# Глаза цвета бренди

Михаил Юрьевич Соловьёв

Я всего лишь хотел затихариться в захудалом курортном Парноводске. План был идеальным: ешь, спи и ходи в баню, и всё шло хорошо, пока пока две болотные ведьмы не начали рассказывать мне про каких-то гусей, а очаровательная дамочка с глазами цвета бренди не рассыпала у моих ног содержимое своего ридикюля...

Стоило бы сказать, что грудная жаба у меня была такая же фальшивая, как отчеканенная в подвале монета. Зато воды в Парноводске самые что ни на есть целебные, и мне от них действительно стало легче. В основном из-за того, что после пары стаканов воды из местных скважин вкус во рту стоял такой, будто отлизал у паровозной топки - и я зарёкся тут что-либо пить, кроме столичной манометровки.


И ещё один секрет вам раскрою: приезжал я отнюдь не лечиться. Случилось у меня в Санкт-Кобурге недоразумение с одним неприятным господином, который полагал, что я ему должен, и, к несчастью, был прав. Пришлось залечь на дно, а Парноводск для такой задумки подходил идеально. Захолустье несусветное: фототелеграф с портретами разыскиваемых сюда пока не добрался, а новости из столицы если и приходили, то с огромным запозданием.


Грустно признавать, что в наше время гальванической медицины этот старомодный курорт доживает свой век с достоинством престарелого аристократа. И публика ему под стать: железнодорожники, желающие поправить здоровье за казённый счёт, отставные военные да несколько пенсионеров, что приезжают сюда каждый сезон помирать, но по недоразумению остаются в живых. Я вписался в эту унылую компанию как родной, ну а с вами нас свела сама судьба!


Мне нравилось долго завтракать, ещё дольше обедать, а вместо ужина выбираться в компании моего нового приятеля, майора Шнапса, в окружающий санаториум городок. Пивные, квасные, курильни, лавки с травками и настойками, гоблинские бани - гуляй, душа! Да и чего таить, надеялся я сбросить несколько лишних фунтов, делавших мою прежнюю жизнь слишком тяжёлой.


Именно у бань я впервые и столкнулся с сестрами Кваксен. По коже цвета болотной жижи я сразу опознал представительниц клана Гнилого Болота - и пахли они соответственно. Одеты сёстры были в чёрные хламиды до земли, обвешанные таким количеством мешочков и склянок, что при ходьбе должны были звенеть как бубенцы на похоронной телеге. Однако, шли гоблинши бесшумно - это меня и насторожило. Старшая опиралась на палку с набалдашником в виде жабы, а младшая несла корзинку, в которой что-то шевелилось, и перебирала пальцами невидимые бусины. А лица у обеих были такие, что скисало всё молоко в радиусе сотни шагов.


- Ведьмы, - ткнул майор меня в бок. - У Отто, бакалейщика, корова на днях издохла - так он клянётся, что это они сглазили.


- А до этого здоровая была корова? - спросил я.


- Да как сказать... - сказал Шнапс. - Старая как моя тёща. Но точно эти две что-то нашептали, чтоб мне трезвым неделю ходить.


Шутка эта мне сильно понравилась, а гоблинши подошли ближе, и старшая поймала мой взгляд. Глаза у неё были круглые, жёлтые и такие пронзительные, что я невольно отпрянул. Старуха зашевелила губами:


- Раз, два, три, тридцать три. Тридцать два гуся, и все ощипанные, а тридцать третьего щипать будут.


- Простите?


Младшая дёрнула её за рукав и что-то прошипела. Та ещё раз на меня зыркнула, и они пошли дальше, к источнику. Напоследок старуха, не оборачиваясь, подняла руку и начертила в воздухе какой-то неприятный знак.


- Слыхали? Всегда что-то бормочет, считает, а потом скотина дохнет, - сказали вы.


- Она что-то говорила про гусей.


- Или гуси. Держитесь от этих тварей подальше, господин Барнаби.


Совету вашему я не внял, потому что проклинали меня сотни раз, и всегда это сходило мне с рук. В колдовство я не верил и местных ведьм решил принимать как часть пейзажа наравне с магнолиями и облезлыми фонтанами. Людям всегда нужен кто-то, на кого можно свалить скисшее молоко или дохлую бурёнку, и две уродливые гоблинские бабы для этого годятся идеально.


Так я размышлял, потягивая манометровку, когда мы с вами расстались, и я вернулся в любимое кресло на террасе санаториума.


Тем же вечером случилось ещё одно, куда более приятное знакомство. Настолько приятное, что мне бы насторожиться - но кто же насторожится, когда к нему подсаживается самое прелестное создание, какое мог видеть этот городок.


Я как раз открывал вторую бутылку и хотел попросить подать ещё солёных рыжиков, как прямо передо мной развернулась катастрофа: незнакомая девица уронила ридикюль, из которого по полу покатилась дамская мелочёвка. Как всякий уважающий себя пройдоха, я немедленно оказался на коленях.


- Ах, любезный господин, вы меня просто спасли, - пролепетала дама, а я, подняв глаза, понял, что кому-то придётся спасать уже меня. Она была воплощением хрупкости и изящества: тонкая, светловолосая, с обезоруживающей улыбкой и глазами цвета фруктового бренди. Звали её Аделью. Я подал ей ридикюль, и через мгновение рядом нарисовался молодой человек, которого она представила как своего брата, Корнелиуса.


- Приятно видеть джентльмена среди здешних ипохондриков, - сказал он, оглядывая меня с дружелюбным любопытством. - Мы уже несколько дней в этом заведении и умираем от скуки. Составите нам компанию?


Ради этих глаз стоило пренебречь привычками и впервые за весь сезон отужинать.


Адель и Корнелиус де ла Тур оказались прелестными собеседниками. Он постоянно подливал манометровку и сыпал шуточками ровно той остроты, чтобы я мог их оценить и не почувствовать при этом себя глупым, а она смеялась моим колкостям, корила брата за грубость и источала очарование. И чем ближе она ко мне наклонялась, тем убедительнее становились речи её братца. Оно и понятно, ведь у всякого довода имелось в декольте Адели два прелестных подкрепления. Святые небеса, я старался смотреть исключительно в её бездонные глаза, просто путь к ним всякий раз выходил извилистым.


О цели визита на воды они говорили вскользь, а мне расспрашивать не позволяло приличие. Но, как я понял, это было как-то связано со здоровьем Адели. Хотя, глядя на её румяные щёки, самым больным здесь себя чувствовал я. Безнадёжным сердечно больным.


- Нам даже пришлось поселиться в одном номере, - сокрушался Корнелиус. - К счастью, у меня чуткий сон, чуть что - вскакиваю к сестре.


Я тогда ещё подумал: какая трогательная братская забота.


Всё было прекрасно до того, как я упомянул, что имел сомнительное удовольствие встретить сегодня местных ведьм. Перемена была мгновенной: Адель побледнела, а Корнелиус перестал улыбаться и понизил голос:


- Так вы тоже видели этих жаб?


- Говорю же. Пренеприятные особы!


- Господин Барнаби, - Корнелиус наклонился ко мне. - Представьте себе, что эти две не отстают от нас с самого приезда. Стоило нам заселиться, как мы уже несколько раз их видели под окнами - стоят, бормочут что-то и считают себе на пальцах. А как впялятся своими зенками - так будто взглядом раздевают, только не в том смысле, что можно подумать, а хуже: прямо до последних косточек. Сестра боится выходить одна.


В глазах Адели стояло такое неподдельное беспокойство, что во мне разом проснулись все рыцарские чувства, которые я ещё не успел утопить в алкоголе.


- И пожаловаться некому, - подтвердила она. - Охрана вся из таких же зелёных, прости господи, состоит. А мы тут чужаки, ни с кем особо не успели сойтись, кроме вас. Даже сейчас прогуляться, можно сказать, рискнули.


Разумеется, я заверил милую Адель, что ей решительно не о чем беспокоиться. Мне ли не справиться с двумя зеленорожими бабами? Но чтобы затеять возню с гоблинами, глаз цвета бренди мало - нужен был повод.


- Неужели они просто так за вами ходят? Неслыханная дерзость.


Корнелиус понизил голос ещё на полтона.


- Вы человек бывалый, господин Барнаби, и поймёте нашу ситуацию. С нами случилась беда.


Беда эта, по словам Корнелиуса, вышла аккурат по приезде. Брат оказался человеком хоть и умным, но вспыльчивым, и повздорил на вокзале с кем-то из местных гоблинов-грузчиков. Слово за слово, клапаном по столу, тот полез в драку. А к Корнелиусу с детства приходил учитель фехтования и кулачного боя, так что задира, как он выразился, приложился виском о чугунную стойку и затих. Перепуганные брат с сестрой разбирательства ждать не стали и свинтили.


- Подумаешь, нелюдь, - говорил Корнелиус, для которого, как я понял, жизнь всякого, чьи уши хоть на палец длиннее человеческих, стоила не дороже жизни таракана. - Но я не убийца. Я всего лишь толкнул его - иной на моём месте сразу убил бы. Только кто мне, чужаку, поверит?


- Где тело? - деловито спросил я, ибо в таких делах тело - самое главное.


- Как в воду кануло... - Корнелиус измученно посмотрел на меня. - Курорт хоть и людской, но всем тут заправляют проклятые остроухие. Пропасть-то оно вряд ли пропало, потому что следующим утром объявился подмазанный зелёными человек из магистрата.


Посетил брата с сестрой некто Шмальц, полицейский исполнитель, и объяснил положение дел с отеческой прямотой. Гоблины накатали заяву, но дело заводить хлопотно, а труп искать накладно. А ну как найдётся зелёный по кускам в какой-нибудь из криованн - позор на весь курорт, никому это не нужно. Куда разумнее уладить недоразумение по-тихому и за определённую сумму. Каковой у семейства де ла Тур при себе, разумеется, не наблюдалось.


- Ещё день, - прошептала Адель. - И его арестуют. Посадят в клетку в этой глуши, где у нас ни друзей, ни знакомых, и что...


Она не договорила и изящно высморкалась в платок. Созерцание плачущего ангела убивало во мне остатки здравого смысла. Но на словах про друзей я примерно начал понимать, к чему дело идёт. И всё же одно смущало:


- А ведьмы-то причём?


- Так грузчик-то был из их клана, болотная родня. У них же всё по-варварски, не по-людски - кровь за кровь, все дела. Тьфу, дикари, - Корнелиус поморщился. - Видать, этим рот деньгами не заткнёшь. Извести нас хотят раньше Шмальца. Про гусей что-то бормочут, гнусные твари!


Я вспомнил ведьмовскую считалочку. Если б я тоже извёл пару гоблинов, можно было бы предположить, что этот счёт - или долг, или какой-то иносказательный список жертв (не подумайте, человек я прогрессивный, но среди этого народа найдётся пара подонков, которым не грех вогнать пулю между ушей). Но в том году я был чист как совесть покойника, и гусиная тайна пока оставалась загадкой.


- И сколько нужно вашему Шмальцу?


Корнелиус назвал сумму, и сумма, надо сказать, была немалая - по всем законам арифметики мне полагалось найти правдоподобное оправдание и выйти вон. Но Адель подняла на меня глаза, полные слёз, словно два глубоких чистых озера, и я окончательно утонул в них и пошёл ко дну вместе со всей своей хвалёной осторожностью. Клянусь, в ту минуту я согласился бы оплатить и похороны незадачливого гоблина, и отступные его жене, и крестины всех его несуществующих детей.


Я допил манометровку и благородно хлопнул по столу.


- Утрите слёзы, госпожа. Вам несказанно повезло: вы обронили свою сумочку перед единственным в Парноводске человеком, который умеет улаживать подобные дела.


Следующее утро я провёл в благодетельном угаре, хотя башка, признаюсь, раскалывалась.


Деньги я вручил Корнелиусу после завтрака. Там было всё, что было отложено на чёрный день, и немного сверх того. Но я рассудил, что чёрный день никуда не денется, деньги приходят и уходят, а вот глаза цвета бренди бывают раз в жизни. Корнелиус стоял на коленях, жал мне руку и называл меня спасителем. Адель называла меня по имени, добавляя каждый раз 'мой милостивый рыцарь', отчего моё рыцарское копьё весь день вставало под знамёна, и за столом, приходилось маскировать боевую готовность салфеткой. Я был на седьмом небе от собственного величия и оттуда взирал на маленький захудалый Парноводск словно мифический герой на спасённый им народец.


Завтрак плавно перешёл в обед, а после обеда Корнелиус посмотрел на хронометр и отправился в магистрат. Я было предложил сопроводить его, но он так горячо и благородно отказался, что я проникся к нему ещё большим уважением. Вместо этого он напомнил, что я обещал разобраться с ведьмами. Я сообщил вам, друг мой, что сегодня меня ждут великие дела, и пошёл искать сестёр.


А гоблинши и впрямь будто чуяли, что я иду по их души, и спокойно сидели на бревне у тех же бань.


- Любезные, - прокашлялся я и свирепо посмотрел на болотниц, для убедительности продемонстрировав револьвер на поясе. - Я знаю, чем вы тут промышляете, и про угрозы порядочным людям знаю. Так вот, запомните: за этими людьми теперь стою я, и если ещё раз застану вас под их окнами - буду стрелять. Можете насылать на меня своих демонов хоть тысячу раз, плевал я на ваши проклятия. Уразумели?


Младшая стояла, закатив глаза, а старшая старуха спокойно выслушала меня до конца. Потом она подняла на меня жёлтые зенки, и в них - клянусь вам - мелькнуло что-то похожее на жалость.


- Раз, два, три, тридцать три. Тридцать третьего сглазили и щиплют, а он перья растопыривает.


- Что ты бормочешь, ведьма?


- А голубок с голубкой-то, - добавила младшая, - в гнезде сидят и воркуют. Они милуются, а с гуся пух летит.


И тут я как стоял, так и сел. А старуха сыпанула на ладонь пыли из своего мешочка и дунула прямо мне в лицо. Я завопил, а когда в глазах перестало свербить, рядом никого уже не было. Путь со дна озера цвета бренди занял считанные секунды, и, как всякий выловленный из воды выпивоха я обнаружил себя замёрзшим, продрогшим и без гроша в кармане. Похмелье от женских глаз, скажу я вам, хуже, чем от водки: голова-то ясная, зато настроение прескверное и тошнит от себя самого.


Сидел я у бань неприлично долго - так, что банщик-гоблин вынес мне ведро, решив, что клиенту поплохело.


Сказанное ведьмами, особенно обидный 'тридцать третий', которого щиплют, отзвенело в ушах и осело во мне нехорошим осадком. Я гнал грусть прочь, напоминая себе, что я лучший пройдоха Санкт-Кобурга, что меня просто так не провести, - значит, было что-то помимо этих волшебных глаз.


Осадочек этот не уходил, а надо сказать, что и у старого моего ремесла, и у нового есть одно неудобное, как дырка в ботинке, свойство: однажды засомневавшись, оно продолжает грызть изнутри, пока не проберётся прямо в голову и не начнёт подкидывать вопросы.


А вопросы посыпались один гаже другого. Отчего я, прожжённый хитрец и опытный пьяница, потерял остатки бдительности и превратился во влюблённого мальчишку? Отчего заботливый братец подливал мне как родному, а сам, сколько ни пил, оставался свеж? Отчего любящие братец с сестрой делят одну постель - о чём мне прямо и сказали, а я ещё и умилился? И, главное, отчего я, гусь ощипанный, поверил в гоблинского покойника и какого-то Шмальца, которых никто ни разу не видел в глаза? Развели как последнего фраера...


Магистрат Парноводска размещался под горой в кривом домишке с облезлым гербом над дверью. Внутри за столиком среди разбросанных бумаг сидел горбатый писарь и при моём появлении даже не шелохнулся - потому что, как выяснилось, по старой чиновничьей привычке он спал с открытыми глазами.


Я поднял пресс-папье в виде железнодорожного вагона и пару раз хлопнул им по столешнице.


- Любезнейший, - сказал я непринуждённо и чуть агрессивно, как и подобает в общении с клерками. - Мне нужен господин Шмальц. По судебному делу.


- Чего?


- Шмальц. Господин Шмальц. Служит у вас такой?


Писарь задумался, поскрипел зубами и выдал:


- Кто-кто?


Больше мне ничего и не требовалось - хотя, признаю, сообразить надо было ещё вчера.


Всю дорогу до санаториума я проделал тем особенным галопом, каким скачет озверевший единорог. Голова впервые после пары недель запоя работала исключительно ясно и злобно.


В номере четы де ла Тур никого уже не было. Повсюду следы спешного отъезда: скомканное бельё на полутораспальной кровати, распахнутые шкафы и запах духов. Ох, что за запах, от него даже в тот момент у меня, дурака, ёкнуло сердце. Портье сказал, что господа изволили съехать полчаса назад, и я рванул на вокзал.


Расписание я знал - единственный паровоз из Шварцверка ходил по утрам, так что на рельсовой части им делать было нечего. Я поспешил на колёсную сторону.


Там как раз готовился к отправлению паровой дилижанс - медная карета на прорезиненных колёсах с пузатым котлом и трубой, изрыгавшей чёрный дым. Рядом с этим чудом инженерной мысли разыгрывалась сцена, полная драматизма и отчаяния - Корнелиус торговался с шофёром.


- Грабёж среди белого дня! - орал он как не в себя, тыча пальцем в гору чемоданов. - Да за полталера я найму отдельную карету!


- Так найми, кто тебе мешает, - флегматично отвечал чумазый шофёр, попыхивая трубкой. - Сие не моя придумка, а такса, установленная магистратом. Хошь - пиши жалобу, писарь тамо бодрый, сразу примет.


Не будь я так зол, то наверняка полюбовался бы, как человек, состригший кучу денег со столичного пройдохи, готов был перегрызть горло за медяк. Через окно дилижанса я увидел Адель, воркующую с престарелым интендантом, который лечил тут геморрой. Ещё не тронулись, а с тридцать четвёртого гуся уже пёрышки летят.


- Не торгуйтесь, любезный Корнелиус, - заявил я громко. - За ваши деньги вам полагается отдельный экипаж. Казённый и с решётками.


Видели бы вы его рожу - это стоило всех моих денег!


- Позвольте представиться, обер-дознаватель третьего ранга города Санкт-Кобурга Бартоломеус Барнаби. Именем закона, вы арестованы.


Ну и что, что обер-дознаватель в отставке - в тот момент я не видел, чтобы кто-то кинулся проверять мои документы. Взгляды подоспевших патрульных гоблинов были прикованы к дилижансу.


Адель перестала ворковать и посмотрела на меня взглядом, полным ненависти и холода. И вот что жутко: даже в той злобе её глаза меня пытались снова затянуть. Озёра никуда не делись, просто покрылись льдом, а тонуть можно и в полынье. Но я уже был наученный и отвёл взор.


А дальше случилось то, что потом в участке секретарь обозвал 'жалкой попыткой скрыться'. Корнелиус толкнул гору чемоданов в сторону полицейских и рванулся было бежать, но гоблин-шофёр ловко подставил ему ногу, а потом дёрнул какой-то рычаг. Дилижанс охнул, дохнул, и из-под его брюха со свинячим визгом ударила струя пара - прямо туда, где пытался встать с карачек Корнелиус. Тот взвыл и снова плюхнулся на брусчатку, держась за обваренное седалище. Адель же, свесившись из окна, поливала площадь такой отборной бранью, которой постыдился бы самый отпетый кобольд из доков Мёвенхафена. В облаках пара они вместе являли до того жалкое зрелище, что я невольно залюбовался.


Сестёр Кваксен я отыскал наутро у болота - проклятые де ла Тур совсем поломали мой распорядок дня. Ведьмы, кряхтя, собирали землянику.


- Примите мои извинения, дамы. Вы пытались меня предупредить, а я угрожал вам оружием. Простите глупого гуся.


Старшая подняла голову, и лицо её растянулось в зубастой улыбке.


- Голубки в клетке, а ты воротился. Стало быть, ты гуся-то поумнее будешь.


- Отчего же вы прямо не сказали? Всё птицы у вас да птицы.


Младшая гоблинша поднялась, вытирая перепачканные ягодой руки о свою хламиду.


- Да куда уж прямее. А ты кому бы поверил? Барышне своей, которая на твои глаза паутину развесила в три слоя, или двум старухам? Вам что ни скажи - всё проклятием кажется.

Возразить было нечего. И с тех пор я не верю ни приметам, ни знакам, ни глазам какого бы то ни было цвета, а с красивыми женщинами беседую, глядя исключительно в декольте. И пусть эти женщины считают меня нахалом - нахал при кошельке лучше джентльмена без оного.