# Легион

Аноним Сысоев

Герои "Повести без названия" снова с нами: Алик летит со Светланой на Азоры, в Париже они встречают Жанетту, и герою удается еще пройти первичные тесты в Иностранный Легион. Но и по возвращении в Питер жизнь продолжает предлагать им сюрпризы и нештатные ситуации.

## Глава 1. Легион

"Повесть без названия", часть вторая.


Если порыться в сети, то оказывается, что текстов с заглавием "Повесть без названия" написано не так много. То есть написано их, возможно, и больше, но поисковики их отчего-то не находят, как будто бы их нет и не было. Есть "Поэма без героя" - но это другое.

Из известных работ вспоминают Петра Ванченко, у которого герой после аварии пытается восстановить свою личность, затем женщину Хаву Волович с ее мемуарами о сталинских репрессиях, лагере и ссылке и, наконец, повесть Виля Липатова, который источники называют социально-психологическим очерком, "исследующим сложные морально-этические проблемы".

Липатова и ругают и хвалят: дескать, там у него есть излишества живописности с неестественной интенсивностью, и она, мол, мешает выявлению общего замысла произведения.

Это, конечно, печально...

Ну и еще много чего ставит в упрёк автору критик, признавая, однако, что есть в тексте и "замечательные страницы" - вот бы узнать наперёд какие, чтоб не читать повесть от корки до корки...


У нас, понятное дело, всё обстоит иначе: формат политического фарса обязывает, так сказать, вести повествование "на грани фола", если использовать спортивные термины. По счастью, пломбированный вагон остался в первой части текста, и здесь мы позволим себе лишь отдельные исторические вкрапления, то есть речь в целом снова пойдёт о радиоканале и его, как говорится, команде - что у них там происходит между собой, а также при взаимодействии с внешним миром, то есть, можно сказать, с чужеродными структурами и векторами.

Кстати, с вкраплениями исторических эпизодов стоит проявлять осторожность: они не всегда и не всем удаются - даже вон у маститых Стругацких в "Граде" Энгельберт Дольфус выведен каким-то жалким придурком, а супруга его Альвина - потаскухой, которую выдуманный авторами Чачуа волочит за собою туда и сюда как вещь, наподобие старой растрёпанной тряпочной куклы.

Зачем это понадобилось братьям-фантастам, и кто такой этот Чачуа, ради которого стоило поступиться правдой - автору неясно. Единственное, что можно поставить в упрёк Дольфусу - это его малый рост, который, однако, не помешал Энгельберту, незаконнорождённому крестьянскому отпрыску, дослужиться в Первую мировую до оберлейтенанта, командовать взводом пулеметчиков и получить восемь медалей за храбрость. Женился он в неполных тридцать и был к тому времени уже секретарём "Крестьянского союза", то есть реальным австрийским политиком.

Дольфус, кстати, ровесник Цветаевой, если это кому-нибудь интересно и он желает расставить себе зримые исторические ориентиры...

И вот в 1922-м Марина Ивановна отправляется в эмиграцию во Вшеноры, поскольку Сереженька получил стипендию в Праге, а Дольфус как раз оканчивает Венский университет по факультету права и получает степень доктора. Когда в 1934-м нацистские путчисты Отто Планетта и Рудольф Прохаска прострелили Дольфусу шею и дожидались в его кабинете, пока он истечёт кровью, "Дольфюсиха" находилась не в объятиях условного Чачуа - Альвина Дольфус, урождённая Глинке, гостила с детьми в летней резиденции Муссолини - и вовсе не как заложница кровавого тирана, а как супруга федерального канцлера Австрии...

Или вот Бундесрепублик, как ее называют местные жители с ударением на последнее "и". Автор однажды наткнулся на этот сюжет в немецкой исторической книжке - оставалось только буквально перевести на русский фамилии персонажей, и получился скетч... ну, или стэндап, хотя и не вполне экспромтом. Да и всё ли на стэндапах происходит действительно экспромтом?!

Вот эта печальная при всей своей фарсовости история...

"Вагинин и Кабаньк" сидели в столовке бундестага и кушали жидкий супчик. Шел пятый год войны - супчик в столовой за эти годы сильно пожижел. И была суббота 9-го ноября 1918-го года".


Вагинин - это Филипп Шайдеманн, известный тогда политик-социалист. Шайде - по-немецки не только вагина, но и ножны холодного оружия, так что Вагинина можно называть также и Ножниным.

Кабанько - это Фридрих Эберт, тоже политик и коллега Шайдемана по партии.


"За окном бесновался народ в виде рабочих и солдат в шлемах с шишечками; люди шумели из-за отречения от престола кайзера, местного федерального царя.

- Ура! - кричали рабочие.

- Ура-а-а! - кричали солдаты с шишечкой.

Вдруг в столовку ворвался народ - рабочие и солдаты - и прокричал:

- Вагинин и Кабанько! Вы должны скорее сказать речь, а то случицца беда!

Вагинин и Кабанько поднялись из-за супа.

- Я не пойду, - сказал Кабанько.

- Ты шо? - удивился Вагинин. - Там Раб Любви вот-вот объявит Советскую Республику. Или ты хочешь сделаться провинцией Кремля?!"


Раб Любви - это Либкнехт. Перевод опять немножко неточный, но так наш скетч выходит смешнее.


"- Ну и иди себе... - возразил Кабанько.

- А я лично - никогда! - сурово насупил брови Вагинин. - В смысле провинцией... Еще этого нам не хватало...

И он кабанчиком метнулся на местный балкон, где уже маялся кто-то, не знавший какую бы сказать речь.

- Товарищи! - громко закричал голосом Вагинин. - Камрады! Тевтонский народ всё-всё победил! Да здравствует Республика!!!

И ушел обратно в столовку. И там они с Кабанько снова принялись за простывший суп.

Через примерно двенадцать минут местного времени в столовую бундестага опять ворвался народ в виде рабочих и солдат с шишечкой.

- Вагинин провозгласил Республику! - кричали люди не своим голосом. - Ура!

- Это правда? - тихо спросил Вагинина Кабанько, разглядывая в тарелке остатки супа.

- А шо? - искренне удивился Вагинин.

- Чем быть Тевтонии - республикой или чем-то еще - должен решать конституционный комитет, а не ты, козлина...

Вагинин конечно тут же люто обиделся, а Тевтония... - она так и осталась республикой. Всё это чистая правда, хотя может показаться что ложь".


Но вернёмся к сюжету. Наш герой, звукотехник на радиоканале и начинающий журналист, которому его шефиня, журналистка уже матёрая и отчасти в возрасте, давно делала знаки тембром голоса и кое-какими движениями, решился, наконец, пригласить ее слетать вместе на Азоры - причём через Францию, где у него имелось небольшое дельце.

Чтобы обсудить детали, Света ближе к ночи пригласила героя к себе.


...Утром я сперва потихоньку открыл один глаз и немного порылся во вчерашней газетке в четыре полосы, лежавшей рядом на тумбочке у кровати.

Света, или Светик, как она еще со вчерашнего вечера начала у меня называться, притворялась спящей, но по дыханию ее было ясно, что она тоже проснулась и что ей тоже неловко встречать утро в постели с полузнакомым человеком.

На вид она была ничего - разве что волосы за ночь сбились в колтун да под глазами явственно наметились какие-то сизые мешочки.

- Сегодня международный день супа, - вполголоса объявил я. - А еще умер Курт Кобейн и у Ленина вышла книжка "Развитие капитализма в России", но это веком раньше.

- А ты оказался ничего, - цинично сообщила в ответ Светлана. - Даже несколько лучше, чем я ожидала.

- Всё в деснице Господней, - без выражения отреагировал я.

- И не надо сегодня про Ленина, - продолжила моя новая... даже не знаю, как это назвать.

Я покорно кивнул.

- Сварил бы ты женщине кофе, звукооператор, - продолжила она и потянулась, неприятно захрустев суставами.

- Уже лечу, моя королева! - фальшивым со сна голосом протрубил я, поднимаясь с постели.


Пока в кухне варился кофе, а Света плескалась под душем, я набрал Феликса Песьеловского, афериста по разным вопросам.

- Ну что, узнал? - без предисловий спросил я.

- Узнал конечно, - тут же ответил он. - Подъедешь в "Тальк-Мандо - восточные единоборства", это на Кирочной, возле Таврического - и там спросишь Жозефа Парниковича. Он только что отслужил пять лет в Легионе и всё тебе расскажет. Скажешь что от меня...

- Ясен перец, - закивал я в трубку. - А то с чего бы Парникович стал делиться со мной такими секретами.

- Бывай, - завершил разговор Песьеловский. - Двадцатку зелёных будешь должен. И Жозефу, кстати, вежливо передашь пятьдесят баксов. В конверте и незасаленными купюрами.

Мы положили трубки.


- Я на работу, а ты? - без выражения поинтересовалась Светлана, когда с нехитрым завтраком было покончено, а кофе выпит.

- А я в "Тальк Мандо", - загадочно сообщил я, ожидая расспросов. - Сегодня у меня выходной.

- Большому кораблю - большое плавание, - глядя в окно, в которое билось косое утреннее солнце, задумчиво проговорила Света и принялась собираться на службу.


Парникович оказался каким-то загорелым до черноты то ли семитом, то ли арабом опасного вида - весь в шрамах до плеч и с какими-то загадочными наколками неясной семантики: стрелочками, чёрточками и группами синеватых точек.

- Я от Феликса, - вполголоса пояснил я.

- Занимайтесь! - рявкнул он полудюжине подростков, давивших друг другу кишки на татами. - Пойдем... - И он указал в сторону тренерской.


- Без обид, парниша... - начал он, когда мы уселись за облезлый стол в пропахшей потом унылой тренерской комнатке.

- Какие обиды! - развёл я в стороны ладони.

- Слушай сюда, - продолжал Парникович. - Если ты мечтаешь увидеть мир... - забудь. Если ждешь от Легиона выводка девок-поклонниц и вольницы - то ты ошибся. Если же ждёшь денег... - Он на секунду задумался. - Здесь такие же деньги можно поднять безопаснее. Не забывай, парниша: пять лет! - Он поднял кверху палец. - Ты продаешь себя на пять лет, и первые полгода это муштра и нагрузки, которые человек со стороны не в состоянии себе даже представить.

- А потом? - промямлил я.

- А потом либо скука в казарме - это практически безвылазно... или реально смертная опасность, когда тебя везут ночью в трюме в каком-то тщедушном кораблике на высадку в чужую страну и ты уже весь изблевался от качки... - Он перевёл дух. - А потом ты ползёшь на брюхе по джунглям в полной выкладке, а на тебя охотятся какие-нибудь повстанцы. Короче... я тебя предупредил. - Парникович скроил убедительную гримасу. - Если ты не прирожденный солдат, то в Легионе тебе делать нечего.

- Хотелось бы всё же попробовать... - снова промямлил я.

- Тогда всё легко, - оживился тренер Жозеф. - Приезжаешь во Францию - и дуешь прямым ходом в Обань. Это под Марселем, пишется вот так... - Он нацарапал на листке бумаги название по-французски. - Раньше туда даже билеты на поезд давали бесплатно, не знаю как сейчас.

- Класс, - покивал я.

- В Париже тоже есть вербовочный пункт, но там всё пожёстче и больше шансов, что просто не примут. Каждому охота записаться в наёмники, не выезжая из столицы, - вот и валят туда кто ни попадя.

- Понятно.

- А так... ну что? - продолжал он. - Пункты работают круглосуточно. Приходишь, сдаешься, тебя прогоняют по Интерполу, всё записывают, потом дают майку, треники, зубную щётку. А наутро - тесты. И еще неизвестно, сколько тебя будут тестировать.

- А если была судимость? - забеспокоился я.

- Я же говорю: по Интерполу! - посуровел тренер. - Скрывать мелкие судимости, кстати, тоже не стоит - это может выплыть, и тогда скорее всего выгонят, даже если ты уже сколько-то прослужил.

- А французский? - наконец спросил я о заветном.

- По сути у тебя на него пятнадцать недель - пока длится учебка. Дальше все разговоры только по-французски - это уж как хочешь. И за базар на своём языке реально жёстко наказывают.

- Жесть, - проговорил я.

- Ну вот и думай, парниша: стоит ли оно того - чтобы за тысячу баксов в месяц продаться на пять лет в опасное рабство, - закончил разговор Парникович.


Домой из "Восточных единоборств" я ехал весь смутный и раздосадованный: еще недавно казавшийся прикольной игрой жизненный поворот представал теперь в серьёзном и довольно зловещем свете.

"Надо всё же попробовать, - успокоил я себя, подъезжая к дому. - А вдруг я просто провалюсь на тестах..."

"Света тебя ждать не будет..." - предупредил внутренний голос.

- Вчера еще вообще не было никакой Светы, - проворчал я полуслышно и полез вон из дверей остановившегося троллейбуса.


- Прямой самолёт на Азоры есть из Парижа, с "Шарля-де-Голля", - доложил я Светлане, набрав ее по рабочему телефону. - Два раза в неделю. Вылет в два часа дня, в полёте 4 часа. На месте при этом будет не шесть вечера, а только четыре.

- Почему? - вдруг удивилась она. - Снова какая-то аномалия? Как у нас с Ильичом и Катей?

- Еще полно прямых рейсов из Лиссабона, - продолжал я, решив сгладить неловкость. - Но мы ведь, похоже, не говорим по-португальски?

- Не говорим, - подтвердила моя пассия.

- Тогда летим из Парижа, - с облегчением проговорил я. - Продолжать разрабатывать проект, королева?

- Продолжайте, оператор, - хмыкнула она в трубку. - Сегодня в двадцать один ноль-ноль жду у себя. - И зазвучали гудки отбоя.

"Нахер тебе это надо?" - внятно прошипел внутренний голос.


В пять мне позвонила Людочка.

- Я еду? - на всякий случай уточнила она.

- Погоди, детка, - промычал я в трубку с деланой озабоченностью. - У меня еще полный стол документов под вёрстку. И всё срочное...

- Нуу-у... - скривилась она. - А я уже настроилась.


- Ленин куда-то пропал... - хмуро встретил меня на канале Хромов, когда я с кучей полуготового материала явился туда с утра пораньше в надежде спокойно поработать: вторая ночь со Светланой окончательно выбила меня из графика.

- Может, это и к лучшему? - глядя в никуда, меланхолично предположил я. - А Злата Ионовна?

- Эта, кажется, стушевалась еще третьего, - сообщил Хромов. - После того как я уехал без нее в Купчино.

- Так ты ее не того? - изобразил я непристойный жест, желая выказать мужской и человеческий интерес к личной сфере товарища.

Хромов скривился и, развернувшись, двинулся в сторону кофеварки.


Светочка явилась на службу с большим опозданием, хотя выехали мы от нее вместе и разошлись только на полдороге, договорившись пока что таиться и не вызывать в коллективе справедливые сплетни.

На исчезновение Ильича она отреагировала очень по-своему, выказав недюжинные познания в истории пролетарской революции.

- И на здоровье! - заявила она. - По мне так и вообще могли бы не приезжать... весь этот пломбированный вагон. - Она перевела дух после наших тридцати ступенек без лифта. - Вы читали его первые приказы после восстания? Там же почти всё о расстрелах! Так он ещё и сюда заявился какой-то бесовской силой, варнак каторжный...

Брови ее умилительно хмурились, и я заметил, что двух ночей с нею хватило, чтобы возникла незримая связь. И даже зависимость - хотя признавать это и не хотелось. "Ты отгребёшь еще по самые помидоры", - скептически сообщил на это внутренний голос.

- И кстати, Люда... - продолжила наша журналист и ведущая. - Вам будет простое задание: найти недорогого попа и всё тут как следует освятить... или как оно там называется?

- Будет сделано! - вытянулась волонтёрка, выставляя вперёд скромно развившуюся грудь. - Разрешите выполнять?

- Выполняйте, - важно бросила ей Светлана.

- А можно священника с Пестеля? Из собора? - вдруг заинтересовался таинством Хромов. И тут же добавил: - Там хороший поп... отец Сергий, Серёжа по-нашему.

- Давайте Серёжу, какая разница, - отмахнулась Света и снова повернулась к Людмиле. - Вы поняли?

- Я сейчас напишу записочку, - захлопотал Хромов.

- А может они как-то пронюхали, что провалились во времени?.. - начал я. - Ну, эти... как их назвать? Революционеры-попаданцы.

- Ага! - ядовито улыбнулась Светлана. - И теперь упросили пруссов отвезти их обратно.

- То есть я не беременна? - вдруг подала голос Катя.

- Всякое может быть, - хмыкнул Хромов, отрываясь от записки попу Серёже.

- А с вами, Екатерина, мы еще поговорим отдельно, - тут же откликнулась моя королева. - И не про связь с Зиновьевым - это меня не касается... а про митинг со странными лозунгами, который вы устроили у Финбана.

Катя потупилась и всеми силами изобразила скорбь и смирение.

- Вы хоть понимаете, что бросаете тень?! - всё больше распалялась Светлана, накручивая самое себя. - И в любую минуту здесь могут появиться... ну, сами знаете кто.

- Крестоносцы, - вполголоса предположил Хромов.

- Спецслужбы, Хромов! - прошипела Светлана. - И канал просто закроют. Вместе с журналом. Вы так явно жаждете потерять работу, Хромов? Или, может, мечтаете оказаться на нарах в Крестах?

- Нет, - лаконично ответил мой приятель.

И Светлана, молча развернувшись на каблуках, проследовала в свой кабинет, напоследок внятно хлопнув за собой дверью.

- Чума какая-то происходит, - печально обрисовал Хромов положение дел.


Билеты от Парижа до самого крупного азорского острова Сан-Мигель по цене оказались на удивление доступными. "А до Парижа доедете в фуре, с дальнобойщиками, схоронившись от погранцов среди груза, - тут же подсказал мне внутренний голос. - Хромов это легко устроит".

И я принялся искать билеты в Париж.

Следует напомнить читателю, что речь идёт о событиях почти тридцатилетней давности. Трудно поверить, но ни интернета, ни мобилок тогда не было и в помине - мобильник назывался радиотелефоном, весил чуть ли не полпуда и таскать его надо было в особой холщовой сумке, из которой торчала антенна армейского вида длиной в человеческий рост. "Искать билеты" значило тогда звонить в одно за другим турбюро и спрашивать, спрашивать, спрашивать. Слава богу, что хоть шенгенские визы наш невидимый шеф открыл нам, работникам прессы, бессрочно и практически даром. Теперь предстояло выклянчить у него две недели отпуска, не вызвав подозрений в сговоре со Светланой и не давая повода для сплетен. "Если б не Легион, то можно было бы решить что ты спятил", - процедил на это внутренний голос.


Против путей провиденья бессилен даже такой человек, как Маск. То есть "вода дырочку найдёт" - если это угодно провиденью и вообще высшим силам. Вон ведь как было с Пилатом: он просто почувствовал своею душой кавалериста, что Иисус из гордости богочеловека не станет подставлять вместо себя двойника, как сделал это Александр Первый, наслушавшись советов девицы Ленорман, - и прятаться от судьбы в лесах... - нет, Иисус пойдёт до конца, против всего Учёного Синедриона - а значит будет распят толпой, бессмысленной и беспощадной. О чём же тогда хлопотать? И Пилат умывает руки.


С отпуском всё получилось просто на удивление.

- Стрёмно, - сообщила Света, переговорив по телефону с шефом. - Знаешь, что он сказал?

- Ну? - забеспокоился я.

- Вот и посмотрим, говорит, насколько высока ваша кадровая ценность.

- И что это значит?

Было тревожно: моя кадровая ценность болталась пока что где-то у плинтуса.

- А то и значит, - хмыкнула Света, - что если наша публика справится без нас без проколов - то мы не очень-то и нужны.

- Ну... - снова поторопил ее я.

- А если не справится - значит я негодный руководитель, - объяснила она.

- Так может не ехать? - Я заскрёб рукою в затылке.

- Нет уж! - нахмурилась моя королева. - Договорились устроить оргию на Азорах - пускай теперь всё так и будет.

При чём тут Пилат и дырочка для воды - сейчас будет ясно.


В Париж мы прибыли без приключений и тут же задёшево поселились в каком-то арабском отельчике. Дожидаться прямого рейса на Понта-Дельгада надо было двое суток.

Назавтра, когда мы с шефиней перед обедом прогуливались по Монмартру, Светлана вдруг лоб в лоб столкнулась со своей одноклассницей.

- Ой! - после первых объятий и объяснений завопила та. - Я тоже хочу на Азоры, ура!

Видимо, их связывала настоящая женская дружба, поскольку Светлана вдруг посмотрела на меня растерянно. И даже просительно.


Аэропорт "Шарль-де Голль" не находится в сердце Парижа, если у кого-то еще имелись на этот счет какие-либо сомнения. А потому добрались до него мы только к вечеру.

- Билетов на этот рейс на завтра уже нет, - на ломаном английском произнесла тётка за стойкой азорской авиакомпании "Сата". - Только через два дня.

- Ой... - прослезилась Светкина подруга. - Да как же я полечу одна?..

- Ну, летите вдвоем, - тут же нашелся я. - А я прилечу двумя днями позже.

- Тебе это точно не в лом? - признательно подняла ресницы моя королева.

"Теперь ты точно успеешь на тест в Легион... - сообщил мой двойник. - Только не в Обани, а в Париже.

Вот она вода, и вот она дырочка - если кто-то еще не понял метафоры.


Мы взяли билет для меня на рейс двумя днями позже, затем переписали мой старый билет на Светкину одноклассницу, а дальше...

Дальше Светлана затусила с подружкой по Парижу и у меня было достаточно времени, чтобы добраться в центральный вербовочный пункт Легиона в Фонтэне-су-Буа, сдать на контроль документы и перечитать при входе в канцелярию все информационные листки, среди которых обнаружились и напечатанные по-русски.

Наврав что-то про обязательства в отношении родственников, с которыми я оказался в Париже, я выговорил себе первый тест на вторую половину дня отлёта девиц на Азоры. К тому времени из Интерпола на меня уже должна была поступить справка. После первичного теста мне, правда, нужно было улетать, но я обещал вскоре вернуться, если командиры сочтут это уместным и допустимым.

Офицер-вербовщик был видимо недоволен моими "обстоятельствами", я же сам как будто нарочно расставлял себе препятствия на пути к контракту и чувствовал себя при этом "пудель-воль", как выражаются немцы - имея в виду беспричинную радость и взвинченное настроение.


Проводив девиц на посадку, я на такси из аэропорта прикатил прямо в Фонтэне, который, по счастью, тоже лежит к востоку от французской столицы. Без заезда в Париж вся поездка заняла не более двадцати минут.


С первыми тестами вербовщики провозились до самой ночи.

Сначала меня целый час проверяли и ощупывали врачи, затем явился громила в тренерской форме - и следующий час я носился по ярко освещенному спортзалу, плавал по секундомеру в бассейне, прыгал в высоту и в длину, отжимался, подтягивался...

Временами казалось, что всё: сейчас меня с позором выпрут на улицу. Но громила вдруг свистнул в свисток, сложил в пачку заполняемые им листочки и знаками приказал мне отправляться в душ.


Меня покормили ужином и даже дали прилечь после него на какой-то кушетке, но уже через полчаса в комнату, где я спал, явился вояка в белом берете и с порога рявкнул: "Алонс!", разбудив меня и напугав спросонья.

- Вы можете переночевать здесь, - на ломаном русском сообщил он, - а пока прошу следовать за мной на интеллигенц-тест.


Я действительно остался ночевать. Настроение портилось: похоже было, что все сегодняшние тесты я прошёл, и если так же дело пойдет и завтра... "Голодной куме всё хлеб на уме..." - непонятно прокомментировал ситуацию внутренний голос.


Мои предчувствия меня не обманули. К вечеру следующего дня вчерашний переводчик притащил меня в какую-то комнатку, поставил перед сидящим за столом офицером - и приготовился переводить.

Офицер, отложив наконец бумаги, встрепенулся, вскочил из-за стола, по-военному насупил брови и принялся выкрикивать какие-то фразы, не слишком заботясь о том, успевает ли переводчик. Он говорил, похоже, на каком-то боевом диалекте, во всяком случае ни одного их двух сотен слов, уже известных мне по-французски, я в его речи не узнал и не различил.

Предварительное тестирование я прошёл успешно, сообщил мне легионер в берете. Легион принимает во внимание мои особые обстоятельства, не позволяющие окончить тесты. Нынешние результаты действительны один год, после чего они аннулируются. В течение года я могу явиться снова для прохождения тестов, но мне предстоит пройти заново проверку здоровья и физической подготовки.

Я пробормотал, кивая, "мерси боку", подслушанное у мушкетёра Боярского, и был выпровожен моим переводчиком за пределы форта.

И снова, как и вчера, в небе уже светили звёзды. До конца нашего отпуска оставалось чуть больше недели, и назавтра мне предстоял перелёт на островок Сан-Мигель. "Тридцать восьмая параллель, радуйся", - проворчал мой двойник.


В отель на Сан-Мигеле я заявился в шестом часу вечера. Девиц в номере не было, но в углу небольшой комнатки стояла в сложенном виде третья кровать, которую мои подопечные, как видно, удосужились выпросить для меня у администрации.

"Подопечные" - это конечно фигура речи. Еще в квартире у Светы я понял, что рублю сук не по масти, так всё у нее было дорого и добротно - денежки у нашей шефини безусловно водились.

То же касалось и ее школьной подружки: та вообще, как шепнула мне перед отлётом моя пассия, была замужем за большим провинциальным боссом, губернатором или мэром, и денег, судя по шмоткам, не считала.

"Ну и ладно, - решил я. - Посплю на раскладной кровати. Тем более что спать осталось всего четыре ночи". Было, однако, обидно: и перелёт, и отель - всё это устроилось моими трудами и на мои деньги, не буду уж говорить откуда у меня появившиеся. "Суки... - подлил масла в огонь внутренний голос. - Кончай ты скорей с этой Светой. Вон как Людочка по тебе замирает..." И это был тот редкий случай, когда я с ним полностью согласился.


Полночи девицы, явившиеся затемно с шоппинга, шушукались и шумели, а утром, за завтраком, я заметил с прискорбием, что по мне тут не очень скучали: все официанты кланялись дамам совершенно по-свойски, зовя их по именам, а метрдотель даже подошел к нашему столику и, положив ладонь на плечо Светкиной подруги, с многозначительной улыбочкой осведомился всё ли у нас в порядке. Обе красотки странным образом как будто гордились своей шершавенькой связью со слугами - признак глубоко, наглухо засевшего в душах плебейства.

Голосок у Светкиной одноклассницы был нестерпимо манерный, часто свойственный так называемым "привлекательным" женщинам, голосок, как бы прямо намекающий на то, что его обладательница владеет какой-то крайне притягательной штучкой, значение которой просто зашкаливает.

Наверное это так... Тут главное вовремя остановиться: именно из таких дамочек выходят в старости раскрашенные, как арлекины, пугала, вызывающие у окружающих шепотки и пренебрежительные улыбки - привлекательность вообще ненадёжное дело: это у магнита она навсегда обусловлена особой ориентацией спинов, а в прочих случаях - "всё тлен, прах, суета и томление духа", или как там это говорится?

Часть тела пониже заветной штучки украшалась у Жанетты, как звали Светкину наперсницу, дорогущими ботфортами выше колена, отчасти маскирующими коротковатость ног. Это в Сенегале иссиня-черные девицы в браслетах и с обнаженной грудью с младых ногтей носятся с голоду за ускользающей мелкой дичью, развивая ноги - наши же женщины веками и поколениями стояли внаклонку в поле с серпом или тяпкой, руки у них поэтому развиты, а остальное - это уж как повезёт.

- Напишу репортаж об острове, - проговорил я, подтирая кусочком хлеба расползшееся по тарелке недоваренное яйцо какой-то местной птички-эндемика. - Раз уж явился за тридевять... миль, как это говорится.

Мои спутницы согласно закивали.

- Можешь сходить искупаться, - милостиво изобразила внимание моя матёрая пассия. - Вода на мелководье довольно тёплая.

- Да я наплавался, - сболтнул было я, имея в виду свои тесты в Легионе, но девицы уже щебетали о своём и моя оговорка проскочила незамеченной.

- Увидимся в обед, - вежливо возвестил я, поднимаясь из-за стола. - Схожу пока в местное управление по туризму.

- Успеха! - подняла на меня взгляд Светлана. - Ты действительно отличный работник... Хотя и не журналист.

"Ты, блять, у нас зато больно журналистка..." - проворчал я про себя, подменяя на этот раз своего внутреннего двойника.


Светлана конечно чувствовала мою перемену: остаток срока на Сан-Мигеле мы провели практически порознь, о сексе в тесной комнатке не могло быть и речи, а к утру в ней становилось реально душно от дыхания двух взрослых тёток, пропустивших вечером в баре не по одной и не по две рюмочки.

- Кажется, романа у нас не получилось, - шепнула она мне за завтраком утром в день отлёта. - Извини...

За окном едва брезжила заря, сонный стюард кормил нас какими-то вчерашними объедками - было начало шестого. Самолёт улетал в восемь тридцать.

- Ничего, - делано-радушно улыбнулся я моей спутнице. - Питер всё расставит на свои места. - И, подумав, добавил: - Не позднее поздней осени...

- Это романтично, - согласилась она. - И, в общем, не исключено.

"Ха-ха..." - снова дал знать о себе мой двойник.


Из Парижа мы летели раздельно: Света решила слетать на денёк-другой с подружкой на свою малую родину, "проведать могилки", как она выразилась. Билеты они поменяли, мы распрощались, и вскоре я уселся на свое законное место у окошка, заказанное еще в Питере, и через неполных четыре часа уже приземлился в Пулково.


Ленинград, несмотря на своё говнистое европейское нутрецо, порождающее в год тысячи смертей от ножа и суицида, не лишён и некоторых положительных качеств - и в первую очередь это, конечно, наши российские люди, бродящие по его улицам: тётки-хабалки, стоящие на площади перед Варшавским в служебных халатах, грязных вне зависимости от сезона, с тележками коричневых от прогорклого жира пирожков, или же питерский пролетариат из скобарей, движущийся домой со смены в набитом до не могу троллейбусе и готовый в любое мгновение вступиться за свою пролетарскую честь не вполне отмытыми от солидола и копоти кулаками, мигом восстанавливающими вселенскую справедливость на местах. В общем, после Парижа в Питере реально отдыхаешь душой.

Первым делом я, даже не заезжая домой, отправился на канал и, перездоровавшись со всеми, отправил шефу факсом заявку на репортаж по Сан-Мигелю.

"А где фото?" - тут же ответил факс.

"Какие фото? - уточнил я. - Это чисто кабинетная разработка. Фото можно взять с Байкала или Селигера".

"Годится, - ответила электронная машина, выпустив из себя пару сантиметров бумажной ленты. - Готовьте в печать. По готовности покажите Светлане. Где она?"

"Не могу знать, - ответил я. - Кажется, в отпуске. Сейчас уточню".

"Работайте над репортажем, - ответил шеф. - Ничего уточнять не надо ".


Мы порой страшно боимся потерять свою идентичность, отвернувшись от Европы и от Макдональдса, это не говоря уже о "Кенте", "Кемеле", "Мальборо" и "Филип-Морисе" с угольным фильтром и ментоловой капсулой внутри него. Смелее, товарищи! Идентичность не в этом. Она у нас совершенно в другом месте - и этим тоже можно гордиться. И даже нужно.

- Чего привёз клёвенького? - незаметно подойдя сзади, прислонилась ко мне тёплым животом и бёдрами Людмила, когда я склонился было над бумагами, разложенными на столе.

- Клёвенького?! - раскрыл я глаза, стараясь выглядеть убедительно. - Да я под Тихвином не вылезал из болота, копая всю эту мелиорацию. Представь, там местный локальный царёк устроил на малой речке плотину, типа для электричества - и весь бабкин участок реально залило, все тридцать соток.

- Тридцать соток много, - тут же приуныла Людочка.

- А хочешь, сразу после работы поедем ко мне? - предложил я. - И клёвенького купим по дороге: шампусика, тортик с меренгам, всяких ветчинок.

- Правда?! - раскрыла глаза наша волонтёрка. - Ой! Хочу! Хочу!..

Я незаметно ущипнул ее сзади повыше бедра, и мы оба снова с воодушевлением занялись текущей работой, которой всегда полно, когда на тебе журнал и радиопрограммы, а шефиня, то есть главный наш журналист, трусливо взяла себе отпуск и теперь шляется неизвестно где, манкируя творческий порыв масс.


Известно, что Клеопатра делала ежедневные ванны из ослиного молока. Есть также сведения, что ванны в нём имели обыкновение принимать Нефертити, жена Нерона, и австрийская императрица Елизавета Баварская, более известная как Сиси. Они к тому же регулярно натирали кожу хлебом, смоченном в ослином молоке - эффект получался как от нынешнего пилинга, знакомого каждой конкретной красотке. Плиний упоминает, что "ослиное молоко стирает морщины на лице, делает кожу мягче и поддерживает светлой".

Когда я вслух прочёл нашей публике эти сведения, опубликованные в конкурирующем издании, все промолчали, и только Злата Ионовна, никуда не испарившаяся, но день ото дня становившаяся всё прозрачнее, проговорила вполголоса: "Вот как надо покорять мужчин...".

Хромов, поднявшись, поманил меня в сторону туалета и там, сделав страшные глаза, прошипел: "Куда ты девал Светку, душнила? Только не надо врать. Я пробил вас обоих по аэропорту".

"О мой могущественный друг, - закривлялся я. - Светка поехала навестить могилку бабушки и послезавтра наверняка вернётся. И я нисколько ее не испортил...".

"От этого никто еще не испортился, - многозначительно заметил Хромов. - Кроме разве что законченных невротичек".

И мы молча вернулись на свои рабочие места.


Всё так и произошло: через день поутру на службе появилась Света, тут же заметила в углу у кофеварки полупрозрачную Зиновьеву, строго попросила ее "не отсвечивать" и, буркнув на ходу "Привет всем", проследовала к себе в кабинет.

- Вы теперь привидение, Злата Ионовна? - жалостливо поинтересовалась у Радомысльской Людочка.

- Я уже не вижу саму себя в зеркале, - скорбно прошелестела та в ответ едва слышно.

- Хромов! - раздался вскоре из селектора голос нашей шефини. - Я попрошу вас снова привести попа. Это халтура, а не освящение. Пусть переделывает.

И динамик отключился.


А еще через пару дней поутру в студии появились двое мужчин, назвавшиеся Хариковым и Юханановым, и сказали, что их прислал "главный" и что скоро должен подъехать Кузя.

- А вот это замечательно, - без выражения и на полном серьёзе отреагировал Хромов.

Хариков оказался московским театральным художником, а Юхананов режиссёром - и тоже московским. Про Кузю они сообщили, что это балетмейстер из Петрозаводска и что все они трое теперь будут ставить балет в Эрмитажном театре, а мы будем им помогать - так по крайней мере пообещал им наш "главный".

- Я помогать не буду, - тут же грубо заявил Хромов. - У меня эфир каждые два часа.

- Ну, может быть между эфирами? - предположил художник Хариков. Юхананов лёгким и привычным жестом поправил слегка топорщившиеся накладные карманы на своём диковинном костюме из чёрной саржи.

- Нет, - опять возразил Хромов. - Между эфирами я готовлю эфир.

- Московские штучки... - тихонько прошипела стоящая у меня за спиной Людочка. - Посмотрим еще, что это будет за Кузя.


Эрмитажный театр построен не для простолюдинов, с Зимним дворцом он составляет единый комплекс. В нём даже шли пьесы нашей царицы, бывшей принцессы Цербсткой, которая, как известно, отличалась разносторонностью интересов. Фавориты царицы на таких представлениях, сидели, как утверждают, в первых рядах, вместе с прессой и дипкорпусом, а не в царской ложе - так уж решила сама Екатерина: Орлов, Потёмкин или как там их всех называли - в общем театр это непростой и пробиться со своим спектаклем на такую сцену без сговора на уровне как минимум министерства культуры конечно же невозможно.

Помогать постановщикам наш главный назначил меня и Людочку. Нам пообещали прибавку в зарплате, сняли практически все текущие нагрузки - и теперь мы целыми днями носились с Людой по городу, искали залы с покатом для репетиций и заводили знакомства в мастерских театрального реквизита. Стоял поздний апрель, всё вокруг цвело и пахло - грех было жаловаться.

- Ты на мне женишься? - вдруг спросила меня моя помощница и коллега, когда мы с теодолитом и нивелиром закончили проверку поката в зале очередного ведомственного клуба. Помещение требовалось найти небольшое, дешевое, не загруженное постоянными представлениями - а покат должен был составлять какой-то точный угол, сейчас уже не помню какой.

- Давай вначале получше узнаем друг друга, - выдавил я.

И мы стали собирать свои геодезические инструменты.


Второй визит на канал священника Серёжи оказался успешным - Зиновьева истаяла полностью и больше уже не появлялась.

Со Светой за всё это время мы едва ли сказали друг другу полслова вне службы, да и немудрено: в помещениях канала ни я, ни Людочка практически не появлялись, мотаясь целыми днями по городу и организовывая будущий репетиционный план. Раз только меня с утра вызвали на пробу в студию - шефу пришла мысль позволить мне начитать для радио собственный материал.

- Заплевал тут всё кругом своими аффрикатами! - фыркнула Света, когда запись закончилась и Хромов из-за стекла дал нам отмашку "вольно!". Я и вправду произношу смычно-щелевые звуки как бы слегка раздельно - немножко "тсапля" вместо "цапля", - но так говорила мать, так говорила моя бабка - что тут поделаешь?

И я снова оказался "на земле", как выражаются не только менты, но и все, кто считает эту землю своей "по праву" - про это много чего есть у Эрве Базена, певца французской буржуазии.


Кузя теперь появлялся чаще. Это был крепкий осанистый мужичок с палочкой, вообще-то не характерной для хореографов, но надо было знать Кузину биографию, чтобы понять что ему позволено много больше, чем остальным: родители Кузи были всеобще известные в балете люди с заслугами, и это давало определенные бонусы.

Людочкой Кузя заинтересовался сразу и, кажется, не без взаимности - травма ноги женщинам, даже молодым, не помеха - это давно и повсеместно замечено.

- Ты что же, коварная? - спросил я ее через пару дней, когда между ними уже начались какие-то перешёптывания.

- Он тоже, конечно же, хочет только одного... - тут же поняла она мой вопрос. - Этого-самого. А я хочу семьи и детей, не говоря уже про любовь. Козлы вы все, мужики, просто козлы. Не понимаете своего счастья... - И она, строго подобравшись, уверенным шагом зарысила вперед, к очередному заводскому клубу, где нам обещали правильный покат.


Наконец, зал для репетиций был найден, договор аренды подписан, нам с Людмилой выписали немалую премию, а наутро следующего дня в студии появилась стайка балетных: шесть или семь девиц чуть старше двадцати, тощеньких и лёгких, как сильфиды, но, в отличие от этих мифических созданий, весьма нездорового вида, с какими-то голубыми тенями под глазами и с неприятно режущим глаза подобострастьем, с которым они смотрели в рот своему хромому хореографу.

- Накормить бы их заварными эклерами, - шепнул мне из-за спины Хромов. - И с девками можно, мне кажется, делать всё что угодно...


- Под вашу неусыпную опеку, Алик, - проговорил Кузя-балетмейстер, кряхтя поднимаясь со стула, когда недлинный разговор с балетными был закончен. - И под вашу, Людмила, естественно.

Людочка зарделась.

- Едете сейчас с товарищами в зал, - продолжил он, обращаясь к балеринам, - осматриваетесь, пробуете покат. Вот вам для пробы сумка с пуантами. - Он указал на спортивную сумку у себя под стулом. - Записываете ручкой на бумаге, то есть письменно, все замечания... Вы всё поняли, вороны?

Девицы мрачно закивали головами.

- Ручка в сумочке у кого-нибудь имеется? - решил додавить персонал балетмейстер.

- У меня имеется, - пискнула одна из сильфид.

- Молодец! - похвалил Кузя. - А теперь гэть отседова! Алонс! Алонс!


На улице девицы мигом переменились как по мановению волшебной палочки: они припрыгивали на ходу, задирали и передразнивали прохожих, хихикали, как младшеклассницы на большой перемене, и принимали нелепые позы, изображая, по-видимому, сцены из будущего спектакля, строившегося на "Детском альбоме" Чайковского, включавшем и "Игру в лошадки", и "Марш деревянных солдатиков", и "Похороны куклы" - девицам реально было над чем повеселиться.


Не нами замечено, что у балетных неважно с эрудицией и общим образованием, как это иногда называется. Ну что же? Кого на кого учили... Если у тебя по восемь часов в день репетиций и постоянно болят все суставы, и это с шестилетнего возраста - то как-то не до химии, к примеру, и не до истории Пунических войн. И это не что-то новое, турбокапиталистическое - тяжелою жизнь у сильфид была всегда, даже при царском режиме, который нынче некоторые так расхваливают. И как результат - артрозы и опустошённость. Не зря же названия улиц в Семенцах уже как минимум столетие запоминают по дурацкой считалке "разве можно верить пустым словам балерины": Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая, которую местные, то есть семенцовские, произносят вообще-то с одним "н", а не с двумя.

Кстати, некоторые балерины вообще мечтают только об одном: чтобы их поменьше хватали. Из чего сам собой напрашивается вывод, что хватают их всё-таки много. Разве что в кордебалете, или "кордЕ", как это называется у инсайдеров, можно еще как-нибудь схорониться, но как только тебе доверили плясать какую-нибудь незначительную горничную или, к примеру, пастушку - всё, сливай воду: каждый мужик по сюжету непременно схватит тебя за тело, причём порою в таких местах, что и упоминать их неприлично. И что же, что партнёры в балете в основном инакоориентированные? Намного ли от этого легче?

"Это моё тело - и не надо мне его без конца хватать..." - так закончила свой монолог одна из сильфид, с которой нам оказалось по пути после осмотра зала с покатом.

- Если бы не мамаша, не родители, - продолжала она, - я бы не оказалась конечно в этом болоте. И куда мне теперь, спрашивается? Четырнадцать лет всажено в эти движения, в эту спину, в поворот головы. Блять...

На глазах у неё показались слёзы.

- Читала недавно "Маленький цветочек багрового внука", - снова затараторила она, уже улыбаясь. Я насторожился, вспоминая, как на самом деле это называлось у Аксакова. - ...Так там этот внук в лодке на переправе через Волгу со страху прячется в колени матери... - Она изо всех сил расширила глаза, изображая страх. - То есть не в колени, конечно - в коленях не спрячешься, а... ну, ты понял, в общем, куда он прячется.

- Поедем ко мне? - перебил ее я.

- Подожди... - отмахнулась она. - Ну и вот: короче, свой страх он прячет у мамки в бёдрах... - Она подняла кверху указательный пальчик, по форме и виду еще умилительно юношеский, подростковый. - А у меня даже этого нет! - Слёзы снова показались у неё на глазах. - Мать так гордится моей карьерой - прям как какая-то дурочка, прости Господи. - И она известным движением закатила кверху глаза, взметнув ресницами там, что я щекой почувствовал ветерок.

- Ты услышала насчет "поедем ко мне"? - повторил я свой вопрос. - Хватать тебя вообще не буду.

- Ой! Ври-ври, врунишка... - Она заулыбалась во весь рот. - Ладно, можешь хватать... Только чур поедем на такси.

- Або натюрлихь, Маргарита Павловна, - закривлялся я. - Знаешь, какое у меня постельное бельё?.. Шикарное!

- Хвастунишка, - всё улыбалась она. - Вот я проверю...

И тут мне на пейджер пришло сообщение.

- Ой, французский, - прощебетала сильфида, с детской нескромностью заглядывая в текст на моём приборчике.

- Подожди-ка секунду, - остановил я ее. - Это важно. Давай ненадолго присядем.

Мы уселись вдвоем на бульварной скамейке, Анастасия тут же прижалась ко мне боком, потом принялась тереться об меня спиной, а затем улеглась вдоль скамьи, дрыгая и суча ногами в узеньких брючках и в весьма симпатичных туфельках без каблука и используя моё бедро как подушку; я же достал из внутреннего кармана маленький французский словарик, который еще с Парижа постоянно таскаю с собой, и принялся разбирать пришедшее мне сообщение.


1