# И знать не хочу

Татьяна Викторовна Тихонова

Ск-15, тема "Викториан и зомби"

Дирижабль несло на скалы. Потоки воды лились сверху, снизу уже волны захлестывали машину. Судно прошло очень близко от скал, проехало бортом небольшой деревянной гондолы по вынырнувшему из воды рифу. Понеслось к смутно видневшемуся в пелене дождя берегу. То ли подчиняясь руке вцепившегося в штурвал Нестерова, то ли это ветер гнал судно со всей силы вперед.

До берега осталось всего ничего. Нестеров заклинил штурвал и дернулся к борту. Медленно пополз якорь. Ухнул в волны.

Дирижабль под порывами ветра волок якорь, пока он окончательно не увяз в рифах. Нестеров сбросил гайдроп и, прижав кожаный баул к груди, прыгнул в воду. Здесь было уже неглубоко, но все равно накрыло с головой. Вынырнул, побрел, оскальзываясь и падая, опять откатываясь далеко назад и возвращаясь. Подхватил гайдроп, закрепил вокруг огромного валуна...


Гул прибоя и крики птиц. Ночью птицы умолкали. Оставалась одна, вскрикивала монотонно и стыло, как колотушка обходчика. Что за птица, он не знал. Днем на скалах галдели чайки, бакланы. Сегодня появился альбатрос. Огромный и нездешний. Как парусник. Уйти бы с ним.

Нестеров, прищурившись, сложив ладонь горбушкой, смотрел, как неспешно удаляется большая птица. Так далеко над водой он еще не ходил, только над морем тайги да над руслами рек. Вот ведь занесло.

Нестеров мотнул головой, отгоняя мрачные мысли. Уставился на дирижабль, висевший над мелководьем метрах в пятидесяти. Машина старая - обычный дирижабль, метров сорок от носа до винта, с баллоном в виде осы и деревянной гондолой. Числился на довольствии у Русского географического общества уже лет пятнадцать, назывался "Птичка", ходил в экспедиции, искал заплутавших в тайге, в безлюдных долинах рек, предгорьях Сихотэ-Алиня. Вывозил тяжелых больных из деревень и фанз. Даже представить невозможно, чтобы потерять такую машину. На лошадях пришлось бы выбираться неделями. Но правый борт был разбит в щепки при ударе о рифы...

Вскоре в судовом журнале появилась первая запись:

"15 июня 1902 года. Потерпели крушение... - Нестеров указал координаты, не очень веря, что кто-нибудь в скором времени увидит их. - Похоронил двоих из тех, кто со мной шел, - казака Сурова Михаила и Иващенко Василия - первого снесло с палубы лопнувшим тросом, второй погиб от вырвавшегося пара из котла. Еще двоих так и не нашел - казака Дедюлина Прохора и Аленьева Тимофея Ильича. Смыло волной, когда они бросились заделывать пробоину по правому борту, были рядом. Думал, потом найду в полосе прибоя, но нет. На острове я один, на маяке никого".

По всему выходило, что вынесло бурей на одинокую скалу на выходе из залива. Был здесь и маяк, но долгие годы отсутствовал смотритель. К тому же летом в этой части побережья туманы, толку от этого маяка и нет - с моря его не видно, а зимой залив в северной его части сковывало льдом. Вот и получалось, что до материка близко, а добраться не просто. Так и стояла сигнальная башня без хозяина. Нестеров отправился в ту часть острова на второй же день, а потом ему стало не до этого. В судовом журнале появилась странная запись:

"18 июня. Стоит плотный туман вот уже который день. Ночью случилось странное. Кажется, я схожу с ума. Еще вчера заметил, что на дирижабле кто-то был, борт очищен от обломков, свежие скосы от топора. Работал кто-то? Я так устал, что ничего не слышал, спал как убитый в ту ночь, и этот прибой, долбит и долбит..."


На следующую ночь Нестеров не смог уснуть. Сидел на берегу и ждал. Рядом с ним на камне стоял большой корабельный прожектор, снятый с дирижабля. Отличный фонарь, медный, с, каким-то чудом уцелевшей, линзой - он сейчас хорошо освещал висевший в тумане дирижабль.

Нестеров глаз не сводил с машины, время от времени бросал взгляд вокруг, не зная, откуда ждать тех, кто приходил прошлой ночью.

Вот со стороны маяка появилась тень. Сначала в клубах тумана вырисовалась голова, плечи, потом и весь идущий.

Нестеров чуть шею не свернул, пытаясь разглядеть, отбрасывая первую, показавшуюся ужасной, догадку. Но вот уже никакого сомнения не осталось - это был Суров. Невысокий, коренастый мужик. И появился-то со стороны маяка. Там и похоронил их Нестеров. Суров вышел из тумана к костру, прошел мимо. К дирижаблю. Суров и Суров, но страшный - как умерший три дня назад, одним словом. Шел он медленно, будто задумавшись. Прошел по сходням, не очень ловко балансируя. Вскоре с дирижабля послышался стук топора.

Нестеров долго сидел не в силах двинуться, уставившись на клубы тумана над водой. Из тумана торчал нос "Птички". Стук методично раздавался. Вот добавился еще один стук. Двое?! Время от времени слышались шаги. Там... работали. Работали?!

Что происходит? На этой скале посреди океана, посреди ночи и так надоевшего тумана. Нестеров потер ледяными ладонями влажное от сырости лицо. Погрел руки над костром. Прихватил топор и рубанок, валявшиеся рядом в сырой траве. Как-то отстраненно подумал, что Суров - хороший мужик, ему, Нестерову, в отцы годился. Пойти, сказать, что рад помощи... Да ничего не надо говорить... Ничего плохого не может быть. Они помогают ему, просто помогают. Почему же Михаил Андреич ничего не сказал, прошел, как мимо пустого места?! А может, не получается... говорить...

Стало совсем нехорошо от этой мысли посреди необъятной пустоты, ночи и шевелящегося во тьме моря. И он в который раз попытался думать о понятном.

Чтобы не скатиться в злое отчаяние, Нестеров в последние дни заставлял себя то продолжать вести судовой журнал хотя бы мысленно, говоря себе, что сформулирует, а потом... потом занесет. А то разговаривал с Верой. Видел ее забравшуюся к тайнику с котятами, который смешная рыжая кошка Палка с белым пятном на носу устроила на чердаке. Прошлый выводок весь утопили. Спасти котят просила маленькая Олюшка, она стояла внизу и изо всей правды держала лестницу. Кое-как уговорили "держать маму", все карабкалась вслед за ней...

Сейчас же из головы вылетело все. И Нестеров раз за разом сбивался на происходящее. Объяснения ему не было.

"День четвертый. Ночь. Так и запишем... Вера, если бы не шторм, давно был бы уже с вами, мои родные, как же я соскучился... К ночи, значит, приходят. Что их заставило подняться, не знаю. И кажется, и знать не хочу. Просто так есть. Хорошие все люди, знакомы не один поход. С Дедюлиным в том году на восточный склон Сихотэ-Алиня ходили. Забирали Аленьева с казаками. Аленьев разболелся. В бреду лежал, погода стояла холодная, дождливая. Решили прервать экспедицию. А в этот раз так все хорошо начиналось. Поторопились, думали успеем до непогоды. Вот так..."

А на дирижабле что-то происходило. Словно бросали доски. "Откуда там доски? - подумал Нестеров. - Только лом от борта, на этом острове нет досок, камни и пустоши травяные".

Он и сам уже ломал голову, как выкручиваться будет, чем заделывать брешь. Думал уже, что вообще затянет мешковиной, так и пойдет, если удастся запустить котел. Дирижабль не по морю ходит, по небу, волной не захлестнет.

Скрежет выдираемых гвоздей... опять грохот...

Ломают? Зачем?!

Сгорбившись, Нестеров пошел к дирижаблю. Быстрее. Быстрее покончить с этим. Увидеть, как-то остановить... Он ведь сдохнет на этом островке, если не улетит. Здесь нет никого... ничего... вода пресная, правда, есть на маяке, спасибо добрым людям, кто-то позаботился о воде... Да черт с ней, с этой водой! Не хотел он здесь оставаться ни днем дольше...

Поднявшись по сырым сходням на борт, Нестеров спрыгнул с борта, пошел к пробоине. Остановился.

Палуба хорошо освещалась прожектором, а дальше, вглубь машины было совсем темно. Лишь силуэты угадывались в сумраке.

И что-то не то...

Нестеров охнул.

Рубки не было... От малюсенькой аккуратной рубки, где можно было укрыться от непогоды и согреться, где он ночевал первые две ночи, осталась одна стена, и даже не стена, а часть стены с приборами.

Возле бреши копошились трое. За их спиной валялись доски, надо понимать, это и было то, что осталось от рубки. Михаил Андреич с Васей Иващенко, страшные и такие родные, прилаживали брус к борту. Молча и как-то ужасно слаженно. Вот Вася опасно провис, выглядывая из пробоины, что-то там высматривая по борту.

Третий... его Нестеров никак не мог рассмотреть... третий перекатывал брус, подбросил его в руке, лихо так, будто арбуз по осени на бахче выбирал.

"Силища-то какая, да это, кажется, Аленьев. Насквозь мокрый, до ниточки, словно только что... со дна поднялся, - подумал Нестеров. И тут же про себя добавил: - Откуда же еще". И вдруг сказал:

- Дай помогу, Тимофей Ильич.

Аленьев не ответил.

"А вот и Проша. Все, стало быть, тут", - тоскливо подумал Нестеров, когда со стороны моря за край пробоины ухватились мокрые раздувшиеся пальцы.

Человек подтянулся, вскинулся, забрался.

Прихватил бревно, выбранное Аленьевым.

Нестеров вдруг тихо сказал себе: "Да они ведь придумали, чем пролом заделать... Ну и ну... Не лезь к ним, делом займись".

Задрал голову и лихорадочно уставился на баллон. И уставился-то не потому, что давно мечтал рвануть его чинить, латать или еще что-то такое важное, нет. Баллон был цел, это он еще в первый день отметил и оставил напоследок - подкачать, если все получится, и он решит лететь. Настолько неожиданной была эта странная нездешняя помощь, что он растерялся и сейчас уставился в небо. Словно уже не было сил смотреть на то, что творилось на их "Птичке". Они все ее любили. А Дедюлин особенно, он участвовал в ее строительстве и прибыл вместе с ней.

Нестеров задумчиво пошел на корму. Держался за холодные мокрые от тумана поручни, вел ладонью по гладкому борту. Здесь все было цело и даже прибрано после шторма, после какого-то ужасного отчаяния в день копки могил, когда он нашел запас спирта и выпил его весь.

А сейчас вдруг показалось, что здесь, в этом закутке, все по-прежнему. Поздний вечер. Они готовятся к отлету, или он просто вернулся на дирижабль, чтобы проверить, окинуть взглядом еще раз привычное - котел остывает, датчики... пар на нуле, штурвал заклинен, рубка закрыта, гайдроп сброшен и закреплен на причальной вышке... Он сейчас пойдет домой, его ждут... Вера скажет: "Твоя почта опять забилась". Он будет пить чай на столике возле фикуса в кабинете, слушать Веру и разбирать почту. Конечно ее заклинило, он просил не отправлять сразу по несколько писем, эти цилиндры, они застревают, а перед отлетом все будто с ума сошли с этими предписаниями, указаниями и сметами по машине, по двигателю, по углю, по воде, по чему только не пишутся эти сметы. И каждый пишет письмо, сует его в цилиндр, и вот они все застревают, сбившись в кучу в каком-нибудь коленце пневмопочты. А можно было просто позвонить... Но отчетность же. Чертовы бюрократы. А ты тем временем пишешь, подписываешь, отправляешь, просишь выдать, и не успеваешь перепроверить, хорошо ли привязан груз, или делаешь это наспех. А в шторм он начинает кататься по палубе!

Нестеров принялся сгребать вывалившийся из короба уголь. Возле топки все было завалено углем. Кидал и кидал. Думалось о всякой ерунде, а больше о том, когда же рассвет... За спиной стучали молотки, стукались бревна... вот пошел рубанок... С рубанком Дедюлин хорошо управлялся. Мастерски. А вот опять топор... Молоток... еще один... Наконец за спиной стало тихо. Нестеров медленно обернулся, бросив лопату.

На палубе в свете прожектора и мутном туманном рассвете стояли Аленьев и птица. Откуда он здесь взялся... Альбатрос. Белый-белый. Темное по крыльям и хвосту.

- Белоспинный ведь! Взрослый уже, - Нестеров вскинул глаза на Аленьева и вдруг разулыбался. Вспомнилось, как Тимофей Ильич рассказывал про гнездовья на Торисиме и Сенкаку, про то, как альбатросов отстреливают из-за спроса на пух и перо.

- Правильно, Юра. Запомнил! Забери его с собой, - сипло сказал Тимофей Ильич, еле слышно сказал. - Подстрелили его, да не нашли, видимо. Лежал на воде далеко от берега. Взметнется крыльями, опадет... опять взметнется. Я его вынес на сушу там, возле маяка. А он сюда стал приходить. Летать не может, крыло перебито. Забери.

Страшное его раздувшееся лицо сейчас казалось еще ужаснее, но не пугало.

Нестеров помотал головой оттого, что не было слов. И выпалил.

- Охота обнять вас. Можно?

- Не надо, Юра, развалюсь ведь.

Нестеров растерянно кивнул.

- Ну да. За птицу не беспокойтесь, Тимофей Ильич. Спасибо ребятам передайте от меня. За помощь небывалую.

Он ухнул на колени. Заплакал.

Видел, как Аленьев потоптался возле него. Сказал:

- Может, и бывалую, да больно там... - он сказал про большую землю "там" очень грустно, попытавшись улыбнуться, - людей много, а здесь - никого. Только прибой, да ветер воет. И рыбаки да браконьеры иногда. Ну бывай, Юра, собирайся в путь, и храни тебя господь.

Пошел осторожно. Дошел до сияющего свежей заплатой борта, перевалился. Шумный плеск заглушило накатившим прибоем.

Альбатрос поковылял за Тимофеем Ильичом и ухнул бы следом, да Нестеров поймал птицу, прижал к себе.

- Ты погоди, погоди, птица белая, - прошептал он лихорадочно и погладил по перьям, - ты мне как надежда, как парус... А если сегодня и пойти? Баллонеты накачать -дело долгое, но не хитрое, не из-за этого же здесь оставаться, коль гондолу как новенькую обшили. Угля хватит... Туман здесь стоит как молоко, и завтра будет, и послезавтра, чего ж выжидать. Барометр показывает безветрие.

Барометр раньше висел в рубке, теперь же рубки не было. Остался кусок стены с барометром. Как был, так и висел, как если бы над столом. Стол-то тоже в расход пошел...

Нестеров забылся тяжелым сном уже ближе к полудню.

Вечером проснулся и долго сидел на берегу, уставившись в туман. Размочил сухарь альбатросу.

Раздул костер, повесил котелок, слив воду с конденсатора. Пока закипала вода, таскал воду для машины. Бросил по пути в костер банку тушенки с кашей, разогрел. Поделил кашу с птицей. Выскреб банку дочиста, облизал ложку и спрятал в рюкзак. Подумал, что еще здесь, на острове, толком не ел.

- Да ты тоже, братец, голодный был, - усмехнулся хмуро Нестеров.

Альбатрос стоял рядом и смотрел в сторону моря. "Но кашу слопал всю", - подумал Нестеров, проследил взглядом за тем, куда смотрела птица, и покачал головой. Клюв этот, точеный и сильный, указывал очень верно место ухода в воду Тимофея Ильича. Альбатрос ждал своего спасителя.

Весь вечер Нестеров готовился к отлету, вернул прожектор на дирижабль, зажег горелку, накачал баллонеты. Взял лопату и пошел к маяку, постоял возле двух могил, разворошенных и присыпанных кое-как. Долго возился, возвращая им прежний вид. Вернулся и постоял вместе с альбатросом у моря.

Когда солнце зашло, подумал, что надо бы выспаться. Но зажег прожектор и снова обошел берег в поисках забытого, брошенного в суете и невероятных событиях последних дней. Выключил прожектор и сидел возле костра, обняв кожаный баул Аленьева. В бауле были все записи и дневник Тимофея Ильича. Пока на дирижабле творилось непонятное, Нестеров странным образом не хотел нести туда баул. А теперь боялся забыть.

Альбатроса не было рядом, он так и спал на берегу, напротив дирижабля. Сел на лапы, сунул голову под крыло. Белый густой туман укрывал залив. Берег залива близко, и скорее всего в зоне видимости, но не просматривался.

Думалось о том, что, наверное, сегодня никто не придет, нет, не придет. Лезло в голову непонятное. То представлялось, как Тимофей Ильич шагает по дну и взглядывает наверх, ищет взглядом сквозь толщу воды своего альбатроса, надеясь, что птица его не забыла и ждет, то казалось, что они все будут провожать его, Нестерова, но он их не увидит. Иногда он обрывал сам себя. И так и уснул на берегу.

Утром затоптал костер, еще раз оглянулся на берег, укрытый туманом. Виднелись скалы, чайки срывались с берега в море. Там, дальше обрывистый берег, и только эта часть острова пологая.

Загремела цепь, якорь пополз вверх, поднимаемый на борт лебедкой. Нестеров все делал машинально, как много раз, и не сводил глаз то с моря, то с уже появившейся макушки маяка. Остров принялся удаляться.

Альбатрос стоял рядом с ним на палубе и смотрел в ту же сторону.

Высотомер показывал восемьдесят два фута, когда остров окончательно растворился в тумане. Стояло безветрие, какое бывает летним утром, предвещая дождливый день, лист не шелохнется. Барометр показывал "Дождь". Нестеров шел по карте и по приборам, когда увидел, что альбатрос развернулся градусов на тридцать к югу и смотрит не отрываясь, как если бы остров был там.

- Не может быть! - рявкнул вслух Нестеров.

Он еще медлил, но рука потянулась к штурвалу. И изменила курс. Ровно настолько, сколько потребовалось бы, чтобы упрямая птица смотрела бы опять прямо. Иначе беда, иначе впереди крутой берег, а какое расстояние до него - вопрос. Шел-то, выходит, неправильно, получалось, что какой-то прибор вышел из строя, разбираться нет времени. Берег близко, и в тумане, как в молоке. Да только надо бы пройти через залив, чтобы напрямую выйти к пристани.

- Раскис я, птица, отправился как дурачок на ярмарке, душа нараспашку, приборы не проверил, бери меня тепленьким.

Нестеров лихорадочно прикинул, что в пути он больше часа. И еще раз взглянул на часы, висевшие рядом, на стойке. Так и есть.

И он опять посмотрел на альбатроса.

Птица развернулась!

Нестеров теперь не сводил глаз с нее, и едва альбатрос начинал шлепать своими лапами, собираясь разворачиваться, как дирижабль принимался скрипеть своей неповоротливой тушей и возвращаться на прежний курс. И птица опять замирала, глядя в ту сторону, где скрылся за туманом остров. Так они и шли...

Начался дождь, небольшой ветер гнал волны к берегу, но был не страшен, уже не страшен. Нестеров рассмеялся, видя, как по берегу бегут мальчишки, машут руками. На причальной вышке сигналили ему...


Уже по сумеркам, уходя с дирижабля, Нестеров взял альбатроса на руки. Спустился по трапу и поставил на землю. Остановился рядом, закинул рюкзак на плечо, постоял.

- Ну решай, со мной пойдешь, или нести тебя? Оставить не могу, прости. Тимофей Ильич просил, такое дело, брат. Да и как я брошу.

И пошел.

Оглянулся. Альбатрос поковылял за ним.

Так они и двинулись по улице. В темноте светились окна домов. Пахло сырым после дождя деревом от дощатых мостков, пылью от дороги и цветущим диким шиповником.

Не верилось, что позади расспросы, так и не перешедшие в допросы, которых, он думал, не миновать. Ведь один вернулся, стольких людей потерял... В голове теперь крутился лишь текст телефонограммы, которую, оказывается, успел отстучать Тимофей Ильич, когда началась буря.

"Попали в шторм по моим расчетам 7 баллов по шкале Бофорта, это подтверждает и Нестеров. Ветер усиливается. Машину сносит в открытое море. Впереди земля, скалы. Погибли двое Василий Иващенко, обожгло паром, и Суров Михаил, сбило с палубы оборвавшимся тросом..."

Начальник пристани зачитал торжественно и попросил Нестерова пока не отбывать из города, надо бы все честь по чести оформить, ведь люди погибли. А он и не собирался. Ему, как и птице, теперь хотелось уставиться на море, на горизонт, отыскать глазами остров, Нестеров только сейчас будто окончательно потерял их всех.

И они опять с альбатросом остановились и уставились на освещенный у пристани залив.

- Как-нибудь мы туда с тобой слетаем, штурманом моим будешь, - сказал Нестеров...