# Записки инженера-дворянина

Александр Шпарбер

ЗАПИСКИ ИНЖЕНЕРА-ДВОРЯНИНА


ЧАСТЬ I. КОРНИ

Бархатная книга, или Как я узнал, кто я

Тихим вечером, разбирая старые бумаги в бабушкином доме под Ярославлем, я наткнулся на потёртый кожаный футляр. Внутри, обёрнутая в шёлк XVII века, лежала копия страницы из Бархатной книги - самой почётной родословной книги России. Желтоватая бумага, чернила цвета воронова крыла. Мои пальцы скользнули по строкам: 'Род Квашниных-Дудиных ведётся от Варфоломея Глебовича, воеводы Дмитрия Донского'. Рядом, в том же футляре, оказался небольшой, ещё более ветхий свиток - копия более древней родословной росписи. И там, у самых истоков, значилось имя, от которого повеяло глубиной веков: 'Нестор по прозвищу Рябец, выехавший на службу к Великому князю Ивану Даниловичу Калите из Литвы'.

Открытие

До того дня фамилия 'Дудин' была для меня лишь строчкой в паспорте, знаком принадлежности к неведомому прошлому. Но здесь, в столбцах каллиграфической вязи Бархатной книги и строгих строках древнего свитка, открылась иная правда. Основатель рода, Нестор Рябец, ступил на московскую землю в эпоху собирания Руси, при дворе Ивана Калиты. Его потомки крепли и множились на службе московским государям.

'Квашнины - тверские бояре, ветвь рода Нестора Рябца. Дудины - смоленские дворяне, также ведущие начало от него. Брак Анастасии Квашниной и Фёдора Дудина (1598 г.) вновь соединил две ветви древнего корня. Их сын - Игнатий - получил вотчину под Ярославлем за службу при Василии Шуйском'.

Я сидел у окна, держа в руках документы, пережившие Смуту, династии и революции. За стеклом шумел дождь - будто голоса предков, чьи имена и деяния стёрло время, напоминали о себе. От Нестора Рябца при Калите до Игнатия Дудина при Шуйском - вот протянулась нить, которой я незримо был связан.

Письмо Грозного: Приговор и честь

В том же футляре, словно зловещая печать на страницах истории рода, хранилось письмо. Не копия - подлинник, датированный 1572 годом. Конверт из дублёной кожи, сургучная печать с двуглавым орлом. Почерк - острый, колючий, не оставляющий сомнений в авторстве:

'Иван Дудин! Слухом дошло, что пестуешь изменника Полубенского, зятя своего. Аз, Государь, казнил его за сношение с Курбским. Ведай: кровь твоя - под подозрением. Вотчину в Смоленске отписываю на Нас. Живи в опале. Целуй крест на верность. Иван'.

Письмо несло в себе запах дыма и холодной стали. Читая его, я ощутил не страх предков, а нечто иное: твердость. Мои предки, потомки Нестора Рябца, служившего Московскому престолу с его основания, не пресмыкались. Они выбрали опалу, но не предали князя Полубенского - своего родственника и Рюриковича. Грозный отнял смоленские земли, пожалованные, быть может, ещё за службу при его деде, но не смог отнять честь и верность родовому слову.


Рюриковичи: Кровь и ответственность


Родословная роспись открыла потрясающую связь, ключ к которой и дало то самое письмо:

Род Нестора Рябца (XIV в., при Иване Калите)

│

├─> Квашнины (Тверь)

└─> Дудины (Смоленск)

│

└─> Иван Дудин (XVI в.)

│

└─> Дочь Ивана Дудина = Князь Юрий Полубенский (Рюрикович)

Факт: Через брак дочери опального Ивана Дудина с князем Юрием Полубенским (ок. 1590 г.) род Нестора Рябца породнился с Рюриковичами, потомками легендарного основателя русской государственности. Наша кровь - кровь тех, кто строил Русь на заре ее истории, и тех, кто столетиями верно служил ей у московского трона.

Осознание

Той ночью сон не шёл. При свете лампы я перебирал немые свидетели прошлого:

Гербовая печать Дудиных (грифон, сжимающий меч - символ стойкости и воинской доблести, унаследованной от предков-воинов).

Потускневшая миниатюра XIX века: Игнатий Дудин в ярославской усадьбе - той самой, дарованной за верность Шуйскому и отнятой новой властью в 1917-м.

Слова бабушки, сказанные мне когда-то в детстве с тихой уверенностью: 'Мы - не князья. Мы - слуги России. Так было всегда'.

Теперь смысл этих слов обрёл иное измерение. Быть потомком Нестора Рябца, Квашниных-Дудиных - это не титул и не привилегия. Это долг, протянувшийся сквозь века от времен Ивана Калиты:

Хранить память о тех, кто был до нас.

Не предавать мёртвых и их выбор, как не предали чести предки перед грозным царём.

Помнить: Иван Грозный мог отнять землю, но не смог отнять честь. Как не смогли этого сделать и те, кто в последующие эпохи пытался стереть память о роде.

Эпилог главы

Утром я вышел в сад, залитый влажным светом. Туман стелился над широкой гладью Волги, точно так же, как при жизни моих предков - от Нестора Рябца до последнего хозяина этой усадьбы. В руке я сжимал горсть земли - ту самую, что веками кормила род. Она пахла дождем, прошлым и вечностью.

Теперь я знал: моя фамилия - не случайность. Это - свидетельство. Как Бархатная книга, запечатлевшая род от Калиты. Как письмо Грозного, отметившее его стойкость. Род жив. Пока жива память.

Спокойно. Без пафоса. Просто факт.

Как строка в летописи. Как имя на забытой плите.

Как долг, переданный через столетия от Нестора Рябца.


ОПАЛА

Как Дудины выжили без вотчин, но с честью

Письмо Грозного, найденное в том же кожаном футляре, что и страница Бархатной книги, было не просто историческим документом. Оно было приговором. Приговором, мгновенно перевернувшим жизнь целого рода. 'Живи в опале' - эти три слова, выведенные резким почерком царя, означали не просто потерю статуса и смоленской вотчины, дарованной, быть может, еще за службу предков при Дмитрии Донском или даже Иване Калите. Они означали изгнание из круга доверенных, подозрение, тяготевшее над семьей, и необходимость начинать все заново - в тени, на обочине государственной жизни.

Бегство и Земля

Что почувствовал Иван Дудин, получив царский указ? Гнев? Отчаяние? Или ледяное спокойствие человека, знавшего, что честь дороже милости? История не донесла его слов. Но она сохранила следы его поступков. Не став искушать судьбу в столице или близ нее, Дудины сделали то, что делали многие опальные роды, - ушли. Ушли в леса. Не в дремучую чащобу беглецов, но в глухие, малозаселенные тогда земли к северу от Ярославля, к холодным водам Рыбинских разливов и Мологи. Там, среди болот, сосновых боров и скудных подзолистых полей, можно было затеряться, можно было выжить.

Они не бежали с пустыми руками. Смоленскую вотчину отписали на Государя, но кое-какие движимые ценности, накопленные поколениями служилых людей, удалось вывезти. Не золото и серебро (хотя, возможно, и немного), а нечто более ценное для выживания: инструменты, семена, иконы, книги - не летописи, но практические руководства, включая старинные лечебники и травники. И главное - знания. Знания служилого сословия, навыки управления, грамотность в мире, где она была редкостью. И память. Память о том, кто они есть, пусть теперь и 'земские люди', лишенные прежних привилегий.

Знахари: Новое Служение

Опала сломала карьеру на государевой службе, но не сломила дух. Род, ведший начало от воина Нестора Рябца, нашел иное поле для проявления своей стойкости и служения. В глухих деревнях и погостах, куда редко доходил цивилизованный лекарь, именно к опальным Дудиным, а позже и Квашниным (чьи ветви вновь тесно переплелись в изгнании), шли крестьяне за помощью.

Почему именно знахари? Ответ, вероятно, лежит в тех самых вывезенных книгах и традициях. Боярские и дворянские дома часто хранили практические медицинские знания, передаваемые из поколения в поколение. Женщины рода ведали траволечением, уходом за больными. Мужчины, привыкшие к ратному делу, знали способы лечения ран, переломов, останавливали кровь. В условиях глуши, где профессиональная медицина была недоступна, эти знания стали бесценны. И род, лишенный сана, обрел иной авторитет - авторитет целителя, советчика, хранителя древних (пусть и не всегда академических) знаний о природе и человеке.

Это не было падением. Это была трансформация служения. Если раньше они служили мечом и советом у трона, то теперь - травой и словом у постели больного крестьянина. Право судить сменилось правом лечить. И в этом новом качестве они оставались верны себе: стойкие, немного замкнутые, внушающие уважение своей компетентностью и непоказной твердостью. 'Слуги России' - слова бабушки из детства - обретали здесь, в опале, новый, глубоко народный смысл.

Прадед: Связующая Нить

Мои пальцы находят в семейном альбоме пожелтевшую фотографию. Начало XX века. Суровое, но спокойное лицо. Умные, внимательные глаза, смотрящие прямо в объектив, а значит - и на меня, спустя столетие. Прадед. Семён Игнатьевич Дудин. Сельский фельдшер.

В его образе, в его скромной, но такой важной профессии, для меня сфокусировалась вся история опальной ветви рода. Он не был знахарем в архаичном смысле. К его времени земская медицина уже несла свет научных знаний в деревню. Он был фельдшером - ключевой фигурой в системе здравоохранения Российской империи на селе. Человеком с практическим образованием, соединившим вековой родовой опыт помощи страждущим с новейшими для того времени медицинскими методиками.

Я представляю его: саквояж с простыми, но жизненно необходимыми инструментами и лекарствами; километры, пройденные по бездорожью пешком или на телеге; избы, где его ждали с надеждой; детские глаза, смотревшие на него как на волшебника, умеющего усмирять боль. Его служба - это прямая наследница той роли, которую взяли на себя Дудины после опалы Грозного. Служение людям. Служение на самой земле, среди тех, кто кормил страну. Его знания спасали жизни уже не по старинным лечебникам, а по учебникам земских фельдшерских школ, но суть служения оставалась прежней: быть опорой, помогать, нести ответственность.

Эпилог главы: Тень Грозного и Свет Памяти

Гнев Ивана IV, обрушившийся на Ивана Дудина в 1572 году, был страшен. Он отбросил род на столетия назад по социальной лестнице. Но он не уничтожил его. Как крепкий корень дуба, род Квашниных-Дудиных ушел глубже в народную почву, пустил новые, жизнестойкие побеги. Они пережили Смуту, петровские реформы, крепостное право, оставаясь теми, кто лечит, а не губит; строит, а не разрушает; помнит, а не предает.

Фотография прадеда-фельдшера лежит рядом с копией страницы Бархатной книги и грозным письмом царя. Три свидетельства одной судьбы. Бархатная книга напоминает о знатном начале. Письмо Грозного - о жестоком ударе судьбы. А спокойный, профессиональный взгляд Семёна Игнатьевича говорит о главном: род выстоял. Он выстоял не в блеске чинов и вотчин, а в скромном достоинстве труда, в верности долгу перед людьми, в передаче из рук в руки не только генов, но и умения служить - пусть теперь и со скальпелем и стетоскопом вместо меча и боярского посоха.

Опала не сломила. Она закалила. И доказательство тому - не герб в книге, а потертый фельдшерский саквояж, хранящийся где-то на чердаке, и память о человеке, который нес свет здоровья в самую глушь. Память, которую не отнимет никакой царь и никакая власть.


Часть II. Осколки счастливого СССР.

## Глава 1. Рождённый у дубовой границы


Пролог:

(Уссурийск, 1958 год)

Город-крепость: Основан как военный пост против Китая.

Дубы и танки: Сопки, поросшие монгольским дубом (лист жёсткий, как кованая броня) + гарнизон им. Ворошилова с тяжёлой техникой.

Река Раздольная.

Это был не дом - казарма образца 1890-х, сложенная из японского кирпича времён войны. В щелях между кладкой свили гнёзда стрижи.

Мать рассказывала: рожала под вой учебной тревоги. Отец-лейтенант нёсся в часть на ГАЗ-69, когда фельдшер крикнул: 'Командир, ты стал отцом!'. Я лежал в корыте у печки - синий, сморщенный. Бабка Ульяна, примчавшаяся из деревни, сунула мне в рот разжёванный корень пиона ('чтобы дух не сгорел в военном дыму'). А за окном Т-54 давил мёрзлую грязь, и снег таял на гусеницах...

Вечером рядовой Степанов приволок железную койку из санчасти. Спинки были холодными, как ствол танка. Мать постелила солдатское одеяло с ядерным знаком  - символом учений, где метался отец. Моей колыбелью стала казарменная клетка.

Гарнизонное Детство


Слово 'гарнизон' для меня всегда звучало как название особого мира. Не город, не деревня - островок строгого порядка и армейского быта, вплавленный в бескрайние просторы. Несколько аккуратных, покрашенных в защитные цвета домов для офицерских семей. Рядом - суровые корпуса казарм, плацы для строевой, бесконечные ряды парков боевой техники под маскировочными сетями. И неизменный 'Военторг' - маленький оазис цивилизации, где можно было купить все: от пуговиц и сапожной мази до редких конфет и детских игрушек, пахнущих казенной кожей и свежей краской.

Я рос здесь, в этом мире солдатских сапог, гудков горна и запаха солярки. Мы, мальчишки гарнизона, были его неотъемлемой частью. Наше детство проходило под аккомпанемент командирских криков, лязга гусениц и далеких пулеметных очередей с полигона. Мы знали каждый уголок, каждую тропинку между казармами, каждое укромное место, где можно было наблюдать за жизнью части, не попадаясь на глаза патрулю. Оружие - винтовки на плечах часовых, пистолеты в кобурах у офицеров, грозные дула орудий на лафетах - было не чем-то пугающим, а обыденным элементом пейзажа, частью нашего дома.

А потом наступало лето. И Отец, капитан, а позже майор, брал меня с собой на учения. Это было высшей наградой, путешествием в настоящую мужскую сказку. Мы уезжали далеко от гарнизона, в тайгу, на сопки. Разбивали лагерь. Палатки, полевые кухни, дымок костров, запах бензина, пороха и нагретой солнцем земли.

Но самые сильные впечатления приходили с темнотой. Ночные стрельбы. Особенно - из реактивных минометов. Помню, как замирало все вокруг перед залпом. Тишина, напряженная, густая. И вдруг - резкий, пронзительный свист, будто рвущаяся сталь, и небо... небо взрывалось. Огненные стрелы, десятки, вырывались из установок с оглушительным ревом и устремлялись вверх, в черный бархат ночи. На мгновение мир погружался в ослепительное, почти белое сияние. Свет был настолько ярок, что можно было разглядеть каждую травинку у ног, каждую морщинку на лице стоящего рядом солдата. Казалось, сам воздух трещит от энергии. Это было не просто зрелище - это было чудо, стихия, укрощенная и направленная человеком. Незабываемо. Светло, как в самый ясный полдень, но с холодным, призрачным оттенком. И только потом, когда огненные хвосты гаснули где-то далеко в небе, доносился грохот разрывов - глухой, раскатистый, эхом отдающийся в груди.

А потом очередь была за артиллерией. Батарея 152-мм гаубиц. Громадины, замершие в ожидании. Команда. Резкий выкрик: 'Огонь!'. И... **Р-р-р-РАЗ!** Не просто звук. Земля содрогалась. Нет, не содрогалась - она билась в конвульсиях под ногами. Казалось, что сама планета дрожит от этого чудовищного удара. Воздух хлопал по ушам, сжимая грудную клетку. Пыль и гарь вставали стеной. После залпа стоял гул в ушах, а под ногами еще долго чувствовалась эта вибрация, этот отзвук мощи, способной перепахать все на своем пути. Отец стоял рядом, спокойный, деловитый, и я гордился неимоверно - это ОН командовал этой силой.

Но гарнизон - это не только грохот учений. Это и обычная мальчишеская жизнь. Лето, каникулы. Помню, как выскакивал из подъезда нашего дома, распахнув дверь настежь, и орал что есть мочи: 'Пацаааааны! Выходи! Стадиооон!' Напротив дома действительно был стадион - неказистый, с вытоптанным футбольным полем и покосившимися воротами, но для нас - центр вселенной. Целые дни пропадали там, гоняя мяч или просто валяясь на траве.

Однажды Отец и его сослуживцы собрались на футбольный матч в соседний гарнизон. Взять меня с собой - было событием! Мы поехали на стареньком, видавшем виды ЗИСе. Дорога, солнце, предвкушение большого футбола... И вдруг - беда. Из-под капота повалил пар. ЗИС 'закипел'. Водитель, ругаясь сквозь зубы, копошился под капотом, офицеры нервно поглядывали на часы. Минуты растягивались в часы. Мы опоздали. Приехали, когда трибуны уже пустели, и игроки пожимали друг другу руки. Я стоял у края поля, глядя на пустые ворота и уходящих со стадиона людей. Горечь разочарования была такой острой, такой несправедливой, что слезы хлынули сами собой, ручьем. Помню, как Отец, обычно сдержанный, смущенно пытался меня утешить, а его товарищи предлагали 'компенсировать' пропущенный матч чем-нибудь вкусным. Но тогда, в шесть лет, ничто не могло заменить несостоявшегося праздника.

На учениях же Отец был другим - строгим, но снисходительным к моему любопытству. Он давал мне прикоснуться к силе, которой командовал. Помню холодную сталь автомата Калашникова в руках, непривычно тяжелого. Отдача, бьющая в плечо. Резкий, оглушительный треск выстрелов из пистолета Макарова, от которого вздрагивало все тело. И даже пулемет... Кажется, это был РПД. Огромный, неуклюжий. Мне помогали его удержать, подставив плечо. Нажатие на спуск - и мощная, непрерывная дрожь, грохот, лента, уползающая в приемник, облако пороховых газов. Это было не столько стрельбой, сколько попыткой укротить бьющуюся в руках стихию. Невероятное чувство мощи, пугающее и завораживающее одновременно.

И еда... Особенная еда. Не домашняя, не в кафе. В полевой столовой, в большой армейской палатке. Длинные столы, скамьи. Запах дешевого мыла, котлов и чего-то сытного, томящегося на кухне. Солдатская каша - перловая, гречневая, с тушенкой. Щи, наваристые, с кислинкой. Кусок черного хлеба, грубый, душистый. И почему-то именно здесь, в этой общей палатке, среди усталых солдат, звонко стучащих алюминиевыми ложками по мискам, еда казалась самой вкусной на свете. Может, от голода после целого дня на воздухе? Может, от ощущения причастности к этому большому, суровому, но своему миру? Не знаю. Но вкус той походной пищи, простой и сытной, остался в памяти навсегда как вкус настоящего детства, гарнизонного детства, пропитанного запахом пороха, пыли дорог и солдатской каши.


'Семь гарнизонов как семь печатей'

'Детство мерялось не годами - километрами колючей проволоки вдоль Транссиба. От Уссурийска (казарма с японскими клеймами на кирпиче) до Белогорска (парадный плац с бронзовым Лениным). В Спасске нас охраняли ракеты, в Поздеевке - стук колес. В Средне-Белой печь пыталась нас принять в свои объятия, в Сергеевке Лёша Копейкин нёс на закорках к иллюзии счастья. Каждая точка - гвоздь в карте памяти'


Угольная пыль на губах ангела.

(Гарнизон Средне-Белая, зима 1962 года)

Печь - третий родитель

'В гарнизонных 'финских' домах печка была царицей. Она шипела, потрескивала, плюхала чугунными боками. Мы с мамой спали вповалку на кухне - единственной тёплой комнате. Утром на подоконнике лежали снежные перья, а на моём одеяле - чёрная пыль. 'Это пепел наших предков-дворян', - шутила мать. Она не знала, как близка к правде...'

Солдат Ваня - наш Прометей

'Уголь нам носил рядовой Иван Дорохов - парень с вогнутым лицом, будто его ударили лопатой. Каждое утро он высыпал ведро 'чёрных алмазов' в сарайчик. 'Мать-командирша, не топите сырым!' - бубнил он. Мать кивала, но однажды...'

Роковая ошибка

'Мороз стоял -40°. Печь жрала уголь как бешеная. Мать, дрожа от холода, захлопнула заслонку раньше времени. 'Сынок, иди греться', - позвала она. Я прилёг на пол у топки. Запах горячей сажи казался сладким...'*

Тот самый солдат

'Проснулся от чудовищной головной боли. Руки не слушались. Мать лежала без движения. В глазах - зелёные круги. Сквозь дымку увидел: дверь выбита. На пороге - силуэт в тулупе. 'Господи, живые?!'. Это был Ваня. Он не нашёл нас в части... Зашёл 'проверить трубу'. Его сапоги оставили грязные следы на моём детстве - и спасли его...'

Цена угля

'Ваня выволок нас на снег. Мать рвало жёлчью. Я плакал, обжигаясь морозом. Солдат лил воду нам в рот из фляжки: 'Дыши, 'Сашка!'. Потом признался: 'У меня в деревне так брат сгорел...' 'Спасибо, сынок', - сказал ему отец на следующий день. Ванины глаза были мокрыми...'


Кино под призмой АКМ.

(Сергеевка, лето 1963)

Няня-девочка и гарнизонный быт

'Родители пропадали на полигоне 'Смерч'. Со мной оставляли Таньку-подростка - дочь прапорщика. Её 'няньство' заключалось в том, чтобы запирать меня в доме с тазиком варенья. 'Сиди, уже ты эдакий!', - бросала она, сбегая к казарме смотреть, как моют БТР-50. Я вылезал в окно - следом за мухами на сладком следе...'

Солдат-спаситель

'В тот день меня выловил рядовой Лёша Копейкин - худой, как штык, парень из Вологды. 'Опять сбежал, сопляк?'. Он нёс ящик с патронами '7.62'. Бросил его у штаба, схватил меня за шиворот: 'Хочешь в рай?'. И вдруг - взметнул на плечи. Мир перевернулся: крыши казарм стали ниже колен, а запах его воротника - скипидар, махорка и что-то человеческое...'

Кинотеатр 'Родина'

'Летний кинозал. На экране - 'Кубанские казаки'. Солдаты сидели на ящиках, девушки-телефонистки - на их шинелях. Лёша посадил меня на тёплый капот 'газика', придерживая за босые ноги: 'Смотри, как люди понарошку счастливы'. На экране пели про урожай, а в реальности за забором взрывались учебные мины...'

Чтобы я не слетел, Лёша держал меня за подколенные ямки - его мозолистые пальцы впивались в кожу. 'Больно!', - заныл я. Он рассмеялся: 'Не ной!'. И вдруг на экране пошёл дождь из яблок. Я потянулся к свету, забыв про боль. Его пальцы стали моими корнями, вросшими в эту землю...'

КРАСНЫЙ КУТ. ОКНА

(Зима 1964 года)

Ночь ворвалась в гарнизон внезапно, принеся с собой белую гибель. Метель заметала танковые ангары, склады, штабную вышку. Мир сжался до размеров промёрзшей казармы.

Мать задернула окно ватным одеялом.

- Спи. Сквозняки - хуже китайских диверсантов.

Но я проделал лаз в вате - щупьё в замочную скважину мироздания.

Там, в чёрном котле пурги, плавали огни. Один - тускло-жёлтый (дом комбата). Другой - синеватый (дежурка связистов). Третий - кровавый (клубная ёлка). Они колыхались, как монастырские лампады в летописи.

Я знал их географию:

→ Жёлтый свет - там пьют чай с вареньем из шишек.

→ Синий - там сержант Морозов чинит полевой телефон, матерится шепотом.

→ Красный - там танкист Глухов играет на баяне 'Смуглянку', смотря в пустоту.

Ветер выл в трубе. Казалось, это голоса дудинских предков, разогнанных Грозным по лесам. Они мёрзли так же - глядя на огоньки деревень через метель.

Я прижался лбом к стеклу. Ледяные узоры впились в кожу как венецианское кружево. Тот огонёк в дежурке погас - значит, Морозов починил телефон. Потом зажёгся снова.

Красный Кут учил: свет - не для тепла. Для памяти.

Через полвека, глядя на чертеж рубильной машины, я увидел те окна:

→ Жёлтый свет - гарантийные сроки.

→ *Синий - сталь, выдерживающая -40°.*

→ Красный - кнопка аварийной остановки.

А метель за окном офиса выла всё так же - словно рядовой Дорохов шарил фонарём по страницам Бархатной книги...


ВЕЛОСИПЕД НА ЛЕЗВИИ

(Спасск-Дальний, лето 1964)

Первые колёса

'Велосипед 'Школьник' был моим первым танком. Синяя рама, звонок-пулемёт, шины с 'протектором' для бездорожья гарнизона. Отец привёз его из командировки - свёрток счастья, пахнущий резиной и машинным маслом. Сашке - боевого коня!', - шутил старшина, помогая собрать руль...'

Роковая свобода

'Через час я уже мчался по главной улице в/ч 03080. Асфальт блестел после дождя. Ветер свистел в ушах гимн независимости. Я не увидел 'Победу' цвета хаки - штабную машину комдива. Удар крыла выбросил меня в кювет. Последнее, что запомнил: запах сирени из чьей-то форточки...'

Солдатские закорки

'Очнулся на спине рядового Зайцева. Его сапоги хлюпали в грязи. 'Держись, салага!'. Капли его пота падали мне на лицо. Таксидермист в музее позже показывал мне волка на плечах охотника - я вспоминал тот путь до санчасти: рёбра солдата под гимнастёркой, моя кровь на его воротнике...'

Мать в белом халате

'Мать металась между йодом и истерикой. 'Опять?! - кричала она, накладывая шину. - Ваша фамилия - проклятие!'. Я не понимал: то ли о Дудиных, то ли о моей безалаберности. Санчасть пахла спиртом и страхом. Перелом ключицы - наказание за попытку уехать дальше разрешённых двух километров...'


Процедуры как посвящение

'Месяц меня носили на физиотерапию через весь гарнизон. Солдат Глухов (тот самый, что играл 'Смуглянку' в Красном Куте) оседлал меня на закорки. Мы двигались мимо ракетных шахт, где ракеты дремали в бетонных утробах. 'Терпи, боец - хрипел он. - Ракеты тоже через боль летят'. Его руки знали толк в страдании - три ожога от жидкого кислорода украшали запястья...'

Но Спасск не отпускал. Даже детсадовский двор хранил ловушки. Там, меж чахлых берез, ржавел макет трамвая - точь-в-точь как в фильме про Чапаева, только без пулемета. Каркас из фанеры, колеса, подпертые кирпичом. Мой бронепоезд. Моя крепость на рельсах мечты.

'Сашка на капитанском мостике!' - кто-то крикнул в тот день. Я вцепился в руль, воображая гудок над Уссури. И не услышал, как кирпич скользнул в траву.

Гравитация - лучший диверсант. Трамвай дернулся, будто сорвавшись с тормозов истории, и покатился с горки. Прямо к дороге, где в пыли маячил грузовик с бочками кваса. Мир сузился до визга железа по асфальту, до белого пятна маминого халата, метнувшегося от крыльца садика.

Удар.

Тьма.

И снова - солдатские закорки? Нет. На этот раз я очнулся на руках у поварихи тети Поли. Её передник пах квашеной капустой и страхом. 'Жив, салага? - хрипела она, спотыкаясь. - Твой бронепоезд... прямо в тыл врага!' Кровь текла из разбитого локтя, но я запомнил другое: как сквозь ресницы видел маму. Она стояла у ворот, не двигаясь, руки сжаты в кулаки у подола халата. Молча. Так смотрят на поле после боя, где только что разорвался снаряд. Ни крика, ни йода - лишь тишина, гуще гарнизонного асфальта. Проклятие фамилии? Или ужас матери, чей сын снова рвется за пределы дозволенных двух километров - хоть на велосипеде, хоть на фанерном трамвае?


МУНДИРНЫЙ МАЛЬЧИК

(Поздеевка, сентябрь 1965)

Первое утро

'Школа восьмилетка помещалась в старом деревянном доме. Я стоял в костюме из сукна цвета морской волны - того самого, что остался от отцовского парадного мундира. Портной Пётр Ильич, пришивая пуговицы, бормотал: 'Генеральский припуск по бокам сделаю - вырастешь'...'

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДЕТАЛИ

Ткань в СССР:

Офицерам действительно выдавали шерсть для пошива мундиров (приказ МО ? 170 от 1958 г.). Портные гарнизонов были 'тайными королями' стиля.

'Костюм из офицерского сукна был моей первой кольчугой. В глазах деревенских мальчишек я читал: 'Чужая порода'. Их свитера вязали матери из грубой шерсти - тёплой и коллективной. Моя 'морская волна' шилась портным Смерша - одинокой и колючей. Я не выбирал броню. Но научился носить её с высоко поднятой головой. Высокомерие? Нет - тактика выживания в чужом племени...'

'Иногда я рассматриваю в зеркале морщины. Они похожи на тканевые заломы того поздеевского костюма. Мир пытался меня "скомкать" - не вышло. Да, я редко улыбаюсь малознакомым. Да, мои машины стоят дороже аналогов. Но я вижу истинную цену "'высокомерия". Она измеряется не в рублях. В годах честной службы...'

'Сейчас, в 67 лет, я понимаю: вся наша жизнь - это ритуал облачения в рубище, чтобы:

- Офицерское сукно Поздеевки истлело,

- Звания отца-комдива рассыпались прахом,

Остаётся только белая кость - несгораемый стержень.

Как у бабушки-дворянки.

Как у князя Полубенского под ножами опричников.

Как у вас, читающего эти строки...

Потому что дворянин - не тот, кого возносят. Тот, кто не ложится в грязь даже когда мир кричит: "Сгинь!''

Посвящается Валерке и Сашке. Спасибо за спины.

...Тишина, гарнизон. Проклятие фамилии? Или просто усталость матери, знающей: ее сын - магнит для бед?

Но настоящие границы были здесь. Грунтовая дорога от гарнизонных ворот до Поздеевской школы. Мы шли втроем: я - в середине, Валера - справа, тяжелый, как молодой дуб; Сашка - слева, гибкий, пружинистый. Портфели били по коленям.

Тот день. У канавы за школой. Пятеро их. Старше. Лица жесткие. Пыль на ватниках.

- Шпитоны! - бросили в нас, как камень.

Воздух натянулся струной.

Их движение было одно. Синхронно. Без слова. Без взгляда. Валера - мощным толчком локтя задвинул меня за свою спину, широкую, как щит. Сашка - в тот же миг шагнул вперед и влево, закрывая фланг. Я оказался в кольце из двух спин.

Первым рванулся на Валеру высокий. Тот встретил его грудью, вскинул руки - схватил за плечи, потащил вниз, под себя. Сашка, пригнувшись, поднырнул под чужую руку с палкой, резко дернул за ногу. Я услышал глухой стук тела о землю, хрип.

Мой камень. Я сжал его в руке. Холодный, шершавый. Поднял. Но бить было некуда - спина Валеры и бок Сашки заслоняли все. Пыль встала столбом. Чьи-то сапоги месили грязь рядом с моим портфелем.

Их отход был внезапен. Так же молча, как и началось. Один сплевывал кровь.

Валера повернулся. Дышал тяжело. Над глазом - красная ссадина. Протянул руку, поднял мой портфель.

- Шевелись, - хрипло сказал.

Сашка вытер платком разбитую бровь. Улыбнулся криво:

- Чего замер? Наш бронепоезд стоит?

До гарнизона тащились молча. Валера шел первым, его спина - сплошной синяк под рубахой. Сашка чуть прихрамывал. Я нес свой камень до самых ворот. Выбросил в крапиву.

Мать, увидев ссадины, застонала: "Опять! Проклятие...". Йод щипал. Но теперь я знал другое. Мы - троица. Как щит, клинок и тот, кого прикрывают. На дороге в Поздеевку это значило больше любой фамилии."


ТРЕВОГА НА АМУРЕ

(Средне-Белая, март 1969)

Заря по расписанию

Утро началось с карандашного боя. Я расчертил тетрадный лист на квадраты - поле сражения. Синие - наши гаубицы, красные - танки условного противника. Отец, командир 390-го гаубичного артполка (152-мм Д-20), пил чай. Его 'командирский' чемоданчик - коричневая кожа, два замка - стоял у ножки стула.

Разрыв тишины

Сигнал пришел в 11:07. Не сирена - резкий, дробный звонок полевого телефона В-10. Звук, как удар стеклореза по льду. Отец сбросил чашку. Чай растекался по карте Амура. Он сорвал трубку:

- Слушаю.

Мышцы на его скулах заиграли. Глаза сузились до щелочек. Бросил в трубку одно слово:

- Понял.

Щелкнул рычагом телефонного звонка - три коротких, один длинный. Сигнал 'Тревога' для штаба.

Развертывание

Гарнизон взорвался движением:

Отец: Рывком накинул шинель. Зеленые петлицы, погоны полковника. Схватил чемоданчик (внутри - коды, карты секторов стрельбы). Кобура с ТТ на поясе. Без слов выбежал. 'Уазик'-командирский уже ревел у крыльца, мотор не заглушался.

Штаб полка: Офицеры - кто в шинелях, кто в фуфайках - бежали к зданию штаба. Двери распахнуты настежь. Секретарь майор Сизов нес под мышкой папку с грифом 'СС' - план прикрытия границы.

Парк: Гул тягачей АТС-59. Механики-водители, в одних тельняшках, лезли в кабины. Заводились дизели. Черный дым стелился по снегу. Расчеты грузились в кузова, принимали ящики со снарядами. Звякали затворы орудий.

Ожидание на грани

Мы с матерью стояли у окна. Она сжимала подоконник, костяшки пальцев белые. Я прилип к стеклу.

- Даманский? - спросила она тихо, будто боясь, что услышат за окном.

- Не знаю, - соврал я. Все знали. Радио 'Маяк' шипело о провокациях.

За окном:

Колонна тягачей с орудиями выползла из парка. Стальные стволы Д-20, длиннее автобуса, смотрели в серое небо.

'Уазик' отца метнулся вперед колонны. Фары мигали.

Рев моторов заглушил все. Стекла дрожали.

По улице метались жены офицеров. Одни плакали, другие кричали что-то вдогонку уходящим машинам.


Отбой

Они вернулись через шесть часов. Без выстрелов. Колонна втягивалась в парк медленнее, чем уходила. Дизели хрипели устало. Солдаты молча разъезжали орудия по местам. Лица серые, усталые. Не горечь - пустота.

Отец вошел в дом. Снял шинель. Пахло соляркой и холодным металлом. Бросил чемоданчик на стол. Тот гулко стукнул.

- Не дошли, - сказал он в пространство. Голос хриплый. Кончилось... там.

Он сел. Достал пачку 'Астры'. Рука дрогнула, когда чиркал спичку. Первый раз видел, чтобы у него дрожали руки.

- Китайцы? - спросила мать.

- Наши... - он резко выдохнул дым. - Пограничники. И их. Много. Мертвых. На льду.

Он больше не говорил. Смотрел на свою тетрадь с карандашными танками. Я сидел напротив. Мои 'гаубицы' были раздавлены красным ластиком - неудачный ход утренней игры. Теперь эта игра казалась глумлением.

Послесловие

Наутро полк жил по расписанию. Учения, политинформации, наряды. Только в парке орудия стояли как-то понурее. А у отца в глазах поселилось что-то новое. Тяжелое. Как снаряд, который так и не выстрелил, но навсегда остался в казеннике.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ОПОРЫ:

152-мм гаубица Д-20: Основное орудие советской дивизионной артиллерии (принята на вооружение в 1955). Расчет 8 человек, скорострельность 5-6 выстр/мин. Тягач АТС-59.

390-й артполк: Условный номер. Типичная структура для дивизии/армии в ЗабВО.

Даманский инцидент: 2-15 марта 1969. Пограничный конфликт на острове Даманский (р. Уссури). Пик боев - 2 и 15 марта. Потери сторон (официально на 15.03): СССР - 31 погибший, КНР - 248.

Тревога в гарнизоне: Реальная практика при обострении на границе. Части ЗакВО, ДВО, ЗабВО приводились в повышенную боеготовность. Ожидание приказа на выход.

Командирский чемоданчик ('Чемоданчик боевой работы'): Сейф-папка для секретных документов (карты, коды, планы боевого применения). Обязательный атрибут командира.

Сигнализация: Полевой телефон В-10 (индукторный вызов). Сигнал 'Тревога' - условные звонки по внутренней связи штаба.

Униформа 1969: Открытые погоны на повседневной форме введены в 1969. Петлицы на шинели - зеленые (общевойсковые). Пистолет ТТ.


'Красный Кут научил меня видеть свет в метели. Даманский - ценить тишину меж выстрелов. Возможно, вся наша история - это попытка расслышать в грохоте гаубиц эхо той фразы: 'Лучшая пушка - не стрелявшая'. Как и лучшая любовь - недолюбленная, лучшая жизнь - недоисполненная...'


УРОК АРИФМЕТИКИ

(Белогорск, март 1972)

Кабинет математики пах мелом. Мария Ивановна писала на доске формулу:

S = πr²

- Площадь круга, дети, - говорила она, - как жизнь. Главное - найти центр...

Потом я узнал

(Белогорск, март 1969)

В дверь постучали. Вошёл капитан с пустыми глазами, за ним - женщина в форме военкомата.

- Мария Ивановна...

Она обернулась. Мел замер у буквы "r".

Розовые щеки побелели, будто припорошенные инеем Даманского.

Морщины у глаз углубились за секунду - как рытвины от снарядов.

Рука отпустила мел. Он разбился о пол, осыпав сапог капитана белой пылью.

- Сына... нет? - её голос был тише скрипа грифеля.

Капитан кивнул. Женщина протянула листок: 'Погиб при защите госграницы'.

Учительница математики вдруг стала старухой.

Ей было 42.

ДОРОГА В ПЯТЬ КИЛОМЕТРОВ

(Средне-Белая, 1973-1975)

Машины-призраки

Школа была на станции, каждый класс располагался в отдельном 'финском' домике с печками. Утром к казарме подползали три автомобиля долгожителя.

Их ломало чаще, чем солдат на подъёме. Когда водитель матерился под капотом, Витька-сын полковника орал: 'Опять пешком, орлы!''*

Ритуал перехода

Дорога занимала ровно 57 минут. Мы шли цепью, как партизаны.

Лесополоса: снег по пояс, в сугробах - гильзы от учебных стрельб.

Железнодорожная насыпь: ветер сбивал с ног, рельсы гудели под грузаками с танками.

Девчонки в погонах

'Наши физичка и математичка - жёны лейтенантов - были с нами в тех самых походах за 5 км. Марина Викторовна (физика) несла журнал в полевой сумке, а Лидия Петровна (математика) подбирала юбку на льду, смеясь: 'Интегралы не утонут, а мы?'. Их духи 'Красная Москва' казались бунтом против гарнизонной солярки. Мы несли их портфели - как рыцари Грааля...'

Они уговорили меня записаться в заочную ФМШ при Новосибирском Академгородке. Посылки с заданиями пахли далью большей, чем Уссури. Мечтал о МАИ.

Они дали три дара:

Физичка - смелость мечтать о космосе,

Математичка - точность мысли,

Обе - веру, что гарнизонный мальчишка достоин звёзд'

МАИ как недосягаемый горизонт:

'Позже, в Благовещенском технологическом, я понял: не долететь до Луны - не провал. Провал - не прыгнуть в бездну мечты...'


ИСТОРИЧЕСКИЕ ДЕТАЛИ:

Заочная ФМШ при НГУ:

Основана в 1963 г. Лаврентьевым. Задачи составляли нобелевские лауреаты.

Журнал 'Квант':

Письма читателей разбирали на семинарах в Академгородке - шанс для провинциалов.

МАИ в 1975:

Конкурс 15 человек на место. Мечта гарнизонных мальчишек была почти нереальной.

## Глава 2. СТОЛИЧНЫЙ ВАКУУМ


(Москва, сентябрь 1979)

Тётя Люба работала в 'кремлевке',трехкомнатная квартира на Красном Маяке. Всё здесь дышало порядком как приказом по гарнизону:

Диван застлан кружевной попоной,

Книги Пушкина в шкафу под стеклом,

Запах 'Красный мак' + нафталин.

"Ужин в 18:00. Компот - без мякоти. Гости - до 21:00", - её наказ звучал как устав караула. Мой побег в общагу был диверсией...

Атака двух фурий

В тот день после лекции выйдя из дверей столкнулся с девчонками. Высокая блондинка толкнула симпатичную брюнетку:

- Ну давай, робкая!

Она смущенно выдохнула:

- Ты... новый из Благовещенска? У нас завал. Выручишь?

Блондинка ухмыльнулась:

- Я - Лена. Она - Наташа. Твоя погибель...'

В 20:55, пахнущий общажным чадом и надеждой, я втиснулся в лифт. Тётя Люба встретила у дверей:

- Пахнешь... общепитом. И девчонками.

- Учились, тётя.

- Учиться надо здесь! - она ткнула в Пушкина под стеклом. - А не в этих... вертепах!


ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ:

Общаги 1979 г.: 3 кв.м на человека, 'тихий час' с 23:00, запрет на девушек в мужских блоках (нарушали все).

Фразы эпохи: 'Подкатиться' (знакомиться), 'Барчуган' (иронично о стильном парне), 'Технопарк' (МВТУ, МИФИ, МИХМАС).

Духи 'Красный мак': культовый аромат советских дам 50+, цена 3 руб. 50 коп.


МИКРОГЛАВА: 'ПОНЧИКИ У ЛЕНИНКИ'

(Москва, октябрь 1979, 16:30)

Перекрёсток миров

'Библиотека им. Ленина вздымалась гранитным утёсом. У подножия - кафе  с вечной очередью. Лена улыбаясь указала на витрину:

- Видишь? С корицей!

Наташа толкнула её:

- Он ж из диких мест! Не знает, что пончики бывают с корицей!

Я вспомнил пышку из гарнизонной столовой, пахнувшую соляркой. 'У нас - с маком. Как пули...' - пробормотал. Девчонки рассмеялись. Это стало моим пропуском в их мир...'

Ритуал с сахарной пудрой

'В тесном зале, за столиком в пятнах кофе, я наблюдал:

→ Наташа ела аккуратно, ловя крошки ладонью,

→ Лена откусывала так, что сахарная пудра лезла в нос.

→ Я пытался сохранить достоинство, но с'Ну? Как?' - Таня смотрела ожидающе. 'Лучше гарнизонных пуль!' - выдохнул я. Её смех зазвенел, как колокольчик в Ленинском читальном зале...'

Философия на бумажной салфетке

'Лена, вытирая пудру, нарисовала схему 'жизни студента':

- Вот - лекции (скучно!). Вот - общага (драма!). А вот... - она ткнула в пончик, - здесь - счастье!

Наташа вдруг спросила:

- Саш, а ты веришь, что Платонов прав? Что 'сомнение - путь к познанию'?

Я, с набитым ртом, пробормотал:

- В гарнизоне сомневаться запрещено. А тут... - кивнул на пончик, - тут можно.

Она протянула мне свою салфетку. Вместо схем - стихи Пастернака: 'Во всём мне хочется дойти до самой сути...''


Через неделю у тёти Любы:

- Откуда пятно? - она тыкала в мой пиджак.

- Корица... - виновато.

- И девчонки? - прищурилась.

Я молчал. Она вдруг достала коробку с духами:

- Понюхай. Лучше всякой корицы. Дарю.

Это был её способ сказать: 'Одобряю'...

Позже Наташа, нюхая пузырёк, сморщилась:

- Пахнет бабушкой!

- Зато нашей, - ответил я.

В её смехе снова зазвенели колокольчики Ленинки...

БАРХАТ И ХРИПОТА'

(Театр на Таганке, 12 марта 1980)

Тётушкин билет

'Тётя Люба вручила конверт с золотым гербом Минкультуры:

- Через зубного врача Людмилы Зыкиной. Не позорь фамилию!

Внутри - два пропуска в бар 'Охотник'. Наташа ахнула: 'Он же только для...' - 'Для тех, кто знает зубных фей!' - перебил я. Её смех смешался со звоном трамвая на Земляном Валу...'

Гамлет в дымах

"Спектакль прошёл в тумане сценического ада:

Высоцкий-Гамлет рубился шпагой, цепляя клинком дырявый бархат,

Тень отца являлась из прожекторного крематория,

Запах театра: сигареты 'Казбек', грим, пыль веков из вентилятора.

В финале, когда принц падал на руку Горацио, Наташа сжала мою ладонь: "Он же умрёт... правда?" - "Нет. Он вечен", - прошептал я, не зная, что Володе осталось 4 месяца..."

Бар 'Охотник': Логово теней

'В подвальчике с липкими столами и оленьими рогами мы жались к стене. Высоцкий вошёл, сгорбленный как бродяга. Кто-то крикнул: 'Володя, ну пожалуйста!'. Он махнул рукой: 'Охотник всегда в цель попадает...' - взял чужую гитару. Первый аккорд пробил тишину как пуля...'

Песни сквозь пепел

'Он пел 'Кони привередливые', облокотившись на стойку. В глазах - донская степь и безысходность. Дым сигарет вился вокруг его головы нимбом мученика. Наташа плакала беззвучно. Я видел:

Шрам на его правой руке (от разбитой бутылки в ресторане 'ВТО'?),

Ремень гитары - как петля,

Кожаная куртка - саван при жизни.

'Господи! - выдохнул кто-то. - Да он же сгорает на глазах!''

Мерседес для Икара

'После "Я не люблю" он вышел, не попрощавшись. Мы - следом. У подъезда юнцы в клешах "драили" белый Мерседес-450 SLC - подарок Марины Влади. Высоцкий плюнул под колесо:

- Шпана... Лучше б 'Ягуар' 1962-го купили!

Толпа засмеялась. Он втиснулся в машину, захлопнув дверь с криком металла. Наташин шёпот: "Почему 'Ягуар?" -"Тот хоть горел красиво.." - ответил я...'


ИСТОРИЧЕСКИЕ ДЕТАЛИ:

Бар 'Охотник': подвал Таганки, куда пускали только 'своих' после спектаклей.

Мерседес-450 SLC: Марина Влади подарила его Высоцкому в 1979 г. Ненавидел - мечтал о ретро-'Ягуаре'.

Гитара в баре: Чаще всего Framus 5/024 - её он брал у музыкантов театра.


Горький, лето 1980.


Олимпиада - в телевизоре. Магазины - пустые, только консервы. Жена дома - живот растет, есть надо. Я - конструктор в КБ оборонного завода. Стою у кульмана - черчу схемы для "объектов". Страна должна знать, что мозги работают.

А после смены - ноги вязнут, иду на овощную базу. Мешки с гнилью, пыль въелась в кожу. Перебираю, таскаю, гружу. Зато несу домой: морковь кривую, лук с землей, капусту. Чтоб в щи бросить.

Утро. Из дома - на завод. Трамвай ?3 или автобус. Мимо дома на проспекте Гагарина, 214 - желтое здание, глухие занавески. Там академика Сахарова держат. КГБ у подъезда курит. Не смотреть. Ехать дальше.

Завод "Салют" (НИТЕЛ - если точное название КБ). Кульман, ватман, рейсфедер. Чертим. Сроки. Секретка. Подпись в журнале.

Обед. Столовая завода. Кормят сытно. Думать о схеме, не о еде.

Вечер. Смена кончилась - не домой. На овощную базу. Разгрузка вагонов. Мешки с картошкой ледяные. Морковь в грязи. Норму дай - возьмешь домой помятый кабачок, лук.

Обратный путь. Тот же трамвай. Тот же дом с занавесками. КГБ сменился. Жена ждет. Живот. Пустой стол. Радио: "Олимпиада! Мир! Дружба!"

Эпилог: суть эпохи


Те дни были сотканы из контрастов:

Блеск олимпийского золота и потёртые обои в кухне,

Секретные чертежи и открытые улыбки в трамвае,

Глухие занавески дома ?214 и распахнутые окна нашей квартиры.

Мы жили в странной стране, где 'оборонка' кормила нас котлетами в столовой, а овощная база дарила кривую морковь для щей. Где КГБ курило у подъезда диссидента, а повариха Анфиса тайком клала сметану 'для будущего отца'.

Но когда я слышу голос Левитана из старых динамиков, вижу блики на фарфоровой чашке или чувствую запах типографской краски от ватмана - я знаю: мы не просто выживали. Мы жили. С достоинством. С любовью. С верой, что даже в 'эпоху застоя' можно растить сады.

И наша дочь, родившаяся в 1981 - лучшее тому доказательство.


Факты без комментария:

Дом Сахарова (1980): Ссылка с января 1980 г. за протест против Афганской войны. Изоляция. КГБ - круглосуточно.

Завод "Салют": Производство авиационных двигателей (ныне НИТЕЛ). Закрытое КБ. Режимный объект.


## Глава 3. В СТРОЮ.


Всеволожск, (ноябрь 1980), учебная часть ПВО.


Со станции "Всеволожская" - пешком. Вещмешок на спине. Дождь. Не морось, а лентяйский, холодный, с Балтики. Сапоги в грязи по щиколотку. Дорога - напрямик через поля. Ни деревца. Ветра нет - дождь стекает за воротник.


Должность: Командир стартового расчета ЗРК С-200 "Ангара".

Возраст: 22 года.

Вес: Погоны курсанта + ответственность за пуск, людей, секретку.

ЗРК С-200 "Ангара" (1967 г.в.) - Всеволожск, 1980:


Дивизионная структура:

Кабина командира дивизиона (К-9): Мозги. Там сидел майор/капитан. Цели шли от него.

РЛС подсвета цели (5Н62 "Кабан"): Глаза. Антенна-тарелка (диаметр 5 м). Ловила цель на 270 км. Данные для пуска - отсюда.

СТАРТОВАЯ БАТАРЕЯ (Мое царство):

6 пусковых установок (ПУ 5П72) на полуприцепах.

Мое ПУ: ЗИЛ-131 + Тяжелый ферменный лафет + Ракета 5В21 (В-860).

Кабина управления стартовой (К-3В): Панели: "Катод-2", "Исправность", "Боевой режим". Тумблер "ПОДЪЁМ", Штурвал точного наведения, Кнопка "ПУСК" под красным колпаком.

1981 г. Приекуле Латвия.

Должность: Командир стартового расчета С-200.

Статус: Не курсант - кадровый.

География:

Ближайший город Лиепая (Либава): Порт, запах рыбы и соли. Редкий увольнительный.

Бригада (23-я зрбр):

Дивизионы: 2 стартовых батареи + РЛС по периметру.

Мой дивизион: Позиция в лесу под Приекуле. Капониры для ПУ, маскировочные сети.

Задача: Прикрытие Балтийского флота (Лиепая, Вентспилс), западного "фасада" СССР. Цели: F-111, B-52, "разведчики" (SR-71).

Служба (суть):

Боевое дежурство (БД): 6/1 или 3/1.

Тревоги: Частые. "Подъем ПУ!", "Боевая готовность ?1!" - расчет бегом по утрамбованной земле. Холод, дождь, ночь - не важно. Норматив: 5 минут от сирены до готовности к пуску.

Полеты НАТО: Разведка вдоль границы. Цель "Ястреб-402" (условный F-15) на экране. Данные с РЛС "Дунай" или "Кабан". Мой расчет в "захвате". Пуск не разрешают - игра нервов.

Климат: Балтика. Ветер с моря, сырость вечная, снег с дождем зимой.


ЭШЕЛОН. НОЧЬ НА РЕЛЬСАХ

лето 1982 г. Лиепая → Сара-Шаган. 4000 км.

Лиепая, тупик. Полночь. Туман с моря.

Эшелон: Платформы с ЗИЛ-131 и "Ангарами" (ПУ 5П72). Вагоны-теплушки для расчета.

Наш ЗИЛ: Прикован цепями. Ракета 5В21 укрыта брезентом. Холодный металл пробивает телогрейку.

Вагон: Нары. Запах папирос, спящего люда.

"Старт!": Толчок. Скрип колес. Рыжий свет семафора в окно. Лиепая тонет во тьме.

День: Вагон раскален. Пыль. Песок степей в зубах. Игра в "козла" на нарах.

Ночь: Стук колес. "Стой! Кто идет?" - крик часового на разъезде. Вздрагивание.

Остановки: Глухие полустанки. "Не высовываться!"

Кипяток из титана: Чай с сахаром. Желтый налет в кружке.

Пейзаж за окном:

Латвия: Сосны, озера. Исчезли.

Россия: Леса, поля. Промелькнули.

Казахстан: Первые барханы. Ветер свистит в щелях.


ПОЛИГОН САРЫ-ШАГАН (Приозерск):

Финал пути: Рассвет. Солончаки. Выжженная земля. Вышки РЛС на горизонте.

Встреча: Майор с блокнотом. "Разгружайтесь. Стрельбы через 48 часов".

Первое впечатление:


Тишина. Непривычная после гула поезда.

Горизонт: Плоский. Ни дерева. Только купол антенны "Дуная" да пыльная дорога к старту.

Воздух: Сухой. Губы трескаются. Жар +50°С. Песок, щебень, выжженное небо

CАРЫ-ШАГАН. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ:

Полигон: Песчаный ад. Мишень - ракета-мишень.

Боевой пуск: Не учебный "Разрешаю!", а приказ: "Цель 741 - уничтожить!"

После попадания: Обломки мишени в степи. Молчание расчета. "Отличная работа, командир. Поедешь в отпуск."

ПОСЛЕДСТВИЯ (КАК БЫТОВУХА):

Воронка:

Диаметр 15 м. Края оплавлены в стекло. Запах серы и горелого керосина.

Осколки: Ищут саперы.


Пусковая (ПУ 5П72) краска в пузырях.

Кабель-мачта: Оплавленные провода свисают, как кишки.


ДЕМБЕЛЬ. ГОРОД РОЗ И СОЛИ

(Станция Артёмовск-1. Июнь 1982. Утро. Тепло)

Встреча на перроне

Поезд отдал вагон. Воздух пах акацией и угольной далью. На перроне - жена. Замерла. Вглядывалась. Два года С-200 под прибалтийским дождем и казахстанским небом перековали черты: скулы резче, плечи шире, взгляд прищурен солнцем степей и ветром с Рижского залива.

- Саша? - Голос ее дрогнул. - Не узнала... Совсем мужчина.

Чемодан поставил на плиты. Обнял. Она прижалась щекой к груди. Шерсть дембельской 'парадки' пахла нафталином и пылью дорог. В ее волосах - запах роз.


Артёмовск.

Город изобилия

Розы. Пылали клумбы у здания Горисполкома. Алые, белые, чайные. Город славился питомником.

Прилавки. Гастроном. Витрины ломились: 'Докторская' колбаса (рубль двадцать), 'Краковская', батоны с хрустящим глянцем, масло 'Вологодское' в брусках, пирамиды консервов. *Вспомнил Горький-80: пустые полки, талоны. Жена писала: 'Артёмовск - город роз и полных кастрюль'. Не соврала.

Дворцы. 'Сталинки' с лепниной, балконами в ковке. Наш дом - напротив Горисполкома. Парк с фонтаном.

Порог дома

Квартира. Светлая. Окна в парк. В углу - кроватка. Дочка (год и три месяца) сидела, перебирала кубики. Подняла глаза. Серьезные. Синие.

- А это папа, - сказала жена. - Наш защитник.

Девочка потянула ручки. Взял ее. Легкая. Теплая. Щека прильнула к щеке. Гладкая. Ни страха, ни слез. Только любопытство.

- Научилась за тебя 'папа' говорить, - улыбнулась жена.

Артёмовский опытный механический завод (АОМЗ)

Утро. Проходная. Запах металла и машинного масла. Мастер участка.

Бригада:

Токари, фрезеровщики, все просто виртуозы.

Воздух гудел станками. Сварка синим пламенем резала тьму цеха. Работа - четкая, как строевая подготовка. К концу месяца наша смена - лучшая по заводу. План - 127%. Премия - рубль на рубль. Вечерами в заводском клубе - дискотека, лучшая в городе, сделали все сами с ребятами моей смены, я еще был в комсомоле!

Финальная смена

Цех затих. Только вентилятор гудел. За окном - закат над белыми солеотвалами. Розовый свет лился на верстак. На нем - подарок бригады: пустая болванка латуни. Выточил Дядя Миша. Гладкая. Тяжелая. Блестит.

- Сувенир, - хрипло сказал он. - Чтобы помнил: тут тоже металл корят. Но для мира. Для соли. Не для войны.

Положил болванку в руку. Вес - как осколок СМ-6 с полигона. Но теплая. Живая.

Шел домой. По улице Ленина. Розы в сумерках пахли сильнее. В окне нашей квартиры - свет. Жена качала дочку. Слышался смех.

Мысль: 'Дембель. Артёмовск. Дом. Цех. Люди. Розы. Соль. План. Болванка для мира. И дочка, зовущая 'папа'. Цель жизни найдена. Не в небе - на земле. У станка'.

ПОДЗЕМНОЕ ШАМПАНСКОЕ

(Артёмовск, 1984. Штольни бывшего алебастрового завода)

Сталинский приказ

- 1950 год: Постановление Совмина ?15290. Сталин требует: 'Дать шахтёрам своё шампанское!'.

- Проблема: Соляные шахты Соледара разъедали металл бочек. Решение - гипсовые штольни Артёмовска. Глубина: 72 м.

Пещера идеального климата

- Условия: +12-14°C, влажность 85%. 26 км тоннелей - естественный холодильник.

- Технология:

Виноматериалы: Крым, Молдавия, Одесса.

Бутылочный метод (3 года выдержки против 28 дней на других заводах СССР).

11 женщин-'ремюёров': ежедневно поворачивали 30 000 бутылок вручную.

Запахи подземелья

Я спустился с начальником цеха:

- Чуешь? - он ткнул пальцем в темноту. - Запах гипса, дрожжей и... угля. Наше 'Советское' даже в пузырьках угольную пыль держало!


Данные:

1954 г. - первые 7 000 бутылок.

1982 г. - 10 млн бутылок/год. Марки: 'Брют' (сухое), 'Полусладкое' (для шахтёрских праздников).


Тени войны

У глухого ответвления начальник цеха остановился:

- Здесь в 41-м немцы 3 000 человек замуровали. Вода со сводов капает - плачут камни.

Стена была холодной. Влажной.

Бутылка как символ

На прощанье мне вручили 'Артёмовское Брют-1980':

- Бери. Это наша история: гипс, слезы, пузырьки.

На этикетке - силуэт террикона.

ФАКТЫ ДЛЯ ПОЛКИ:

До 2022 г.: 25 млн бутылок/год, экспорт в 20 стран.

Уникальность: Единственное в мире шампанское, выдержанное в гипсовых штольнях.

2024: Цеха разрушены. 6 млн бутылок эвакуировано. Завод ждет возвращения.

'Вино здесь рождалось под землей, как уголь - чёрное золото Донбасса. И так же, как уголь, оно горело светом...'


## Глава 4. 'ЭТО БЫЛО ЗАШИБИСЬ!'


Кооператив 'ЭРГО' НА МУЗЕЙНОЙ

(Владимир, 1989. Улица Музейная, 3а. Бывшая музыкальная школа им. Танеева)

Особняк с трещиной

Здание 1912 года. Красный кирпич, стрельчатые окна. Проблемы:

Фундамент просел на 15 см (виноваты подземные ключи).

В зале хорового пения - грибница размером с рояль.

На паркете - следы от нотных пюпитров и гнилых овощей (после склада 'Зелентреста').

За монтаж вентиляции на АТС 2 получили телефонную линию:

Реалия 1990 г. Факт

Статус кооперативов 78% работали в 'серой' зоне (данные МВД).

Телефонная связь Очередь на аппарат - 11 лет.

Цена ремонта Укрепление фундамента - 40 тыс. руб.


Парадокс 1990 г. Факт

Зарплаты Кооператор: 500-800 руб. vs Рабочий: 220-280 руб.

Дефицит Кооператоры имели доступ к 'закрытым' складам (через взятки снабженцам)

'Колбасные' бунты Очередь за 'Докторской' в 5 утра - норма.

Видя кооператора с 2 кг колбасы, люди рычали.


Для справки:


КООПЕРАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: КАК СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ УЧИЛИСЬ ДЕЛАТЬ ДЕНЬГИ

(Краткая хроника взлёта и падения первых легальных бизнесменов СССР)


1. ЗАКОН, КОТОРЫЙ ВЗОРВАЛ СИСТЕМУ

Дата: 26 мая 1988 года. Верховный Совет СССР принимает закон ? 8998-XI 'О кооперации'.


Суть: Впервые за 60 лет разрешена частная предпринимательская деятельность. Не 'шабашки', а легальные кооперативы с наёмными работниками.


Рост: За год - 77,5 тыс. кооперативов. К 1990-му - почти 200 тыс. Объём товарооборота: 6+ млрд рублей (для сравнения: средняя зарплата - 220 руб/мес)


2. МЕХАНИЗМЫ ОБОГАЩЕНИЯ: ДЕФИЦИТ КАК ТОПЛИВО


Главные схемы:


Торговля недоступным: Видеомагнитофоны, джинсы, колбаса 'Докторская' (скупали по госцене 2.20 руб/кг, продавали за 8-10 руб). Пример: кооперативное кафе с показом 'Коммандо' на VHS выбило кинотеатры из бизнеса.


'Отмыв' теневых капиталов: Цеховики легализовали доходы через кооперативы. Пример: директор мясокомбината создаёт подставной кооператив, перепродаёт ему колбасу, а та уходит в розницу с наценкой 300%.


Услуги вместо идеологии: Платная медицина ('Гиппократ' в Москве), строительство, ремонт. Цены в 2.5 раза выше государственных - но люди платили за качество.


Цифры:


Кооператор за смену: 85 руб (слесарь на госпредприятии - 25 руб).


Стартовая выручка в ларьке у метро: 10-15 тыс. руб/мес


3. ЦЕНА УСПЕХА: НЕНАВИСТЬ, РЭКЕТ, КРАХ


Социальный взрыв:


Зависть: 'Куртки кожаные - на наши батоны!' (реплика пекарши на хлебокомбинате). Данные ВЦИОМ-1990: 76% граждан считали кооператоров 'паразитами'


Давление системы: Лимит на гвозди - 10 кг/мес для 'частников'. Налоги до 43% от фонда зарплаты.


Рэкет: К 1991 году 90% кооперативов платили 'крышам' 20-30% от выручки.


Финал:


Инфляция 1991-1992: Миллионер 1989 года к 1992-му мог купить три банки тушёнки.


Переход в 'малый бизнес': Только 7% кооператоров смогли перестроиться под новые реалии.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДОКСЫ


Парадокс Реалии 1988-1991

'Рыночные коммунисты' Секретари райкомов КПСС вкладывали деньги в кооперативы через подставных лиц


Кооператив vs Госплан Монтаж вентиляции на госзаводе: кооператив - 8 дней, государственная организация - 45 дней


Крах равенства Зарплата кооператора 500-800 руб. vs учитель 120 руб.


'Это была школа капитализма с советским лицом. Мы научились считать деньги, но не научились их вкладывать. Инфляция съела всё, как ржавчина - арматуру в подвале музшколы. Осталось только знание: свобода дороже колбасы. Даже 'Докторской''


ЧЕРВИ И ВРЕМЯ

(Повествование в двух измерениях)

1. КОРОВНИК: НАЧАЛО МИРОВ

1991 год


Реальность:

Запах гнилой соломы и ржавых стойл. Анна в резиновых сапогах мешает навоз вилами. Я считаю термометры: три из пяти разбиты при перевозке. Червей везли в картонной коробке из-под 'Стинола' - половина высохла в дороге.

Метафора:

Мы закладывали не плантацию - ковчег. В коровнике, где когда-то мычали 'бурёнки', теперь копошились 'калифорнийцы'. Они не знали, что СССР умер. Их мир - кислотность почвы и влажность. Наш - инфляция в 20% в месяц.

2. ЭКСПЕРИМЕНТ: НАУКА VS ЖИЗНЬ

Опытная станция под Тулой


Реальность:

Профессор МГУ Орлов в очках с проволочной оправой показывает делянки:

- Видите? Картофель с гумусом - клубни с кулак! С селитрой - горох.

Колхозник Семён тычет палкой в наше 'золото':

- А где ж его взять-то? Нам бы навоза...

Метафора:

Ученые измеряли урожай в центнерах. Мужики - в мешках на зиму. Мы пытались примирить формулы с голодом. Не вышло. Наука давала цифры, жизнь требовала хлеба сейчас.

3. ГУСИНСКИЙ: МЕЧТЫ И ЧЕКИ

Офис 'Мост-банка'


Реальность:

Хрустальные стаканы для коньяка. Ковёр, глушащий шаги. Гусинский вертел в руках канистру с биогумусом:

- Это... грязь? Вы хотите, чтобы я вложился в грязь?

Чек на 2 млн рублей упал на стол бесшумно. Через месяц на эти деньги нельзя было купить стиральную машину.

Метафора:

Он продавал воздух (телесигнал). Мы - землю. Он стал миллиардером. Мы - банкротами. Его товар летел в эфир, наш - копошился в темноте. Время выбрало небо.

4. КОЛХОЗ 'РОДИНА': ПОСЛЕДНИЙ УРОЖАЙ

Ростовская степь, 1993


Реальность: Долго и тягостно.

Метафора:

Мы дали им технологию возрождения. Они увидели 'дьявольских гадов'. Черви могли спасти землю, но не людей. Люди минералку - знакомое, простое, разрушительное.

5. ЖИДКОЕ ЗОЛОТО: АНТИКЛИМАКС

Цех на свинокомплексе, 1994

Реальность:

Линия розлива шипела, как змея. Канистры жидкого биогумуса складывались в штабеля.

Метафора:

Мы разливали концентрированную жизнь. Им нужна была смерть - дешевая, быстрая, как селитра. Черви делали гумус годами. Время дало нам три года.


ПЕРЕДЫШКА С ОСТАНКИНСКОЙ КОЛБАСОЙ

(Владимир, 1995. Магазин 'Шарм'. Перезагрузка)

1. ПО-НОВОМУ

Старт:

- Условия: 'Саш, магазин твой. Но три правила: 1) Водка - без перебоев, 2) Колбаса - только Останкинская, 3) Касса - плюс'.

- Первые шаги:

Колбасная элита: 'Сервелат' с орехами, 'Деликатесная' в белковой оболочке. Фура из Москвы - раз в три дня.

Сырные горы: 'Российский' брусками, 'Пошехонский' в воске, голландский 'Шато' - оптом от фермеров из Иваново.

Кондитерка: Немецкая и датская.

'Запах магазина: копчёная колбаса + кофе + хрустящий крахмал с печенья. После червей - как попасть в рай для гурмана'.

2. МЕХАНИЗМ ПРИБЫЛИ

Схема работы:

Водка - двигатель:

- 'Столичная' (партиями по 100 ящиков). Наценка 25%, но главное - приток покупателей.

Сыры - маржа:

- Опт у фермеров: 12000 руб./кг → розница 28000 руб. 'Шато' с плесенью брали рестораны.

Останкинский мясокомбинат - козырь:

- Машина без задержек, даже в снегопады.

3. КЛИЕНТЫ И ЛАЙФХАКИ

Кто приходил:

Рестораторы: Брали 'Шато' и сервелат коробками. Платили наличкой без вопросов.

Дачники: Закупали пряники и колбасу впрок ('В деревне такого не купишь!').

Ветераны: Для них - отдельная очередь и скидка 10% на 'Бородинский'.

Фишки:

Бесплатная нарезка колбасы - клиенты пробовали, покупали в 3 раза больше.

'Сырная пирамида' у кассы - увеличивала спонтанные покупки на 40%.

4. ПОЧЕМУ УШЁЛ?

Причины:

Рутина:

- В 06:00 - встреча фуры, в 23:00 - сверка касс. Без выходных.

- 'Ты не директор - заложник графика' (слова жены).

Душа не лежит:

- Хотел создавать технологии (как с червями), а не перепродавать.

Касса:

- Да, стабильный плюс. Но горизонт - только полки.Последний день:

- Передал ключи новому директору.

- Взял в подарок:

Останкинский сервелат с белым перцем.

Блокнот с наброском идеи: 'Автоматизированная теплица на биогумусе'.


ИСТОРИЧЕСКИЕ АКЦЕНТЫ

Останкинский мясокомбинат: В 1995 - символ качества. Его 'Деликатесная' колбаса - легенда.

Сыры 1995: 'Пошехонский' - 16000 руб./кг, 'Голландский' - 28000 руб. при средней зарплате 320 тыс. руб.

Успех формулы: Водка (трафик) + колбаса (бренд) + сыр (маржа) = прибыль даже в кризис.

'Это была передышка. Не поражение. Я накормил людей качественной колбасой, а семью - деньгами. Но душу не обманешь: провожая фуру с 'Останкино', я мечтал о теплицах будущего. Магазин научил главному: даже в 1995-м можно работать чисто, с плюсом и без потерь совести'.


ГЛАВА 5: КОДЫ НЕБА

(Владимирский гидрометеоцентр, 1996-2002. Цифровая революция на фоне синоптических карт)


1. ТЕХНИЧЕСКИЙ АТАВИЗМ vs ГРАФИЧЕСКАЯ НАДЕЖДА


Наследие аппаратной (что осталось в углу):

Факсы: Вечный скрип термобумаги, зажевывание карт как ритуал.


Телетайп Т-63: 45 кг советского железа.

Моя артиллерия (что внедрял):

Метеостанции: 486 DX (4 Мб ОЗУ, HDD 40-80 Мб)

Windows 3.0 + Excel 4.0

Сервер: Pentium 120 (32 Мб ОЗУ, HDD 1 Гб)

Windows NT 4.0 Server + Novell NetWare

Шлюз связи Модемы ZyXEL

Ключевой контраст: На станциях - графический интерфейс (пусть и в 640x480, 16 цветов) на допотопном железе. В центре - серверная мощь NT.


2. БОИ ЗА СЕТЬ И ОКОШКИ


Этапы модернизации (с поправкой на Windows 3.0):

Станции:


Замена бумажных журналов → электронные формы в Excel 4.0 + мои макросы. Проблема: 4 Мб ОЗУ - это ад. Свопинг на HDD тормозил все.


Обучение техников: 'Это не телевизор! 'Окно' закрывается крестиком сверху!'.


Центр:


Миграция с факсов → сервер NT. Баг: NT падала при отправке 100+ писем. Фикс: патч из alt.windowsnt (спасение через FIDO).


Связь:

Модемный пул (8 линий) → ночной обмен данными. Скорость: 1 карта = 3 мин (было 40 мин по телексу).


Новая проблема: .XLS файлы станций весили больше, чем .TXT в DOS. Модемы орали дольше.


3. NT vs 486: ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ

Проблемы и победы (с фокусом на контрасте):

Триумф (общий):


Оперативная рассылка штормовых предупреждений. Печать карт каждые 4 часа.

'Windows 3.0 на 486-х была как детский велосипед с реактивным двигателем: вроде летит, но конструкция трещит. NT - как 'мерседес' в гараже с лошадьми: мощно, но когда зависала от перегрева...

4. ЛЮДИ В СИСТЕМЕ


Девчонки-операторы:

Освоили Word 2.0 для отчётов. Гордились: 'Теперь мы как в 'Санта-Барбаре' - с компьютерами и окошками!'.


Хитрость: Для ускорения работы на 486-х отключали 'бесполезную' графическую заставку Windows (Wallpaper) - выигрывали 200 Кб памяти.

5. ЦИФРЫ ИЗМЕНИВШЕГОСЯ НЕБА (ИТОГИ 2000 г.)

Экономия бумаги: Уменьшилась из-за 'бумажной подстраховки' (печать с сервера NT). Без нее было бы ~10 кг.


Сбои Windows 3.0: Усредненное значение по станциям (преимущественно 'General Protection Fault' и нехватка памяти).

Неучтённый эффект:

1999 год. Наша система (NT-сервер + анализ данных со станций) предупредила аэропорт 'Семязино' о резком сдвиге ветра за 20 минут. Рейс задержали - избежали жёсткой посадки. Данные по ветру пришли со станции под Юрьевцем, где как раз 'упали Окна' - но сервер NT успел обработать последний валидный пакет.

## Глава 5. Москва. Нулевые. Начало большой истории.


(2002-2007)

Офис на Савеловской был рядом с вокзалом. По утрам приходил рано, пока трамваи еще дребезжали по рельсам, а туман от поездов висел над платформами. На столе - папки с инвойсами от Jenz, Farmi, Palax. Финские названия, немецкие чертежи, американские спецификации. В них был вес: килограммы стали, мощность дизелей, размеры ножей. Реальность за окном была легче: снег на крышах товарных вагонов, выхлопные газы, голуби на карнизах.

Таможня была в Пскове. Не в большом порту, не в аэропорту Шереметьево с его стеклянным блеском, а в Печорах. Тихий пост на границе. Фуры с прибалтийскими номерами стояли в очереди. Брокер, человек в потрепанной кожанке, знал всех по именам. Документы передавались через маленькое окошко. Иногда требовалась 'уточняющая экспертиза'. Это значило ждать. Ждать, пока где-то в кабинете решится судьба финской рубильной машины, застрявшей между Эстонией и Россией. За окном таможенного поста - низкое небо, сосны, грязь на обочине. Запах дизеля и холодного металла.

Платежи шли в евро, в долларах. Банк на Ленинградке. Большое здание, прохладный мрамор пола. Курс на экране менялся незаметно, цифры перелистывались. Разница в полрубля на сумме в сто тысяч евро - это не крик, не драма. Это просто строчка в отчете, которую надо объяснить финнам в Хельсинки по телефонной связи. Голос в трубке: 'Александр, подтвердите платеж. У нас производство ждет'. За окном банка - нескончаемый поток машин по Ленинградскому проспекту. Город двигался, не останавливаясь.

Переезд на Первомайскую случился позже, в 2006-м. Офис стал больше. Район был тише, дальше от центра. Запахи другие: не вокзальная пыль и угольная гарь, а солярка от заправки по соседству, хвоя от пробной партии щепы, привезенной с демонстрации Farmi под Дмитровом.

Театр, был другой ритм. Не часто, но случалось. Большой театр на реконструкции, Новая сцена. 'Лебединое озеро'. Партер. Люди вокруг в вечерних платьях и смокингах, шепот, шорох программок. Свет гас. Музыка заполняла зал. Это был полный контраст с утром на таможне или с запахом солярки на Первомайской. Абсолютная, почти нереальная тишина внутри шумного города.

Кремлевский Дворец. Концерт 'Браво'. Юбилейный.

Не помпезность, не истерика. Просто факт. Большая сцена. Музыка - знакомая до боли, из другого времени, из другой Москвы. 'Черный кот', 'Валенки'. Зал пел вместе с ним. Не кричал - пел. Было чувство спокойной, почти ностальгической общности. Люди вокруг - не клиенты, не поставщики, не таможенники. Просто люди в зале, которые тоже помнят эти песни. После концерта - тихий выход по кремлевским коридорам, холодный ноябрьский воздух на Соборной площади, вид на подсвеченные стены и башни. Такси до Первомайской. Дорога ночной Москвой, огни Третьего кольца. В ушах еще звучали 'Валенки', а в голове уже прокручивался завтрашний разговор с финнами о поставке запчастей для Palax.

Связь.

Бизнес и жизнь не бились в истерике, не сталкивались лбами. Они просто текли параллельно, как две реки в одном русле.

Таможня в Пскове и партер Большого - оба требовали терпения. В одном - ожидание штампа в декларации, в другом - ожидание поднятия занавеса. И там, и там были свои ритуалы.

Рев Morbark на складе на Первомайской и голос 'Браво' в Кремле - оба были энергией. Одна - грубой, механической, другая - тонкой, вибрирующей в воздухе.

Цифры курса валют на экране банка и цифры в театральной программке (акт I, картина 2) - оба были абстракцией, управляющей реальностью.

Запах солярки во дворе склада и запах театрального занавеса, грима, старинного дерева лож - оба были фоном. Навязчивым и привычным.

Москва тех лет не была одним целым. Она была слоями. Слой деловой: Савеловская, банки, факсы, треск модемов, нервные переговоры с Хельсинки на ломаном английском. Слой силовой: пробки на Ленинградке, гул стройки 'Москва-Сити' где-то далеко на горизонте, видневшийся из окна на Савеловской. Слой тихий: промзона у Первомайской, двор со складом, размеренная работа механиков. Слой красивый: огни Кремля ночью, партер театра, знакомые аккорды 'Браво'.

Жизнь проходила между этими слоями. Переезжала из одного в другой на метро, на такси, на служебной 'Волге'. Без срывов. Без надрыва. Просто движение. Из офиса с финскими счетами - в театр. Из театра - обратно в офис, где на столе ждал образец нового ножа для Farmi, холодный и тяжелый, и пачка бумаг из Пскова. Это был просто ритм. Ритм Москвы. Ритм тех лет. Ничего лишнего. Просто так было.

Часть III. Творю.

(2007-наше время)

## Глава 1: Переход


Армия осталась позади. Не громом салютов, а тихим щелчком сдаваемого пропуска на КПП. Гарнизонный быт, строевая плац-площадка, запах солярки и пороха - растворились в прошлом, как последний дымок от костра на осенних учениях. Осталось ощущение: пустота. Не плохая. Просто - пространство. Как чистый лист ватмана, развернутый на кульмане.

Владимир. Город тихий, провинциальный, Суздаль, огурцы. Но мой мир сузился до стола в офисе на Никитской. Окна высокие, пыльные.

Язык Линий

Советский инженер. Это не про партбилет. Это про способ мыслить. Про жесткую, почти военную логику:

Задача: Четкая. Как приказ. Не 'сделать что-то инновационное', а 'увеличить ресурс узла Х на 30% при снижении массы на 15%'. Или: 'обеспечить подачу сырья Y с точностью до миллиметра в условиях вибрации Z'. Конкретика. Границы. Условия.


Ограничения: Не враг, а данность. Дефицит материалов? Значит, считаем прочнее, ищем замену. Станки старые? Значит, конструируем так, чтобы можно было собрать вручную, напильником подогнать. Нет импортной электроники? Значит, механика, рычаги, кулачки. Ограничения - это рамки чертежа. В них и работаем.


Расчет: Основа всего. Калькулятор, справочники Анурьева. Формулы. Цифры. Силы, моменты, напряжения, зазоры. Сначала цифры. Потом - эскиз. Никакой 'красивости' без расчета. Интуиция - это хорошо, но она проверяется интегралом.


Чертеж: Истина в последней инстанции. Выверенный, с допусками, шероховатостями, спецификацией. Как свод законов для металла. Каждая линия - приговор. Рабочий в цеху не должен гадать. Он должен читать. Четко. Однозначно. Чертеж - это договор между мыслью инженера и руками сталевара, фрезеровщика, сборщика.

Опытный образец: Испытание истиной. Расчеты - это теория. Цех - это практика. Когда первый образец выходит из ворот цеха, сердце замирает не от восторга, а от ожидания: где ошибся? Где недосчитал? Где реальность оказалась жестче теории? Лязг, скрежет, стук - не музыка, а диагноз. Терпеливый разбор. Исправления красным карандашом прямо на копии чертежа.

Запахи Творчества

Творчество здесь - не вдохновение свыше. Это кропотливый труд. Как саперный. Ошибешься - не взорвется, но узел не сработает. Деталь не встанет. Машина не поедет.

Запах цеха: Смесь эмульсии для резки металла, машинного масла, раскаленной окалины и пыли. Под этот запах рождались первые узлы. Рабочие - не 'персонал', а соавторы. Старый мастер с руками, покрытыми сеткой мелких шрамов от стружки: 'Слышь, инженер, тут на твоем валу посадочное место под подшипник - огрызок. На два зуба фрезы не хватит. Давай пересчитаем, или под шпонку переделывай?'. И пересчитывали. Вместе.


Запах КБ: Пыль, бумага, кофе, запах пота от долгого сидения над расчетами. Скрип рейсфедера по кальке. Звук ластика. Споры тихие, без истерик.


Запах испытаний: Горячее масло, выхлоп (если двигатель), запах стирающейся резины или перегретого подшипника. Напряженная тишина, прерываемая командами: 'Давай нагрузку! Стоп! Замеряем температуру! Фиксируем прогиб!'. Данные в блокнот. Скрежет зубов, если что-то пошло не так. Короткое: 'Ну вот...' И снова - к кульману.

Суть

Не было 'Эврики!'. Было: 'Так... Деформация в пределах допуска. Ресурс узла подтверждается. Можно запускать в серию'. И чувство... не триумфа. Скорее - глубокой усталости и тихого удовлетворения. Как у каменщика, положившего последний кирпич в прочную стену.

Машина - не произведение искусства. Это инструмент. Точный, надежный, решающий задачу. Советский инженер не 'творил' в романтическом смысле. Он решал задачи. Материалом были сталь, чугун, алюминий, смазка, формулы. Инструментом - голова, руки, кульман, станок.

Это был мир строгих законов физики, подчиненный расчету. Мир, где красота - в оптимальности решения. В том, что все сошлось: цифры, линии на бумаге, стружка на полу цеха и, наконец, работающий механизм под мерный гул мотора или равномерный стук кулачкового вала.

Тихий мир созидания. Без фанфар. Без истерик. Просто - сталь, бумага, мысль. И бесконечная ответственность за каждую нанесенную линию.


Линии на Экране

2010-й. Первые машины родились на бумаге. Точнее - на экране чужого компьютера. Я давал ТЗ: размеры, мощности, нагрузки. Наемный конструктор щелкал мышью в 'Компасе'. Получались чертежи. Четкие. Грамотные. Без души. Как чужая переписка, переданная для протокола. Сборка по таким чертежам - работа следователя: расшифровывать логику другого человека. Иногда - спорить с ней у станка. 'Почему так?' - спрашивал я у фрезеровщика, глядя на деталь, не вставшую в узел. Тот пожимал плечами: 'По чертежу так'. Звонил конструктору. Объяснял. Ждал правок. Время текло как густая смазка.

2013-й. Осень. Разговор с конструктором. За чаем. Умная. Видела суть.

- Ты же чувствуешь свою машину, - сказала она просто. - Как она должна жить. Дышать. Работать. Почему ты доверяешь это чувство посреднику с мышкой? Почему не попробуешь сам? SolidWorks - он как твой старый кульман. Только быстрее.

Слова засели. Как стружка под кожу. Не больно. Но напоминали о себе. Встречал взгляд своего же измельчителя на складе - мощного, брутального. И видел в нем... чужой почерк. Чужую логику. Машина была моя. А линии на чертеже - нет.

Новогодние каникулы. 2014-й.

Тишина. На столе - ноутбук. И - решимость.

Не героика. Не 'штурм высоты'. Просто сел. Включил. Запахло пластиком ноутбука, пылью клавиатуры. Первый щелчок. Пустой экран. Бесконечность, ограниченная пикселями. Как чистый лист ватмана, но без шероховатости бумаги.

День 1: Борьба с интерфейсом.


Где тут вид сверху? Как повернуть деталь? Курсор двигался дергано. Скетч расползался. Ошибки: 'Несовпадение плоскостей', 'Пересечение элементов'. Красные надписи, как пометки красным карандашом строгого наставника. Старая инженерная дисциплина: читать сообщения. Вникать. Искать. Справочники. Форумы. Ответы были - но их нужно было выловить из потока чужих ошибок.


День 2: Первая деталь.


Простая. Опора подшипника. Выдавил эскиз в 3D. Покрутил. Неуклюже. Грань - не там. Скругление - грубое. Но - моё. Создано моей рукой (пусть и через мышь). Появилось чувство: контроль. Прямой. Без посредников.


День 3: Сборка.


Виртуальная. Две детали. Как научить их 'сопрягаться'? 'Совпадение', 'Концентричность', 'Расстояние'. Магия ограничений. В реальном цеху - молоток, смазка, усилие. Здесь - щелчок. И детали встают. Точь-в-точь. Как должно быть. Ни миллиметра люфта. Ни грамма сомнения. Эффект был... тихим. Глубоким. Как первый точный расчет, сошедшийся с реальностью на испытаниях.


День 4-5: Россыпь деталей на экране.


Вал. Шкив. Корпус подшипника. Понимание пришло: SolidWorks - это не рисование. Это - построение логики. Той самой, что жила в голове. Сначала - эскиз (мысль). Потом - ограничения (условия задачи). Потом - выдавливание, вращение, массив (методы решения). И - готово. Виртуальный объект, подчиняющийся законам физики программы. Можно проверить массу. Центровку. Даже - симуляцию нагрузки. До того, как первая стружка слетит с заготовки в цеху.

Итог каникул: Три модели. Три измельчителя. Не концепты. Не наброски. Рабочие трехмерные сборки. Со спецификациями. С отверстиями под крепеж. С учтенными зазорами на тепловое расширение. С центрами тяжести, которые не завалят машину при работе.

Что это дало?

Скорость: Спор с самим собой на экране - быстрее, чем переписка с конструктором. 'А если сместить вал?' - подумал. Сдвинул мышью. Увидел последствия. Решил.

Глубину: Теперь я чувствовал каждую фаску, каждую грань. Почему тут радиус 5 мм, а не 3? Потому что я так решил, исходя из напряжения в материале и возможностей фрезы. Не 'по аналогии' или 'как обычно'.


Диалог с цехом: Приходил с ноутбуком. Показывал 3D-модель сборщику. Вращал ее. Увеличивал узел. 'Вот тут, подай мне так... Видишь зазор? Это для термокомпенсации'. Старый мастер кивал: 'Понятно. Значит, притягивать до упора не будем'. Не нужно было объяснять на пальцах или переделывать чертеж.


Тихий катарсис: Машина, от замысла до последнего винтика, стала цельной. Линия мысли не прерывалась. От нейрона в голове - через курсор мыши - до станка ЧПУ и рук сборщика. Это была не радость. Это было ощущение правильности. Как когда все расчеты в блокноте сходятся с показаниями стрелки манометра на испытательном стенде.

Она позвонила после праздников. Спросила небрежно:

- Ну что, инженер? Освоил свои 'Солиды'?

- Да, - ответил я. - Освоил. Спасибо.

- И как? - в голосе было любопытство.

- Теперь, - сказал я, глядя на экран, где вращалась модель нового измельчителя, - теперь я вижу машину изнутри. До того, как она родится. Это... как читать мысли металла.

На том конце провода рассмеялись. Умно. Понимающе.

Это и было благодарностью. Лучшей из возможных.


ЭПИЛОГ: БЕЛАЯ КОСТЬ И СИНЯЯ СТАЛЬ

Сопка под Уссурийском. Сентябрьский ветер гонит по склонам листву монгольского дуба - жесткую, как кованая броня. Внизу, в долине, город-крепость уже не тот: гарнизон съежился, танки ушли в музей. Но река Раздольная течет все так же - упрямо, не оглядываясь на берега.

Я стою у кульмана. Точнее - у монитора, где застыла 3D-модель нового рубильного модуля. Синие линии стали на сером фоне. Расчеты в соседнем окне: напряжения, крутящие моменты, ресурс подшипников. Цифры. Всегда цифры. Они - последний бастион между замыслом и хаосом.

За окном цеха - Владимирские сумерки. Не уссурийские, не балтийские. Свои. Тихие. В цеху пахнет свежей стружкой и соляркой от тестового двигателя. Только что закончили обкатку опытного образца. Машина ревела, как зверь, пожирая горбыль, выплевывая щепу идеальной фракции. Ни вибрации. Ни люфта. Точность механики - дань уважения к материалу. К стали. К дереву. К закону сохранения энергии.

Цепь.

От меча Нестора - к опале Дудиных. От солдатских закорок в метель - к командирскому чемоданчику на Даманском. От червей в гнилом коровнике - к финским контрактам и синим линиям SolidWorks. От запаха гарнизонной солярки - к аромату театрального занавеса и шампанского из гипсовых штолен.

Что сцепляет звенья?

Не титулы. Не звания. Не счета. Белая кость. Несгибаемый стержень. Честь. Верность слову. Даже если это слово дано опальному князю Полубенскому или сказано самому Грозному в лицо. Упрямство мастера, что точит деталь до идеала, хотя план горит. Точность инженера, перепроверяющего расчет в пятый раз, когда все кричат 'Хватит!'.

Способ дышать.

Не воздухом. Металлом. Чуять его структуру в чертеже. Слышать песню подшипника в реве двигателя. Знать предел прочности не только стали, но и себя. И Историей. Не как музейным экспонатом, а как живой силой. Кровь Нестора Рябца, пролитая за Русь, - та же, что бурлит в жилах, когда машина твоей конструкции берет запредельную нагрузку. Опала Дудиных - тот же вызов системе, что и борьба с косностью цеха или таможенными барьерами. Даманский - вечное напоминание: лучшая пушка - не стрелявшая, лучшая машина - не ломающаяся в поле у фермера.

Я выключаю монитор. Синие линии гаснут. В темном стекле - отражение: морщины, резкие, как заусенцы на поковке. Глаза. Все те же - смотрящие в суть вещей. Не княжеские. Не дворянские. Инженерские.

На столе - образец новой ножевой пластины из стали Hardox. Холодная. Тяжелая. Безупречно острая. Беру в руку. Чувствую ее вес, баланс, скрытую мощь. Это - мой ответ. Письмам Грозного. Усмешке Гусинского. Реву гаубиц на Даманском. Пустоте магазинных полок 90-х. Сомнениям тех, кто говорил: 'Не выйдет'.

Вышло.

Потому что инженер - это не профессия. Это - способ быть. Дышать металлом и историей. Чуять центр тяжести мира. И знать: пока в жилах течет кровь Нестора Рябца, пока рука помнит вес рейсфедера и мыши, пока глаз видит не предмет, а напряжение в его сечении - род не прервется. Он просто сменит доспехи на чертеж, а меч - на резец ЧПУ. Но белая кость - останется. Несгибаемой. Как сталь. Как правда. Как линия на чистом листе ватмана под лучом лампы в тихом цеху.

Гаснет свет. Дверь цеха с скрипом закрывается. Замок щелкает. Уверенно. Надежно. Как шпонка в пазу вала.

Точка.

Но не конец.

Следующая деталь.