# 1920/1921: Спаси И Сохрани

Виктор Тюрин

ПОПАДАНЕЦ В 1920/1921 ГОД. ЧЕРНОВИК.

ГЛАВА 1


Очнулся я рывком, словно вынырнул из мутной реки под названием Забвение, но глаз открывать не стал - базовый протокол выживания. Если ты дезориентирован, не выдавай себя. Тело контролировалось плохо, слабость, но внутренне подобрался, готовый к удару. Какое-то время ушло на анализ ощущений состояния тела. Не ранен. Дыр в организме нет, крови не чувствую, вот только состояние - паршивее некуда. Дикая слабость, суставы выкручивает, в голове бьет набат. Нечто подобное я уже ловил в одной из африканских командировок, когда подцепил тропическую малярию. Вот только последние мои воспоминания заканчивались совсем не болезнью.

Последнее, что я помнил из своей жизни, это фугас, подкинувший вверх машину сопровождения и пулеметную очередь, перечеркнувшую джип, в котором ехал я, с генералом Умбунду. Скрежет пробитого пулями металла, чей-то дикий крик, а потом... мир окрасился в багровый цвет. Я ничего не понимал и это было плохо, так как именно в подобных ситуациях совершаются непоправимые ошибки. Нередко, ценой такой ошибки бывает смерть.

У постели послышались легкие шаги. Я приоткрыл глаза и наткнулся на взгляд наклонившейся надо мной девушки. В руке она держала влажную тряпочку - собиралась вытереть мне лоб. Стоило нашим взглядам встретиться, она от неожиданности замерла.

Милое девичье личико, лет двадцати. Русый локон выбивался из-под белого платка. Большие серые глаза, только что смотревшие с жалостью, мгновенно наполнились искренней радостью.

- Владимир, вы... Мы думали... Вам лучше?!

"Владимир? - внутри все похолодело. - Какого черта? Русский язык?! Что здесь происходит?"

Тут мое сознание словно раздвоилось. Пока одна часть пыталась лихорадочно осмыслить ситуацию, вторая - анализировала и оценивала окружающую обстановку. Это была больничная палата. Убогая, обшарпанная, давно не знавшая ремонта, палата. Спинка кровати - металлическая, с потеками ржавчины под слезшей местами блеклой зеленой краски. Такую древность я видел разве что на старинных снимках в семейном альбоме. Да и одежда девушки выглядела странно: расстегнутый тулупчик с опушкой, длинное темно-коричневое платье с отложным воротником и поверх него надет белый фартук.

То, что сейчас происходило со мной, походило на глюк, на бред, на абсурд, да на все что угодно, чему не было логического объяснения. Вот только все ощущения говорили обратное.

"Владимир. Железная кровать. Странная одежда. Русский язык... Это точно не Африка. Но, как тогда все это понять?"

Чтобы выиграть время, я хрипло прошептал:

- Пить...

- Сейчас, сейчас, милый. Я быстро.

Стоило ей уйти, я осторожно огляделся. Надежда на то, что все это окажется горячечным бредом и расплывется в моем сознании, не только не подтвердилась, но и добавило странных деталей. В палате стояло четыре койки, а посередине - торчало странное железное сооружение, похожее на бочку с трубой, которая была выведена в форточку окна. Никогда ничего подобного мне не доводилось видеть.

"Странная печка, - подумал я, одновременно отметив, что в палате откровенно холодно. Сосед по палате, лежавший на кровати, был одет, да и на мне было два тяжелых одеяла. Это был молодой парень, который приподнялся на локте и сейчас с любопытством наблюдал за мной.

В этот самый момент вернулась девушка, бережно приподняла мою голову и напоила из большой эмалированной кружки.

- Спасибо, - поблагодарил я, с облегчением опустившись на подушку. Нарушать легенду "тяжелобольного" пока не стоило.

- Господь вас спас, Владимир! - всплеснула она руками. - Мы все думали, что вы умрете. Даже наш доктор, Сергей Васильевич, сказал, что сделал все, что мог... Ой, не то говорю! Это я от радости. Простите меня, ради бога! - девушка густо покраснела. - Какая же я дурочка, стою, болтаю! Мне же Болотникову надо прямо сейчас сказать о вас!

Когда она торопливо, чуть ли не бегом, направилась к выходу, я поднял правую руку и медленно покрутил пальцами перед лицом. Нет, это не галлюцинация и не бред. Реальность. Рука была чужой, но это была моя рука.

"Там я умер, а здесь возродился? Зачем? Пока не знаю, но у любого действия есть своя цена и цель".

Повернул голову к соседу. По губам парня скользнула улыбка, как видно мои манипуляции с рукой его явно позабавили. Выглядел он вполне здоровым, а судя потому, как жадно, с любопытством, за мной наблюдал, изрядно скучавшим. Идеальный объект, чтобы аккуратно выудить информацию. Вот только как к нему обратиться? Из рассказов деда и отца я помнил, что, то время было переломным. Сказать "товарищ" - а вдруг тут белые? Сказать "господин" - а если у власти уже чекисты? Нужно было сначала сыграть нейтрально, а уже затем подстроиться под него.

- Простите меня, ради бога, - тихо, со слабой улыбкой заговорил я, симулируя крайнюю степень растерянности. - Я словно из черного омута вынырнул, ничего не соображаю... Не подскажете, милейший, какой сейчас месяц и год?

Парень удивленно захлопал глазами, улыбка с его лица сползла. Помолчав пару секунд, нерешительно ответил:

- Декабрь. Тысяча девятьсот двадцатый год.

Дыхание перехватило, а сердце на мгновение остановилось, а потом с удвоенной силой забилось в груди. Его слова забили последний гвоздь в крышку гроба моей надежды. Лицо при этом у меня, видимо, судорожно дернулось, потому что сосед подался вперед:

- Вам плохо?

Его голос вернул меня в реальность. Я заставил себя сделать глубокий вдох. Паника - плохой компаньон в бизнесе, здесь, как в покере, надо держать лицо.

- Не очень хорошо, - ответил я. - Просто... голова как в тумане. Как я сюда попал?

- Я тут уже неделю, а вы еще до меня лежали, - охотно ответил он, при этом понизив голос. - Танечка говорила, что вы по случаю болезни отстали от своих. Ну, вас здесь и оставили.

"Разговор нейтральный, в палате только мы двое, а он боится. Внешняя опасность?".

Несмотря на то, что он признал меня своим, это можно было определить по его заговорщицкому виду, парень явно что-то недоговаривал. Я сделал попытку выловить что-то из своей памяти.

"Двадцатый год. Крым. Гражданская война... Дед и отец как в воду глядели, заставляя меня учить русскую историю. Твердили, что мы всегда останемся русскими, где бы ни жили. Вот меня и занесло на историческую родину. Так, вспоминай, чему учили. Конец двадцатого года в Крыму - это уход армии Врангеля. Значит, теперь власть красных. ЧК, Дзержинский, Ленин, НЭП, война с Германией... Хотя нет, это намного позже. Дьявол, я же помню только обрывки! Придется из местного окружения вытаскивать информацию по крохам... Может в амнезию сыграть...".

Дверь распахнулась, прервав мои мысли. В палату стремительно вошел доктор. На вид далеко за сорок, лицо осунувшееся, под глазами тяжелые тени - человек явно работал на износ. На плечи наброшено пальто, под ним - белый халат без пуговиц, на носу старомодное пенсне, а в руке - деревянная трубка-стетоскоп. За ним семенила Танечка, а у порога осталась полная женщина лет сорока.

- Владимир, что я могу сказать? Произошло чудо! - сухо, без тени медицинского восторга произнес врач. - Я убежденный атеист, но ваше невероятное выздоровление заставляет задуматься о существовании Бога. Впрочем, оставим восторги, приступим к осмотру.

Следующие двадцать минут доктор слушал мои легкие, мял живот и задавал дежурные вопросы. Под конец он удовлетворенно выпрямился:

- Первым делом, дорогой вы мой человек, как станете на ноги: ступайте в ближайшую церковь и свечку поставьте. Потому как иначе, чем чудом, это не назовешь.

Когда врач с сестрой ушли, у меня, наконец, появилось время для подведения итогов. Первый. Я жив. Второй. Несмотря на фантастичность ситуации, меня перенесло во времени.

Мне очень хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, но оставаться в неведении в моем положении было слишком опасно для здоровья. Меня еще больше насторожил визит доктора.

"Что с ним не так? Сухой и недовольный тон. Я что ему денег должен? Ладно. А паренек-то живчик и на больного никак не тянет. К тому же ему скучно и хочется поговорить. Молодой и, похоже, не битый жизнью".

- Разрешите представиться... Владимир... - я картинно схватился за лоб, добавив в голос искренней паники. - Господи, не помню фамилию! Как же так... Вылетело!

Парень испуганно вскочил, сунул ноги в диковинные больничные тапки, обрезанные по лодыжку валенки, и подбежал к моей кровати.

- Владимир, успокойтесь, прошу вас! Вы Кригер. Владимир Карлович Кригер. Вспомнили?

"Что это он одел? Интересный вид больничных тапочек. Кригер? Еврей? Нет, у них точно Карлы не водились. Немец? Парень искренне взволнован. Сколько ему? Лет двадцать? Надо попробовать развязать ему язык".

- Да... Да. Вспомнил. Только ясности сознания не хватает, - я лихорадочно пытался подделаться под язык собеседника. - Вы лучше расскажите, мой друг, о последних событиях. Говорите все, не бойтесь. Не молчите, я готов к любому исходу.

Таким образом я давал ему установку для расширения поля информации. В результате я получил историческую справку, которая, он честно признался, наполовину состояла из слухов. Я выделил для себя главное: армия Врангеля ушла, в Крыму теперь красные. Сама больница - сельская, расположенная в двенадцати верстах от Симферополя. Самого парня звали Михаил Медников, он являлся студентом Таврического университета. Я только хотел поинтересоваться, что делает в сельской больнице студент университета, как в коридоре послышались шаги, и Миша, зайцем, метнулся обратно на свою койку. Через секунду вошла медсестра, выдала мне порошки в бумажках, стакан воды и строгим голосом велела спать.

Проснулся я под легкий храп Михаила. За окном было темно. Самое время разложить по полочкам то, что удалось узнать, и сопоставить со старыми семейными преданиями. Дело в том, я был русским без родины уже в четвертом поколении. Мой прадед, молодой профессор истории, преподававший в Московском университете, высказал на ученом совете, все что думает о фальсификации истории большевиками, после чего был вынужден бежать. Это произошло в сентябре 1919 года. Так мой прадед оказались в Берлине, оставив в Москве родителей, сестру и брата. Александру, на тот момент исполнилось 16 лет, а сестра, Наташа, вышла замуж за преподавателя литературы и русского языка и носила ребенка. Связь, на какое-то время, с семьей оборвалась из-за постоянных переездов в поисках работы, но позже до прадеда все же дошли три письма. В первых двух, запоздавших на три месяца, были черные вести: родители умерли от сыпного тифа как раз перед Рождеством 1920 года, а Наташа во время родов потеряла дитя. Третье письмо, привезенное через Финляндию с полугодовым опозданием, и вовсе было криком отчаяния. Наташа писала, что младший, Александр, связался с дурной криминальной компанией и сгинул, а ее муж Павел строчит доносы в ЧК на коллег-преподавателей, спасая свою шкуру. Наташа уходила от него к подруге...

Я уставился в потолок сельской больницы.

Значит, прямо сейчас, в этом самом декабре двадцатого года, где-то в ледяной Москве умирают от тифа мои предки, а еще спустя какое-то время канут в неизвестность Наташа и Александр.

"А я тут в Крыму, в теле немца Кригера. В принципе, задача ясна, - авантюрист во мне тихо хмыкнул. - Что тут скажешь: расклад в игре паршивый, вот только мне не впервой играть на чужом поле".

Долгие годы прадед пытался разузнать о судьбе оставшихся в Москве родных. Писал десятки писем во все инстанции советской России, искал зацепки через эмигрантов, но все оказалось напрасным. Когда в РСФСР наступил НЭП, эмиграция за границей обрадовалась, все, скоро можно ехать домой, но 1929 год все вернул на прежние позициями, вместе с голодом, дефицитом и хлебными карточками. Провалы в экономике надо было на кого-то свалить и ОГПУ начало охоту за "врагами народа". Так появилось "Академическое дело", направленное на разгром старой научной школы. Следом, в 1930 году, большевики начали проводить операцию "Весна". За 30-31 годы ОГПУ были арестованы тысячи бывших офицеров царской и белой армий. Среди арестованных были как командиры Красной Армии, так и лица, давно уволенные с военной службы. Все они были репрессированы, а во многих случаях - расстреляны. Расправа над учеными и военспецами стала началом большой зачистки. После чего надежды эмигрантов на возвращение на родину рухнули окончательно, а прадед окончательно распрощался с мыслью когда-либо увидеть родных.

Как бы не было плохо нашей семье, в какой бы стране мы не жили, изучение русского языка и истории России соблюдались свято. Дома, среди своих, говорили только по-русски. Этот закон, установленный прадедом, неукоснительно выполнялся десятки лет. Историю нашего рода я знал наизусть - отец пересказывал ее регулярно, подкрепляя старинными снимками из семейного альбома, от пожелтевших дагерротипов до глянцевых фото. В подростковом возрасте меня, признаться, тошнило от этих экскурсов в прошлое, но деваться было некуда: уроки отечественной истории дома были обязательным предметом для всего подрастающего поколения Никитиных. Отец, как и прадед, был профессором истории и любил повторять, что судьбы России и нашего рода переплетены намертво. Мне нередко приходилось присутствовать при бесконечных академических спорах отца и деда. И как бы я ни упирался, основные вехи ХХ века осели в моей памяти намертво: Ленин, Троцкий, продразверстка, НЭП, сталинский культ, война, хрущевская оттепель...

Уже в двухтысячных дед рванул в РФ, надеясь наконец докопаться до правды в архивах, но через три недели вернулся ни с чем. Его просто не подпустили к фондам. Сказали: "Материалы разглашению не подлежат". Спустя годы отец повторил попытку. Результат тот же. Ноль.

Будучи младшим ребенком, в отличие от брата и сестры, я выказал редкое упрямство и наотрез отказался от пути ученого. Стал, как выразился отец, "вольнодумцем, зараженным бунтарским духом". Для двадцать первого века формулировка звучала диковато, но вполне в духе нашего благородного семейства, штамповавшего профессоров поколениями. Моих кузенов и кузин можно было найти на кафедрах от Вены до Парижа. Двоюродный дядя являлся деканом факультета в одном из университетов Австрии, тетка держала престижную частную школу в Англии. А я... я пошел своей дорогой.

К девятнадцати годам успел получить разряды по боксу и плаванию, знал медицинское дело на уровне санинструктора, и помимо русского владел английским, немецким и французскими языками. Когда давний приятель подбил меня вступить в Greenpeace и отправиться спасать китов, я сразу загорелся этой идеей. Океан, романтика, киты... Вот только в штабе сказали, что не только киты нуждаются в защите, у них идет набор волонтеров в Африку, для защиты слонов и носорогов. Координаторы обещали экзотику, дикий буш и злобных браконьеров. Последнее меня и зацепило. Хотелось проверить себя в реальном деле, понять, чего я стою без родительских денег и умных книжек. Семья, зная мой упрямый характер, спорить не стала, и я получил родительское благословение на спасение диких животных. Так я оказался в Кении. Девчонок из нашей группы распределили по питомникам выхаживать детенышей-сирот, а нас, парней, приставили помощниками к местным рейнджерам. Мы прочесывали буш, срезали силки и засыпали ямы- ловушки. Неожиданно группе егерей, выезжавших на патрулирование, понадобился врач. Я поехал с ними. Их работа меня захватила, так как требовала от человека силу духа, хладнокровие и смелость. Два года службы егерем изменили мой внутренний мир, пусть и не убрав полностью идеалистические понятия, но при этом разбавили их приличной долей практицизма и цинизма. Одним из моих учителей, которые мне помогали мне выживать в буше, оказался бывший родезийский спецназовец из "скаутов Селуса". Его уроки были весьма специфичны, уже потом я понял, что он делал из меня человека-хищника, подобного ему. Эти занятия выматывали меня даже не столько физически, сколько морально, и только моя упертость заставляла меня продолжать тренировки.

Потом в моей жизни было всякое, колесил по миру, менял профессии, искал себя, но я всегда старался быть честным по отношению к людям, а главное, быть в мире со своей совестью. К двадцати девяти годам я даже созрел для того, чтобы осесть, найти нормальную работу, построить дом и завести семью - стать, наконец, "приличным человеком", как мечтала мама. Вот только не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

В один прекрасный момент остатки идеалиста, которые я сумел в себе сохранить, подвели меня, и я оказался в тюрьме по преступлению, которого не совершал. В тот момент мне казалось, что жизнь кончена, как вдруг случилось чудо. Тот сукин сын, за чье преступление я оказался за решеткой, являлся сыном одного из боссов оружейной мафии. Так мне сказал незнакомец, неожиданно появившейся в моей судьбе. Он приехал на свидание со мной, после чего предложил мне сделку. Человек мафии сказал, что они немного разузнали обо мне и хотели бы помочь восстановить справедливость. Даже в моем положении это было смешно слышать, но обращаться за помощью к моим близким было для меня хуже смертного приговора. Слова "честь" и "достоинство" были для них не пустым звуком. Выбора не было, поэтому сказал, что выслушаю его внимательно, а на следующие сутки дал свое согласие, хотя прекрасно понимал, что снова наступаю на те же грабли. При этом призрачная надежда продолжала жить во мне, шепча, что все может измениться к лучшему. Вскоре появился адвокат, а за ним и свидетели, которые утверждали, что этот славный парень в момент преступления был с ними, после чего дело отправилось на пересмотр. Вот только, как оказалось, все эти официальные процедуры оказались весьма небыстрыми, я вышел на свободу только через полтора года. Теперь мне надо было выполнить свою часть договора. Так началась черная полоса моей жизни. Все эти воспоминания пронеслись в голове за долю секунды. Видимо, на моем лице отразилась такая гамма эмоций, что студент Михаил Медников посмотрел на меня с нескрываемым, испуганным сочувствием.


Так началась моя новая жизнь в теле тридцатилетнего прапорщика. В документах Владимир Карлович Кригер значился немцем по национальности, чьи предки когда-то перебрались в Россию. На германскую войну он пошел вольноопределяющимся. Уже через полгода Кригер заслужил чин унтер-офицера, а спустя год получил первый офицерский чин прапорщика, при этом награды у него оставались исключительно солдатские: Георгиевская медаль второй степени и Георгиевский крест третьей степени.

Судя по тому, что службу Владимир нес в артиллерии, он имел техническое образование. Это предположение высказал Михаил Медников, так как моя память возвращалась медленно, урывками. Помимо старых наград, у него нашлись две новые, полученные от белых: медаль "Дроздовцам" и орден Святителя Николая Чудотворца.

Все это и некоторые другие сведения, я узнал из своих вещей, а также от доктора Болотникова, который принимал меня. Судя по последним наградам, прапорщик Кригер принимал в гражданской войне самое активное участие, причем служа в "цветной" части. В эту глухую уездную больницу он попал в ноябре, в тифозном бреду. Сюда его привезли сослуживцы, офицеры-артиллеристы. Отсюда можно было сделать только один вывод: бывший прапорщик отдельного конного генерала Дроздовского артиллерийского дивизиона, на данный момент, являлся злейшим врагом советской власти.

Некоторые детали моего появления здесь рассказал доктор Болотников. Сослуживцы прощались со мной, как с покойником, понимая, что шансов выжить почти нет. Пока я метался в беспамятстве, армия Врангеля ушла из Крыма. Остальные новости и слухи, я получал в основном от Михаила, которого раз в несколько дней навещал отец и привозил продукты, а также от нашей медсестры Танечки, отец которой был старостой. От нее узнал, что больницу перед самой войной построил на собственные деньги купец-меценат, выходец из здешних мест. После семнадцатого года финансирование прекратилось, поползли слухи, что благодетель либо сбежал в Париж либо был расстрелян в Москве. Больница, обслуживавшая полтора десятка сел, осталась без средств. Сергей Васильевич Болотников, отдавший этому месту восемь лет жизни, не бросил дело. Он поехал по деревням, собрал сход старост, в результате мужики постановили: лечебница нужна, помогать будем. Продуктами. Больше взять с них было нечего.

Запах хлорки, въевшийся в обшарпанные стены, мешался с тяжелым духом несвежего белья и скудной больничной еды. Рацион не баловал: жидкая пустая каша, серый хлеб грубого помола да вобла. Редкая курица, кусок сала или полтора десятка яиц, как приварок к общему столу, появлялись здесь только как "благодарность" доктору от мужиков за вскрытый чирей или зашитую после пьяной драки голову. Больница имела всего две палаты на восемь человек. Помимо Болотникова, в штат входил фельдшер Иваныч - хитрый, вороватый старик, любитель выпить за чужой счет, но за четверть века практики набивший руку в хирургии. На Танечке, душевной и доброй девушке, держался весь уход за больными. Хозяйством и кухней заправляли две одинокие сестры лет пятидесяти, Анна и Капитолина, тучные, приземистые женщины, овдовевшие в германскую войну.

Доктор Болотников занимался всем: доставал дрова для буржуек, распределял муку, искал где только можно бинты и йод. Единственное, что облегчало его положение - малое количество пациентов. В нашей палате лежали мы с Мишей, в соседней - крестьянин с воспалением легких.

Медников, как я и думал, оказался в больнице не случайно. Миша, студент третьего курса Таврического университета, был сыном известного в Симферополе профессора. Семь месяцев назад после тяжелого разрыва с невестой, он поддался юношескому порыву и записался добровольцем в армию Врангеля, желая погибнуть героем. Рота уже готовилась к отправке на передовую, когда вмешался отец. Пользуясь старыми связями, профессор добился, чтобы винтовку у сына отобрали, а вместо нее выдали предписание в штабной тыл, писарем. Когда фронт на Сиваше был прорван и белые полки начали с боями отходить, в тылу началась паника. Наслушавшись слухов о расправах Особых отделов красных над пленными, Миша испугался до смерти, поэтому бежал из расположения части вместе с двумя интендантскими чиновниками. Спустя какое-то время он добрался до отца. Отец плюнул на его признание в дезертирстве, так как понимал, Российская империя этот бой проиграла, к тому же был несказанно рад, что сын вернулся живой и здоровый. Он, наверно, сумел бы выбить место на пароходе, чтобы уйти вместе с армией Врангеля, но в Одессе его ожидала жена с младшей дочерью. Если бы не дурацкий поступок сына, семья бы давно объединилась, села на пароход и отбыла за границу.

Мне он рассказал о своем поступке, словно ожидая услышать от меня: все нормально, парень, белое дело было проиграно, а тебе нужно было спасать свою жизнь.

"Ну и дерьмо ты, парень, - сразу подумал я, стоило мне услышать его рассказ. - Мало того, что в тылу задницу грел, так еще и труса отпраздновал".

- Не мне тебя судить, Михаил. Только запомни на будущее, люди человека судят по поступкам, - я знал, что говорил, исходя из печального опыта своей прошлой жизни.

Несмотря на внутреннее брезгливое чувство, я продолжал поддерживать с Медниковым ровные отношения. Этот наивный, напуганный интеллигентный мальчик был моим единственным источником информации. Отец спрятал его в больнице Болотникова, так как хорошо знал доктора, а тот просто, как интеллигентный человек не нашел слов, чтобы ему отказать.

Все подробности местной жизни, чего бы они не касались, быта, отношений, политики, я впитывал как губка. Вот только нередко Михаил, во время наших бесед бросал на меня недоуменные взгляды. Он просто не понимал, как тридцатилетний человек, не знает, что такое керосинка.

Впрочем, мне было наплевать, что он обо мне думает, так как пройдет несколько дней и мы расстанемся, чтобы больше никогда не встретиться. С доктором говорить на опасные темы не получалось, Болотников тщательно избегал любых оценок происходящего в Крыму. С Ивановичем даже не пытался разговаривать. Насчет него у меня даже сомнений не было, что он меня продаст чекистам за килограмм сала и литр самогонки. Пытался разговаривать с Танечкой, у которой намечался роман с Мишей, но девушку совершенно не интересовали ни быт, ни политика. Ей хотелось выйти замуж за симпатичного, обстоятельного мужчину и обязательно жить в городе, чтобы ходить по магазинам. Новости она приносила чисто деревенские, типа как Васька Кольке морду набил из-за Анюты.

По мельчайшим крохам, я отлавливал любую информацию, пытался понять какой образ мне лучше подходит, чтобы выжить в этом мире. Вот только рядом не было человека с большим жизненным опытом, а от мальчишки Медникова, который не так давно отошел от детских понятий, да Танечки, у которой в голове были женихи и платья, никого больше не было. Доктор Болотов был единственным человеком, который понимал, что я очень странный человек. Вот только в чем заключается моя необычность он не знал и поэтому опасался меня. Мне нетрудно было догадаться, как он испугался, принимая меня, но не смог отказать, к тому же свою роль сыграла врачебная этика. Раз больной, значит, надо лечить. Вот почему он был не особенно рад, когда я выздоровел. В качестве мертвеца я его больше устраивал.

Несмотря на сложившуюся острую и опасную для меня ситуацию, можно было считать, что мне повезло. Мне дали время. Я словно оказался на небольшом островке, перед тем как его затопит паводком. Нужно было научиться ходить, говорить и думать, как человек этой эпохи, раствориться в серой массе. Мои языковые ошибки, непривычные ударения и паузы окружающие списывали на немецкое происхождение, но в глазах собеседников я нередко ловил удивление.

Когда я окончательно окреп и смог ровно держаться на ногах, Болотников вызвал меня к себе. Он запер дверь кабинета на ключ и выложил на стол мои вещи: суконное обмундирование, шинель, высокие сапоги, револьвер системы Наган в кобуре, личные документы, орден и крест. Рядом легли две ручные гранаты - "германские колотушки". Этот прощальный подарок сослуживцев говорил сам за себя: артиллеристы оставили мне шанс не даться в руки чекистов живым.

После осмотра вещей и изучения документов Болотников, ни слова не говоря, протянул мне кусок оберточной бумаги со следами клея. Это была копия приказа Крымревкома за No 4 от 17 ноября 1920 годв. Текст предписывал всем бывшим военнослужащим врангелевской армии явиться на регистрацию в трехдневный срок. Регистрация была обязательной для всех офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Для тех, кто уклонялся, мерой наказания назначался расстрел.

Я поднял глаза на доктора.

- Из Симферополя мужики вернулись, - глухо произнес Болотников, поправляя пенсне. - Говорят, на городских окраинах расстрелы все продолжаются. И еще...

- Договаривайте, Сергей Васильевич.

- Слухи прошли, что белогвардейцев, особенно тех, кто относится к "цветным" частям, расстреливают сразу, на месте.

Опасность перестала быть умозрительной. Внутри меня словно сработал триггер. Времени на адаптацию больше не оставалось.

- Спасибо, Сергей Васильевич.

- Я настоятельно рекомендую вам, Владимир Карлович, немедленно уничтожить обмундирование, - он вопросительно посмотрел на меня.

Пока я молчал, не зная, что ответить, доктор предложил мне другой вариант: спороть все нашивки и погоны, после чего попробовать продать все вещи на рынке.

- Уж больно сукно хорошее, качественное, да и на рынках, наши крестьяне говорят, много военной формы продают. Вы, конечно, не знаете, но после эвакуации армии Врангеля осталось, как я слышал, десяток военных складов, которые народ почти сразу разграбил, несмотря на созданные группы самообороны.

Я кивнул головой, а потом спросил: - Есть возможность обменять мои вещи на гражданскую одежду?

- Насчет этого не волнуйтесь, Владимир, ваши... друзья передали еще большой дорожный кофр с вашими личными вещами. Сразу прошу меня извинить, но я его открыл, и поверьте не из пустого любопытства, а только из предосторожности. Сейчас время такое... Вдруг там найдется что-то компрометирующее, дающее намек... м-м-м... на вашу службу, - доктор посмотрел на меня, видно ожидая возражений или еще каких-то слов, но так как я промолчал, продолжил. - Там у вас вполне приличный гражданский костюм и... м-м-м.... другие кое-какие вещи. Еще у вас там лежит еще один пистолет. И еще. Там находится серебряная фляжка с гербом. Не мне вам советовать...

Нетрудно было заметить, что Болотников всячески избегал слов, как "сослуживцы", "офицеры" и прочие слова, намекающие на мою службу у Врангеля и это даже в его кабинете, при закрытой двери. Меня это несколько нервировало, заставляло подозревать доктора в чем-то плохом.

- Да говорите, доктор, прямо. Что вы как институтка!

Доктор Болотников еще раз посмотрел на меня, поправил пенсне и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавил:

- Если это ваш фамильный герб на фляге, Владимир Карлович, избавьтесь от вещи немедля. Заройте где-нибудь в саду под приметным деревом... Сейчас, как я слышал, расстреливают и за меньшее. Память - это хорошо, но жизнь, поверьте мне, дороже. И еще... через день мне придется вас выписать. Думаю, вы, как благородный человек, поймете меня правильно.

Я коротко кивнул, соглашаясь с ним, так как слова здесь были не нужны. Больница жила от щедрот местного крестьянства и редких подношений отдельных больных. Здесь каждый лишний рот - обуза, а врангелевский офицер в палате - смертный приговор для всего персонала.

Пока большевики устанавливали свою власть в крупных городах, у меня было время, но, как я понимал, его осталось совсем немного. Я кожей чувствовал, что скоро потянутся в села продотряды, а вместе с ними и чекисты, неся с собой новую правду и быстрые расправы.