# Рептилоиды

Олег Ильич Тарно

Дверь в их наркоманскую квартиру на первом этаже была приоткрыта. Изнутри тянуло сладковатым дымом, запахом прокисшего борща и чем-то неуловимо больничным - дезинфекцией и отчаянием.


Вася Фриц сидел прямо на полу посреди единственной комнаты, скрестив ноги по-турецки. Перед ним стояла початая бутылка портера и пепельница, сделанная из консервной банки из-под кильки в томате. Он задумчиво смотрел на стену, где висел выцветший плакат с Джоном Ленноном, и пытался попасть струёй дыма в идеально круглое кольцо.

Катерина Морковь колдовала у плиты. На конфорке шкворчала яичница на сале - единственная роскошь, которую они могли себе позволить раз в неделю, когда приходила пенсия по инвалидности или родители приносили свои гроши. Она обернулась на скрип двери и поморщилась:

- Опять ты? Юра, мы же договаривались. Не сегодня.

На пороге стоял Юра Фашист. Это прозвище он получил за бритую голову, армейские штаны и любовь к тяжелым ботинкам, что резко контрастировало с его пацифистскими речами о любви ко всему живому. В руках он держал потрепанный рюкзак, который никогда не открывал.

- Чё сразу "не сегодня", Катюх? - пробасил он, протискиваясь в прихожую и снимая берцы. От него пахло улицей и дешевым табаком. - Погода дрянь, настроение гавно. Мне нужна социализация. И трава.

- Травы нет, - отрезал Вася, даже не повернув головы. - Мы всё спустили на лекарства для "Нашего Всего". У нас финансовый кризис экзистенциального масштаба.

Юра прошел в комнату, бесцеремонно подвинув Васю ногой, и плюхнулся на продавленный диван. Диван жалобно скрипнул пружинами.

- А пиво есть?

- Есть, - вздохнула Катерина, выкладывая яичницу на тарелку с отбитым краем. - Но оно моё. Я его для себя берегла, чтобы стресс снять после смены сиделки.

- Сиделка опять обзывалась? - участливо спросил Юра, доставая из кармана пачку сигарет без фильтра.

- Назвала меня "наркоманской подстилкой", представляешь? - Катерина поставила тарелку на пол перед Юрой. Тот немедленно начал есть руками. - Сказала, что я ребенка голодом морю, хотя я только что купила ему новую смесь... на последние деньги.

В комнате повисла тяжелая тишина. Все трое посмотрели в дальний угол, где стояло специальное кресло-кровать. Там, укрытый до подбородка клетчатым пледом, лежал Борух, которого все называли просто Боря. Лежачий инвалид. Они называли его "Наше Всё". Его присутствие ощущалось как вакуум - пространство, высосанное из реальности. Никто не произносил ни слова о нем вслух, когда находился рядом, словно боясь нарушить хрупкий покой больного ребенка.


Юра доел яичницу, громко икнул и закурил, пуская дым в потолок.

- Слышь, Фриц, а может, это... того? - зашептал он заговорщицки, кивнув на дипломат. - Может, тряхнем стариной? Помнишь, как мы ларьки чистили в 98-м? Золотое было время.

Вася перестал пускать кольца и медленно перевел взгляд на друга. В его глазах мелькнул опасный огонек, но тут же погас.

- Ты дебил, Юр, - спокойно сказал Вася. - Нам нельзя рисковать. Если нас заметут, кто будет менять ему катетер? Кто будет возиться с бюрократией собеса? Мать-наркоманка и отец-хиппи - это одно дело. А вот родители-инвалиды, которые воруют ради лечения сына - это уже статья со слезливым сюжетом для новостей. Нас будут искать всем городом.

- Да ладно тебе, я ж так, предложил просто, - стушевался Фашист, туша бычок прямо в остатках яичницы. - Скучно жить честно.

- Жить честно - это не скучно, - тихо сказала Морковь, подходя к креслу и поправляя плед. Её голос дрогнул. - Это страшно. Каждый день боишься, что завтра денег не хватит даже на аспирин. Но иначе нельзя.

Она вернулась к столу и села рядом с Васей, взяв его за руку.

- Давай лучше покурим твой табак, Юра, - примирительно сказал Вася. - Расскажи лучше, как там твоя теория о том, что Боря - рептилоид? Продвинулась? Они придвинулись ближе. Тяжелый дух квартиры - запах болезни, бедности и несбывшихся надежд - смешивался с едким дымом самосада. Где-то в углу мерно пищал датчик аппарата мониторинга. Жизнь продолжалась. Просто она была такой.