# Бумеранг возвращается. Глава 2

Роман Николаевич Соловьев

Зал заседаний ученого совета выглядел так, будто его строили люди, уверенные, что истина любит простор, стекло и хорошую вентиляцию. Высокие стены, стеклянный потолок, через который просачивался бледный свет, и длинный стол, за которым сидели люди, привыкшие считать себя архитекторами будущего. Воздух был сухим, как будто его фильтровали от любых эмоций.


На стенах - экраны. На экранах - существа.


Они сидели неподвижно, с огромными глазами, в которых не отражалось ничего человеческого. Иногда они улыбались - мягко, почти приветливо. Иногда поднимали руки, словно приглашая продолжить эксперимент. Иногда наклоняли голову, будто приветствуя удар. Их жесты были настолько спокойны, что от этого становилось тревожно.


✦

На одном из экранов существо сидело в комнате, похожей на детскую игровую. Оно перебирало разноцветные кубики, складывая их в башню. Башня падала - существо улыбалось. Башня росла - существо улыбалось. Оно улыбалось всегда, как будто само существование было для него поводом для тихой радости.


Иногда оно поднимало глаза к камере и делало лёгкое движение рукой - не жест, не знак, а что‑то вроде приветствия. Или просьбы. Или попытки объяснить то, что объяснить невозможно.


Ученые смотрели на это так, как смотрят на интересный, но бесполезный феномен природы.


Председатель совета поднялся. Его лицо было таким, каким становятся лица людей, которые слишком долго объясняют очевидные вещи тем, кто не способен понять.


- Коллеги, - произнёс он голосом, в котором не было ни тени сомнения. - Мы собрались, чтобы определить статус этих организмов. Вопрос исключительно научный: признаём ли мы их разумными?


Он сделал паузу. Пауза была ритуальной, как взмах дирижёрской палочки перед началом симфонии.


- Я считаю, - продолжил он, - что подобное признание преждевременно. Их поведение... - он кивнул на экран, где существо мягко улыбалось, - ...не свидетельствует ни о каком интеллекте. Скорее о биологической аномалии, которую мы обязаны изучить.


Внутри него что‑то удовлетворённо щёлкнуло: мысль была сформулирована, позиция обозначена, совесть - отключена.


Худощавый мужчина с нервными пальцами поднял руку.

Если я скажу что‑то умное, меня наконец заметят. Может, дадут грант. Или хотя бы перестанут путать с лаборантом.


- Мы используем собак, обезьян, дельфинов, - сказал он. - Они демонстрируют куда более сложные реакции, но это не мешает нам применять их в исследованиях. Почему же мы должны делать исключение для этих? Потому что они улыбаются? Это эстетика, а не аргумент.


Он подумал, что сказал что‑то остроумное, и внутренне улыбнулся. Никто не заметил.


Женщина в строгом костюме поправила очки.

Если мы признаем их разумными, все мои исследования пойдут коту под хвост. А я не для того работала двадцать лет, чтобы какой‑то улыбающийся инопланетный червяк разрушил мою карьеру.


- Их реакция уникальна, - сказала она. - Это шанс. Мы не можем позволить эмоциям вмешиваться в науку.


Слова ложились ровно, уверенно, как кирпичи в стену, которую они строили вокруг собственной совести.


И только один человек не вписывался в эту ровную кладку.


Он поднялся медленно, будто борясь с тяжестью, которую несёт только тот, кто ещё способен сомневаться.


- Вы говорите о них, как о материале, - тихо произнёс он. - Но вы даже не пытаетесь понять, что стоит за их поведением. Они улыбаются - да. Но это не значит, что они не чувствуют. Или что не осознают. Мы не знаем, что для них значит жест. Улыбка. Движение руки. Мы не знаем ничего.


Он оглядел коллег. В его взгляде было не обвинение - отчаяние.


- Если они разумны, но выражают это иначе... мы совершаем преступление. И история нас не простит.


В зале повисла тишина. Но это была не тишина сомнений - это была тишина раздражения.


Председатель поднял бровь.


- Ваши эмоциональные заявления неуместны. Совет не обязан слушать субъективные фантазии. Покиньте зал.


Охрана подошла почти незаметно. Ученый не сопротивлялся. Он лишь оглянулся на экран, где существо всё так же мягко улыбалось, будто прощаясь.


Дверь закрылась за ним тихо, как крышка ящика, в который складывают ненужные вещи.

[21.03.2026 0:02] Человек сам виноват: Коридор был длинным, пустым и пах чем‑то между кофе и дезинфицирующим средством. Двое учёных шли рядом - тот самый худощавый и женщина в строгом костюме.


- Ты думаешь, он правда верит в то, что говорил? - спросил мужчина.


- Конечно, - ответила женщина. - У некоторых людей совесть не атрофируется. Генетическая аномалия.


- Жаль, - вздохнул он. - С такими аномалиями сложно работать.


- Зато легко увольнять.


Они оба засмеялись - тихо, почти вежливо. Смех был похож на звук, который издаёт автоматический дозатор мыла.


- А эти существа... - мужчина кивнул в сторону зала. - Ты правда считаешь, что они неразумны?


Женщина задумалась.

Если признать, что они разумны, придётся признать, что мы - чудовища. А я не чудовище. Я учёный. Это разные вещи.


- Я считаю, что разум - понятие относительное, - сказала она. - А удобство - абсолютное.


Они пошли дальше. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре, как будто здание само смеялось над ними.

[21.03.2026 0:03] Человек сам виноват: Площадь перед зданием ООН напоминала огромный кипящий котёл, в котором смешались надежда, отчаяние и плохо напечатанные плакаты. Зоозащитники стояли плотной толпой, словно живой организм, который пытался согреться собственным дыханием. Плакаты поднимались над головами, как разноцветные паруса: "Они живые", "Мы - их голос", "Наука без жестокости".


Кто‑то читал в мегафон обращение. Кто‑то держал на руках ребёнка, который тоже держал маленький плакат. Кто‑то плакал, глядя на распечатанные изображения существ - улыбающихся, спокойных, непостижимых.


Толпа была шумной, но удивительно мирной. Даже слишком мирной - настолько, что это само по себе раздражало некоторых прохожих.


Журналисты появились первыми - как всегда. Они двигались по площади, как стайка ярких, хищных рыб, которые ищут, кого бы укусить за эмоцию. Камеры светились красными огоньками, микрофоны торчали, как копья.


Один из репортёров - высокий мужчина с идеальной причёской и выражением лица, которое говорило: "Я знаю, как вам жить" - вышел в прямой эфир.


- Мы находимся перед зданием ООН, - произнёс он с пафосом, который обычно используют для объявления конца света. - Здесь собрались радикальные группы, выступающие против научного прогресса. Эти люди, - он сделал жест в сторону толпы, - считают, что некие странные организмы, обнаруженные в ходе исследований, обладают... - он сделал паузу, чтобы придать словам вес, - ...правами.


Он произнёс "правами" так, будто говорил "заразой".


- Они утверждают, что наука должна отказаться от экспериментов, - продолжал он. - Но мы понимаем, что подобные требования - прямой путь к регрессу. К мракобесию. К отказу от будущего.


Он повернулся к камере чуть ближе, чем было нужно.


- И самое тревожное, - сказал он, понижая голос, - это человеконенавистнические настроения, которые мы наблюдаем в этой толпе. Да, вы не ослышались. Эти люди любят животных настолько сильно, что начинают ненавидеть людей. Это опасно. Это угрожает обществу.


Он сделал паузу, чтобы зрители успели ужаснуться.


- Я считаю, - сказал он, - что правительство должно принять жёсткие меры по отношению к этим выродкам. Да, именно так. К выродкам, которые ставят животных выше человека. Мы не можем позволить им диктовать нам, что считать прогрессом.


Он улыбнулся в камеру - профессионально, холодно.


- Оставайтесь с нами. Мы продолжаем следить за ситуацией.


Другие журналисты не отставали.


- Эти люди выступают против науки, - говорила женщина с микрофоном, стоя на фоне плакатов. - Они требуют остановить исследования, которые могут спасти миллионы жизней. Они называют это гуманизмом. Но разве гуманизм - это отказ от прогресса?


- Они мешают работе международных организаций, - говорил третий. - Они провоцируют беспорядки. Они угрожают стабильности.


Слово "угрожают" он произнёс с удовольствием, как будто пробовал на вкус.


Зоозащитники пытались перекричать журналистов, но их голоса тонули в эфирных потоках.


- Мы просто хотим, чтобы их услышали! - кричала женщина с плакатом. - Они живые! Они чувствуют!


- Вы слышали? - тут же подхватил один из репортёров. - Они утверждают, что эти организмы чувствуют. Это уже религиозный фанатизм.


Толпа гудела, как огромный улей, в который кто‑то сунул палку.


В это время, в нескольких кварталах отсюда, в здании министерства внутренних дел, министр сидел за массивным столом, уставленным мониторами. На экранах - прямая трансляция с площади, графики, отчёты, прогнозы.


Министр выглядел так, будто его собрали из деталей разных людей: немного усталости, немного раздражения, немного уверенности, что он всегда прав.


- Что у нас? - спросил он, не отрывая взгляда от экрана.


- Толпа растёт, - сказал помощник. - Журналисты уже называют их угрозой прогрессу.


- Хорошо, - кивнул министр. - Это создаёт нужный фон.


Он сделал глоток кофе, который давно остыл.


- Они собираются мирно, - осторожно заметил другой помощник.


Министр посмотрел на него так, будто тот предложил признать существ разумными.


- Мирно? - переспросил он. - Мирно - это когда они сидят дома и молчат. Всё остальное - нарушение порядка.


Он нажал кнопку на столе.

[21.03.2026 0:03] Человек сам виноват: - Соедините меня с командованием спецподразделения.


Через секунду на экране появился человек в форме.


- Готовы к приказу, сэр.


Министр откинулся в кресле.


- Направьте спецназ на площадь. Задача - разогнать толпу. Быстро, чисто, без лишнего шума. И... - он сделал паузу, - ...постарайтесь, чтобы камеры сняли только то, что нужно.


- Понял, сэр.


Экран погас.


Министр снова посмотрел на трансляцию. Толпа всё ещё стояла, держала плакаты, кричала, надеялась.


- Прогресс, - сказал он тихо, - требует жертв.

Он сказал это так, будто произносил молитву.