли о воде затерялись в сонме других.

Я немного слукавил, сказав что оставил надежды. Скорее на смену наивно-оптимистичным пришли более рациональные. Слышал о змее, яд которой управится меньше, чем за час. Жаль совсем неагрессивна. Придётся спровоцировать - будет неловко, но теперь не до любезностей. Знаю и другую из здешних змей - её упрашивать не придётся, да только ждать дольше... Насколько помню, она питается себе подобными. Насколько помню - не только она здесь таким промышляет.

***

Человек вообще склонен к сослагательным наклонениям. У последних есть кое-что общее с религией: чем бедственнее положение - тем чаще к ним обращаются. А куда уж бедственнее - забытый кусочек мяса, что тлеет на сковороде, оставленной на плите, вовек никем не тушимой. Могло быть метафорой. Но вот нашёлся же умник, сделавший из кварца посуду, а из моего сравнения - суровую реальность.

Не отвлекаться - сослагательные наклонения. Моё краеугольное "если бы" прозвучало вкрадчивым и как бы даже сочувствующим баритоном из уст моего научрука.

- Сам ведь всё понимаешь.

И я понимал. Я даже с облегчением улыбался тому, как пройдя все "нужные" инстанции, в горячей схватке с человеческой жадностью в моём семизначном гранте подтаяла пара нулей. Весь проект, от первых неловких набросков до самой подачи заявки прошёл будто бы в трансе. Пролетел шаром невезучего игрока, аккуратно обойдя все оставшиеся кегли разумных предосторожностей и здравого смысла. И вот, отправив заявку на конкурс, я бессознательно отослал с ней и свой бездумный порыв исследователя, и слепой энтузиазм творца. Их месту не долго суждено было пустовать - не давая ему остыть, подобно сварливой, обвитой пакетами старухе угнездился на нём вопрос "в своём ли ты уме?" Колоритный вопрос - взгляду не оторвать. Хороша и поклажа - тюк паранойи, вязанка страху, заплечный мешок рухнувших разом надежд и полная тележка (куда без неё) эскизов твоей незавидной участи.

Попросить денег. У государства. На препарат для распознавания лжи. Есть ещё идеи? Может пройдёмся по лесу с двуручной пилой, предлагая вторую рукоять встречным белкам? Лучше бы так. А может и вправду пройтись? Нет, уже поздновато - из того болота в котором я увяз на одной недееспособности уже не выехать. И много было в моём гипотетическом болоте: мужчины в похоронного типа костюмах с не менее похоронными лицами. Узкие кабинеты, серые стены в целом и одна в частности, к которой меня "вежливо попросят".

Теперь легко представить моё облегчение. Идея, которую я возвёл уже в вершители собственной участи. Идея, нависшая надо мной необратимым роком, возвеличившись быстрее Юлия Цезаря на закате былой эры, подобно Цезарю же иссякла. Была заколота нашими "сенаторами" местного пошиба, за той лишь разницей, что каждый из них забрал свой нож, прихватив и кое-что ещё...

- Конечно понимаю, Сергей Викторович. - Сказал я с неожиданно радушной улыбкой. Его видимо удивила моя реакция, на мгновение он даже замешкался, но видно было как смущение в его взгляде сдавало наряд облегчению. Хороший он, всё таки, мужик. Каждый раз, когда он сообщал подобную новость, в нём угадывалась такая печаль, и думалось даже, что к своему куску пирога он не притрагивался. Я бы даже сказал, я был в этом уверен. Впрочем, к тому, какой я искусник в чтении людей мы непременно ещё вернёмся. Сейчас не об этом. И не о Сергее Викторовиче с его грустными собачьими глазами. Сейчас именно про его "Сам ведь всё понимаешь". Читай: Твои усилия накормят тех, кто к ним руки не приложил, чью руку ты не жал и кто свою тебе б не протянул. Вот тут то моё минутное облегчение сменилось осознанием того, зачем на самом деле я занимался всем этим. Быстро забылся вышеупомянутый альтруизм, притязания на продвижение науки, даже тот поп с серебряным подносом, подобрав рясу, выскочил тут же из моей головы. Обман не победить, не искоренить парой капсул один раз в сутки во время еды. И людям я помогать не хотел, и они не хотели, чтобы им помогли. Я был той самой мышью, бегущей в колесе, хотя и не желал себе в этом признаться. Хватит. Я хочу деньги, за всё, что я вложил. Хватит колеса.

Я понимал, что говорил Викторович, но согласиться не мог. Я получу своё. Найду способ и получу. И вот здесь то настало время нам вернуться к Владимиру. А то лежит там себе, прохлаждается. Ха-ха.

Мал златник, да и всё тут

Владимир - совсем неподходящее для него имя. Сразу приходит на ум что-то крупное, значимое: великий князь или, по крайности, город, что шло в разрез со всем его существом. Был он невысокого роста и полёта, лыс, сухощав, и вдобавок абсолютно бесцветен, как и его серый, в бледно-синюю полоску, галстук. Не разбираюсь в галстуках - последний носил ещё в школе, общим счётом не больше недели, но мне всегда казалось что галстук - это приятный вид из окна кабинета мрачного и регламентированного делового образа. Этакая лазейка, кусочек цветной плёнки на катушке корпоративного негатива. Возможность проявить себя перед коллегами, или, если на них наплевать, хотя бы перед собственным отражением. И что можно заключить о человеке, из чьего кабинета "окно" ведёт в точно такой же серый безжизненный кабинет? Что весь материк его сущности - посредственность, граничащая с опасениями, да несколько заливов страха, где суша всесторонне омывается бескрайним океаном человеческой глупости. Надежду на хоть какую-нибудь живость в нём внушал густой лакированный загар, но вот рукопожатие тут же развеивало любые догадки насчёт активного отдыха, парусного, допустим, спорта или экспедиций. Такими пальцами бы по клавишам рояля, а не по рукам заскучавших на конференциях, стоящих особняком учёных. Но получилось как получилось.

Кое-что всё таки меня в нём испугало, и не тем страхом, что заставляет одёрнуть руку при пожатии, но тем, который самую душу гонит из тела вон. Страхом глубинным и первозданным. Его улыбка... Самая обычная, идущая как бы в довесок к профессии улыбка коммивояжёра, стоящего в дверном проёме и неумолимо расписывающего неиссякаемые достоинства его новой модели пылесоса, которая во что бы то ни было должна стать вашей и только вашей и с ума все сойдут а сам мир сгинет к чёрту если не случится того. Пугала именно искренность этой улыбки. Его неподдельная вера в то, что всё отлично, при том что каждая деталь и мелочь говорила об обратном: от видавших виды стоптанных туфель до заискивания в каждом его слове и жесте, и даже малейшем движении мимических мышц. Видимой попытки ухватиться за любой шанс и боязни упустить оный.

Саму жизнь не переиграть. Ни искуснейший из кукольников, ни один из титанов кинематографа на полшага не приблизился к такому воспроизведению "эффекта зловещей долины", как сорокалетний неудачливый торговый представитель в дрянном костюме, совершенно к тому не стремившийся.

После я много раз пытался понять, почему я выбрал именно его: Первое - спешка. Вот это "Сам всё понимаешь" вообще сильно подкосило мою выдержку. Второе - отсутствие самого выбора. Когда круг моих знакомств намеревался расшириться - я злостно сторожил с рулеткой в руках, не уступая ни дюйма в радиусе, а "дельцам" вроде этого путь в него и вовсе был заказан. И последнее (дёрнул же чёрт) - я убедил себя в том, что наше с ним знакомство не случайно.

С самого детства посмеивался над друзьями, прибегавшими с этой неистребимой идеей "материальных мыслей", захватив с собой уйму примеров. В детстве это примеры из жизни других людей, как правило именно тех, кто поделился этой идеей, но с возрастом их сменяют уже другие, воплощённые "вселенной" собственные мысли. Именно: с возрастом. Никто не считает сколько всего мыслей было передуманно до первой "материализовавшейся", сколько до следующей, сколько замеченных падающих звёзд упало бестолку? Возьмём бумажки с желаниями, у которых на рубеже каждого года случается настоящий геноцид под бой курантов: их жгут, их топят в бокалах шампанского, под занавес отправляют в закулисье желудка. У меня всего два варианта: Или все на свете загадывают лёгкое понижение кислотности желудка, или бумажки гибнут почём зря. Сами решайте, какой выбрать. И всё же популяция этих желанных клочков бумаги продолжает неумолимо сокращаться, при том что частота исполняемых желаний сравнима, скажем, с частотой рождения альбиносов. Раз бумажки, вопреки этому, продолжают глотаться, отчего не возвести в стандарт рождение альбиносов, не обращая внимания на поголовное рождение людей с нормальной выработкой меланина? Всё просто: альбинос абстрактен, он где-то там, далеко, вне поле нашего зрения, в то время как сбывшееся желание - личное. Пожалуй даже что самое что ни на есть личное, раз уж его, закусив целлюлозой, всегда умалчивают.

Личное... Шампунь в глаза, смотрящие на мир. Иголка в сердце. Пальцы, щекочущие эго. Столько вреда, столько ошибок. Я не коммунист, но в чём-то с ними солидарен.

Я что-то отвлёкся. Блуждаю в пустыне пустых размышлений. Со мной так часто бывает, оттого не вожу машину и не люблю игр с мячом. Хищные зрачки моей мысли, завидев цель, теряют совсем общую картину окружающего мира. Из этой картины на меня и напал Владимир. Один его вид заставил бы меня уклониться от этого разговора, но именно в этот момент мне очень не кстати случилось задуматься.

Он представился, отрекомендовавшись кладезью нужных знакомств и полезных связей, по совместительству рогом изобилия человеческого обаяния, всё с той же жуткой улыбкой и абсолютной уверенностью во всё сказанное. Моё уставшее лицо и умоляющий оставить меня в покое взгляд при этом ничуть его не смущали и веры его не пошатнули. Всё что он говорил дальше поместилось в неиссякаемый контейнер моей неиссякаемой вежливости, было тут же герметично закупорено и выброшено за абсолютнейшей своей ненадобностью. Всё, кроме последней реплики его монолога, которая заставила меня оживиться и вступить в разговор. - "В общем то, я могу провернуть всё, что угодно, если речь идёт о сделке".

Всё что угодно... Самонадеянный глупец! встречает самонадеянного глупца. Прямо-таки начало анекдота. А ведь так оно и есть, если подумать... Что же, всё - так всё. Начнём.

***

Мы условились встретиться в кафе возле его работы. Знаю, знаю, самому казалось, что их уже не существует, но это было именно кафе. От столовой, которые не стали ещё пережитком, заведение отличала порядком заветренная хризантема цвета здоровой улыбки некурящего человека, которая стояла в пробирочного типа вазе, отражая каждую свою копию за соседними столами. Ещё, пожалуй, очень даже стиснутое меню и пространная официантка, снисходящая до тебя с такой неохотой, что каждый раз чувствуешь себя глубоко обязанным. Я сразу предположил во Владимире завсегдатая этого места. Я знал наверняка, что он захочет придти заранее, и потому сам пришёл задолго до назначенного часа: отчасти чтобы ещё раз всё хорошенько обдумать, отчасти предугадать любой возможный вариант из арсенала моего собеседника, приготовив заранее все ответы и не давая ему юлить. Не затем даже, чтобы лишить его этой возможности и самому вести разговор, а главным образом чтобы посмотреть, как он будет удивлён моей засаде, как раздосадован, что всё вышло не по его задумке, что нету времени собраться с мыслями и самое желанное - будет суетиться, сконфуженно дёргаясь. Так уж заведено, что человек, имеющий привычку приходить, всегда опережая своего визави, совершенно точно будет чувствовать себя опоздавшим увидев, что пришёл вторым, случись это хоть бы и за день до условленного времени.

Упреждение, которое я заложил чтобы опередить собеседника было пропорционально моей к нему антипатии, а потому я много всего успел передумать: всё в этой встрече, от самой её сути до обстановки, до каждой мелочи вроде зубчатого передника официантки возвращало меня к моим старым опасениям о мужчинах в похоронных костюмах и безнадежных застенках, и я уже сам для себя решил о чём пойдёт разговор. И был точен во всех своих догадках.

Нельзя сказать, чтобы я был гурманом, или даже просто прихотлив в плане еды, но одна наружность принесённых мне яств, так хорошо сочетавшаяся с наружностью официантки, давала понять их участь: остынут, сегодня уйдут нетронутыми, и, очень вероятно, потом будут разогреты для кого-то другого. Это про еду. Не про официантку. Хотя как знать... Так вот, если и было для меня что-то вкусное в этой захудалой харчевне - так это выражение лица Владимира когда он увидел мою нарочито-осуждающую улыбку. Идеальное сочетание растерянности с досадой, изыскано приправленное щепоткой злобы, да такой пикантной, вдобавок, злобы - он столь часто её скрывал, что лицо уже и забыло, как её выразить, но глазами она всё же себя выдавала. Я наслаждался, хотя и не долго. Официантка, не удовлетворившись тем, что лишила меня удовольствия завтрака, решила отнять у меня и этот момент, в ту же секунду с неожиданным проворством подскочив к нашему столику. Молния январской ночью не вызвала бы у меня столько недоумения, как радушная, заботливая и, не поверите - я уж точно не сразу поверил глазам своим - приятная улыбка на её лице. Улыбка эта сразу выдала во Владимире завсегдатая этого гастро-кошмара, и снова лицо моё озарила улыбка, в этот раз уже презрительная. Сразу её заметив, он попробовал оправдаться: - "Здесь сносно кормят (вопиющая ложь), и от работы недалеко (ложь глупейшая - место работы у разъездного торгаша, как же). После неловкой паузы мы перешли к делу.

- Лучше, конечно же, за границу. Денег заработаете больше, да и риск меньше, и потом точно уже не всплывёт. Думаю, управимся за пару недель... Совершенно никакого риска, в этом я вас уверяю. Несколько встреч здесь, люди вполне компетентные и ваше присутствие совсем необязательно. Даже, точнее, не желательно. Понимаете - конспирация. И, если вам так будет спокойнее, пока я всё устрою - лучше бы вам подождать где-нибудь за границей. Есть что-нибудь на примете? А деньги на небольшой отпуск? Вот и отлично. Беспокоиться не о чем. Я всё устрою.

Самое удивительное, что я в самом деле не беспокоился. Отчего-то я был уверен, что одного моего согласия было достаточно чтобы всё прошло гладко. Злая шутка от восприятия. Человек всегда видит собственный нос (видеть бы ещё, когда тебя за него водят), но вот мозг этот самый нос вполне успешно игнорирует. Чего на него отвлекаться? Нос как нос: не исчезнет, на нападёт, никуда не уйдёт, если вы не плод Гоголевского воображения. Так вот - в этом смысле вся сфера сделок, продаж и всего их касающегося для меня, можно сказать, нос. Есть и есть, и нечего на неё обращать внимание. Что может пойти не так?... Кое - что может.

Конечная фаза

Собраться. И ни в коем случае не терять сознание. При таких обстоятельствах это равносильно самоубийству: а довольно разумно, только вот слишком покладисто. "Думали ли вы когда-нибудь о самоубийстве?". Самый нелепый вопрос в анкетах военного комиссариата. Конечно думал. Думал и филантроп, любящий всех и всеми любимый, и счастливый отец многодетного семейства (если такие существуют), которому его ответственность, вторя инстинктам, во весь голос кричит гнать эти мысли. Думал и искренне верующий церковник (и снова - если такие существуют), осознавая что одна эта мысль уже есть смертный грех. И даже тот, кому сама мысль уже чужда, пропойца одной лишь жаждой живущий, на социальном дне бутылки ищущий не лестницу, но последнюю притаившуюся каплю, и тот об этом размышлял. Не обязательно мысль была подкреплена намерением "а не пойти всему к чертям? под поезд бросившись смиренно, вагонам по моим костям дать просвистеть самозабвенно?". Нет. Даже нас с моим врождённым пессимизмом такие порывы не посещали. Тут речь о раздумьях, каково это: лишить себя жизни своей же волей? Хватит ли тебе этой самой воли? Хватит ли её отсутствия? И каким, наконец, способом?

Мне всегда улыбался прыжок с огромной высоты, чем выше - тем лучше. Очень элегантно, если не смотреть на конечную фазу. Но там уже всё равно - асфальт одинаково радушно встретит и обратит в ничто и твои раздробленные кости, и твои убеждения, совесть, стыд перед собой, близкими и уж точно стыд за гуляш собственного содержания, в который обратишься. Идеальная формула для сведения счётов с жизнью: роскошный вид с края крыши - всё выглядит таким маленьким, несущественным, что и прощаться со всем этим не жаль. А довольно напитав свой комплекс бога - полёт (с комплексом бога это именно полёт, никак не свободное падение). Непередаваемое чувство - полёт. В бодрствовании - каждый раз рождаешься заново, и всё при таком рождении тебе по силам. Во снах - всегда предвестник осознанного сновидения. О снах часами могу говорить. Но сейчас нельзя. Никакого сна - продолжать идти. Из одного упрямства продолжать. В своей никчёмной афере я, кажется, растерял все свои убеждения кроме как раз таки упрямства. Сомнительная опора, и часто совсем никчёмный союзник, но кто такой человек без своих убеждений? Он и не человек вовсе. Так - лист на воде. Куда ветер подует - туда и двинется. А коль дуть станет сильно, или плыть устанет - так и сгинет в водах, будто и не было совсем.

Удивительно, что ещё не уснул. Хорошо бы на одной вредности идти, но было здесь что-то ещё... Ответ, как ни странно, пришёл оттуда куда я глядеть отказывался - из области снов. Я не верю в телепатию, но некоторые исследования осознанных снов очень даже противоречивы, а сама возможность того, что мысль имеет какой-либо способ воздействия очень славно соотносится с феноменом пристального взгляда на спящего. Проверял, и не раз, чем часто вызывал раздражение соседей по общежитию, бывшей подружки, да и вообще всех, кому "посчастливилось" уснуть в компании моих больных интересов. Если смотреть в упор на спящего человека, особенно человека, спящего здоровым сном, да ещё с разумом, не подверженным влиянию алкоголя или чего покрепче, человек, чаще всего, проснётся в какие-нибудь десять секунд. Конечно сложная система нейронов распознаёт направленный взгляд. Но при полном перекрытии зрительного канала? Но сейчас не об этом.

Коршун, паривший над телом Владимира, давно остался позади, и это был не его взгляд. Я остановился, вглядываясь в пустыню слезящимися глазами. Никого. Никого видимого. А не всё ли равно? На человека здесь ядовитое не охотится, а если и да - только рад, к вашим услугам. Всё, что охотится - в воде, я и тут за - дайте только воду, пусть и со всеми её хищниками. Если кто за мной и следил - он только делал мне одолжение, не давая спать.

Посмотрев на пустыню, и этими мыслями успокоившись, голову мою стали занимать совсем уже далёкие и вовсе не тревожные мысли. Уверен, я видел этот пейзаж и много раньше в неисчислимых просмотренных мною документалках. Но первое, неизгладимое воспоминание о таких видах объединяет, думается, всех милениалов, поскольку Windows XP правил достаточно долго. После каждой переустановки системы или, скажем, создания нового профиля ставил эту картинку, всегда бывшую под рукой в комплекте базовых обоев, первым делом, мечтая когда-нибудь оказаться там, увидеть своими глазами, потрогать песок.

Как оно, в основном, и случается в жизни - всё вышло не совсем так, как о том мечталось - пустыня с той картинки была Южно-Африканской, и обстоятельства тогда представлялись другими, но ведь получилось - и я был счастлив. Хотя и был теперь одиноким ярлыком на том пустом экране, медленно идущем к "корзине" через множество скрытых папок. А двигался, к слову, быстрее и легче, чем какие-нибудь пятнадцать минут назад. Странно. Я посмотрел вниз и ужаснулся - не было ног. Не показывалась и поднесенная вплотную к лицу ладонь, не закрывала взгляд. Теперь то всё ясно: я шёл легко и уверенно, да только тело за мной не поспевало... Конец?

Эффект Конкорда

Владимир не заставил себя ждать: уже на четвёртый день после нашего с ним конспиративного ужина меня разбудил звонок, и ёрзающий голос зазвучал из динамика, выдернув меня из приятного сна, пенопластом по стеклу. Он меня не разочаровал - я сейчас не о том, что сделка прошла гладко и в упомянутом кафе меня ждёт кейс с суммой, какие оказываются в подобных местах ещё реже людей с хорошим вкусом. Хотя какой там кейс - насмотрелся фильмов. В нашем случае, вспомнив Владимирский костюм - это скорее была бы дешевая спортивная сумка, а то и вовсе тканевый пакет. Уже не узнаем. За те три дня, что я планировал свой отъезд я порядком успокоился. Успел уже поостыть сам и полностью охладел к своей идее, что у Владимира всё выгорит. Однако приготовлений не оставил: с осознанием того, что моя сделка обречена пришло и понимание, что мне необходимо отдохнуть, и раз уж от одного только планирования отпуска в голове у меня прояснилось - то вполне возможно, по возвращении у меня уже будет план получше этого. Другими словами - любой план.

Потому я совсем не удивился, когда голос в трубке сказал, чтобы я не волновался (очередная его бессмыслица - нет фразы, заставляющей нервничать сильнее), что в общем-то всё идёт по плану, но есть крохотный риск, пока одни нужные люди не договорились с другими, не менее нужными. И на случай (который, конечно же, почти невозможен), если капля лишней информации утечёт к людям совсем уже не нужным, нам хорошо бы быть подальше отсюда. И от мест, устланных камерами и проверками документов. И всенепременно вместе, так как кое-какие детали для покупателя всё же могут быть неясны и для нашего дела нам важно быть на связи, но такой связи, чтобы только мы, которую не отследить, а что может быть лучше личного разговора в таком случае. Покупатель? Для него нужно всего пару звонков, для которых нам сказано использовать таксофон. Во многих захолустьях они всё ёще обслуживаются, а туда-то нам как раз и нужно. Куда я, кстати, собирался поехать? Австралия, подальше от побережья? А что там? Пустыня да несколько посёлков? Идеально, он бы сам лучше и не придумал. Но нужно торопиться. Вещи уже собраны? Его тоже. Вылетаем вечером, билеты он купит.

Ничего не сказав и не попрощавшись, я положил трубку. Вот же сукин сын! Если он вообще чей-нибудь сын. Его наружность всегда вызывала у меня сильные ассоциации с инкубатором. Многого я от него не ждал, но чтобы нарушить каждое своё заверение - прямо как по списку проверял - да ещё и огласив в точно таком же порядке. Это уже перебор. Мне тогда показалось, что он испытывает моё терпение. То есть он и так делал это каждый раз, когда напоминал о себе, но сейчас как будто специально. Да чёрт бы с ними с его обещаниями - яму для нашего предприятия я уже выкопал, но спихнуть в эту яму и мою поездку одним звонком - такого я не ожидал.

Казалось бы - послать его ко всем чертям - выбить эту бликующую голову с её обречёнными амбициями и нескончаемыми ужимками. Одним щелчком сбить, как строитель сбивает с куртки прилипший пенопластовый шарик. Они кстати почти тождественны - вышеупомянутая голова и гранула полистирола: круглые, маленькие, неуместные, на девяносто восемь процентов заполнены воздухом и если для чего и сгодятся - единственно для того, чтобы их замуровать в стену.

Но в рукаве человеческой алчности целая колода компромиссов: а вдруг сделка всё же случится, да и сильно ли он мне помешает? Путь туда, один - два звонка после, а уж если всё сложится - он тотчас же исчезнет. А вот я то задержусь там, уже один. А главное - вот прогоню я его - а покупатель возьми да найдись, и ещё уплати сразу всё запрошенную сумму. Тогда что? Всё это упустить? А то как Владимир тогда и без меня обойдётся? Ну уж нет, нет и нет ничего страшнее упущенной возможности. Кредо каждого игромана. Много раз проверял. Каждый раз убеждался. Я не игроман, но только потому что хватает ума не ввязываться, а может оттого что не интересуюсь давно спортом, чтобы ставить, а игровой автомат это слишком уж глупо для меня. Что из этого меня спасает - моя аспортивность или синдром Даннинга-Крюгера - не так важно. Одним словом - человек я азартный. А потому - ставлю отпуск, вон на того облысевшего продавца лекарств, что в сером костюме, пожалуйста.

Земля обетованная

На этот раз моё пробуждение было намного привычнее: никакого палящего солнца или отслаивающейся сетчатки. Я увидел сплетённые над головой стебли тростника, покрытые чем-то вроде соломы, образующие над головой на удивление симметричный купол. Было уже довольно прохладно. Край входного проёма попадал в поле моего зрения: оттуда просачивались сумерки, тусклое свечение далёкого костра и спокойное, мелодичное даже пение. Лучшего моё измождённое тело и ждать не могло - первые пару минут я не шевелил даже глазами, просто лежал, наслаждаясь и ни о чём не думая. На чём я, кстати, лежал? Я приподнялся, и, оперевшись на локти, стал исследовать свою... сейчас уместнее всего сказать палату - даже моя неловкая стойка стоила мне титанических усилий - хотя по сути это была самая заветная мечта любого этнотуриста. Существует гигантская пропасть между "этническим" для туристов, и на самом деле этническим, которую многие всё же не замечают: если первое и было сделано не каким-нибудь ушлым коммерсантом - то скорее всего с его подачи, стало быть и теряет всякий смысл. Мне же посчастливилось попасть туда, где совсем не ждали гостей, возможно даже гостей здесь и вовсе не бывало, и каждая вещь, которая меня окружала, как и вообще всё в этой пустыне, имела своё предназначение. Может быть и в моём спасении был какой-нибудь смысл? Коль скоро произошло оно в таком месте, где ничего не происходит просто так, да ещё лишённом всяческой лжи, быть может мои разработки сыграют ещё какую-нибудь роль, и мне не дано умереть, пока эта роль не сыграна? Я не мыслил, конечно, горсткой своих таблеток весь мир превратить в землю обетованную, подобную этой, но вот добраться домой и продолжить свою работу - на такие чаяния мне уже хватало оптимизма. Да и дело теперь было не в деньгах, я и позабыл сколько сил у тебя появляется, когда дело не в них. А раз есть силы и настрой - нужно действовать. Один англичанин пару веков назад выбрался здесь из передряги посерьёзнее моей, да ещё обзавёлся двумя жёнами и уважением соплеменников. Я не хуже, да и притязаний у меня меньше.

Вернувшись из своих размышлений назад в хижину я, наконец, осмотрелся. Пол был устлан плетёным из сухой травы ковром, на нём лежал рукотворный, кирпичного цвета плед на котором, в свою очередь, лежал я. Места было немного, по большей мере ещё на трёх таких же счастливчиков. С одной стороны, жилище выглядело временным, с другой же - всё, до мельчайших деталей было выполнено с таким совершенством, что я и не представлял как можно такое оставить. Хотя угадывалось, что это далеко не первый сплетенный ковёр и связанный тростник - городской глаз настолько привык к исключительно машинной симметрии, что всё рукотворное автоматически приравнивалось в сознании к поделкам из пластилина и желудей. Помимо упомянутых ковра и пледа был всего один, красной глины, кувшин, чрезвычайно малый в диаметре, от этого кажущийся высоким, хотя едва ли доходил до моего приподнятого плеча.

При всём моём воодушевлении тело меня не слушалось, но любопытство пересилило мышечные спазмы, и я заглянул внутрь, с восхищением обнаружив, что кувшин полон воды. Но вежливость пересилила жажду, и я решил к ней не притрагиваться, не выспросив разрешения у хозяев. Пить, однако, хотелось нестерпимо, и не лелея надежды выстроить сразу понятный диалог или же обнаружить внезапно англо-говорящего аборигена, я, захватив предмет моего вожделения, отправился с ним наружу к ритмичному пению и самозабвенно танцующим у костра силуэтам.

Завидев меня, две фигуры совсем невысокого роста отделились от костра, одна из них прихватила несколько небольших предметов, но уже издали было ясно, что для оружия они слишком малы. Впрочем можно было и не всматриваться - одна походка моих спасителей развеивала мысли о нападении или любой другой опасности - они будто и не прекращали своего танца, пружинисто ступая по земле и дружески улыбаясь мне своими на удивление белыми зубами (коренья? контраст с тёмной кожей? да какая разница). Помимо белых зубов и почти что чёрной, но с красноватым оттенком, кожи у них были стянутые, жилистые тела и головы, удивительно напоминающие кувшин, который я нелепо и нежно прижимал к своей груди. Так же узки были их плечи, да и вообще кости, отчего их огромные кисти и гротескно широкие носы смотрелись ещё причудливее.

Не дав мне даже начать попытки выстраивать коммуникаций (тогда я не придумал ничего лучше, чем трясти вытянутым на руках кувшином), тот что повыше сам протянул ко мне три предмета, взятых возле костра - полукруглые чашки из глины, глотка на четыре, и стал расставлять их на земле, грациозно усевшись. Второй тем временем плавно увёл из моих рук кувшин и выверенным движением наполнил все три полусферы ровно до края, не пролив ни капли. Видя такую слаженность вкупе с гостеприимством, я даже сконфузился, чувствуя себя деревенским юродивым на чаепитии английской королевы, стоя в своей выгоревшей, усеянной песком одежде и всё ещё держа перед собой вытянутые руки с фантомным уже кувшином. Подражая своим новым знакомым я сел, затем поднял чашку и осушил одним глотком, сразу следом за мной выпили и они, тут же заново наполнив чаши. Как по-русски, я чуть было не попробовал чокнуться, но счёл фамильярным и вовремя одёрнул руку. Опорожнив сосуд, они помогли мне подняться и увели к костру. И хотя я не вполне ещё разобрался в местных обычаях, место, предоставленное мне, казалось почётным.

Не смотря на то, что чокаться мы не стали, вода и радушие меня будто бы опьянили - мы смеялись, я неуверенно пробовал вторить их напевам и, видя их одобрение, порядком уже разошёлся. Даже попробовал повторить их танец, но ноги всё ещё меня подводили, и под общий незлобивый хохот я был подхвачен во время очередного падения и усажен назад на настил. Должен сказать то, сколько в них энергии, живости, блеска в их глазах не могло оставить равнодушным. В своей среде такой энтузиазм показался бы мне навязчивым или даже раздражающим, но здесь он заставлял бодрствовать, если и не тело, то разум, душу самую заставлял танцевать вместе с ними.

Женщина лет кажется двадцати пяти (непривычные глазу черты их лиц и тот факт что старики скакали у костра ещё пуще молодых не давало вполне определить их возраст) принесла мне миску чего то похожего на суп, с обилием незнакомых мне корений и несколькими кусками мяса, и, хотя я и надеялся угадать его вкус, один из корней тут же прекратил мои попытки своей горечью, перекрывая напрочь все остальные нотки. Всё что можно было сказать о мясе - оно было мягким, явно не дичью, но почти таяло на языке, что исключало экзотику вроде змей или крокодилов. Убрать коренья (особенно те, бледные) и очень даже сносно, но приходить в чужой дом со своими уставами и нежными, непривычными рецепторами мне совсем не хотелось. Уж после такого гостеприимства - не этично как минимум. Эта же этика, вкупе со зверским голодом, заставили съесть всё до последнего терпкого и жёсткого бруска в моей миске, и вот на нём то мне вспомнилось это постсоветское кафе, ставшее отправной точкой моих Моисеевых скитаний с единственным, несносным и не спасённым мною же учеником. Наверное, зря я это с ним... По крайней мере теперь, когда опасность для жизни миновала и в голове прояснилось - то, что я сделал уже не находило оправданий с тем же успехом, с коим всего каких-нибудь десять часов назад ему это удавалось.

Моё настроение начало падать стремительнее даже меня самого в моих танцевальных потугах, которые теперь казались мне до стыда неуместными. Разум начинал мутнеть, и мои соплеменники, видя это, заботливо взяли меня под руки и повели назад в мою опочивальню. Кажется, даже пытались подбодрить - перевести не могу, но голоса и лица выражали доброту и сочувствие.

Но внезапно, уже уходя, я понял как Владимиру удалось вновь проникнуть в мою голову: нет, не через бесцветную залу ископаемого кафе - краем глаза я увидел то, что упускал в своём беспечном веселье весь вечер. Предмет, которому больше никогда и никогда прежде не удавалось произвести не то что столь неизгладимое, но и вообще какое-либо впечатление. Да-да, невзрачный серый галстук в тускло-синюю полосу, которому впору пылиться на складе дешёвого магазинчика, извивался теперь на запястье одного из самый старых, чёрных и, на мой взгляд, выигравшего танцевальное состязание, туземца.

Удача сопутствует

Наше вынужденное путешествие шло как нельзя лучше: мы управились всего в одну пересадку, часа четыре в автобусе, на удивление их осилившим, и ещё часов восемь в приятной компании двух усатых мужчин, судя по шляпам мнящих себя ковбоями, услужливость которых обошлась нам совсем недорого. Я и заскучать не успел - а уже считай на другой стороне Земли, но даже это было не самым приятным.

Дело в том, что Владимир всю дорогу заметно нервничал, и это было как раз то что нужно. Моё злорадство на его счёт довольно быстро иссякло. Мысль, что раз риск настолько реален - реален и успех нашего предприятия тоже надолго в моей голове не задерживалась, но на счастье, и к удивлению, Владимир относился к той породе людей, которых стресс заставляет полностью замкнуться в себе - за всю дорогу я вытянул из него не больше десяти слов, и те в самом начале, когда это занятие ещё меня развлекало. Немым он показался мне вполне себе неплохим парнем, и вызывал к себе даже сочувствие своим измождённым видом, поэтому я довольно быстро оставил его в покое, и он уже ничем не отличался от любого другого случайного попутчика. Пожалуй даже был лучшим из возможных - молчаливый, компактный, и дезодорант его был столь невыразительным что пришёлся мне по душе.

Посёлок, выбранный мной почти наугад, идеально подходил нам обоим: небольшая горная цепь, озеро в паре часов езды и необъятная пустыня во все стороны - для меня, и таксофон для Владимира, о наличии которого любезно проинформировал один из испитых Джон Уэйнов, подвозивших нас. Мотеля в округе не оказалось, но в здешнем баре, который похоже выполнял здесь все административные функции, и выглядел на фоне других зданий настоящей ратушей, усатый краснолицый морж, стоявший за стойкой, сообщил что сдаёт один из домов внаём. На мой вопрос, нет ли здесь ещё одного дома для временной аренды он, игнорируя мой умоляющий взгляд и заверения в острой на то необходимости, ответил, что у него здесь не агентство недвижимости с ватагой напомаженных риэлторов, и раз уж у меня такая нужда то я с моим задушевным приятелем могу и сам поспрашивать местных, в большинстве своём, к моему сведению, говорящих на таком же ломанном английском. С нескрываемым взаимным недовольством мы договорились о найме дома, за который я переплатил, пожалуй, втрое, но торговаться я никогда не умел, а мой подельник, отрекомендовавшийся умельцем "провернуть любую сделку" всё ещё искал нужные слова. С самого, кстати, аэропорта. Ну да неважно - сумма, уплаченная за дом всё равно была столь малой, что сократив её троекратно не так уж много сэкономишь.

Две комнаты, одна из которых подрабатывала кухней, душевая кабина и главное угол, где наш багаж удачно сольётся с бесчисленными грудами хлама, а всё же будет смотреться там куда лучше, нежели на наших спинах. Я сразу решил отложить все оставшиеся дела на завтра и дать себе отдохнуть, своей подавленно-благодарной улыбкой мой спутник дал согласие и, скинув багаж, я сообщил ему что отправляюсь за пивом и его возражений не приму ни при каких условиях. Он угрюмо согласился, добавив, что тем временем проверит таксофон чтобы, убедившись в его жизнеспособности, оставить наконец мысли о кочевых манёврах, которые исчерпали все его силы.

Через десять минут мы уже сидели на старых пружинных кроватях и хвалились успехами своей вылазки: аппарат работал исправно, а пиво в холодильнике нерадушного хозяина не застаивалось дольше положенного, впрочем взглянув на лица немногочисленных обитателей поселения, мог бы и сам догадаться. Видно было, что своё последнее пиво Владимир пил ещё до того, как голова его претерпела жатву, и он здорово разговорился. Не лучший собутыльник конечно, но выбирать не приходилось. Обычный вполне разговор двух захмелевших людей разных взглядов и деятельности, интересы которых пересекались не чаще двух параллельных линий. Он не женат, не обзавёлся детьми, не этим, конечно, хотел заниматься в юности и не удивил, в общем. Отца он почти не помнил - слабое сердце с несколькими хроническими болезнями не задержали его на этом свете после рождения сына. Зато его мать - прекрасная женщина - души в нём не чает и сильно волнуется, пропади он из её ведомства хотя бы на день. Это ей, кстати, он сейчас звонил. Конечно, соблюдая все возможные меры предосторожности - телефон с левой картой, разговор не из квартиры - объяснил ей это плохим сигналом и конечно она знать не знает что мы тут проворачиваем. Попросил меня не заикаться о нашем деле, если доведется с ней познакомиться. А я не считаю, что в его то годы такие тесные и трепетные отношения с ней делают его "маменькиным сынком"? Я не считаю. Напротив, это очень мило, заботливо и правильно с его стороны, и сам он отличный и правильный мужик! Первую часть говорил я, вторую - седьмая, кажется, бутылка. Что там, семь бутылок, с этим их миниатюрным stubby? Но я и сам последние несколько лет почти не пил. К слову, мой, теперь уже "товарищ", выпил всего две и наотрез отказался продолжать - да и чёрт с ним, собеседник из него всё равно никудышный. Оставив его в доме, я твёрдо вознамерился разобраться с тремя оставшимися, но для нашей дуэли решил выбрать место поживописнее, а то в арендованном мною бардаке десяти шагов отмерить не представлялось возможным.

Прогулка превзошла все мои ожидания: ближе к ночи городок, будто бы оживая, переставал напоминать деревушку из старого вестерна, где протагонист с бутылкой и угрюмым барменом в тишине дожидаются шайку бандитов. На улицах стали появляться праздно шатающиеся фигуры, окна в баре заиграли огоньками гирлянд, а лицо бармена - радушно-алчной улыбочкой, и если беспричинную попойку и неуклюжие попытки танцевать можно назвать жизнью - то жизнь сейчас била ключом. Мне очень быстро удалось найти немного уже захмелевшую вдову средних лет и договориться об аренде её небольшого домика, который они с покойным мужем строили для сынишки "так быстро выросшего" и уехавшего учиться в Сидней (молодец, парень, как ему это удалось в такой-то дыре?). Я сразу согласился на её цену, бывшую кстати куда ниже моих ожиданий и иллюзий краснокожего пройдохи за стойкой. Уклонившись от всех предложений нашего совместного проживания, в которых мне и платить, и готовить не придётся, я отказался так же пойти с ней осматривать предмет нашего уговора - намерения её были вполне предсказуемы, а здешние дома всё равно ничем особо не различались. Поэтому я согласен, беру. Да дом же, дом беру и на дом согласен, прошу простить, у меня ещё есть дела, адрес записал. Хорошо, оба адреса. Доброго вечера.

Не прошло и пяти минут, а я уже нашёл компанию мужчин (по виду - браконьеров), любезно согласившихся сдать мне свою машину, которая как нельзя лучше подходила для моих целей. Цели, к сожалению, обсудить не вышло - их глубинный диалект и моё поверхностное знание языка, объединившись, быстро приструнили мои подогретые выпивкой попытки наладить беседу. Зато мне ясно дали понять, что машину я получу без водителя, сколько бы я не предложил - у них и без меня хватает работы ближайшие дни, и на их работе с распростёртыми объятиями никто не встретит. Укрепив мои подозрения касательно заработка, они придушили последнее желание продолжать разговор. Оно и к лучшему - я уже и так хорош, а места глухие, вдобавок сделал я больше, чем мог рассчитывать, да и завтра есть чем заняться. Хватит испытывать удачу - пора спать.

Возбуждение

На что же это похоже... Может быть блёклый отсвет похмелья, вроде того что я ощутил на второй день, проснувшись под робкий, а оттого ещё более раздражающий храп Владимира? Что-то есть. Туман в голове, и не то чтобы апатия, но... Вспомнил! Лет десять назад я повредил нерв, и чтобы унять судороги я месяц накачивался лекарством, сильно угнетающим работу нервной системы - один в один. Ничего не беспокоит - хоть бы дом твой горел у тебя на глазах - глазом этим не поведёшь. Стой себе да насаживай маршмеллоу на шпажку, выбирая подходящую головешку. Вот и сейчас - от вчерашнего возбуждения не осталось и следа, не хотелось бросаться к своим разработкам, которыми я вчера так грезил, и даже предпринимать попыток подготовить своё возвращение. Хотелось просто быть, и ничего больше. Как раз в возбуждении наверное и было всё дело, за последнюю неделю пережил я не мало, не говоря уже про последние сутки - умирал, воскресал, вдохновлялся, терял, обретал. Убивал. Настоящая библейская хрестоматия - ещё бы я в конце концов не опустошился.

Сильно болели ноги и обгоревшая кожа, но я скорее понимал это, чем чувствовал. Думал ещё местная кухня сыграла свою роль, но сразу откинул это предположение, выйдя из хижины и увидев двух вчерашних сопровождающих, поджидавших меня возле входа. Не думал, что такое возможно, но они были ещё энергичнее и дружелюбнее, чем вчера. Казалось они так и не ложились спать, а такого блеска в глазах не бывает даже в рекламе косметики. Хотя вчера, может быть, увидел бы такой в зеркале, и то в секунду своего озарения. У них он, напротив, ни на секунду не пропадал. Это бы даже озадачило, но едва ли меня сейчас могло что-нибудь озадачить - не то восприятие. Потому приветливо (наиграно приветливо, в силу обстоятельств) я улыбнулся и плавно поплыл по поселению, без особого любопытства осматриваясь. К слову, плыли мы косяком с моими недавними знакомцами - они не отходили от меня ни на шаг, да оно и к лучшему: слышал местные племена очень бережно относятся к своим обычаям и традициям, а случись мне нарушить одну из них по незнанию - и гостеприимству конец. На счастье расторопность моих спутников предупредила бы такую выходку ещё до появления в моей голове, в этом я не сомневался.

Это чрезмерное оживление охватывало здесь всех, от мала до велика, кроме разве что меня самого. Хотя нет, не верно выразился - не было здесь никакого "мала" - за свою подконвойную экскурсию не увидел ни одного ребёнка или подростка, да и вообще мне казалось теперь что все, даже девушка, принёсшая мне еду, были старше моих лет. Это довольно странно - не может ведь племя существовать без детей абсолютно, не спрятали ведь они их всех от меня, да и зачем? Собственно и прятать было некуда - я успел обойти, за малым исключением, все хижины - ничего от меня не скрывали и всюду мне был доступ. В начале я стеснял себя в своих перемещениях, часто оборачиваясь и вопросительно глядя на моих гидов, но догадавшись, что никого не обеспокою своим любопытством, не найдя в нескольких первых домах ни одного квартиранта я вполне осмелел, осмотрев почти всё, кроме самой большой хижины, стоящей особняком на пригорке прямо за вчерашним костром. Людей со вчера вообще заметно поубавилось и все кого я видел были заняты делом - что-то плели, отжимали, вырезали, толкли и небольшими группами несли в сторону костра самые разнообразные предметы - от вполне объяснимых вязанок дров до уже совсем непонятной формы статуэток из кактусов, глины, костей различных животных, и кажется я даже увидел бутылку "Хеллиерс роуд" и деталь самолёта, одного из тех что кружили над полями пшеницы ещё в послевоенные годы. Было видно, что вся эта непрерывная и даже торопливая деятельность вызвана не одной их неуёмной энергией: каждый принимал участие, будто боясь не успеть. Все они к чему-то готовились, только вот к чему? Эта их деловитая спешка, в сочетании с нелепым разнообразием занятий и предметов, которые они несли на пригорок, сильно при этом напоминая муравьёв и видом и делом, заставила меня рассмеяться. Совсем не злобным смехом, каким я ещё так недавно смеялся над Владимиром - смехом искренним и добродушным, так как не было здесь места никой злобе или насмешке - чувствовалось настроение праздника. Волшебное место, как и вся эта пустыня - не только дарует жизнь и в придачу предназначение, когда ты уже мысленно расстался с первым и давно утратил второе - она вдобавок исполняет желания. Я понял чем был вызван мой радостный смех - с шестнадцати лет хотел поехать на Burning man, да всё никак не складывалось - и вот он, во всей красе. Хотя и пустыня, и декорации и компания были другими - мне они намного милее, оттого что натуральнее, а главное - честнее. Никто здесь по окончании пиршества не поспешит переодеться в деловой костюм и, чисто выбрившись, выпив чего-нибудь антиоксидантного не поедет назад к своим формальностям, конторам и уютным кинолентам по вечерам. К изнеженным телам и запертым в условности и законы душам. Да и окончания не будет - они этим живут.

Не смотря на внезапно захлестнувший меня, вопреки утренней апатии, восторг, вопросов всё же оставалось куда больше, чем под силу одолеть моим догадкам и рассуждениям, и видя это в моих глазах абориген пониже, улыбнувшись и положив руку мне на плечо, взглядом указал на хижину за костровищем, где уже закладывался фундамент для нового, куда более внушительного костра. Взгляд этот выразительнее любых слов давал понять, что ответы ждут меня там, я понимающе кивнул, и мы двинулись, выбиваясь теперь из общего потока одним лишь темпом.

Варанья выдержка

Следующие три дня совершенно не оправдали моих опасений: дом, предоставленный мне вдовой, был много уютнее и чище хибары, в которой я оставил Владимира с багажом и прочим хламом. Остался он неохотно, лепетал что-то про постоянную готовность к звонку и совершенно ненужные с моей стороны траты, но я настоял, из вежливости отговорившись работой над новым проектом и необходимостью полной на нём сосредоточенности, коей нам в дуэте никогда не достичь. Дело было явно не в лишних расходах - с чего бы ему считать мои деньги, оба дома были оплачены мной и с этой суммы уж точно не обеднеешь.

Он видимо боялся оставаться один - его нервозность и замкнутость никуда не исчезли, не считая тех двух часов под двумя бутылками пива. Боялся не того, что в момент звонка, который уже вновь потерял в моей голове статус чего-то действительного, не сможет вовремя до меня достучаться - дома располагались в столь близком соседстве, что мы могли подзывать друг друга негромким выкриком. Думаю, он просто боялся оставаться один в таких диких, по своим меркам, условиях, с огрубевшими лицами местных и, что ещё вероятнее, с собственными мыслями.

Однако всё это играло мне на руку - за исключением пары предсонных часов после натуралистических вылазок Владимир всегда был под рукой, был молчалив, педантичен, насколько это возможно в таких условиях и стоически сносил все неудобства и мой детский восторг во время наших длительных поездок, что делало его идеальным водителем. Сам он не получал никакого удовольствия от своей временной должности, однако держался намного спокойнее каждый раз как наш нелепый дуэт возобновлял свою работу после раздельного утреннего кофе. Как я упоминал, машину я не вожу, и Владимир в силу обстоятельств стал практически незаменим и, к моему удивлению, когда я предложил ему свои ежедневные утомительные экскурсии он не стал отпираться. Только единожды он плаксиво осведомился что я намерен делать в случае поломки машины, но я, предвидев этот вопрос, хотя и сильно сомневался в таком случае, обсудил его с владельцем машины. Каждая из них была снабжена рацией, из-за отсутствия рельефа охватывающей очень солидное расстояние, и если нас услышат и не сразу, то уж к вечеру, возвращаясь назад в поселение, наверняка подберут. Чтобы успокоить свою совесть я даже пообещал некоторое вознаграждение за такую помощь, сильно в этом после раскаявшись - машину то они в любом случае починят, их же машина, а вот спровоцировать её поломку вполне могли в расчёте на премию, испортив этим мою вылазку. Всё же на этот счёт я ошибся - все трое суток машина работала исправно. Совесть же успокаивать мне понадобилось из-за того что я сильно преувеличил радиус действия нашего канала в разговоре с Владимиром, чтобы унять его волнение и не ограничивать им свои маршруты.

Словом, дни проходили лучше, чем я мог представить: весь день наедине с пустыней (именно - наедине, я совершенно не замечал своего молчаливого и утомленного нашей авантюрой компаньона - мы почти не говорили и даже не переглядывались, что вполне нас обоих устраивало), её невероятным простором, с детства завораживающими меня пейзажами, сухими и жёсткими, согласно условиям, растениями и изредка неуспевающей укрыться от моего взора живностью. Раз я даже заприметил варана возле небольшого кустарника, между прочим очень напоминавшего Владимира своим выжидающим безучастным взглядом и складкой на шее. Сходство было таким разительным - я даже представил, что пока я спал где-нибудь в самолёте мой напарник тайком укусил меня, и теперь всюду медленно таскался за мной в ожидании моей смерти, претендуя на добротный кусок мяса откуда-нибудь с ляшки, однако я сильно ошибся тогда в его мотивах.

***

Всё обрело смысл на третий день, когда мы вернулись в город после очередной поездки, которая, если не вдаваться в детали, вполне походила на все предыдущие, что можно было сказать и про день в целом. Кофе, встреча у машины в условленное время, которую мой шофёр использовал скорее как панцирь, ни разу за поездку её не покинув, прикрывая безразличие к здешним красотам боязнью обгореть и усталостью. Сама поездка, возвращение. После я шёл в бар упражняться в диалектическом английском местной публики и распитии холодного пива в разгорячённых компаниях, а Владимир неизменно отправлялся к таксофону сообщать матери что всё хорошо, день был насыщенным и он уже собирается спать и, собственно, шёл спать.

Но в тот день фраза "дуракам везёт" воплотилась в лице одного раздражённого, но очень располагающего в своём раздражении, по случаю оказавшегося здесь дальнобойщика. Крупный, смуглый мужчина с бритой головой и суровыми густыми бровями с треском зашёл в заведение, сходу затребовав у владельца бутылку, говоря с очень уж знакомым акцентом. Получив к пиву фирменный устало-высокомерный взгляд бармена, приправленный его вялотекущими безучастными движениями, он швырнул ему деньги и обозвал "усатой свеклой", по-русски, чем подтвердил мои подозрения и вызвал одобрительный смех. Добротное оскорбление, очень точное, я даже досадовал, что сам не додумался, глядя на этого круглого, иссиня-красного угрюмца. Сидел я в паре шагов от происходящего, а потому моё одобрение сразу было с улыбкой встречено автором, с криком "Ого, земляк!" направившимся ко мне и душевно обрушившим руку на моё плечо, смахнув ей всех, уже порядком наскучивших мне соседей.

- Крупной же вырастет эта свекла, раз уж здесь настоящий дождь из русских, даже не ожидал!

Он нравился мне всё больше с каждым словом - мы разговорились. Пройдя стандартные при таком знакомстве вопросы я осведомился, чем он был так взбешён входя сюда. Ещё один русскоязычный, как он выразился "дерматитный сурикат", приросший к телефонному аппарату. Я с ним, кстати, не знаком? Я рассмеялся. Знаком, к сожалению, и очень тебя понимаю - этот сурикат только и горазд что крутить руль и действовать людям на нервы. Сложно объяснить, чем мы тут с ним занимаемся, я бы даже сказал сложно понять, но последние несколько дней он мой водитель.

- Вот оно как! Ну если у твоих водителей такие зарплаты - на кой чёрт я вожу эти ящики второсортного виски, лучше уж буду возить тебя! Ну, сговоримся?

Я непонимающе спросил о каких зарплатах идёт речь, на что дальнобойщик ответил, что этот лысый хер пытался объяснить своей полоумной матери, как ей распорядиться суммой, пришедшей вчера на её счет, а она похоже и считать уже разучилась такие числа.

Не знаю, для чего я уточнил сумму, всё и без того было ясно. Недооценил я этого суриката... Сложно сказать, в какую нору он собирался спрятаться после этого, на что рассчитывал. Но всё же переиграл, и не случись мне столкнуться с моим собеседником, не случись у собеседника вынужденного ночлега в этом забытом городишке - долго бы мне пришлось возвращать то, из-за чего всё собственно началось, очень долго. А может и вовсе не вышло бы ничего вернуть - растворился Владимир в воздухе с плодами моих наработок - вот и ищи потом эту чахлую заурядную иголку в стоге таких же. Хотя не мне судить, раз уж сам об неё укололся. Ловко. Подстраховался, мерзавец, от всех внешних угроз, от моих коллег, тут же сообщивших бы мне, просочись новость в научные массы. От самих новостей. Это не он был здесь под моим самонадеянным патронажем, а я был под его наблюдением, тщательно изолированный от всего мира, радостно скачущий по своей пустыне.

Что с ним делать я ещё не решил, но понял две вещи: пить мне сегодня хватит, и с Владимиром говорить не раньше, чем завтра. Лучше даже по приезду домой, чтобы его здесь инфаркт не хватил, или я не хватил чем тяжёлым эту ошалевшую голову.

А с приездом затягивать не будем, всё настроение к чертям кануло - летим завтра же. Теперь выспаться. Уклонившись от остальных вопросов своего нового знакомца и сославшись на ранний подъём я отправился третировать себя за наивность, размышляя попутно над Владимирской участью.

Подлунный симпозиум

В хижине меня ждал, оплетённый дымом тлеющих лучинок и обставленный самыми разнообразными предметами, вчерашний старец, так отличившийся своими энергичными пируэтами. Однако теперь, в отличие от всех остальных, он был совершенно спокоен, недвижим, состояние его напоминало даже какой-то транс на фоне его соплеменников. Впрочем "ждал" не совсем подходящее слово - скорее он был готов к моему приходу. Жестом он пригласил меня сесть напротив, и разделял нас теперь только вырезанный в плетёном покрытии пола круг, усыпанный светлым песком, которого я в этой пустыне до сих пор не встречал - скорее всего он был взят с побережья. Интересно, кстати, далеко ли оно?

Этот круг и две тонкие тростинки и стали способом нашего общения - похоже старец догадался, что надолго я с ними не задержусь и не счёл нужным учить меня тонкостям языка. Да это и было ни к чему - он изъяснялся и улавливал мои мысли столь ловко, что если бы в шляпу играли на деньги мог сколотить себе целое состояние. Вот что я выяснил из нашей невербально-графической беседы:

Поселение, в котором мы находились не было поселением в полном смысле этого слова, оттого хижины нельзя было назвать ни временными, ни постоянными. Это было своего рода священное место, священное не самим местом, а его предназначением. Вроде научной конференции у нас: сведущие мужчины и женщины дружественных племён собирались у большого костра, обменивались знаниями и опытом, черпая их друг у друга, извлекая из земли, воды, трав, пищи и "даров" (думаю винт от самолёта был как раз одним из них).

Это многое объясняло: такое разительное различие в их антропометрии, цвете кожи, многих других антропологических тонкостях, а также полное отсутствие детей в поселении.

Вопреки укоренившейся у нас ассоциации знаний со светом у них, напротив, свет был подвижником к действиям, делам по хозяйству, охоте, ремеслу и полностью даже запрещал всякие попытки поразмышлять и повитать в своих грёзах. В такой среде - вполне разумный подход. Темнота же сопутствовала размышлениям, поиску ассоциаций, анализу и обработки всего их окружающего, и потому дары, по праву уникальности, ценились превыше всего. Это вовсе не значит, что после дневных занятий они всю ночь предавались раздумьям и скакали вокруг костра - вместо привычного понимания света и тьмы как "день" и "ночь" у них всё базировалось на фазах луны, и, что примечательно - не в пример оккультистам и садоводам их не интересовало, убывающая ли сейчас луна - дело было именно в количестве света, или, как сегодня, в его отсутствии. Как и многие жители северного полушария я не придавал значения двадцать первому дню декабря - самый короткий и зачастую один из самых холодных дней обычно напротив стараешься выбросить из головы. Сегодня же мой собеседник, в отсутствии всяких календарей, просветил цивилизованного меня, потерявшего полностью счёт и нумерацию дней, что именно по случаю зимнего солнцестояния и идут все эти приготовления. Всё празднество длится неделю, "при самой малой луне" - с убывающей до растущей. Первые три дня племена обмениваются опытом, пьют настои для очистки разума, не утруждая себя ничем кроме усвоения и передачи знаний, и ритуальных танцев у костра. В четвёртый день, когда "луна покидает небо", идёт процесс поглощения и извлечения знаний из окружающего мира, для большей его концентрации все "образцы" уже расставлены у костра к наступлению темноты во всеобщей видимости и доступности. Оставшиеся дни отведены для анализа и комбинирования полученных знаний, проходят в молчании, без еды и танцев - в созерцании костра. Чтобы не утруждать мыслителей и посланников в эти дни заботами вроде поддержания костра и ухода за жилищами - существуют "капи" - старик показал на девушку, настолько бесшумно и неподвижно стоящую у входа, что я только сейчас заметил её присутствие. Капи должны обладать высокой концентрацией, выносливостью и памятью, так как ещё одна их задача, к моему восхищению, была связана с техникой прерывистого сна, которой я сам увлекался ещё в студенческие годы, наряду с более успешными учёными, вроде Эдисона. Когда посланцы от племён, пресытившись недвижным созерцанием костра, отправлялись по своим хижинам - они не спали, по крайней мере в привычном для нас смысле: видя первые признаки сна, капи должен был сразу прервать видение, выслушав и тщательно запомнив всё что ему будет сказано.

По завершении недели мыслители возвращаются к своему племени, принося с собой обретённые знания и сновидческие наработки. Встречи проходят в уединённых, "глухих к чужим мыслям", местах и случаются около трёх раз в год - большие отрезки времени позволяют накопить достаточно знаний, изолированно обработанных в отдельной культуре, а большие отрезки пути до этого, почти равноудалённого от их племён, места, позволяют очистить тело и разум, повышая их чувствительность к знаниям и отварам.

Я удивлённо внимал его рассказу, пресекая попытки подсчитать какие шансы у меня были оказаться здесь - эти самые "большие отрезки" чуть не сделали меня хамоном для коршуна, коим и стал Владимир. Точно! Чуть не забыл. Когда старец уже поднялся, кончив свой экскурс и объяснив, что темнота уже на подходе, я попытался узнать у него про галстук, как он попал к ним в руки, только вот понятия не имел, как бы этот галстук изобразить - едва ли они сталкивались с подобными вещами. Вспомнив, что галстук был повязан вокруг его запястья, я стал обводить свои пальцем, при этом вопросительно смотря на него. Он удивлённо и одобрительно улыбнулся, кивнул мне, показал на девушку, которая уже направлялась ко мне, и вышел из хижины. Он, очевидно, не так меня понял, и счёл неожиданно осведомлённым о местных правилах, раз уж я сам "затребовал" то, для чего сюда шла его капи. Взяв в руку одну из склянок старца, она пальцами зачерпнула белую краску, обвела мне запястье и продолжила подниматься выше по руке, затем сняла с меня рубашку и, пройдя всё тело, закончила свою нательную живопись запястьем другой руки. Пристально оглядев работу она молча, в течение минуты смотрела мне в глаза, поднялась и жестом пригласила следовать за ней. Да мне и самому уже не терпелось.

Владимирская участь

Утро выдалось скверным. Объективно, конечно, придраться было не к чему: прелесть пейзажа и свежесть воздуха не могли измениться в одну ночь, даже со всеми её дурными известиями, да и погода, как и во всю поездку, благоприятствовала. Но так уж заведено у людей - всюду носиться с призмой своего восприятия, а через мою даже Мона Лиза сейчас выглядела женщиной средних лет с подлой ухмылочкой. Что уж говорить о здешнем кофе: без добавления капли блаженного неведения, одним сахаром со сливками он не спасался. Редкостная гадость. И кислятина, так удачно дополняющая кислятину моей физиономии. К сожалению минус на минус здесь не давал никаких плюсов - минусов то у меня сегодня хватало. Настигло даже похмелье, от которого я так успешно скрывался последние двое суток, думая, что скрываюсь от властей. Ну всё - выливаю кофе, надеясь вылить с ним хоть бы и пару дурных намерений. Нельзя сейчас вывалить всё это на моего тщедушно-малодушного Иуду. Самолинчевания посредством осины я от него не ждал - не в его духе, да и какие здесь осины... Но вот скрыться с серебрянниками он вполне себе мог. Нужно умнее, пока ещё не слишком поздно: собрать материалы в институте, предупредить соработников, да ведь там даже камеры звук пишут - вернуть свои деньги выйдет совсем плёвым делом, если только неожиданно, пока он ещё никуда не сгинул. Так я и сидел, перемешивая в голове задумки, чем бы объяснить Владимиру свой скоропостижный отъезд, сладостные мысли о его обличении и моём возмездии, и даже планируя уже, на что бы пустить свои серебряники - и тут в дверь постучали. Я даже содрогнулся - я всегда заходил за шофёром сам, а никому другому здесь до меня не было дела, но испытал облегчение, и даже дежавю, увидев Владимира в его нелепом первосентябрьском костюме с собранными уже чемоданами. Дежавю, наверное, из за его звонка, давшего старт нашему спешному отъезду. Владимир вновь прервал моё удовольствие. Действительно, если у него и получалось что-нибудь хорошо - так это прерывать удовольствие одним своим вторжением, раз уж даже простака вроде меня обмануть не вышло. Зачем он вообще явился? Думал обстряпает своё исчезновение, пока я буду сидеть, в надежде на его покупателя? Ерунда ведь. Наверняка в мои круги новость уже просочилась. Или уже обстряпал? Тогда для чего я? Ладно, может прояснится позже, на то что он просто хочет сделать мне сюрприз я, конечно же, не рассчитывал.

Он сообщил, что сделка всё ещё в разработке, а вот любая угроза со стороны властей уже миновала, и нам бы поскорее вернуться, чтобы быть доступными покупателю при случае, да и засиделись мы в этой дыре. С видимым самодовольством он сообщил что даже нашёл уже водителя и машину, которые готовы доставить нас прямо в аэропорт, но только неплохо бы поторопиться - ночью водитель занят, а сам он уже прикупил нам билеты на вечерний рейс. Как заботливо. Я согласился, и даже похвалил его расторопность, добавив, что сборов мне минут на пятнадцать, так что он может подождать меня в доме и угоститься кофе (забыл его вылить). Он с радостью выпил, пообещав угостить меня ужином по прилёту где я сам того пожелаю. А вот и поцелуй Иуды, хотя и не слишком чувственный. Губы я отвёл, отговорившись делами, и приступил к сборам, закончив их даже быстрее обещанного.

Я, Владимир и пара чемоданов направились к машине - вот тут то всё и прояснилось. Владимир был обличён неприятным лицом моего барного знакомца, живущего смертями редких животных, угрюмо курившего какую-то смертельно крепкую сигарету возле машины. Ещё бы - мой напарник скорее пешком бы отправился к побережью, чем одному ехать с таким-то извозчиком. Казалось, животных тот убивал не прибегая к помощи ружей, одним своим взглядом. Однако ружьё всё-таки было, даже два - в машине за тонировкой скрывался его попутчик. Видно после нашей доставки они действительно прямиком отправлялись на свой жуткий промысел. Двое наших сопровождающих хоть и были коллегами того парня, сдающего нам машину для пустынных вылазок, Владимиру были незнакомы - и наш "благодетель", и его машина выглядели намного дружелюбнее, да что уж там - всё на свете выглядело дружелюбнее этой парочки. Оттого он и гордился своей "расторопной находкой", которой всё таки побаивался всем своим видом.

Сомнительная компания, однако мне вспомнилось, что никаких поломок на благо своего кармана они не устраивали, а потому успокоившись идеей, что грязного заработка им и без нас хватает, я аккуратно разместил наши сумки в багажнике и не дожидаясь истления слишком уж плотно набитой сигареты уселся в машину, казавшуюся весьма надёжной, вопреки всему прочему окружению. Хлопнула дверь, и остатки дыма растворились в воздухе, а дыма, как известно, без огня... Мы тронулись.

Не скажу в точности сколько мы ехали, но достаточно, чтобы расстояние стало непосильным пешему путнику. В дороге не было ничего подозрительного, это не фильм с недоумевающей жертвой и удивлённо-умоляющим "мы проехали поворот". Нет здесь поворотов, нет опознавательных знаков, нет и дорог - только пустыня, во все стороны вид один. Однако машину распирало от напряжения - Владимир буквально трясся в такт освежителю под зеркальцем с угрюмым лицом водителя. Лица второго сопровождающего я не видел, но не думаю что оно бы меня воодушевило. Сам же я неподвижно ждал, гадая уже не чем всё кончится, а как именно это произойдёт. Наконец машина остановилась.

- "Заглохла?" - проскулил Владимир. Заглох бы сам, бестолочь! Я был готов умереть, но только не под его нытьё. Не дожидаясь приглашения я вышел, курившая фигура уже стояла с ружьём в руках, его подельник тем временем вытряхивал из машины Владимира, под его зацикленное "not understand!", а я выбирал себе эпилог, глядя на безучастный кактус шагах в тридцати, и несмотря на то что советоваться с ним было даже разумнее, чем с кем-либо из моих спутников - совета я не ждал. Так было проще сконцентрироваться. Выбор, в общем-то, не велик: броситься на того, кто стоит ближе, не затем чтобы выхватить ружьё - я не герой боевиков, и даже не оптимист, чтобы надеяться что из этого выйдет толк - просто так быстрее. При таком раскладе даже сохранишь достоинство, если выстрел придётся не в живот. Но как то это всё скомканно, резко - за всю дорогу, длившуюся по меньшей мере часа три, я так и не подвёл хоть какой-то итог своей жизни, я даже не разрешил вопроса, что делать с Владимиром, а вопрос стучал в голове мухой, застрявшей меж оконным стеклом. Решено. Я поднял руки и медленно, под пристальным взглядом, достал кошелёк, довольно худой, к слову, кошелёк - сегодня моя жизнь была не в цене. Владимир сделал то же самое, но столь отрывисто и энергично, что не будь он так жалок - наверняка был бы уже застрелен, а этого я не хотел. Охотно расставшись со своими деньгами, он вполголоса стал лепетать грабителю что-то про огромные деньги, банк, первый же город. Даже сейчас - вполголоса, перед лицом смерти. Даже позабавило. Но не будем - про жадность я уже говорил. А он молодец - разрядил обстановку. Мы трое даже переглянулись с понимающей улыбкой, которой родители малыша ударившего веткой машину обмениваются с водителем.

Водитель сел в машину вместе с напарником и, видимо в последнем эпизоде проникшись ко мне симпатией, бросил из окна небольшую фляжку с водой. Неужели просто уедет? Хотя отчего бы и нет? Жестоко, но чего ждать от людей убивавших животных в промышленных масштабах. Я поднял флягу - путь гордеца я уже всё равно оставил с минуту назад - и направился против солнца, сам не зная зачем. Владимир, причитая, направился за мной, но настроения отвечать ему у меня не было - я всё ещё думал.

Не знаю сколько мы уже прошли, но он всё не унимался. О чём он говорил я уже не слышал - его слова давно слились в в один непрерывный и неразборчивый шум. Я даже его не виню - похоже, так он пытался заглушить отчаяние и его не сильно беспокоило то что я его не замечал - он просто робко дёргал меня за рукав, когда хотел пить, и я давал ему флягу. Вопреки своей жадности глотки он делал вполне скромные и достаточно редкие, но не смотря на это содержимое фляги достигло уже экватора, и разрешение напрашивалось само собой. Не знаю, почему шёл так долго - может хотел чтобы он сознался, хотя не думаю что это бы что-нибудь изменило. Я остановился, и впервые за наш поход настроился на его канал, всё ещё питая надежду услышать что-нибудь вразумительное. Что-нибудь, что вразумит меня.

- Может вызвать полицию? Спасателей? Кого-нибудь!

Бога ради... Даже если допустить возможность, что телефон чудом поймает сигнал, твоими стараниями мы эти самые телефоны оставили в камере хранения в аэропорту. Вдруг ведь нас найдут?! Хотел бы ты сейчас, чтобы нас нашли, ох как хотел...

Не знаю, что именно толкнуло меня на это, но, думаю, как и к большинству других роковых поступков - всё вместе. Нехватка воды, которой хоть как то можно было с собой объясниться - точно нет, я понимал, что её всё равно не достаточно. Его ложь - этого мало: все лгут, самые честные - по крайней мере себе. И что с того? Его причитания? Трусость? Раздражает, но ведь не на столько. Слабость? Уже ближе. При всём случившемся хочешь не хочешь - станешь животным, коль скоро убили вас браконьеры. Даже Владимир - и тот зверел, глядя на флягу, болтавшуюся на моём ремне. Сильный жрёт слабого. Может быть, но только не за два бесполезных глотка. Нет. Но вот вместе... Вместе всё вызывало такое отвращение к этому существу, что я даже не считал это убийством, когда я молча направился к его, расширяюсщимся с каждым моим шагом, глазам. Не было никакой жестокости, никакого расчёта - я даже не помню, как взял его за шею... Помню только, как отпустил, уже с минуту не чувствуя никаких пульсаций..

Я так и не взглянул на него. Развернулся, сделал всего пару шагов и упал на землю, лишившись не столько сил, сколько любого стремления продолжать. Подведя итог в ситуации с Владимиром итогом самого Владимира, я так и не смог резюмировать собственную жизнь. Ни одной мысли. Ни единой.

Ценный дар

Похоже меня уже заждались: около семидесяти мужчин и женщин разных племён были беспорядочно рассеяны вокруг костра - внешнее сходство отдельных участников всегда вторило сходству нательных рисунков. Поодаль сидела небольшая отдельная группа - значительно моложе, и вопреки остальным на их кожаных холстах было ещё достаточно свободного места. Девушка, сопровождавшая меня была среди них. Собрание поражало контрастом своего спокойствия и окаменелой неподвижности с их бурлящими от живости и, казалось, нетерпения, взглядами.

Само действо с первых секунд напоминало театральную постановку, а мой запоздалый приход и раздутое эго создавало впечатление, что играют для одного меня. Один из капи подал старцу горящий факел, старец поднялся, окинул взглядом присутствующих и произнёс очень короткую, вдохновенно-вдохновляющую речь, и хотя содержание мне было недоступно - я вдохновился, хотя ещё не вполне понимал на что. Я твёрдо решил выяснить, ещё до появления луны, в какой фазе сейчас этот фестиваль: я плохо помнил вчерашнюю ночь и сдался сну раньше положенного, но знал наверное, что это не было днём молчаливого созерцания костра. Старик твёрдой неспешной походкой подошёл к костру и, опустив факел, поднял занавес: тут же стоящие в стороне капи обратились целым оркестром, мастерски держа баланс между уводящими всё ещё измотанного меня в транс духовыми и ритмичными, настораживающими даже трещотками. А я то, глупец, будучи ещё ассистентом в лаборатории, сетовал что у нас непосильное множество обязанностей.

Несколько мужчин, по-видимому с разных племён, подошли к костру - позже я убедился, что в последовательности их выхода и действий, как и в распределении мест их посадки, не было никакой видимой закономерности. Это полностью отогнало мою боязнь пропустить собственный выход и, совсем уже расслабившись, я полностью перешёл в разряд благодарного зрителя. До сих пор всё указывало на средний день - первые группы выходили, прихватив с собой незнакомый мне цветок, сосуд, предположительно с водой, но судя по тому что каждый из отдельных сосудов после первого же глотка передавался своему коллеге на пробу - вода была собрана в разных местах, или же была раствором. К слову - питьём они не ограничивались - иногда они обливались ею, втирая в кожу, нюхали и даже смотрели на неё, держа в своих ладонях. С цветами было ещё вариативнее - лепестки скручивали, растирали, а получившиеся масла - иногда порознь, иногда смешивая с пыльцой, втирали даже в глаза, определяя степень раздражения. В конечном счёте остатки всегда бывали съедаемы, причём каждым из играющих это действие актёром, даже если его предшественник морщился, плевался и бежал полоскать рот - индивидуальный чувственный опыт, экспериментальная группа возле костра и подконтрольная по его окружности - восхитительная скрупулёзность. Всех наших бы тут же уволили, увидев сейчас их подход, рвение и самоотверженность в работе с горькими стеблями - не зря в хижине старца к слову "знание" так часто в моей голове прицеплялось именно "поглощение". Подход впечатляющий, я и сам привык работать в похожей манере, хотя и не с такой самоотдачей, только исходные у меня совершенно другие. Оттого их чрезмерная дотошность вкупе с моей усталостью заставили меня погрузиться в собственные раздумья, упуская происходящее.

Чрезвычайная близость смерти последние сутки, или же мысли о подходе к работе заставили меня переосмыслить и свой подход к жизни в целом - то есть к единственному пагубному убеждению, которым я жил последнее время. Порочный круг собственной упёртости, за которую, её же стараниями, я так непреклонно цеплялся. Может, отказавшись от своих убеждений человек и становится тонущим от ветра листом, но разве сможет этот лист стать чем то другим, вечно дрейфуя по поверхности своих поверхностных суждений? Из за них вместо достойного дела, с которого начинал, я алчно носился то в переполненном городе, то в безлюдной пустыне. С их же помощью стал жестоким, загнанно-раздражительным и эгоистичным. Ими и направлялись мои руки, когда я сжимал шею испуганного Владимира, сопротивляющегося одними глазами, даже когда те уже почти выкатились из орбит... Ещё так недавно это казалось мне частью платы за моё "просветление", но только теперь я осознал, что же на самом деле я натворил.

Я не мог больше об этом думать, и открыл глаза, в надежде хоть как то отвлечься на происходящее - и тут было, чему отвлечь. Группы возле костра почти уже полностью сменили свою скрупулёзность неистовостью и жаждой, словно хватаясь за каждую секунду уходящей ночи. Очередь, похоже, дошла до земли, всё так же из разных сосудов и разного происхождения. Ей натирались, дышали, бросались, её толки и... её ели. В слабой надежде, что это всё же вторая или третья ночь их цикла, а неистовство вызвано уже исследованной бутылкой "Хеллиерс роуд" и отварами, я судорожно осматривал уже совсем потемневшее небо - луна не появлялась. Тем временем от исследования, пусть и архаичными методами, уже мало что оставалось - это напоминало теперь отчаянный поиск уже истраченной заначки под дулом ростовщика и его свиты. Необузданную, неутолимую, истерическую жадность, на которой и сам я погорел.

Предметы их исследований уже почти иссякли, и я понимал, что эти причудливые и так нескладно лежащие в куче вещи - это песок в моих личных часах, перевёрнутых рукой, что подожгла костёр, в то же самое мгновение. Теперь мне ясно, что Владимир напомнил о себе вчера не столько даже галстуком, сколько... Мягкое, податливое и напрочь лишённое вкуса мясо непонятного происхождения. Мог бы и догадаться. Кстати, о супе - его как раз несли - та самая девушка, что писала мою концовку на моём же теле. Помедлив, я оглядел суп - на этот раз без Владимира - и на том спасибо. Хотя, конечно, в цивилизованном мире мой последний ужин был бы много приятнее, с другой стороны и подали бы его прямо в камеру. Но выбирать не приходится - на этот раз одни коренья, которые отключают и рецепторы и тебя самого одним только запахом. Я прекрасно понимал, что происходит, но пытался понять - зачем?

Кортизол и адреналин им вряд ли помешают - они только что ели толчёную землю, то что их волнует жёсткость и вкус мяса так же маловероятно, как и наличие здесь забойщиков скота с их технологией поглаживания лба. Должно быть просто ещё одна часть ритуала. Чуждого, жестокого, но чего удивляться - как я и говорил, гостей здесь не ждали. Я и не был гостем - просто ещё один "дар". Будем справедливы - ценный дар, раз уж оставили на десерт. Спасибо, что оценили.

Что же - снова знакомый выбор из двух вариантов, за той разницей, что на этот раз сопротивление подразумевало медленную и жестокую смерть, а не наоборот. Можно было бы побороться, но тело всё ещё меня не слушалось, и сил в нем было метров на сто, а вот мои дегустаторы, по их виду, потянут марафон и до самого Сиднея. Слабее моего тела была разве что надежда, с которой я протянул миску на пробу сидевшему слева и в упор смотрящему на меня соседу. Он лишь сочувственно мне улыбнулся, и это была страшная улыбка - она заставила меня с приятной тоской вспомнить улыбку Владимира, столь пугавшую меня раньше, и которую я так хотел бы увидеть сейчас вместо этой. Может скоро и увижу, кто его знает... С детства хотел попасть в эту пустыню, а теперь буквально стану её частью, растворившись сперва во сне, а после и в ней самой.

В крупных зубах моего соседа вполне отражалась моя незавидная участь, и были они так раздражающе белы, что казалось ещё немного - и начну отражаться я сам. Я не хотел больше смотреть на них, и принялся за суп.

Интересно, что дальше? Судя по цвету костяных поделок долго кости тут не хранят. И точно уж не хоронят. Истлеют, стало быть, тело будет съедено... Парсы. Мы с Владимиром - парсы. Теперь эта мысль уже не так забавляет. Мы с Владимиром... Ещё, может быть, увидимся... Интересно, что дальше. Что бы там ни было - я готов ответить за свой поступок. Я должен. И перед ним, и перед тем, кто Там... Главное, чтобы был. Я очень на это надеялся.

Только бы не пустота - совсем уж глупо получится.