# Весна меня любовью уколола

Анатолий Павлович Субботин

* * *


Сизиф сизоносый

вновь седлает салазки, -

по откосу скользить метеором,

ласки бреда опять испытать.


Этот бред невесом,

но, как иглоукалыватель,

знает нежные точки на теле

и щекочет в паху.


А салазки крепки,

терпко пахнут, летят, выжимая

слёзы. И малосольный

снег за ними хрустит.


Но чем ветреней вниз,

тем труднее наверх с каждым разом.

Путь обратный - путь на Голгофу.

И однажды (уже скоро)

Сизиф не выкарабкается.


И останется он холодеть

где-нибудь на полдороге в гору.

А салазки покатятся прочь -

других сизифов искать.


1987


СТИХИ ПЕСОЧНЫЕ


Песочные часы, песочные века.

Как из ведра, песок

идёт - и драка в горле!

Осыпаться никак не может старикан

бессмертный - время. А

Иван, увы, в загуле.


Ты, Вань, восстань и врежь по роже из ружья.

Куда нас приведёт

он, ставленник пустыни!?

Мне выпал жребий жрать и видеть миражи,

я выпаду песком в песок и перестану.


Как мне терпеть и знать, что я под колпаком,

где и любовь моя - движок эксперимента!

Мы бедуины, Вань; дубинушку даём

и прыгаем канкан на тлеющих минутах.


Какой эксперимент, когда и цели нет!

Искать повсюду смысл - утеха идиота.

Зачем играть песком - спросите у детей!

Бог мал. Но это ход

другого анекдота.


1989


* * *


Молодым везде у нас дорога.

Выхожу я, мал, и - прямо в дым.

Сквозь него старик блестит, от рога

тоже только что, непроходим.

Есть проспект, но нету перспективы:

не раздавишь. А старик: "Му-му" -

я ещё, мол, хоть куда активен,

я в дороге, я в дыму.

Что поделать! Лёг и я поодаль.

Что же дальше? "Старче, расскажи,

как ты жил, и значит - я по ходу".

"Я не жил, я вкалывал на жизнь"!..

Наркоман! Он перешёл от рога

к иглам. Боже мой, что ждёт меня!

Ждёт не бог: замуровали бога.

Ждёт тачанка, полная огня.


1989


ЗЛО


Снова солнце село. Рецидивист!

Снова на удары и поджоги дефицит.

Сумрачно и тихо здесь. И это значит:

на обратной стороне Земли - иначе.

Зло - мячик. Мы им играем в теннис.

Слово "теннис" произошло от "тени".

Сумрачно и тихо здесь, а там -

полярный день и ток по колючим кустам;

электричество по рогам благородных оленей,

которых пасут их собственные тени.

Такое вот светопреДставление!


Я только мальчик, только зубоскал.

Я шаровою молнией играл.

Переворачивался нА голову с ног,

и, как в часах, ходил во мне песок

туда-сюда, но эту старость зла

я вытряхнуть не смог. О, старичок!..

Пожалуй, только разбив сосуд,

вы остановите песочный зуд.


1990


ПИРОТЕХНИКИ


И перья торжествующе скрипят.

А. Блок


Что держишь, ржавея, держава?

Не серп и не молот - перо!

Чинуш очиненных дружину,

писателей для оборон.

Взлетел пиротехник-поручик,

за ним и другие - на бис.

И в каждой рычит авторучке

спокойствие наших границ.

Пернатым таланта не надо:

куда его в небе зарыть?

Авансом построчно - оплата,

а книгу хоть сразу в сортир.

Они завернулись в папирус,

пестрящий от их же имён.

Но кожу не сносишь на вырост,

и срок её только - сезон.

С бессмертьем - пролёт. Но при жизни

пируй, неживое перо!

В египетской нашей отчизне

навыворот даже добро.

Ну, где ещё встретишь, чтоб в банке

у мумий текущий был счёт,

в то время когда египтянки

живые спадают со щёк.


1990


О КОНСЕРВАХ


Вопрос себе: дано иль не дано?

Но праздный, поздний: всё равно не бросить.

А впрочем, безобиден, словно проседь,

болею себе тихо в чемодан.

И всё-таки мне дан или не дан?

А может, так: зарыл и не заметил.

И вот пишу из-под земли, замётан,

из ящика да в ящик, схваткой над.

У них там схватки и плоды, плоды...

И под руку им стенки не мешают.

Но и они, кто нынче на виду,

в конечном счете, тоже пишут в ящик.

Не открывайте, сыщики, мой ящик:

я уж не тот, уж полуразложён

в моей же желчи. Вдруг она шипяще

на вас запрыгнет. Вам уж не служить...


Спасибо консерваторам консервов!

Я сохранился дО смерти в резерве.


1990


ЧП У ПЕЧЕНЕГОВ, ИЛИ ПОЛЧЕЛОВЕКА


Кто я, что я? Только печенег,

в сечах утративший печень.

Вот такое мне выпало ЧП.

Недругом на старость обеспечен.

Печени, я говорю, нема.

Осталась одна нега.

Но это же полпеченега!

И нечего нежить, эх-ма!

Ну, девки ещё не проблема:

они и сами - лишь пол.

А вот жизнь ПОЛЕВАЯ стала как бремя:

вечный галоп и грубо сервированный стол.

Кому-то - кумыс до утра

и блюда острей полумесяца.

А мне - лишь отвар из трав,

верёвка, чтобы повеситься.

Не узнаЮт и порой даже

бегут меня печенеги,

по этносу вчерашние коллеги,

побросав костры, шатры и телеги.

Я их понимаю: страшно

увидеть полчеловека!


1990


НОВОГОДНИЕ ХИМЕРЫ


Метель не конь, тем более не вороной.

Скорей - сервиз разбегающихся воронок.

Хрусталь и серебро! И праздник сервирован

шипучим блеском и засасывающей игрой.

Игрой ли? Быть может, маскарад

и есть реальность, а будни - лишь сказка.

И оттого так всякий маске рад,

что можно оголиться без опаски.

Неузнанный - не лицемер, а король.

И все мы здесь сегодня короли.

И если пир идёт на нас горой,

то у него гималайский колорит.

Христос воскрес! И - поцелуй взасос,

настоянный на духАх и винах.

Шампанская зима течёт лавиной,

всё через край, точнее, через год.

Моя химера в соболиных мехах.

Меха переливаются, как хамелеон.

Вся речь химеры - только "хи" да "ха".

Она по экономии произносительных усилий чемпион.

Сегодня я особенно сентиментален,

и мой поэт любимый - Северянин.

Мы по метели жизнь свою сверяли,

и бабочками бала улетим.

Играя, ты играй, но не живи игрой!

Брехт не брехал, но вняли ли народы?

Намазывает ночь нас белою икрой -

как хороши, как свежи бутерброды!

Хрустальный мой Христос, звени, звени!

Сыграй нам наше зимнее - не меньше.

А если - вдребезги, я просто заменю,

как ты меня при случае заменишь.


1990


МОЯ КУХНЯ


Что может быть серьёзней шутовства?

Что может быть стихов моих серьёзней?

А шутят за окном, где ни души,

где тьма козлов. Не шуточки, а козни!


А здесь, на кухне, светит светлячок,

цикада-лампочка потрескивает сухо.

Я - мастер кухонных стихов, точнее, кок.

Я утверждаю: истина - на кухне!


Здесь растекается по телу мысль,

и бабочка отбрасывает кокон.

С улыбкой масляной, как у маслин,

здесь надвигаю я колпак глубоко.


А за окном все шутят и - о жуть! -

без понимания того, что шутят.

С такой серьёзной миной! Вот вопрос:

как до сих пор ещё и не взорвались!?


Я им такую хохму испеку,

что сдохнут все /не хохма выйдет, - KOКма!/.

На то и кок, чтоб кокнуть! И куку-

реку, мой папа - Сильвер одноногий!


1990


* * *


Мыслям о тебе не облететь.

О, вечнозелёная порода!

Мне бы так хотелось пожелтеть

и опасть хотя бы на полгода!

Телу быть пристало - наголо,

тело по натуре - гладиатор.

Ты моё решила наколоть:

весь в иголках я, и не погладить.

Ты меня одела, а сама -

просто так, без мыслей, обнажёнка.

Буратино, столбняком сражённый,

я стою. Но я схожу с ума.

Я один. Зима скопила зубы...

Чтобы отвалилась эта хвоя,

нас должно быть неприлично двое.

Приходи, и я тебя забуду.


1990


ОХОТНИЧЬИ РАДОСТИ


Мне снится лес, вылинявший зайцем,

переодетый в парадное. Видимо, я

парад принимаю. На ёлки бросается

лайка, сопровождающая меня.

Всё ей чудятся белки в дозоре.

Но вот, действительно, средь белых ветвей

бенгальский мелькнул и - вверх, как по шторе!

Надо его потушить поскорей.

Но только так, чтоб не испортить шкурку.

С плеча снимаю двуствольный брандспойт,

прицеливаюсь, выплевываю окурок

и - пой, пулька, пой.

Не в бровь, а в глаз. Не волнуйся, Оля,

белку убитую не жалей.

В ирреальном лесу не чувствуют боли.

Притом здесь много разных зверей.

И за этот богатый выпас

я возвожу в генералы мой лес,

рисуя лыжами лампасы

неровно, словно навеселе.

Пока в чугункЕ "доходит" рябчик,

в избушке охотничьей посплю часок,

ощущая бродящий по венам сок,

как у берёзы после зимней спячки...

В общем - полный вперёд! Не сравню

я мой лес даже с девкой ню.

Жалко, Оля, ей-богу,

что ты не можешь побыть здесь хотя бы немного.


1990


ЗАБЛУДИВШИЙСЯ


В четырёх временах года

заблудился, как в трёх соснах.

Хорошо заиметь бы дога,

как говаривал Бунин в нос.

Дог бы вывел меня на дорогу...

Бездорожье и дураки,

как говаривал Гоголь.

Повторять я не какаду.

Дог бы вывел меня, как выводят

на надежде родимые пятна.

Лето, осень, зима и - обратно:

вдоль забора кружу в огороде.

Слева лето, а справа зима.

На ветвях её - птица политик.

Но зима не сосна, а липа,

и политик поёт в колпаке.

Я и сам как упившийся вор,

недойдущий до дому.

Ни вина, ни камина, на дога.

Без вина, а тошнит будь здоров!

Я забуду все буквы на свете.

Память будет вертеть только эти

три /в одном неизменном наборе/,

что начертаны на заборе.


1990


ЛЮБОВЬ ПУЩЕ ЖИЗНИ (К ЗИМЕ)


Дышала в форточку зима.

Зима дышала.

Не злая и всегда за мир,

как будто лошадь.

И мудрая, свернулась в жалость:

- Тепло ли, милый?

- Мне тепло.

Мой форт, мой мезонин несложен,

но снегом ты замазала его.

И в нём горячий есть очаг

и гончая, что у моих свернулась ног.

Горит и тает авторучка на чеку.

И ты мне улыбаешься в окно.

Люблю тебя, зима, как зимогор.

И взял бы в жёны, словно Блок - Россию.

Но я не Блок. Другой. И резус-фактор

встал между нами, обезьяний рок.

Прости меня, медведя-шатуна,

что я топчу твои сияющие залы.

Но, видит бог, уйду не наследив,

как тысячи других, как ты сама уходишь.

Ты хладнокровию меня учила,

а я тебя любви. И под конец

ты спросишь, как всегда: - Тепло ли, милый?

- Да, мне тепло. Прохладно ли тебе?

И в поцелуе первом и смертельном

сольёмся мы наперекор судьбе.


1990


НА РЫБАЛКЕ


Вода скользила, как штампованная фраза,

слюной стекала с вёсел. Будет жор!

Лицо воды встревожилось гримасой,

словив пощечин звуковой набор:

в пылу погони рыбы, как ладони,

за рамки вылетали. "Дать леща!"

Нo тут была и щука, и щеклея,

и язь, и окунь... Всех и не упомнить!

Так открывалось утро. Паротворный

поднялся занавес. И в первом акте

герои завтракали столь активно,

что серебро отскакивало от приборов.

А из-за леса выплывало солнце,

своими плавниками шевеля.

И лишь оно не похлебало солоно,

ведь путь по кругу - зодиак Нуля!

Русалки зазывали в камыши.

Но любо - дорого! Я не пошёл.

Простую рыбку удил для души,

которая играла, как Шопен.

Лежала лодкой на воде душа,

но не надувшись, а расслабясь.

Пришли и пили-ели не спеша,

и неприкосновенные, как ибис.


1990


ТАКИЕ


"Я такая стою, он такой подошёл"...

И торчат они оба "такие".

Хорошо им, завесившим уши лапшой

и глаза не открывшим котятам.

Хорошо им отпугивать нетопырей

и не чувствовать непогоды.

А тут трясёшься от вида перепончатых дней

и космичности огорода!

И не то чтобы ты был их много умней,

просто несколько знаешь эпитетов.

Полузнание - не знание ещё, лишь обман!

Полумёртвый не краше убитого.

Так чего мне завидовать им?

Так чего мне болеть такому?

Наша жизнь - из кувшина дым;

первый джинн получился комом.


1991


ПРОМЕЖУТОК


Я снова взял перо-эх-оперенье.

Лечу, как многоразовый Икар,

по-русски - Ворон. Meж стихий лечу,

как меж стихов. В полёте, как в пролёте.

Вверху - огонь. Стреляет пушка солнца.

Внизу сверкает саблезубая вода.

На ней пиры затеяли пираты.

Валяются кинжал и пистолет,

и между ними течёт вино.

Но стоит вину коснуться оружия,

как оно густеет

и превращается в кровь...

Ни шага в сторону! Спасенье наше - в мере.

И вот прокладываю свой тоннель,

где - розы снов и непрерывность опер.

Но силы устают, стихает норов,

кончается завод на 300 лет.

А дальше - всё равно: магнит ли магмы

притянет в небеса иль море умертвит.


Прощай, пролёт мой, жизни промежуток!

Ты так и падаешь на рифму "жуток".

Мне остаётся тьму твою сводить

цветами снов и фейерверком шуток.


1991


МЕТЕЛЬ


Вращенье гончарного круга,

где водоворот белой глины

принимает очертанья кувшина

в туче искр: сразу обжиг идёт.

Но лишь боги горшки обжигают.

Кувшин разлетается роем песка.


Взрывы петард вытягиваются на носках,

но у них нет будущего.

Как комары, они живут до первой крови.

Их размывает общая кутерьма.


Это лезет лизаться язычник-огонь.

Это пена летит из брандспойтов.

Это ветер, посыпанный порошком,

перестал быть невидимкой.


Завихренья. Метанье туманов.


Творенья растворяются впотьмах,

едва успев возникнуть.

Творец-экспериментатор помешивает в колбе.

Это - помешательство.


1991


* * *


Я ищу свою любовь в полях.

Нахожу и тут же вновь теряю.

Что же это?! Я так не играю!

Но опять кричу её, нахал.

Я свищу свою любовь, резвясь.

Вот она ко мне несётся шибко.

Дым земли столбом дрожит. Ошибка!

Это всего лишь бомба взорвалась.


Где же ты, кого люблю в полях?

Навстречу - только разный мусор:

то пушки пышно с пристани палят,

то кости, скинув трепетное мясо,

валяются повсюду нагишом.

О, закройте свои бледные ноги!

Ведь я ищу свою любовь в сердцах.

Заглядываюсь на людей: она - не она?

та - не та? мечта или суета?

Гюльчатай, покажи, пожалуйста, личико!

Я хожу по полям, как убитый.

Смотрю, кого бы мне тут полюбить.

- Простите, вы случайно не любовь?

- Нет, я бровь.

- Тогда, наверно, ты любовь? - Нет, я вновь.

- Ну, наконец, мне встретилась любовь!

- Дурак, я кровь!

- И вы, конечно, тоже не...

- Я любовь, и не простая, а голубая!..

Вышла мадьярка на берег Дуная.

Однажды, пролетая над полем,

я вдруг подумал:

хорошо бы, эдак, кого-нибудь полюбить!


1992


ЗОВ ЗВУКА


Труп слова распался на звуки...

Посмотрим, куда меня звук заведёт.

Конечно, не на завод,

а в дикие забытые дебри,

где рядом обрез и берёза,

связанные не смыслом паучьим,

а цепью железных созвучий.


Пуля летела так медленно,

что успела пылью покрыться.

Рекрут, парень крутой

её не дождался

и закрутился в воронке реки.


Девки, не верьте грязным дожам,

а верьте дождям,

обмывающим ласково тело.

Впрочем, и грозы сейчас грязны.


Парниковые парни,

парики не спасут вас.

Чук и Гек подросли

и заняли первое место

по обрезанию скальпов.


Я заблудился и маму зову.

Вместо мамы

ко мне кабан подбегает,

он ведёт за собою кабак,

а за ними - бакен с бакенбардами,

а за ним - люди на салюте

(или на блюде, на блуде, на Малюте

Скуратове - всё равно).

Дальше - длиньше: маячит труба,

в которую я вылечу,

как ведьмак,

и дым - баю бай! - меня укачает.


Полюбил я отечества дым,

эти трубки вождей - крематории.

Хорошо умереть домовым,

а не лешим, не подзаборием.


Горько быть пешкой,

а быть горьким тоже не сладко.

В Горках Ленин - лёжкой.

Когда б не лень,

что б Троя вам,

ахинейские мужи!


По реке плывёт парик.

Что тут невесёлого?

Парень к дивчине приник,

обнаживши голову.


Оселедец селёдкой свисает со лба

третий ус дополнительный щёкот

третий глаз третья судимость.

Не раскачивай лодку, осёл!


Золото глотки, но - ах! -

свинец на губах.

Это свинство.

Это свинг.

Меня несёт.

Когда б не этот понос речи,

очищающий организм,

я бы наложил на себя руки...

Прости мне мой детский каприз.


1998


* * *


Предо мною двойная весна:

время года и детский сад.

Малышня и трава соревнуются в беге зелёном...

Побег из небытия

так хорошо начинался!

Детский сад в светский ад

перешёл слишком резко.


Наверно, есть карма реки.

И если бы вырос на Сене,

всю жизнь бы валялся на сене

и видел красивые сны.

Но меня выплеснула Кама,

и вот я - каменный гость,

по совместительству комик.

В зубах моих кость,

в глазах моих злость.

Я вижу, что мир этот в коме

глубокой лежит,

и я, как и он, камикадзе.


Наверно, есть шарм тоски.

Веселье, идущее маршем, придурковато.

И если смеяться, то смеяться по-чёрному.

Тоска мне идёт, как шрам боевой.

Я тосканец.

Не променяю свой умный ад

на детский, надеюсь, сад.


1998


* * *


Царю Кощею надоело жить.

Но он забыл, где смерть его лежит.

Под дубом ли зарыта, как свинья?

В яйце ли, в зайце, в утке ли, в игле?

Дубов (гуляем рощей) до фига.

И зайцы с каждым часом всё наглей.

И улетают яйца на закат,

и утки шутят: на игле сидят.


Кощею гадко, хочет всё забыть.

Во сне он видит ямы да гробы.

Но просыпается - и чёрт бы их побрал! -

его подхватывает прежний карнавал.

Он ничего не ест, лишь яды пьёт,

бросается стремглав с высокой башни,

костлявой грудью лезет на копьё

и встречному сулит большие башли,

моля и требуя: "О, милый мой плебей,

убью тебя иль ты меня убей"!

В него стреляли, жарили огнём

и гусеницами танка трамбовали.

Но скоро снова было всё при нём,

вновь собиралась пыль - на карнавале!


Его бессмертию завидуют ослы.

Бежит от них Кощей на край земли.

Ему доверие внушает лишь гранит,

он как с живым с гранитом говорит.


1998 г.


* * *


Весна меня любовью уколола.

И сердце распустилось, словно роза.

А прежде в организме было голо,

как во саду, опавшем от мороза.


Я розу-сердце, красное от крови,

хочу нести и девушкам дарить.

Но, в зеркало взглянув, сдвигаю брови:

увы, меня нельзя уже любить!


Ввалились щёки и взор померк.

Амур жестокий меня отверг.

Теперь уроки даёт мне смерть.


Весна! Бегут ручьи, летают мухи.

Я еле-еле ноги волочу.

Мне не догнать ни девки, ни старухи.

Я отдан невидимке-палачу.


Прокисли соки и взгляд уснул.

Амур жестокий, ты обманул!


2001


ТУРНЕ ВОЗМЕЗДЬЯ


Апрель. Разлив. Шалаш. Ильич

уху готовит, словно бич,

научно выражаясь - люмпен,

которого никто не любит.

А он охотник и рыбак:

и видит глаз, и ухо внемлет.

К нему не подкрадётся враг.

Он обошёл моря и земли.

И тут полено он зажёг,

из искры возгорелось пламя,

и варит, варит котелок,

и тезисы текут ручьями.


Но всё равно его никто не любит:

ни зверь не прёт, ни Надя не плывёт.

И ходоки сошли бы на безлюдье,

но на печи они не ходят круглый год.

Лишь изредка какой-нибудь Пахом

к его костру случайно забредает,

но, встретив плешь, сверкнувшую умом,

тотчас же в ужасе и мраке пропадает.


Турнули из Европы Ильича

(так начинается турне возмездья!)

за то, что он чинов не различал

и на осле по городу не ездил.

И Петроград ему не рад.

Встал медный конь, его заметив, на дыбы.

Тогда Ильич сказал коню: "Аристократ,

пусть рванное трико, мы не рабы!"


Тогда Ильич сокрылся в шалаше

и пил вермУт девятого разлива,

и написал турецкому паше,

чтоб выслал броневик ему красиво.

И он красиво встал на броневик.

Пред ним Сенатская шумела площадь.

Он произнёс свинцовый черновик

и пересел на медную ка-лошадь.

Так Петроград

стал Ленинград.


2001


КОСТЬ


1

Как не любить тебя: ты так худа.

И дождь идёт худой, костлявая вода.

И я сижу - художник, чистый дух -

играю в кости; цифра больше двух

не выпадает. Это хорошо.

Есть ты и я, а остальное - порошок.


2

Вспомянем, братья. Дело было так.

Ревела буря, матерился мрак.

Семеро графов подскакали к кладбИщу.

И сторож нас спросил: чего мы ищем?

Невесту! - молвил кто-то из нас.

И молния, как трещина, сверкнула.

А сторож, как фонарь, погас.

И нас читать надгробья потянуло.

Поцеловав по морде лошадей,

с собой не захвативши фонарей,

мы, как слепые, пальцами читали,

но попадались нам: то хан Гирей,

то Бармалей, а то товарищ Сталин.

Наконец, один крикнул: эврика!

Мы подошли и нащупали милое имя.

МЁРТВАЯ ЦАРЕВНА зовут её, нашу невесту.

Прежде чем взяться за дело, мы почистили зубы.

И вытащив сапёрные лопатки,

вокруг могилы обойдя вприсядку,

мы сдвинули гранитную плиту,

из-под земли достали красоту.

В хрустальном ящике она лежала,

прекрасная, как снежный перевал,

без шпаги, без плаща, без одеяла.

И мы в неё влюбились наповал.

Царевна кулаком стекло разбила,

восстав, коснулась поцелуем наших уст.

И нас тотчас же сильно зазнобило,

и ожили мы сильно ниже чувств.

С тех пор живём с царевною в землянке.

Она - султан, а мы - её гарем.

И никому не делаем подлянки.

В любви и мире вечно не старем.


3

Подруга дней моих суровых,

наложница мрачных ночей,

зачем живём мы безголово

в окруженье кирпичей?

Надеть бы шапку-невидимку

(беда ведь, не на что надеть!)

и в голубой растаять дымке,

как сон, как утренняя плеть.

Не видеть собственный живот,

гулять по улице нагими,

тебя любить наоборот -

на ощупь лишь, забывши имя.

Слушай, ведь ты же романтик,

поскольку у нас роман.

Повяжи на головке бантик,

я на шею надену аркан,

и пойдём купаться в Лете,

пока нас не ругают наши дети.


2001


* * *


Моя любовь - не струйка дыма,

моя любовь - фонтан огня.

А ты идёшь ногами мимо

и любишь чёрного коня.

Опомнись, Катя, ты - царица,

ты - знамя и лицо страны!

К лицу ль тебе с конём водиться,

к тому же - цвета сатаны!?

Ты не какая-нибудь девка.

Скорее разлюби его

и пересядь ко мне на древко,

оно, ты знаешь - ничего.


2001


ВРЕМЯ


1

Время - грозный часовой,

за плечами - вечность.

Кто идёт? - кричит он. - Стой!

Иначе, покалечу.

Отвечаю: в доску свой,

разве ты не видишь?

На луну пройти позволь,

где молчат на идиш.


Говорит: скажи пароль.

Я пароль не знаю

и гадаю: может, соль,

а может, гималаи?

Нет, не то, - сказало время.

И раздвинув пару стрел,

как амур большой гарема,

словно ножницами, темя

мне отрезало, пострел!


Я упал, себя не помня,

и очнулся на луне.

Вот так номер! Я не понял,

ведь время запретило мне.

Бог погладил моё чувство

и сказал: учи лося!

Ты, дурак, не верил в чудо,

вот оно случилося!


2

Время на часах стоит

и идёт по кругу.

У него усатый вид,

пульс - на всю округу.

Кто идёт? - он мне кричит.

Я ему на идиш:

это ты, дурак, идёшь,

я стою, как видишь.

Даже не стою, - лежу,

даже не дышу уж.

Походящий на лапшу,

я твой, время, ужин.

Разбросало ты меня

силой центробежною,

словно махоньких робят

на лугу на бешеном.


2001


СЧАСТЬЕ БЕЗ УМА


"Стихи должны быть глуповаты!"

Я много лет стихи пишу-с,

и стал такой аляповатый,

такой улыбчивый француз.


Люблю совсем простые вещи:

чаёк, шампанское, балы,

блестеть в кругу красивых женщин.

Дуэли наши тож милы.


Бывало эдак вот перчатку

швырнёшь обидчику в лицо,

попьёшь чайку, пойдёшь вприсядку,

наденешь барышне кольцо...


А карты, господа, а карты!

Шестёрка, дама, туз, король,

и трубки дым, и огнь азарта,

и круглый выигрыш порой.


А если иногда взгрустнётся

и мысль о смерти набежит на голову,

возьму перо, и снова встанет солнце,

и жизнь такая милая и голая!


2002


* * *


Наконец-то я постарел,

наконец-то я поглупел,

наконец-то мне хочется жить

и отчизне костями служить.


2002


* * *


Полюбил молодку дед.

Деду 80 лет,

он ещё не старый,

он ещё с гитарой.


Скушав парочку котлет

и наняв кабриолет,

он подъехал к дому,

где жила его истома.


Как приличный джентельмен,

ихний благородие

расчехлил свой инструмент

и завёл мелодию:


"Я с тобой едва знаком.

У меня на сердце ком,

в голове - бессонница.

Хотца познакомиться.

Выйди, выйди на балкон,

ну а лучше - ниже.

Дай мне руку с молоком,

я тебя не вижу.

Я ещё лихой старик,

полный скипидара.

Посмотри на мой парик,

оцени гитару.

Я куплю тебе монисто.

Выходи за гармониста.

Выйди, выйди за балкон.

Я пылаю, как дракон".


Но дева не услышала сокола,

потому что жила высоко.

До 9-го этажа

не долетела его душа.

В старике от огорченья

встало красное теченье,

и, пеняя на судьбу,

он вернулся домой в гробу.


А всё бы вышло веселей,

проживай они в селе,

где дома не заносятся

и девки, как ангелы, над стариками не носятся.


2002


* * *


Осадок пыли

на моём полу.

Засада были

на моём балу.


Лежит, не тает

времени ковёр.

Мечта густая

больше не король.


Танцуйте, гости -

к чёрту короля!

Пускай на горле

пыльная петля.


И пляшут гости,

поднимая пыль.

Забыты кости,

не видать костыль.


Из сада веет

аромат вина.

И девки-феи

обнимают нас.


2002


* * *


В 30 лет алкоголик,

в 45 - импотент.

Что же ты, братец кролик,

вырыл норку в момент?


Погулял бы ещё по лугу,

пощипал бы ещё траву.

Почему же ты жизнь-подругу

променял на халву?


Почему против солнца

ты, как спринтер, побег?

А вокруг марафонцы

мирно щиплют побег.


Что молчишь, как икона?

Или вовсе ты глуп?

И, хлебнув самогона,

зарываешься вглубь.


2003


* * *


Клён

влюблён,

сосна

влюблена,

берёза

как роза,

ясень

в экстазе,

ель

расправляет постель...

Только дуб

огню недоступ...


2003


О, РУСЬ


О, Русь! О, грусть! Кругом - всхолмление,

и в каждой горке пулемёт

не похоронен, нет, - живёт,

глядит и дышит в щелку мщения.


О, Русь! О, пусть Ильич не похо...

слетает с горки на салаз...

Нам хорошо, ведь нам не плохо.

Эпоха нас целует в глаз.


Лежат безбожные могилы,

а потому что нет на них креста.

Вонзает солнце в землю вилы

лучей. Земля как береста,

а в смысле вспыльчива и нервна.

Какая степь! Какая пыль!

Увы, в гробу лежит царевна!

Какая на душе ковыль!


Мы все, закованы в железо,

с шеломами на головах,

идём, бредём врагу на страх,

копьём бряцая и протезом.


2003


СОВЕСТЬ


Я не прощу себе, что как-то

на папу поднял я кулак.

Мне не забыть рукоприкладства.

Дурак я был, какой дурак!


Ну папа пил, ну скандалил,

но в общем-то больной старик.

А я его рукой ударил.

Какой позор, какой тупик!


Зачем я в тот же миг не помер!?

Зачем, из шкафа ножик взяв,

он не исполнил зверский номер,

а положил обратно в шкаф!?


Он пожалел меня, о, мудрый,

а я его не пожалел.


2003