# Сезон поющих кварг

Станислав Стрыгин

Сезон поющих кварг


Если разум затуманен в трудах года, тело совсем никуда,

а красивая жена воротит нос, арендуйте наше бунгало

на краю Василисовых болот на весь сезон поющих кварг.

Из буклета «В помощь работнику и туристу на Сигме-8»


Все поселения в этой части крупнейшего острова — три города, дюжина поселков и станций, разбросанных по неширокому плоскогорью. Удобно: с одной стороны у его подножия ярусные джунгли, с другой — край болот. Ну а дальше на юг, юго-запад — падение рельефа до самой кромки великого океана. И вот с высот четыреста-шестьсот метров, а то и выше, идет управление местной цивилизацией и ресурсной базой.

Болота-болота — красота разливанная, буйство жизни, да и фермерский рай: чего здесь только не водится и не выращивается — житница острова. Сезон бурь, особенно пиковые недели, вносит, конечно, свои природные правки, дрессирует. Лезут проблемы со стабильностью и распределением всех видов энергии, межпланеткой, логистикой и связью, конечно. Но население давно привыкло: и колонисты, и аборигены; купольные обиталища, современные пещерные города защищены от явных угроз, надо лишь запастись необходимым и переждать.

Пока энергетика не нормализована и ведутся работы, я запрыгнул на птера, чтобы кружить по делам, жизнь не поставишь на паузу. А облететь сегодня с утра нужно несколько точек, и вот последняя, откуда надо забрать документы и образцы.

Срезали, летели над болотами. Хлырью тянуло невыносимо, а Гриша решил еще отозваться стайке сородичей, что пронеслись редким клином навстречу. Запашок стало терпеть невмоготу, пришлось наглухо захлопнуть шлем. Птеранодон тем временем ушел в планирование, перестал досаждать взмахами огромных кожистых крыльев.

Планирование — это хорошо, значит, скоро будем.

Под нами раскинулись обширные пространства Василисовых болот, внизу поблескивала открытая водная гладь, темнели участки мангровых и не только дебрей; миновали пару небольших черепаховых и улиточных акваферм.

— Ыглым-ыглым!

Хрен тебе!

В мешке один хвост остался. В лавке на сдачу порцию своей ненаглядной хлыри получишь.

А вот и дальний поселок, и лавка, и Урсль на выносном товарно-приёмочном балконе торговой станции.

Не одна. Да это и хорошо. Разбирается с... наверное, оптовиками. Их большой ржавый флаер с растопыренными шлюзами грузового отсека пристроился в левом секторе балкона. Могли бы и поаккуратнее сесть.

А там вот разборки!

Какие эмоции... Может, полетать вокруг пока?

Мужик в синем комбезе в сердцах пнул борт, и все трое пришлых торгашей запрыгнули во флайер; тот рыкнул, полыхнул задницей и освободил посадочный пятачок.

А что вы хотели?

Урсль — это по-взрослому! Да и мы тут все в провинции немного злые... особенно в начале сезона поющих кварг.

Гришке, старому проходимцу, объяснять ничего не надо, и без команд по смыслофону вовремя закладывает плавный разворот, мягко присаживается на балкон, его сильные ноги шикарно амортизируют. Отстегиваюсь от кресла, спрыгиваю.

— Ыглым!

— Держи себя в лапах, дружочек.

Урсль, наверное, и не видела нашего снижения и топовой посадки — заряжала командами автотележки с какими-то ящиками. Ага, это вроде зубные пасты и всякие полоскания-протирания-натирания. Неинтересно.

Птеранодону такое тоже мимо кассы, воротит мордашку. И он, как всегда, в местечках, где может обломиться, в поисках заветной хлыри. Ясное дело, а уж ему-то в первую очередь, для миникроков, вьюнов и черепах — не сезон, да по базам такое и не развозят — исключительно местные деликатесы.

Потерпи, сейчас тетенька Урсль вбросит тебе пару хвостов.

И вот она накомандовалась роботами, обернулась, заметила нас.

М-да, а может, и не вбросит...

— Здравствуй, Урсль! Всё хорошеешь... — последнюю реплику говорю с теплым благодушием, растягивая каждый слог.

Здесь, впрочем, стоит быть осторожным и не перебирать ни в какую сторону: она и прекрасна, и опасна. Особенно в начале сезона поющих кварг.

Урсль поправила робу, жилет, отряхнула с него капли чего-то вязкого и налипшую упаковочную труху и недобро нагнула голову (наверное, еще не отошла после раунда с троицей из ржавого флаера?). Или мне показалось?

— А чего сама не подкатила? И, смотрите-ка, не на флаере, а? А как же новые экономичные модели? — она пренебрежительно кивнула в сторону Гришки. — Опять закончилась цивилизация? На птицегужевой транспорт пересаживаемся? Как в бабушкином детстве. Позорище.

— Да ладно, зато экологично... (запах хлыри не даст соврать). Занята она.

— И чем же?

Тон Урсль положительно не подходил для доверительной беседы со смежником и постоянным клиентом. Чувствовалось какое-то напряжение, да.

Гриша, исправно примостившийся на шестке для подлётных птиц, соизволил развернуть башню и еще раз обогатил нас своим внутренним миром (выхлопом). На сей раз хотя бы молча.

— Фу... Где он у тебя пасется? А, впрочем... Так где же Ринга? В конце полугодия прилетала лично.

Я настроился на философский тон продлении беседы, да, собственно, всё это и было правдой, всего лишь немного пафосно оформленной:

— Ткёт полотно бытия. Сейчас так много работы: эпоха Рыб в разгаре начала, закончились континентальные бури, космологические узлы напряжены...

— И как?

— Ну-у, видишь, меня сегодня прислала... попросила.

— А знает, что моя база, да и заправки поблизости с позавчера без энергии? Полотно она ткёт... На минуточку, глянь-ка.

Урсль отжала кнопку приёмного блога, та медленно приоткрылась.

Я изобразил отстраненность и безразличие, да и пух чей-то приклеился к рукаву, и еще пятнышко — надо рассмотреть, почистить...

— Нет-нет, глянь!

Гришка аж подпрыгнул на насесте и заходил туда-сюда вправо-влево: танец немаленьких птеранодонов. Пройдошливых.

Из камеры с волной всякой мутной чваки вывалились несколько хвостов хлыри. Отменной заправочной кормовой хлыри, очевидно, сильно упавшей в цене, проскользили по поверхности площадки аккурат в нашу сторону.

Ком подступил к горлу, должно быть, это отразилось на моём лице. Комок явно подступил и к толстенному складчатому Гришкиному ненасытному горлу, обросшему нежными рыжими волосами, но это были совершенно разные комки.

Урсль резво захлопнула дверцу, закрыла кодом.

— Ну что, парни, словили экологию? Последние батареи сели, всё течёт! Ткёт она бытие... Чем? А перебросить нас по резервной схеме? А мои убытки как?

Налитые молочно-розовые губы Урсль начинали неприятно контрастировать с багровеющим от чувств (наверное, сильно смешанных?) лицом.

«Бр-р-рм», — забрякал, запульсировал мой смыслофон.

Конечно, Ринга обеспокоилась.

Вслушиваюсь:

«Где ты? Как дела? Чувствую напряжение в сто семнадцатом секторе».

— А смыслофончик-то надо отключать, когда здесь, у меня, паркуешься.

— С чего это?

— Совсем порвет. Ну, ткань бытия, — Урсль, наконец, возвращалась во привычные мне формы и цвета местной женской нормы.

Багрянец с точеного лица отхлынул, оно снова вернуло себе бледную фиолеть, крылья носа перестали так жадно захватывать воздух.

И только брови... Они неизменны: как будто одну рисовал Рафаэль, а вторую Дали — есть, кажется, такая историческая поговорка. И она в точку — глаз не отвести от бровей и лица красотки Урсль. И прочего.

Зачарованный, не без усилий перевожу взгляд на птеранодона, тот чистил волосья на коже копчика на расстоянии взмаха крыла от злополучных, теперь облепленных жирными болотными мухами, хвостов... Чистил и тихонечко нервно похрюкивал.

«Не слышу, повтори», — слова Ринги в голове звучали спокойно, умиротворяюще.

— Да я... Да в общем. Тут же яма и каньон. И всё время шкрядит — неустойчивость сигнала.

Отключил смыслофон.

— Ага, шкрядит-шкрядит.

Урсль хмыкнула, медленно прокрутилась на месте.

— Смотри, как я с утра извозилась вся. Эти хлопоты... Поставщики, две стопки строительных блоков и контейнер потекшей хлыри. Я его спасала-спасала... А там еще и тонна крокодилового фарша и... Ни присесть, ни кофейку попить, — она поддернула подол оранжевой прорезиненной штормовки.

Действительно, ноги в кожаных штанах длинные, стройные, а бутсы чем-то забрызганы. Опрометчиво.

Опрометчиво, что я прилетел сюда один в начале сезона поющих кварг.

— И у зверька своего смыслофончик отключи...

— А вот не надо демонизировать.

— Прослушивает, — Урсль смачно щелкнула языком. — А я пойду печурку поставлю. По старинке накидаю мангровых коряг и макиши. Подымим? Пока кто-то энергий не вернул.

Урсль подмигнула птеранодону, сделала жест «Приём пищи», и всю хлырь с палубы как коровьим языком слизало.

Почему коровьим?

— Фуфырь! — Гриша счастливо нахохлился и уже совсем никуда не спешил.

— Как его?

— Да Гришка.

Урсль задумчиво вперилась в счастливое существо. Тот, в свою очередь, озадаченно отстранился типа «А что такого?».

— И что в нём от колониального губера Гришильца? Уровень администрирования и любовь к хлыри?

— Не, там другое...

— Фигура? — Урсль прыснула.

— Да ну тебя. Имя от одного архаичного персонажа: был страшно умен, прожорлив и распутен.

— А-а... Я в вашей истории не сильна.

«Всё, фьюить! Сто седьмой торговый блок из-за недостачи энергии прекращает приём и отпуск товара. Сообщу, когда наладится», — Урсль отбросила передатчик.

— Пошли. Кофе нового урожая, между прочим. И еще нарезка трёх сортов и сырный стол. На бегемотовом молоке стали сыры делать. И там еще в составе океанская фермерская черепашка, крабик и фейхоа с фенхелем. Не пробовал, наверное? Конечно, кто же тебе такое закажет? Пойдем-пойдем, у меня свои ткани бытия, и ничего не шкрядит.

Гриша отвернулся и сейчас тихонько фуфырил в сторону больших «облаков», появившихся в полумиле на север и плавно поднимавшихся всё выше и выше. Сегодня безветренно и к вечеру жарко. Их будет только больше: розовых, округлых, пульсирующих. Это кварги.

Самки начинают собираться в шарообразные скопления, и это массовое явление в районе Василисовых болот. Здесь без приборов не слышно, но если приблизиться к ближайшему облаку, то слышно и пение — нежное, завораживающее стрекотание: самое начало брачного сезона. Позже скопления приобретут густо-розовый, а затем, выспевая, фиолетовый «прощальный» оттенок. И распадутся высоко-высоко. И каждая кварга, заполучив выбранного самца, вернется к истокам и займется построением гнезда в своей болотной колонии.

Попутно начинает нереститься куча всякой рыбы, прежде всего шипуны, вьюны и болотная форель. Просыпается и остальная живность... птерозавры начинают заглядываться друг на друга, устраивать драчки и парные любовные пируэты.

Наблюдать за всем этим, а еще и слушать или медитировать под рулады крылатиков можно долго. Неспроста к окраинам болот пристроилась серия отелей, ориентированная прежде всего на восстановительный и парный отдых, здесь и лучшие бунгало для новобрачных. Также прилетают и художники, поэты, — кварги могут сподвигнуть сонных муз на что-то новое, достойное. Как только энергетика нормализуется, сразу начнется заезд.

— Так что, занырнем по кружечке? Я выбрала, — Урсль ненавязчиво взлохмачивала роскошные смарагдовые в оттенках рассыпающиеся космы. — Закусочку. Потом и пасьянс разложу.

— Да я поеду, ну, полечу, наверное.

— Да ну?

— Не, ну, правда, Урсль. Уже и конец смены. Бумаги, контейнер я на взлётке возьму, как-то неудобно тебя обременять...

Она рассмеялась — переливчато, завораживающе, как умеют только сигмарианки — полноправные дочери этих мест.

Не было никаких проблем с откликнуться: кофейком и акульими, сырными нарезками, а также пением и танцами «кварги». Высшей, — и какой! — по-взрослому. Никаких этических, расовых, юридических запретов, предрассудков и проблем. Тем более что близкие отношения с сигмарианкой — это и путь к познанию иной чувственности и красоты. А также долголетию, сенситивными возможностям и лучшей адаптации к условиям планеты.

Были другие проблемы и привязки.

Перед глазами всегда вставала Ринга в парке клиники, поочередно высовывающая из-за бамбукового куста то руку, то обнаженную ногу. В голове начинал звучать ее шепот и смех. Память доводила и то событие двенадцатилетней давности, от которого никуда не деться, — история знакомства.

Событие, где, кувыркаясь в двух плоскостях, теряя куски обшивки, в космосе несся джет. Во все стороны летели обломки станции (который из них догонит и добьет последнего человека внутри утлой лодочки?).

Как забыть завывание систем безопасности с сообщениями, от которых в жилах стыла кровь? А перегрузки, тошноту и звон в ушах, кровищу из носа? И отсутствие надежды? Напрочь...

Сколько времени осталось?

И вдруг голос. Женский. Не робота, живого диспетчера. Или кто она?

«Вижу вас, сопровождаю джет. Аэроботы уже с вами, они прикроют от ударов, расчистят сектор. Выстраиваю каналы, сопрягаю траектории. Слышите, я подберу вас. Не отключайтесь. Я рядом». И потом: «Сделайте то, сделайте это».

Мы так и не увиделись, да и, в сущности, зачем?

Расстояния, затык в работе; каждый делал свое дело, исполнял ремесло... И еще: мне не дали допуск для выхода на связь с их ситуационным центром, позже потихоньку выпросил только имя.

А год спустя сам подбирал ее. Утечка радиации и тоже пожар — неудачный запуск новой авангардной спасплатформы... И в длинном списке пострадавших наткнулся на «космоинженер Ринга Феноа». И уволился, рванул, с трудом выцарапав информацию о деталях: седьмая категория — тяжёлые.

И, конечно, не только трагические узлы связывали нас — они точка отсчета; полотно личного ткалось долго. Днями и ночами, грустью расставаний и восторгом встреч.

Мой косяк: не надо в одиночку болтаться по базам в сезон поющих кварг.

Вероятно, она всё поняла; умная женщина Урсль горестно махнула челкой:

— Просто скажи, чем она держит тебя? Я уточняла: карьера слита, только в колонии и пристроилась. Брачный срок вы отжили, потомства нет. Ломаная, пустая. Почему, Алекс?

— Урсль...

— А еще она руководит тобой, своим мужчиной. Контролирует.

— Ты вот не хочешь поруководить, золотко?

Она смотрела укоризненно, поджав губы, такая озаботившаяся порядком в доме и душах своих гномов Белоснежка.

— Мое влияние — это другое. Алекс?

— Почему-почему... Во вселенной столько тайн, Урсль. Я не в силах разгадать даже эту. Личную. И не хочу. Но от кофе не откажусь, если...

Устало развожу руками, смотрю на часы.

— Договорились. Да, собственно, я еще совсем молоденькая, — сигмарианка вертляво чвыркнула. — Подожду!

— Заметано. Эти брови и ноги — первые в очереди! И сердце. Обещаю.

Урсль показала язык и отправилась к холодильникам. Ну и я тихонько за ней на камбуз.

Глядя на удаляющийся, раскачивающийся «жидкой» походкой по коридору торгбазы силуэт, подумалось:

«Только любовь, оптимизм и самоирония с долей хитрости и манипуляций помогают выживать на краю болот в сезон поющих кварг. Да и потом. Весь год».


***

Ситуация с энергетикой нормализовалась, и в космопорту, что в трёх милях, садился первый после бурь межпланетник, тяжёлый транспортник. Наблюдая посадку воочию и на стеновых мониторах, сотрудники традиционно, но при этом совершенно искренне встретили событие аплодисментами. Бегущая строка на сигме и всегалактическом коде несла поздравления островитянам с континентов и орбитальных колоний.

Еще пять минут и инфоблок с огромным табло, чего только не отсчитывающий и не показывающий, громко булькнул, пожелал работникам Центра хорошего отдыха. Инженеры и аналитики, администраторы и программисты, люди и сигмариане засобирались по домам. И вскоре в окнах замелькали разъезжавшиеся авто, стартовавшие флаеры и пассажирские джеты побольше — для обитателей Третьего города; в офисе и на объектах оставалась лишь вахтенная часть персонала.

Ринга отправила «досвидалку» корпоративным респондентам, выключила компьютеры. Вернула папки с бумагами в шкаф, из пульверизатора опрыскала амариллисы, еще немного выждала. Убедившись, что в кабинет никто больше не заглянет, переоделась в спортивное трико, раскатала на полу гимнастический коврик и занялась ногой: бионическим протезом. Немногие здесь знали, что одна нога у начальника отдела вот такая...

Да и к чему подобное знание?

«Этот транспортник, возможно, привез и комплектующие для протеза новой серии. Интересно. Впрочем, совершенно не к спеху и есть грузы и поважнее, подождет».

Отстегнула протез, запустила таймер и честно отработала реабилитационную программу, сегодня короткую — десятиминутную. Еще три минуты на робомассаж ног, уставшей шеи, и всё.

По-быстрому собрала себя и на выход. Пестрый ручеек работников совсем иссяк, и в коридорах, лифтах никого — это по-своему хорошо, непривычно.

«Бр-р-рм» застал ее в самом низу эскалатора.

«Ну что, лечу. Возвращаюсь. Проголодался. Гришка уже нет. Болота начинают цвести — красотища. Мы пару раз спускались, и пока птер рыбачил, нарвал тебе для икебаны цветочки. Лилии в основном, но разные. И пара интересных веток, посмотришь».

— Веток много не бывает, тащи. Лилии м-м...

Она миновала прозрачные автоматические двери, выскочила на залитую вечерним местным солнцем подстриженную лужайку, трусцой устремилась к дальнему пятачку, огражденному по периметру, обсаженному самшитом.

«До Гришки на Василисовых вроде как докопалась троица местных кожистых пацанов, и потом та вот пернатая тварь с оранжевым клювом и черным хохлом... Они злющие, оказывается. Но, представляешь, свалок не было. Наш им всем вьюнов отсыпал-отрыгнул: договорились. А сам потом отлетел в сторонку, в тростник, и ужрался, компенсировал потери. И притом не сильно уделался. Я там его немного оттер, чтобы не стыдно возвращаться. Ха-ха-ха!»

Она продолжала бежать, но теперь еще и смеялась, вытирая слезинку.

Вот и площадка с табличкой «Посадочная только для птеранодонтового транспорта. Смотрите за своими животными. Помывка только в установленных местах».

Ринга остановилась, отдышалась. До края плоскогорья здесь совсем недалеко, каких-то метров триста открытого выровненного скальника. И за ним практически до самого горизонта открывались просторы болот. Отсюда цветение, о котором рассказывал Алекс, не рассмотреть, но видно другое сезонное явление, легендарное.

Высоко-высоко в дымке над поверхностью болот, словно огромные воздушные шары из человеческого воздухоплавательного прошлого, поднимались кварги.

Совсем юные, трепетные, но уже и нерестившиеся прошлогодки. А также возрастные шайни, пережившие голод, безсамцовщину, нападения хищников и атаки штормов, засухи и прочие болотные неурядицы. Обычно шайни включались в танец с пением позже, именно они и образовывали самые красивые и устойчивые насыщенные фиолетовым сферы.

«Сферы воли и зрелой любви», — называли их аборигены.

Она забежала по лесенке повыше на «насест» и всмотрелась в даль.

Силуэт в небе хорошо различим, солнце не мешало, а наоборот, подсвечивало; они приближались. Гришка голосил, и этот скрежет хорошо слышен: наверное, седок подал команду «Сигнал».

Ринга снова рассмеялась и запрыгала на месте, размахивая руками:

«Не рухнуть бы только! Авто, флаеры... Совсем другое дело — встречать, ожидая его возвращения на таком вот насесте, ну или лодочном причале».

Улыбка не сходила с ее лица.

Следуя суточному ритму, солнце и шары кварг всё сближались: солнце плавно садилось, кварги же дерзко всё задирали и задирали свои траектории.

«Бр-р-м. Гриша, там впереди кто-то машет! Или это мираж?»

— Это же я! Я-я, — теперь Ринга уверенно кружилась на бревенчатой полке насеста, смеялась. — Вас встречают! Вас очень ждут!


2026 г.