# Гадом буду

Дмитрий Юрьевич Ухлин

гонзо-роман в духе хантера томпсона страх и отвращение в лас-вегасе но с руссийскими особенностями

Ухлин Дмитрий Юрьевич

Гадом буду

Origin: http://samlib.ru/u/uhlin_dmitrij_jurxewich/gadombudu.shtml

Создан: 01/07/2009, изменен: 01/07/2009, 685k

Роман: Юмор

гонзо-роман в духе хантера томпсона страх и отвращение в лас-вегасе но с руссийскими особенностями

____________________________________________________________

Дима Ухлин

ГА Д О М

Б У Д У

чеченские хроники

роман  Москва 2007 год Дашутке! 1. Сильнейший взрыв в голове нашей броневой колонны громыхнул внезапно, когда мы с поручиком Блаватским вели мирную полемику о фашистской сути христианской доктрины. Моим доводом было предположение, что когда делаешь больно другим, то делаешь больно самому себе - что абсолютно противоречит концепции бесконечного ада. Блаватский на это не возражал - лишь добавил в азиатском стиле, что, мол, в белом облаке не увидишь ни следа уродства.

Тут как раз и ёбнуло.

Земля слегка заколыхалась, наша штабная машина резко тормознулась, ковырявшийся спичкой в зубах замполит Акула чуть не упал со скамейки, а я, как всегда, ударился обо что-то головой. Зюзель, сжав кинокамеру, совершил невидимую глазу психическую стойку. Берс не среагировал - видать, всё читал, про себя какую-то санскритскую мантру.

Я инстинктивно схватился за откидной столик, на котором стояла допотопная армейская рация - но меня тут же отпихнул приникший к ней майор Влад, мгновенно щёлкнувший чёрным тумблером.

Из рации раздался хриплый нервный голос:

- Канарейка, блядь! "Двухсотый" у меня!!!

- Ёб твою мать... - произнёс Акула.

- И два "трёхсотых"! Прикройте доктора!! - сильно обеспокоено добавили из рации.

Только тут я заметил, что за ни чем не защищёнными деревянными бортами нашей машины стоит беспорядочное стрекотание множества выстрелов из автоматического оружия.

Все молчали. Блаватский слегка улыбался. Шли секунды. Воспользовавшись общим замешательством, Зюзель без лишних слов пружиной рванул из своего угла и, сжимая в руках старую битую кинокамеру "Конвас", резко откинул брезент, выскакивая наружу прямо таки кастанедовским способом.

- Куда, бля?!!! - заорал Акула, сделав машинальное движение рукой в пустоте, которое - движение - если б не идущий вокруг смертельный бой, всех бы наверняка повеселило.

Откуда-то сбоку загрохотал крупнокалиберный пулемёт.

- С пятиэтажки, кажись, хуярят... - сказал майор Влад.

"По Зюзелю?!" - я мгновенно внутренне прогнал ужасную неправильную догадку, но что-то, наверное, отразилось на моём лице.

- Скоро всё закончится! - ободряюще улыбнулся Блаватский.

- Дилетанты какие-то... - предположил Влад, - Надо было по нашей машине хуячить. Было бы сразу четыре "двухсотых". Плюс вы, журналюги, в бонусе. И куда вообще этот ёбаный режиссёр попёрся? Всё равно ведь плёнку изымем...

"Это у Зюзеля-то?" - мысленно хмыкнул я.

Как мне показалось, скоро, по рации сказали, что вертолёты уже на подходе. Стрельба в нашем восприятии трансформировалась тем временем в ничего не значащий производственный шум. Захотелось закурить.

- Можно мне выйти? - спросил я.

- Да нет, лучше не надо... - посоветовал Блаватский.

- А здесь курят? Я забыл.

- Не, не курят. Из-за меня! - снова улыбнулся он, - Я же Рериха ученик.

Берс продолжал отрешённо смотреть в никуда - то, которое проходило насквозь беззвучно бормочущего фамилии бойцов отряда, ехавших впереди нашей попавшей в засаду броневой колонны, замполита Акулу. Губы Берса быстро-быстро пошевеливались в мантре, как у глубоководной рыбы, накачанной метамфетаминами - тогда как Акула человеческого облика не терял, вызывая ассоциации скорее с исследованием пограничных возможностей абстрактного творчества. Майор Влад внимательно проверял свою амуницию, ожидая неминуемых дальнейших профессиональных военных действий вокруг.

Стрельба резко прекратилась. Сразу же стал слышен шум вертолётных винтов. В рации начались какие-то абсурдные переговоры о каких-то снайперах и красной "девятке" у третьего подъезда.

Шум вертолётных винтов приближался, очищая моё слуховое восприятия от фантомного грохота уже стихшей стрельбы. Потом раздался взрыв с той стороны, где были типовые многоэтажки чеченского города Аргуна. Аргун - склоняется, не склоняется?

- По этой пятиэтажке как раз ракетой и захуярил, небось... - зло прокомментировал Акула, - Кто ж "двухсотый" то у нас? Ё-о-о... Вот тебе, блядь, и День Независимости, ёбаный Бин Ладен, мудозвоны, кровососы... Да и этот ещё, сука, тоже мне, гауляйтор Чебоксар! Да кто в такой день вообще куда-то ездит?! Каждый, блядь, раз - одно и то же, блядь, одно и то же...

Он достал сигарету и закурил, его руки дрожали от избытка адреналина, который он пытался выплеснуть в ругани в адрес политических верхов. С первого дня наших документальных киносъёмок мне нравилась вербальная аура Акулы, замполита отряда спецназа внутренних войск "Ярило". Вот и сейчас - на одном мыслительном плече свежий труп пока неизвестно кого конкретно из боевых товарищей, а на другом - всем знакомое, абстрактное цивилизационное чмурьё из телека. Что касается гауляйтора Чебоксар, то, как я уже слышал, этой кликухой бойцы погоняли своего, небось, красномордого военачальника внутренних войск генерала, ёб ты, Горбунца, содержавшего, по слухам, тайную гигантскую свиноферму где-то под Толстой-Юртом. А словом "блядь", мне так тоже показалось, бойцы называли смерть и всю прочую хтоническую власть.

- Третья мировая... - пожал плечами Блаватский.

- Время Калачакры! - неожиданно подал свой позитивный голос Берс, домедитировавшийся уже, небось, до белых мышей в боковом зрении.

Шум винтов утих, как будто вертолёт приземлился где-то в голове нашей колонны.

- "Трёхсотых" заберёт, на Моздок, - прокомментировал Акула, уже не так агрессивно, как до этого, и как бы привычно устало, - Старина Хэм, небось, уже их первично обработал... Эх, а кто ж "двухсотый" то у нас?

- А кто был на первой броне? - спросил майор Влад, деловито щёлкнув затвором пистолета.

Ответом ему было молчание.

Ещё какое-то время - мне показалось, довольно долгое - все мы продолжали чего-то ждать.

"Люди всюду гибнут, - очень-очень быстро думал я, - Не только на войне. А болезни, цунами всякие, землетрясения? Но круче всех сбирает свою гибельную жатву обычный дорожный траффик. Хули террористы? Они просто, кажись, пытаются вернуть легитимность насилию, как атрибута величия человеческой воли, а не тупо сломавшегося набора шестерёнок. Для одних всё в лапах Аллаха, самолёты с небоскрёбами, пояса шахидов - для других сосульки с крыш во время мартовской оттепели. Для негров, ищущих лучшей доли - перевернувшаяся в океане переполненная чёрной плотью лодка, всего в полукилометре от Ибицы. Чернобыльцам и японцам - облучение изотопами, а для Николы Чаушеску с Индирой Ганди - расстрел собственными телохранителями. Подводникам кислородное голодание, шахтёрам алкоголизм и галлюцинации. Немца Йохана убил из автомата чеченский камикадзе, москвичку Наташу - российский новобранец, и обоих вроде как случайно. Улица Гурьянова, "Норд-Ост", Беслан. Сценаристку Надю убил царь-алкоголь. Кащей повесился, Санчес разбился. Кладбища переполнены незаменимыми людьми. Небо и Земля лишены сострадания, вся тьма вещей для них подобна соломенному чучелу собаки, что используют при жертвоприношениях. И мудрый лишён сострадания, он понимает, что все люди - и родные, и близкие - подобны этой соломенной собаке. Неслыханные слова рождаются сами собой. Ураганный ветер не может дуть с утра до вечера, буря с дождём не может продолжаться целыми днями. Кто же установил это? Небо и Земля. Небо и Земля полны величия, однако и они не вечны. Тем более, может ли человек равняться с ними? Не загадка, что..."

- Вылазим из машины! - резко скомандовал поручик Блаватский, прерывая мой поток сознания, - Глянем, что да как...

Он откинул брезентовый полог, опустил задний борт и первым выпрыгнул вовне. Не считая, понятно, нашего героического режиссёра Зюзеля - для которого кино всегда было и есть важней любой окружающей реальность. 2. Зовите меня Архип, если что.

Солнце садилось за море, и к нему вела дорога абстрактной ширины и длины из зеркального отражения частиц солнечного ветра - фотонов, там, кварков, прочих невыразимых штуковин. Окружённая горами, Ялта на берегу моря фигачила в пространство послание о том, как вылезали из моря на берег первые разумные, так сказать, существа. Огромные, как горы с ластами, или невидимые никакому глазу - но одинаково ощущавшие полноту жизни, меркнущую и вспыхивающую бесконечное число раз, будто в первый.

Крым загипнотизировал меня ещё в первый туда приезд, в тринадцать лет - за полгода до апрельского пленума КПСС, начавшего перестройку страны СССР, в которой я родился и которой принадлежал тогда Крым. Первые сигареты, пиво, и почти обнажённые недосягаемые тогда девушки неземной красоты, и широкоэкранный просмотр фильма Вима Вендерса "Париж-Техас". С тех пор я всегда хотел быть здесь, забив на Москву и вообще на все места в мире, где нету моря и тут же, рядышком, гор.

А теперь, в якобы новом христианском тысячелетии, на оборудованной многочисленными электрическими огнями, пальмами и барами набережной, Ялта гремела десятками дискотек. Вечерняя прохлада придавала сил как следует побеситься, подёргаться в шаманском экстазе под что-нибудь типа "Продиджи", "Воплей Видоплясова" или "Аукцыона". Накуриться анаши по самые бронхи, да напиться крепкого алкоголя, предавшись размышлениям о войне, искусстве и любви.

Вместе с тобой, моя любимая, всегда было интересно занырнуть глубоко за границу между органикой и неорганикой, чтоб зачерпнуть оттудова гигантскую порцию щедрости и бесстрашия. Особенно круто это было делать в Ялте, где прошла последняя конференция по разделу мира между одним нашим упырём и двумя забугорными соглашателями, сдавшими общечеловеческие ценности за благо своих отдельных наций. Но могло быть и хуже - хорошо, что Черчилль постоянно бухал, а Рузвельт вообще думал об атомных бомбах, одной или двух. Упырю в Ялте хотели недавно поставить памятник, перед Ливадийским паласом, где они заседали, тогда, в сорок пятом - да побоялись, видать, мнения крымско-татарского народа, с которым упырь жестоко обошёлся за миф о белом коне, подаренном Гитлеру. Мы с тобой, любимая, такой памятник быстренько бы угандошили каким-нибудь варварским способом - чисто из анархических медийных установок. В наши тёмные времена здравый смысл присутствует, похоже, только в спонтанном насилии над общественным сознанием цивилизации алчных параноидальных олигофренов.

Мы дружно покурили в леске у дискотеки "Лимпопо" здоровенную папиросину с местными шишками-убийцами. Ты пустила мне свой фирменный "паровоз", и мы быстро пошли куда-нибудь в общественное место, побухать и поглазеть на род человеческий. Только не в "Лимпопо", оно нас уже порядком подзаебало. Пришли, и засели на веранде под открытым звёздным небом какого-то ночного клуба. На сцене начиналось шоу - мужской стриптиз.

- Мистер Экстаз и мистер Мускул! - провозгласил со сцены мужик в пиджаке, после чего шатающейся походкой скрылся за шторой. Взвыла "АББА" в даб-трансовой версии. Мы пригубили текилы, полируя анашу.

- Я тебя люблю! - только и успел сказать я, как мы были поражены зрелищем выскочивших на сцену, в разноцветных лучах осветительных примочек, мистера Мускула и мистера Экстаза.

На Экстазе, в плюс к легкомысленным стрингам, была надета огромная искусственная львиная голова - грязная и с пролежнями, как будто её использовали при съёмках сцен уничтожения первых христиан у голливудского режиссёра Гриффита лет эдак сто назад.

Мистер Мускул обходился без этих дешёвых спецэффектов - впрочем, наверняка они менялись ролями изо дня в день, чтобы не перегрызться из-за надоевшего имиджа. На хрен им вообще понадобилась эта вонючая голова - разве что для смеха?

"Между комедиями с одной стороны и оргиями и празднествами культа плодородия с другой существует явная преемственность. Оттого то христианская религия и комедия и находятся в столь жёсткой и непримиримой оппозиции друг к другу. Смех - единственное оружие против тотального насилия над личностью, осуществляемого церковью и государством..." - всплывало в моей расслабленной голове что-то запутанное, чужое и академическое.

Тем временем публика на стриптиз двух мистеров реагировала вяло, окутываясь недалёкой буржуазной рефлексией. Здесь, окружённый горами и отзомбированный морем, человек просто продолжает спать в материнском лоне природы. Я ж, переживший травму рождения в зимней неприветливой столице империи зла, и неприветливые лица врачей в белых халатах, да будет земля им пухом - я обязательно должен буду однажды покинуть Москву и осесть где-нибудь в окружении вневременных вод. И успокоиться, подзавязать с моими дурацкими принципами исследователя жизни наизнанку. Вжиться - хоть здесь, в Крыму, хоть на любом побережье Британии. А лучше вообще в Новой Зеландии, подальше от ваххабитов.

Я понюхал твои волосы, чтобы понять, что имеется в виду в книжках, когда пишется, что волосы пахнут морем - но так этого и не понял, я вообще по запахам не спец, у меня трижды сломанный нос с кривой внутренней перегородкой. Краем глаза я обратил внимание на интересную картину про парочку милых пьяных антидостоевских проституток, махающих руками так, будто они сбрасывают усталость от неискреннего секса. Вскоре девчонок усадили обратно, в большую компанию тупорылых славянских гопников, из которой они вышли потанцевать под Бритни Спирс, хлебнув поддельного красного левобережного портвейна, или еще чего-нибудь в том же духе. Их мало что волновало - минут пять назад одной из них сильно съездил по лицу её кавалер, но даже это было уже напрочь позабыто их весёлым сообществом. Мало ли чего бывает на земле, где война не прекращается с тех пор, когда и письменности-то ещё толком не изобрели, и непонятно зачем вообще тогда изобретали.

Шоу набирало обороты. Покрутившись вместе с мистером Мускулом в разные стороны вокруг блестящего металлического шеста, торчащего из центра сцены, мистер Экстаз выбежал в зрительный зал, уставленный столиками без свободных мест - и стал изображать пылкую страсть к наиболее эффектным зрительницам. Профессионально не помня о всяких глупых в его ситуации страстях, танцор был практически бесконтактен. Легкий массаж спины. Всем было весело. Никакого мужского стриптиза в Ялте раньше я не видел - или попросту не помнил. Как и многое другое, когда я с тобой.

Помню, Экстаз мельком посмотрел на меня - я успел сделать легкий дружелюбный жест рукой - и схватил тебя в свои заученные объятья. В отличие от него ты танцевать умеешь - правда, предпочитаешь старый добрый рок-н-ролл и авангардный транс. Я тоже умею танцевать, безумный шаманский танец, переходящий в нижний брейк - но буду делать это позже, когда текила вставит окончательно, и мы отойдём куда-нибудь покурить седьмой, убойный, косячину, для окончательной раскачки центральной нервной системы по типу вершин и ущелий, что бы это ни значило.

- Ты только поаккуратней, у моей любимой остеохондроз, - дружелюбным старым панком подмигнул я мистеру Экстазу, и улыбнулся в ответ навсегда застывшей львиной секондхендовской ухмылке. Эта смешная голова вела свою собственную, независимую ноту протеста в грусти разухабистой атмосферы слегка душного вечера.

Чуть намявши тебе спину в течение секунд десяти, не более, мистер Экстаз убежал, откуда прибежал. После по сцене скакали ещё какие-то полураздетые барышни, а после шоу и вообще закончилось. А мы продолжили свою программу оттяга - алкоголь, наркотики, танцевальный транс, дом, спящие супер-дети, секс по-настоящему. Что ещё лучшего можно делать на этой планете? Летние крымские воспоминания - лучшие. Как я упал со скалы в полнолуние - и даже не ободрался о камни, только выкупался прямо в одежде, намочив два корабля беспонтовой шалы. Как мы плюнули оба с фуникулёра из "АССЫ" вниз на дорогу, целясь в мента. Счастье, ничего не скажешь. Ты супер-женщина недосягаемых ума и красоты, и с инопланетным набором хромосом - мисс Ялта миллениум в стиле панк нот дед.

Когда я впервые увидел тебя, мою настоящую и вечную любовь - из жизни в жизнь, с планеты на планету, будто космические бомжи Мёбиуса - тебе, моя любовь, было шестнадцать, а мне почти что двадцать пять земных лет. Этот возраст и считается в Тибете идеальным для образования крутой йогической пары. Вообще тибетцы советуют женщин любого возраста видеть шестнадцатилетними - так лучше и круче для всех. А мужчин, соответственно - двадцатипятилетними. Как я и выгляжу в свои тридцать пять - если долго не бухаю. О тебе и разговора нет, моя благородная высшая красавица - слова вылетают из любой тупой мужской башки, когда смотришь на тебя по-любому. А в умную башню они приходят, так и должно быть.

Много есть в Тибете сексуальных обычаев и нравов, от которых у затурканных параноидальными христианскими телегами славян мгновенно развивается упадок всех биологических функций. Что им знать о настоящей любви, которую никакой бог никому не подарит. Любой человек неограниченно богаче всей этой святочной хренотени - компостирующей мозги нациям, народностям и совокупляющимся парам тысячи лет и миллионы ночей.

Мы познакомились на вступительных экзаменах во ВГИКе и сразу же раскурились удивительным тайским джойнтом, привезённым из Бангкока одним моим бесшабашным и обезбашенным приятелем-копирайтером.

Не знаю, что больше произвело на тебя впечатление - мои психические безумные глаза и агрессивная речь об истинной свободе всех женщин мира, или этот убийственный джойнт.

Ты рассказала, что в Крыму за последние пару тысяч лет истребили друг друга шестнадцать народностей, и от некоторых даже кое-что осталось. Я сделал вид, что слышу это впервые. Но я ведь учился на истфаке МГУ, целых полгода. А ты была прямиком после десятого класса крымской школы, только что с выпускного бала.

- Например, я на четверть гречанка, а мой папа грек на половину, - сообщила ты, - Когда я хожу в горах или плаваю в море, мне кажется, что эта жизнь уже давно закончилась, и всё что происходит, просто подарок, как во сне!

Я горы видел во сне всегда, с самого раннего детства. Моря, правда, не видел никогда - во сне. Я в тебя влюбился с первого взгляда, с нашего первого косяка и насмерть.

Ещё при первой встрече мы с тобой обсудили группу "Пинк Флойд", альбом и фильм "Стена", "Лед Зеппелин" III-й и IV-й альбомы, Боба Марли - чего его обсуждать? Затем "Продиджи", "Массив Атак", "Сектор Газа", Лаэртского, Цоя, Летова, Фёдора Чистякова, "Дорз", "Кинг Кримсон", "Грейтфул Дед", Тома Уэйтса с Игги Попом, Ником Кейвом и Нейлом Янгом, а также "Министри", "Бести бойз" и многую другую музыку, которая рулит.

- Помнишь в "Ассе" канатную дорогу? Где едут Друбич с мальчиком Банананом? - спросила ты.

- "Под небом голубым"?

- Ну. Она прям над моим домом проходит. Покатаемся с тобой...

Я вспомнил, как впервые школьником смотрел в кино соловьёвскую "Ассу" - и на этой песне по юношеской щеке моей скатилась скупая слеза. Я думал - из-за песни. Оказалось - из-за того, что на этой канатной дороге я вскоре идиотски предложу тебе выходить за меня замуж - а ты, естественно, откажешься, потому что ненавидишь институт брака как таковой. Я, в общем, тоже. И ещё из-за того, оказывается, мне всплакнулось, что почувствовал в кадре ялтинский дом, где мы будем вдвоём с тобой рожать нашего сынишку, без всяких вампиров-врачей, а только с добрейшей молодой и энергичной повитухой-самоучкой.

Но это всё гораздо позже. А когда мы впервые с тобой курили - я ещё не знал, сколько у нас через какое-то время будет детей.

И вот их двое, ночь, они спят дома, под присмотром твоих предков. А мы с тобой сидим на парапете набережной и пьём самую мудацкую в мире химическую ром-колу, и мой мудацкий рациональный мозг бубнит что-то про нашу любовь, как одно целое, как уравновешенность между твоей внешней свободой и моей внутренней, твоей внутренней и моей внешней. И что наша вечная ругань это танец и смертельная война, и что у женщины внутри сидит мужчина, а у мужчины женщина, и надо их освободить, освободить немедля, чтобы они тоже начали совокупляться и воевать до смерти.

Ты, молча, всегда всем своим видом показываешь, что они уже это делают, у всех. Просто не все это видят - а практически никто. Но такие как мы - видят. Из-за чего всё хорошее, к тупости боли менее терпимое, среди животных и происходит. А я так не думаю - я всё ещё наблюдаю вокруг замшелые колпаки навязанных страданий всех существ. Почти никто не замечает, как он просто и ежедневно душит себя и окружающих - хочется срочно дать им всем нехуёвых подзатыльников, а себе просто взять и вырезать половину мозга, хотя бы на некоторое время. И песенка в моей голове хотя и несильно, но очень чётко играет - пока я пытаюсь там же пересчитать по твоим невидимым пальцам, сколько раз в жизни ты сказала мне, что у меня красивые глаза. Получается всего лишь три или четыре раза - дикое количество. А больше ничего такого ты мне вообще и не говорила.

Ты вообще молчаливая, моя любовь, но зато я болтун - находка для шпионов всех мастей. Просто однажды меня торкнуло, что буквы - это ключи от будущего, и что если я научусь управлять словами, то будущее будет за мной. Это круче спорта и политики - искусство принадлежит богеме, как утверждает Берс. Но ты объяснила без слов, что я всего-навсего топчусь на одном и том же месте, словно придурок, в том числе и в своей дебильной так называемой литературе, которая вообще на хуй никому не нужна, и это уже крайний случай будет, если что-то вообще таковым окажется.

Этого я, честное слово, не понимаю - тем более в собственной же интерпретации.

Но и все мужики, по-твоему, такие же, как я - не такие как должно быть. Так что я, может, ещё и ничего. Как-нибудь выкручусь и займу социальную нишу, в конце концов - я ведь не окончательный мудак и неудачник, не автор "Моби Дика", и на таможне не работаю, хотя тоже честно служу улучшению общественной этики. В принципе всё при мне - кроме высшего образования. Но тут и тебе особо нечем похвастать. Мы, верно, как всегда, очень разные люди - ты типа человек ренессанса и матриархальной революции в умах, я же просто изгнанный из племени троглодитов бездельник-диссидент, по пьяни надсмехавшийся над шаманом и самим понятием семьи, выбив тем самым из-под себя самого всяческую опору в массовом сознании.

К счастью всех шутов, на такого юморного камикадзе, как я, может всерьёз обидеться только всячески слабый, нехаризматический, нелигитимный по-крупному тиранишко наших дней. Рудиментарная обезьянья власть которого рождается в разнообразных простых кабаках - во время шовинистического мужского просмотра телепередач о насилии в быту, шоу-бизнесе, и о всяческих выборах. А также из военных телерепортажей - оттуда, где выбор был сделан неправильно, из-за чего насилие перешло там все мыслимые границы. Думать тут особо нечего, иначе придётся становиться каким-нибудь реальным придурком, вроде Ленина с Гитлером, не говоря уж о Пол Поте - а кому это понравится, тем более внутренне? В таком беспонтовом случае обычно просто надо на время уползти от всего - при любой возможности и куда подальше. А лучше так вообще инсталлироваться на другой уровень сознания - раз, и готово.

Пол Пот, кстати, примерно так и сделал, причём сразу со всем своим народом. Только полностью наоборот, как его и научили всякие экзистенциалисты в парижских кафе середины прошлого века. Не научили думать в правильную сторону - да и кому охота? Разве что нынешнему королю этой только что вставшей на ноги - после гражданской резни, где погибла чуть не половина населения примерно размером с одну Москву - маленькой хинаянской Камбоджи. Король раз в год снимает в джунглях игровое кино без правил, причём не хуже Зюзеля, и тоже практически без денег. И после монтажа и озвучания выставляет на международные кинофестивали, где эти фильмы любят белые искусствоведы за их достойный взгляд на ужасающие вещи. Но самому королю уезжать из страны запрещено тамошней конституцией - так что в Канны и Локарно с жестяными коробками ездит камбоджийский министр иностранных дел.

А ты, любимая, в первый же день нашего с тобой знакомства, ударилась головой о дверцу такси, в котором мы неслись бухать в "гадюшник". Я мечтал похвалиться твоей неземной красотой перед своими боевыми товарищами. В результате удара у тебя на левой брови получился точно такой же сантиметровый шрам, как и у меня - я упал с дивана и ударился об угол стола тем же местом в возрасте трёх лет.

Но я и без этого знака с первого взгляда почувствовал что мы всегда были вместе, и вот теперь снова начинаем эту игру в вечность, разув глаза и по полной врубив восприятие наипрекраснейшего.

Я тут же устроил тебя работать к себе на телевидение администратором. И так мы вместе жили, учились во ВГИКе - в основном пьянствовали с помощниками мастеров - изготовляли социально-политические ток-шоу для массовой аудитории придурков, курили план, бухали с друзьями виски и текилы, сочиняли неоконченные рассказы и киносценарии, и вообще жили так, что каждый из нас абсолютно не узнавал самого себя какой-нибудь полугодичной давности.

Летом мы какое-то время отдыхали в Ялте - множество твоих бывших одноклассников дилерствовали травой и галлюциногенными грибами. Деньги у нас были, и вообще это время и было моей настоящей молодостью, не замороченной ложными установками. Это была максимальная свобода, достигаемая сексом, наркотиками, твоим антисоциальным распиздяйством и моим творческим похуизмом.

А Пол Пот, кстати, не так уж особо давно и сдох, в своей тайной части тамошних муссоновых джунглей, окружённый головорезами-приживалами - сдох, как и другие такие же примитивные экзистенциалисты, не заинтересованные в развитии кино и других искусств. Таких важных для любого нормального в хорошем смысле человека, не натравливавшего вооружённую до зубов молодёжь на интеллигентных людей в очках, стариков и служителей традиционного культа. А вообще - да все хороши, что уж там говорить. 3. В то свежее, июньское утро - за неделю где-то до пресловутого российского Дня Независимости - нашу, якобы, телевизионную съёмочную группу из трёх человек привезли легковым автотранспортом на подмосковное военное лётное поле. Прямо к какому-то грузовому самолёту цвета хаки, с четырьмя морально устаревшими пропеллерами на мощных крылах. Формы самолёта отдалённо напоминали беременную самку кита, к спине которой неразумные экологи-самозванцы привязали какую-то ерунду.

Солнце стояло в зените. Вокруг самолёта тусовались бойцы отряда "Ярило" в отечественной камуфляжной форме. На нас обратили внимание, когда Зюзель с Берсом достали из машины видеокамеры, штативы и прочие предметы, прямо говорящие бойцам о нашем на бренной земле тухлом и безоружном предназначении скромных хроникёров.

Я закурил сигарету, стоя на границе между взлётной полосой и зелёной травой, в которой стрекотали сотни кузнечиков. Потом постелил на землю свою военную куртку датской армии шестидесятых годов прошлого века, и присел на неё, чтобы лучше курилось.

Мне было хорошо видно, как Зюзель командует загрузкой наших технических причиндал в брюхо крылатой машины. Подчиненными у него были Берс и привёзший нас на машине зелёный боец, мгновенно попавший под гипнотизирующую харизму Зюзеля, пока мы ехали от ворот аэродрома Чкаловский до непосредственно самолёта. Меня Зюзель прогнал, чтобы я не путался под ногами и чего-нибудь не уронил - я ведь был с глубокого бодуна. Хотя и накурен каннабинолом по самые уши - но всё-таки, ранний июньский бодун требует к себе уважения. Хорошо, что я в машине ещё по дороге быстро выпил две железных банки ледяного датского пива - и ещё столько же намеревался выпить немедленно по взлёту. Дабы погасить перепады давления между небом, землёй и моим терзаемым похмельем не таким молодым уже телом эмоционального потребителя химических заменителей эмоциональных потребностей, сформированных ранним алкоголизмом и поздней наркоманией в этом теле между небом и землёй.

Так я курил свою сигарету и любовался самолётом со стороны - скоро я буду внутри, бухну, вспомню молодость, то время, когда летал последний раз военно-транспортной авиацией в горячие точки цивилизации.

Другие бойцы в это же время загружали в самолёт ящики с оружием - зелёные, с металлическими крепежами. Затем подъехал грузовик с эмблемой в виде белого грифона на борту, к нему стянулись бойцы и начали по цепочке передавать внутрь самолёта всякие картонные коробки, с виду гуманитарного назначения. Небось, мыло какое-нибудь - подумалось мне. Или печенье. Да тетрадки с конвертами. И обязательно, блядь, пачки свежих газет с советскими названиями. А где порнография? Где резиновые женские куклы всех расовых оттенков и тактильного спектра? Где достижения дигитальной культуры - новейшие фильмы и рок-оперы? Чем мы там все будем встречать День Независимости? Я уже не говорю об алкоголе и наркотиках.

На этой мысли какой-то ответственный боец проволок мимо меня в самолёт гигантскую бутыль с прозрачной жидкостью, распространяющей запах медицинского спирта. Боец поймал мой взгляд и улыбнулся, как в кинокомедии времён сталинизма.

Очень хорошо - думал я - что взял с собой стакан доброй анаши, хотя и не шишек-убийц, к сожалению. А также четыре порции галлюциногенных грибов. И одну, надеюсь, крутую голландскую марку ЛСД на шестьсот единиц. Короче, я был уверен, что мне будет, что вспомнить, когда всё это гадство закончится. Приближение Чечни - до взлёта, как я услышал, оставались считанные полчаса - будило в уставшем сердце немотивированную агрессию.

Чтобы отвлечься, я поразмыслил, что наконец-то совершаю то, о чём беспрерывно мечтал с 1996-го года, когда съел первое своё ЛСД - мечтал съесть его там, где меня колбасило ещё до и без всякого ЛСД. То бишь - в Чечне 1995-го. Причём и не меньше колбасило, и гораздо неуправляемей, по дико развивающейся юности - и только с анестезией из палёной ингушской водки, без всяких галлюциногенов. А теперь я такой отморозок, должно быть, что куда уже без галлюциногенов. Куда уже без них?

Ко мне подошёл Зюзель и сказал:

- Слушай, Архип. Такое дело. Я уже прямо в самолёте попрошу тебя составить список вопросов командиру отряда. Для первого интервью. Чтоб замполит расслабился - мол, без всяких там арт-хаусов. Не заподозрил какой чтоб измены сознанию. Я ему тем более уже сказал, что ты там был раньше, в прошлую войну, встречался с Дудаевым. Потом только подумал - а хорошо это, вообще?

Я пожал плечами.

- Это вообще по хую, по крайней мере, мне. Мы же неаккредитованные? Нелегальные? Значит, никто не знает, что я в чёрных списках Кремля.

- В чёрных? - удивился Зюзель.

- Я член "Международной Амнистии"... - я пожал плечами второй раз, - Британская разведка там, понимаешь, окопалась, в середине прошлого века. У меня так случайно вышло, на волне критики европейской парламентской ассамблеи. С ЦРУ тоже были контакты - но что-то там у них со мной не срослось. У меня ведь у папы третья степень секретности. Да ты и сам всё знаешь - телек смотришь. Так что в Чечню мне легально хода нету. Потому и спасибо, что пригласил.

Мы помолчали. Зюзель закурил. Невдалеке у самолёта стоял Берс и травил байки солдатам - нам было не особо слышно.

- Ну, хорошо, хоть член, а не ещё что-нибудь, - строго сказал мне Зюзель, - Короче, не пизди и не отлынивай, составляй вопросы командиру. Твои прошлые журналистские заслуги не в счёт, хотя опыт должен пригодиться. Мы кино снимать будем, не бухай и Берса не спаивай. Это тебе не статейки бакланить. Будешь в нерабочее время из себя Джонни Деппа строить. И с Берсом я работу тоже ещё проведу. Кстати, получи командировочные...

Тут Зюзель достал из кармана пять сотенных долларовых бумажек и отдал их мне. На это, понятно, уже нечего было ему ответить - за гранью цинизма я теряю нить рассуждений, а Зюзель с Берсом там только и начинают обретать своё, на хрен, режиссёрское видение. Так было всегда, и будет и на этот раз. Хотя из нас троих только Зюзель служил в армии - да и то я не был в этом уверен, намереваясь спросить его об этом попозже. За десять лет нашего творческого сотрудничества раньше вопрос об этом не возникал. Берс и Зюзель вообще впервые ехали снимать что-то на войну - я же не ездил туда уже больше десяти лет, завязав после прошлой чеченской. Не ездил, переключившись на простую человеческую жизнь, любовь, семью, анашу, кинематограф, литературу и психоделики. И вот теперь, вдруг, неожиданно, я возвращался в Чечню своей юности - вместе с моими друзьями из мира богемного искусства.

- Составлю я вопросы твоему командиру, да ясный перец... - деловито пообещал я Зюзелю, чтобы через тридцать секунд наглухо об этом забыть.

- Не моему, а командиру отряда "Ярило" специального назначения внутренних войск министерства внутренних дел российской федерации, - поправил меня режиссёр.

- Ага.

Я подумал, что неплохо было бы раскуриться ганджи. В самолёте-то не особо удастся, небось - разве что в туалете. Но там ведь задувает прямо из атмосферы. Помню, летел я как-то подобным железным гробом в Ингушетию, когда случилась их межэтническая резня с осетинами, за Пригородный район Владикавказа - сталинское наследие. После эксгумаций мы с коллегами бухали тамошние алкогольные пойла и покупали тамошний каннабис стаканами прямо на легальном рынке в Назрани. Был всего-навсего 1992-й год, журналистов ещё не воровали и головы им не резали. Размах будущей Чечни ясно предвидели разве что местные аксакалы, да муэдзин с минарета, будивший меня ещё пьяным каждое утро в ингушском селе Экажево. Это где недавно Басаева на кусочки разнесло - по телеку так сказали. Да, может в Чечне какие-нибудь люди и употребляют анашу, и даже много, и хорошей - но никакой растой тут не пахло, не пахнет и не скоро ещё до этих мест снизойдёт благодать товарища Джа.

Я отошёл слегка поодаль от самолёта, покурил - благо некий запас анашовых папирос был изготовлен мной ещё дома, в ночь накануне сегодняшнего отъезда - а после стоял и слушал, как Зюзель втирает Берсу концепцию своего будущего киношного шедевра. Несколько бойцов спецназа, прислушиваясь, даже начали отлынивать от погрузочных работ - которые, впрочем, и так уже лениво завершались сами собой.

- Что значит "Внутренняя Ичкерия"? - спрашивал Зюзель сам себе, и тут же сам себе отвечал, причём я слышал в его словах вечные собственные мегатренды, и как всегда этому не удивлялся, - "Внутренняя Ичкерия" это пространство мифа, заданного в архетипе. Я как бы только выбираю форму, а содержание вливается в неё само собой. Что нас интересует в русском воине? Его арийские корни? Невроз второй мировой, переросший в психоз вероломного нападения, проявившийся через поколение социальной паранойей? Нет! Раковая опухоль от нервов одного человека, а Чечня от глобальных нервов. Короче, сверхчеловеческих, типа того. Всё. Ну, это уже на монтаже - ритм, всё такое...

"Что ж... Похоже, "Внутренняя Ичкерия" уже заговорила сама за себя. О чём? Что нас интересует в русском воине? - попытался смекнуть я по итогам услышанного, - Пуля-дура, штык-идиот, грудь в кустах или голова в кустах, мой сурок в бурьяне неживой лежит..."

- Трудно искать чёрную кошку, в тёмной комнате, - задумчиво сказал Берс, - Особенно если её там негр...

Спецназовцы, слушавшие Зюзеля с Берсом, засмеялись и рассекретили им своё внимание.

- С телека, что ль, а, братва? - спросил тот, что был побольше ростом, в тельняшке-безрукавке и залихватски заломленном краповом берете на голове. Второй был полуголый и без берета.

Зюзель быстро достал бутылку вина типа крымский портвейн и так же быстро приготовил её к употреблению - открыл и движением фокусника извлёк откуда-то пластиковые стаканчики.

- Я тебе вот чего скажу, - сказал Зюзелю один из спецназовцев, - Ты режиссёр? То есть самый главный. У молодёжи что в голове? Правильно. Пузырьки от "Кока-колы". Реклама. Наш доктор, Старина Хэм, между прочим, с Баркашовым в Белом Доме сидел, в октябре 93-го. У него и спирт есть, и дозняк антишоковый, но он с этим строго. Нет - мы все с этим строго. Воюем, короче, помаленьку. С чехами, ебёныть!

Казалось, спецназовец неожиданно и приятно открывал в себе новый стиль разговорной речи - так мы все на него подействовали.

"Старина Хэм, небось, такой же литературоцентричный отморозок, как и мой друг кардиохирург Виталий... - подумалось мне, - Только с автоматом. Настоящий Старина Хэм тоже хорош - спас человека на войне, геройски поступил, а после бухал, сочинял книжки, приобрёл мировую известность, но всё равно бухал не переставая, а потом взял, да и застрелился на не такой уж и старости лет. Загадка психики? Главное - почему доктора то эдак обозвали - Старина Хэм? К такому доктору ещё подумаешь - идти или не идти. Хотя на войне обычно доктор сам приходить должен, без приглашения, так, кажется, заведено на войне..."

- Война дело неприятное, но полезное... - сказал другой спецназовец.

- А куда деваться? Кто-то ведь должен удержать южные рубежи от исламской угрозы? - недвусмысленно высказался и я, выпивая.

- Архип, прекращай, какой ещё угрозы... - пробурчал Зюзель.

- Предсказанной ещё в пятом веке до нашей эры, - заметил Берс.

- Ага. Предсказанной. "Международной Амнистией"... - хмыкнул Зюзель.

Дальше вино пили быстро, не чокаясь, по-военному. Кто-то у самолёта замахал руками, призывая нас на посадку внутрь железного брюха. Мы докурили и направились в неизвестность. Когда я поднял свою куртку с земли и побрёл замыкающим - кузнечики на какое-то время прекратили, а потом снова застрекотали свой генетический штрих-код из-под таких вот хрупких, как я себе представил, зелёных коленок наизнанку. Откуда-то из четвёртого измерения ими управлял хтонический бог Гефест, шеф всемирного профсоюза кузнецов, кующих клинки свободы и насилия. На эти странные ассоциации меня натолкнул вспомнившийся вдруг факт из антропософии - мол, древние обряды инициаций для кузнечных дел мастеров повсеместно включали в себя пытки с выворачиванием коленок. Не так всё просто, господа, в этих проклятых вопросах языкознания.

Когда я занимал своё место в одном из откидных кресел, предназначенных для десантуры - какой-то невидимый мудак столкнул мне на голову ящик со сгущёнкой. Не специально, упырь, я надеюсь, он это сделал - после такого в Чечне ему может статься и не сдобровать. Я ведь еду туда с миром. Я посланник мира. Кто больше, чем я, сможет там думать о мире - с утра и до вечера? А тут сразу - ящиком по голове.

Но я не отключился - я только грязно выругался и долго думал, промакивая кровь на затылке носовым платком запасливого Берса. Думал, отчего моя голова всегда первой принимает удар на себя? Что это, на хуй, за такая дурацкая тайная доктрина?

- Прилетели инопланетяне, - рассказывал тем временем Берс окружившим нас поддатым молчаливым бойцам, - Почему-то на нашу планету. Но прилетели как бы из физически другого измерения, одним лишь сознанием, и попали в сознания детей из детского сада. Итак, среди детей детского сада в одну ночь происходят изменения. Шестеро из них становятся инопланетными существами внутренне, внешне оставаясь пятилетними детьми разных полов. Инопланетяне быстро идентифицируют друг друга. Подмигивают друг другу чуть не из колясок, решают сложные дифференциальные уравнения, шокируют комиссию министерства народного образования. Но им просто надо теперь найти какое-то место, или звездолёт, это неважно, или переворот правительственный совершить. Это не имеет значения. Представляю сцену - за детьми гонится полиция, они достают оружие и жестоко убивают полицейских. Потом их ждёт летающая тарелка. Одну воспитательницу они уже взяли в заложники - поэтому могут вступить с правительством в переговоры. А правительство, конечно, коррумпировано. Поэтому они их всячески подставляют. На этом и построена интрига - кроме того, что они выглядят, как дети. До конца неясно, сумеют ли эти дети совместно с нормальными людьми одолеть правительство и завоевать расположение более развитых инопланетян?

Берс оглядел бойцов. Они слушали его рассказ внимательно, не отвлекаясь на игру в карты и прочие развлечения. Берс умел так говорить и размахивать руками, что извлекал эффект присутствия из ничего - как умеют это делать некоторые сильные духом авторы при помощи лишь рядов букв на бесконечной белой плоскости.

Про кино Берса и Зюзеля и говорить не стоит. В нём всегда бьёт истинный пульс жизни, как таковой, что в их ранних произведениях, что в поздних.

- Берс, - сказал я, наливая себе водки в любезно предложенный кем-то пластиковый стаканчик, - А помнишь, ты рассказывал про Тристана и Изольду? Как в королевстве короля Артура однажды утром появился на многих деревьях странный мох, который оказался растительным галлюциногеном, Тристан его наелся, и вся интрига с Изольдой произошла в его одиночном сознании?

Берс наморщил лоб, тоже налил себе водки и подтвердил:

- Ну да. Через месяц Изольда нашла своего возлюбленного в сточной канаве, он бредил под этим мхом, и Артур решил отослать его на войну с пиктами.

- Отличная была история! - сказал я и выпил в одиночку. Все по очереди сделали то же самое.

- Ну, - подтвердил Берс, - Но я сейчас другую историю уже почти записал. Про калмыка-буддиста, который сначала служит в войсках НКВД, потом в спецохране гитлеровского бункера, а потом во французском легионе. И служит везде хорошо. И всех без разбору, кто умрёт, в том числе животных, переправляет в Чистую страну Будды Безграничного Света. Ещё мне на днях книжка попалась - "Секс в Третьем Рейхе". Историческое исследование, без фуфла. Так я на её базе ещё одну линию туда сейчас наворачиваю. Будет мой калмык ещё и крутым практиком тантрического секса. Или это уже чересчур? Перебор? Ты как думаешь? Ты же классик киберпанка?

- Стоп. Это сценарий, который "Измена похожа на верность"? - спросил я.

- Ну да. Я уже, что ль, тебе рассказывал?

- Ага.

- Ну и х-х-хорошо... - он выпил.

Мне налили водки откуда-то с левого фланга. Там происходило оживление - возможно, ожидалось пробуждение давно заранее нажравшегося в жопито начфина. Берс как-то незаметно быстро задремал, слегка посапывая. За иллюминаторами самолёта уже привычно гудели двигатели с винтами.

Сидящий рядом со мной замполит Акула погрузился в какие-то раздумья. Это был серьёзный взрослый мужчина, напоминающий малороссийского хохла.

- А кто у вас в отряде самые герои? - спросил я его.

- Герои все там, на месте, третий месяц уж пошёл, - ответил он серьёзно, - В Ханкале. Командир наш, его замы, разведчики, командиры групп, водители техники... А мы кто? Штабные крысы да обслуживающий персонал. У нас всё строго - срочники на операции не выходят. Одни контрактники. Я тоже ведь контрактник. А срочники готовят нам еду и стирают одежду. Быт налажен. На рынок ездим на бээмпэхах, на бэтэрах, за шашлычками там, помидорками, зелень-мелень, травка-хуявка, в смысле для приправы. Ездим повсюду - хошь в Ведено, хошь в Шали, хошь в Гудермес, хошь в Аргун! В Грозный последнее время не особо, там без нас всё схвачено...

- Схвачено? Так-так... А что входит в ваши боевые задачи?

- Задачи? В основном мы охраняем начальство. Так называемого товарища Горбунца...

Он вздохнул и, мне показалось, беззвучно матюкнулся.

- Ну и что этот Горбунец? - спросил я, - Легко его охранять?

Акула посмотрел на меня как на сына полка.

- Эх, Архип. Ты ведь Архип?

- Ну. Легко его охранять?

- Горбунца? Легко, не легко... Да нам сравнить-то особо не с кем. Мы его, почитай, с самого миллениума охраняем. И замов его. Иногда ездим на показательные зачистки. Но большей частью в лагере торчим. Или в горах, выездной штаб какой-нибудь охраняем. Генерала всех армий Ивана Петровича Горбунца. Позывные - Свинья. Шутка, это кличка. Ещё одна - гауляйтор Чебоксар. А вы сами то в первый раз туда летите, я всё стесняюсь спросить?

- Парни, режиссёр, оператор, они в первый, - я чувствовал, что хмель начисто отбил мне всю маскировочную политкорректность, - А я лично драматург и непосредственный свидетель первого штурма города Грозного, зимой, на девяносто пятый год. Когда сотни ваших коллег валялись мёртвыми, их трупы поедали голодные ничейные собаки, а генерал Горбунец сидел где-нибудь в кабинете, в советском Пентагоне, на Арбатской площади, с вискарём, будто солдат удачи какой, и раздумывал, куда бы отправиться отдыхать на Новый год. То ли в Тайланд, на Пукет, то ли в Египет, в Шарм-Эль-Шейх, куда попроще? Не в Турцию ж? Наел себе пузо на крови вдов и сирот, как говорится в одной известной пьесе. И на хуя, спрашивается, вы его охраняете? Пусть сам справляется. Ишь ты, ёб ты, переход Суворова...

- Ом мани пеме хунг! - сказал свою классическую тибетскую мантру как бы проснувшийся вдруг Берс, успокаивая атмосферу враждебности, порождённую мной и мрачно молча бухающим водку Зюзелем.

Тут внимание замполита Акулы отвлёк поднявшийся на ноги и сильно шатающийся начфин. Выражением своего лица он давал понять, что старается припомнить некую важную бухгалтерскую отчётность.

- Пистолет не потерял? - замполит приобнял начфина за плечи и посадил рядом с собой на откидную скамейку. После чего налил водки себе, начфину, Берсу, Зюзелю и мне.

- Мы его бережём, - сказал ласково замполит, - Он у нас хороший. Вася, как ты там говорил? Про спутник? Давай за это выпьем.

- А-а-а...- начфин сделал серьёзное лицо диктора советского телевидения, и таким же голосом медленно и торжественно произнёс:

- И над заранее рассчитанным районом... акватории Атлантического океана... по команде с Земли... прекратил своё существование!!!

Все, кроме начфина, засмеялись и выпили.

- Вот все бы так раскрывались в отряде, - сказал мрачный Зюзель, - И фильм бы мы тогда запросто замастырили. В сорок восемь часов.

- Из жизни разведчика? - спросил Акула.

Все ещё посмеялись и снова выпили, потом кое-кого опять потянуло в сон. Так мы летели, и ничего особенного не происходило. Периодически я поглядывал в иллюминатор, рассматривал прикольные завихрения облаков, да и вообще любые радующие глаз будни природы. Птицей тут себя почувствовать было проблематично - рядом постоянно кто-то смеялся или матерился. То играл магнитофон с песнями Егора Летова, то разливалась по дозам водка. И вообще стояло невротичное настроение, перекрываемое явственно натужным драйвом участников сего перемещения в надземном пространстве.

"Наверное, это потому, что кто-то из присутствующих скоро должен умереть..." - пришла ко мне ничем необоснованная дурная мысль.

- Смерть можно чётко предсказать за полгода, не раньше, - услышал я тут же голос Берса, - И попытаться предотвратить не позже, чем за девять дней. Хотя это уже жёсткая концепция. Всё может делаться и моментально.

- Да я удавлю любого... - сказал начфин и начал доставать из кармана пистолет, но руки его не слушались.

- Тихо, тихо, тихо... Ты это что? - спросил его Акула.

- Да я просто показать... - и начфин достал из кармана маленькую красную книжечку, - О! Памятка православного воина. Мы будем расстреливать духов, а вы будете им зачитывать.

- Не кощунствуй, - сказал замполит, - Ты нас всех компрометируешь. Кого ты собрался расстреливать в Моздоке? Я вообще не понимаю, зачем ты каждый раз вылетаешь из Москвы, а на чеченскую землю твоя нога так и не ступала?

- Да?! А ты зачем каждый раз в Москву прилетаешь?! Ты же не москвич?

- Ну, сказанул! У меня в Москве жена. И дети, двое. Мальчик и мальчик. В Подмосковье. Подробней не скажу. Съёл, евробондовская твоя душонка?

- Ты мою душу не трожь! Меня в Чечню не пускают знаешь, почему? Да чтоб я там крутых делов не натворил! У меня в Моздоке, может, друг похоронен?! Может, я там служил? Ещё при Брежневе? Начфином округа?! И в карты казну проиграл, и меня разжаловали в юнкера, будто Мцыри? Вот и жена от меня свалила, сука... - постепенно унимался начфин.

- Витязь в тигровой шкуре ты, а не Мцыри. Да и зачем тебе жена? Ты ж просто-напросто религиозный фанатик?! Хотя ты и антиваххабит, и наш, но всё-таки, по духу, тот же ваххабит! - продолжал подкалывать начфина Акула.

Я их уже не слушал. В моей реальности всплыла настоящая точка. Горячая. Точка как она есть. Всплывала медленно, конкретно, всюду вокруг.

Брюхо нашего самолёта летело как символ этой точки, наблюдаемый мною одновременно изнутри и со всего космоса в обратном направлении. Это и создавало пульсацию сознания, которую можно было бы принять за герметическую пробуксовку в преддверии полного погружения. Окружающие меня люди и лица изображали вечную канитель той самой закваски, о которой так много написал американский алкоголик и наркоман Джек Лондон.

Может быть, кого-нибудь кто-нибудь ещё и убьёт при нас - продолжало думаться мне. Вдруг прямо в кадре? Надеяться на это смысла не было. Гадость какая. Хотя вдруг, наоборот, геройство? Херотень лезла в голову, и больше ничего. Дурацкая водка, и покурить анаши очень хочется - отсюда всегда всё такое...

С этой мыслью я выпил ещё водки и заснул, растянувшись на картонных ящиках, судя по запаху, с дегтярным мылом. Хороший запах, любимый с детства. А может быть, это тянуло от ящиков с патронами и пулемётами? И чего это вдруг у меня там обострилось обоняние - у меня же нос трижды сломан?

Но каждый однажды вздохнёт - и не выдохнет. Каждый самолёт когда-нибудь или не взлетит, или не приземлится, или вообще только по бумагам пройдёт, как это с людьми случается, и не только в дешёвых романах, а и вообще. И что? Изменяя всё, не меняешь ничего - хотя, может быть, это неправда?

Додумать не получилось - я уже крепко спал, автоматически вдыхая и выдыхая, ничего не слыша вокруг. Опустившись куда ниже уровня восприятия личного времени того ещё бойца - навроде меня. Вечно спящего на никому не нужном посту. 4. Однажды мы с Кащеем испекли в микроволновой печке мухоморы. После их поедания Кащея подло забрали в местную ментовку - впрочем, он и сам хорош. Подошёл к милиционерам у метро и спросил: "Менты, где мой чум, за которым мне можно поссать на снег? Этот снег сожрут олени Санта Клауса и заберут вас в нижние миры, откуда все мы родом!" После чего заржал. Менты, понятное дело, были подбуханные - но не надо было Кащею делать интонацию юбилея имени Пушкина.

Из-за этого происшествия мы с Кащеем смогли поехать на галлюциногенную поляну только через четыре дня - настолько сильно был тогда отпизжен ментами наш главный, ныне покойный, шаман Матросской Тишины. Да он уже, наверное, успел переродиться - по крайней мере, зачат - где-то на соседней с нашим знаменитым на весь мир следственным изолятором улице. Или даже в благополучных странах северных демократий - смотря, как он открутился в развоплощённом состоянии от своего суицидального телесного опыта низших сфер Преображенского района. А может и не переродился ещё, и даже не зачат - кувыркается умом в бестелесности и прётся.

Но тогда мы ехали на поляну, он потом был ещё долго живым. Относительно долго - какое-то время, несколько планетарных витков вокруг Солнца, пару сотен оборотов Луны вокруг всякого пока что землянина.

- Архип, а что если я вдруг полностью разуверюсь в их силе? - в десятый раз спрашивал меня Кащей за грибы, когда мы с ним шли от Карачаровского тупика, ориентируясь по опутанному колючей проволокой забору военной части. Ботинки, джинсы, свитер и кожаная куртка Кащея - всё казалось, но не было, метафизическим, представая перед моим взором скорее импрессионистскими прото и ультра цветами, чем облачением проповедника спасения от себя самого - коим представлялся Кащей большинству окружающих. Но здесь никого не было, кроме нас - карачаровская поляна была ещё не вытоптана толпами несовершеннолетних придурков. Сюда покамест добирались только матёрые кибер-волки - вроде нас да нескольких безумных дизайнеров типа три-ди и одного даб-композитора, обкислоченного ещё при коммунистах.

- Будут знаки, не ссы... - отвечал я Кащею. Спорить не хотелось. Все лекции по Теренсу Маккене были прочитаны еще прошлым летом в Сокольниках, когда между пивом и героином я обещал своему старому дворовому другу базовое и окончательное расширение сознания, снимающее все побочки безумных наркоманских лет и ставящее на путь истинный. Если, конечно, ему повезёт и если ему пока ещё не поздно, в биологическом смысле. Уж больно радикален героин в общении с тонкой нейросистемой - потому и не все его потребители успевают затем согласиться с окружением, и кружатся оттого сами по себе.

- Но ты, Архип, зря за "белый" говоришь... - бессознательно заныл абстинентный Кащей, словно уловив что-то из моих мыслей в атмосфере, пропитанной обычным дождиком.

- Не зря! - я, кажется, всегда был довольно резок относительно тяжёлых наркотиков, - У меня психика другая. И у тебя так тоже скоро будет. Клянусь!

- Во-во! Обоюдно! Это ж аптека нечистой воды! - воодушевлённо отвечал мне Кащей, - Помню, взяли мы с Кирпичом как-то по десять точек...

- Дерьмо! - грубо оборвал я, обходя заминированный большой собакой участок дороги.

- Точно! - обрадовался Кащей, - А, ты об этом...

- Не забывай о знаках, - повторил я, - Впрочем, привязываться к ним тоже особо не стоит...

Я вспомнил год, в котором родился. Из музыки были созданы рок-опера "Джезус Крайст - Супер Стар", плюс один из лучших, на мой дикий слух, дисков "Лед Зеппелин". На подходе были любимые школьные "Ай-Си-Ди-Си", отрывался ебанутый на всю свою кислотную голову американец Джим Моррисон, за ним поспевал британец Сид Баррет. Из книг уже была написана "Страх и отвращение в Лас-Вегасе" великого Акулы Хантера Томпсона, наркомана и алкоголика. Творилось ещё много чего интересного в мире культуры. Не знаю, не отпечаталось, что творилось тогда в Совдепии - по-моему, после ввода советских танков в Чехословакию большинство правозащитников и диссидентов коммуняки рассовали по психушкам и глухим выселкам. Чехи тогда были Чечнёй в рамках Варшавского военного блока - а до них венгры, в 1956-м, задолго до моего рождения.

Тут мы с Кащеем наконец пришли на поляну и стали собирать галлюциногенные грибы. Собирал в основном я, а Кащей всё путал и норовил поедать поганки, приговаривая: "О! Точно они! Царские!"

Через полчаса я нашел двадцать пять грибов, и мы, присев под мохнатой лапой ели на свои кожаные куртки, аккуратно разжевали ровно по дюжине "истинно апостольских", как выразился мой впечатлительный друг, целиком ушедший в свой первый, в таком то возрасте, психоделический эксперимент.

Позже я обнаружил, что ходил по поляне и думал о политике, о своей стране, о людях, её населяющих, и о том, что эта поляна одно из немногих в ней цивилизованных мест. По крайней мере - сейчас. Из политики вспоминался президент страны, но объединять мысли о нём с попытками представить наше многомиллионное стадо на пути реформ во имя свободы - хотя бы экономической, куда там трансперсональной - было задачей невыполнимой, сродни попытке объяснять вечные законы дхармы языком кремлёвских упырей. Хотя? Если не будет другого выхода. Куда? Откуда и кого? Зачем? Они же все просто намагниченные цепочки навроде сталактитов-сталагмитов - капают друг на друга, делят общенародные трансферты на восстановление порождаемых и вновь разрушаемых, под властью космических колебаний, их же собственной абстрактной почему-то жизнедеятельностью народных хозяйств и очагов цивилизации. Где - буквально уже разрушенных, по параграфам, где пока только размытых в головах и представлениях - особо интересны места народного сознания, где таких имморальных представлений и ранее отродясь не бывало. Так некоторые забугорные антропософы и их отечественные наймиты - пятая колонна известных творческих профессий - заставляют обычных зрителей сравнивать лица российских граждан на кинохрониках начала века и его последней четверти. Ну и что?

- Архип, я всё понял! - сказал вдруг подошедший и выведший меня из ступора размышлений Кащей, - Смерть тоже наше естественное состояние. Как холод. А творчество это всего лишь вопрос концентрации. Правильно?

- Не в этом дело... - ответил я невпопад, - Пойми, нам ебут мозг по всей земле. Кшатрии снова хотят взять верх над брахманами, как тогда, пять тысяч лет назад. Ты это легко поймёшь. Интуитивно, я уверен. Точняк.

- А сейчас у власти кто, разве не кшатрии? Не Поздняк Метацца? - удивился интуитивно продвинутый Кащей, с роду не читавший газет и не смотревший новостей.

- Сейчас у власти одни лишь умственно отсталые мудозвоны... - я дал ему понять, что устал от политических прогнозов, - Как утверждает, кажись, Лао Цзы, или как там его, если люди перестанут ловчить да выгадывать, воры и разбойники исчезнут сами собой.

- И менты! - радостно согласился Кащей и тут же снова переключился на поиск грибов.

Я вспомнил, как в недавнем сне ко мне приходила хтоническая мать. Её чернота была несравнима ни с одной виденной мною в реале чернотой - я успел вовремя захлопнуть входную дверь своей квартиры перед её поганым крючковатым носом, и моментально проснулся. Чего она приходила - и придёт ли ещё? И чего я её испугался? В принципе, не должен был - однако инстинктивно испугался, как мной же обличаемый паразит. Значит, не все дороги ещё пройдены? Хтоническая мать - это сама смерть, которая любого может оживить. Примерно, как ангелы, небось, убивают глупых человекообразных животных своей молниеносной улыбкой - по рассказам очевидцев, если признать их за таковых, то есть очевидцев, а не ангелов, которые убивают и так далее.

Будто бы какие-то допотопные ангелы ввергли меня в политику - в пучину непрекращающейся у нас тут холодной гражданской войны, идущей волнами, через поколение, между всем известными пролами и истеблишментом, чиновничьей пенкообразной коралловой лагуной генетического эксперимента. Финансируемого гедонистами времени из всех своих чёрных и белых касс и хромосом. Поколения реванша сменяются поколениями пробухивания и астрального торча, подобного торчу лома известно где. Мудрость грибов делала человека вроде меня злым отщепенцем - что и было нужно для отрыва от общих биотоков, где одни чиновники, словно магнитная кристаллическая решётка в минерале, прутся на уровне своих биологически устроенных прайдов. А в нашей вселенной всем хорошо - утверждали грибы, приглашая любопытных и бесстрашных воинов-нейронавтов проверить это сразу на себе.

И я неоднократно проверял, и уже знал, что близится час, и крымский меганом повернёт маятник в другую сторону. Из дольменов выйдут всякие дикие воинственные силы и ввергнут всех в настоящую потеху, после которой всё, надеюсь, упростится. Это будущее закладываем мы - дети детей войны. Паранойя нашего времени весела и неоднозначна. Мы на стыке двух цивилизаций - и можем в единый миг начать видеть всю мировую хуйню и мишуру яснее ясного. Видеть, что некие силы на территории арийского в хорошем смысле национального тела вроде бы покамест есть - или не видеть. Ну и хер с ним. Просто нужно сделать искусственный массаж сердца и реабилитировать свастику. И дать красному флагу и звезде иное толкование - а люди уж поймут. Куда им без политики? Одними футболом и боулингом вряд ли обойдёшься.

Но кто это сделает? Я припомнил дурацкий конгресс русской интеллигенции в кремлёвском дворце съездов, делегатом которого от гильдии сценаристов союза кинематографистов мне довелось побывать. Ничего отвратительнее - кроме, конечно, массовых эксгумаций жертв этнических чисток и квадратно-гнездовых обстрелов жилых кварталов - мне не припоминается. Энергетика Кремля и этих людей отсылала во французские пещеры, изрисованные мамонтами и лошадьми - и к пониманию того факта, что наши кроманьонские предки воистину были великими мастерами и гуманистами. А то, что они истребили неандертальцев - обычный поклёп и всё тот же проклятый чёрный пиар.

В буфете я нажрался водки в окружении каких-то молодых лизоблюдов. Они были полны энтузиазма насчёт своего большого государственного будущего. Особенно кипятился один, лысый, хваставшийся наличием дома пистолета аспиранта школы ФСБ.

- Наши МиГи сядут в Риге! - сказал он, как тост, после чего прослушал мою трёхминутную речь о том, как и почему у анархии нет альтернативы.

Я не стеснялся в выражениях.

- Кто въедет на танке в Киев?! - надсмехался я над ним, - Ты, что ль? Кто поедет в Крым воевать? С кем ты собрался воевать, земляк?! Бля, парни, я с вас хуею, давай, бухнём вместе пойла, если не в падлу. А ты давай, езжай домой за своим пистолетом, пока конгресс интеллигенции не закрылся. Хватит уже нефтедоллары проёбывать! Тут все практически предатели национальной идеи собрались. Вроде нас с тобою. Каждый пожелает застрелиться, по тихому, как подбухнёт на фуршете - а мы денег заработаем на пистолете и тут же, в Гоа рванём. Ну, как - окейно?!

От моего бескультурного наезда - общий маскулинный невроз пуританских по отношению к детям воспитательниц советских детских садов семидесятых годов прошлого века - спецслужбистский паренёк иного поколения был не в восторге, так как мы сидели с симпатичными девушками из пресс-службы конгресса всё той же русской интеллигенции. Они изрядно веселились моим речам - что-что, а повеселить простых девушек я умею. Никто из друзей парня - хотя какая может быть мужская дружба меж этими остолопами - за него не вступался. Я уже выпил граммов четыреста, и громкое и красноречивое моё разрушение гэбэшно-вэпэкашных имперских криво скроенных мифов было, уверен, самой интересной частью программы дутого конгресса. Чего там вообще решали? Глупый вопрос.

Главное, что многие проходящие мимо люди слышали мой импровизированный манифест - так что, возможно, в кого-то я и вселил слегка надежду на открытое общество и либерализм с большими кулаками и честной самоиронией.

Но здесь, на грибной поляне, где вокруг рыскал Кащей в эсхатологическом бреду - периодически разговаривая с грязью на разбитой тракторами просёлочной дороге - с бэд-трипом надо было прекращать. Если б у меня был с собой хотя бы один из трёх моих потерянных по пьянке газовых пистолетов - я выстрелил бы из него и переключился на позитив. Но пистолетов не было, я уже давно ходил с ножом-"бабочкой", чтобы отпугивать собственные страхи проиграть всяким психам последний бой. Может быть, в прошлых жизнях я и был воином - в детстве мне снились битвы, в которых я принимал активное участие, чаще даже в качестве предводителя - мы с братанами держали рыцарскую оборону в какой-то, кажется, шотландской крепости, и у нас закончился виски. Из огнестрельного оружия я в своих снах ни разу не стрелял - лишь однажды бил большим жёстким прикладом кремнёвого ружья какого-то вражеского матроса, времён писателя Стивенсона. Не помню, убил ли я того матроса, так как проснулся в пограничье - но помню, что старался бить по почкам, а не по голове. Гуманно это было для меня в тот момент или нет, я не помню.

Зато я навсегда запомнил смысл речи Уинстона Черчилля, с которой он обратился к английской нации насчёт гитлеровского вторжения. Он пообещал своим людям только кровь, пот и слёзы, и посоветовал, в случае отсутствия иного оружия, воспользоваться кухонным ножом. Неудивительно, что после такой речи, подданные Великобритании индийские граждане типа сикхи - свирепые воины тысячелетних династий - садясь в самолёты для высадки в Нормандии, просили пилота лететь пониже. Они знали, что надо будет прыгать из самолёта на твёрдую вражескую землю, но не сразу поняли про парашют и его назначение.

Так и меня больше всего в этой жизни, похоже, в мелочах интересует одна лишь человеческая война, во всех её проявлениях. При этом я обычный московский панк, наркоман, военный и мирный журналист, кинодраматург и хуй знает его кто ещё, а по жизни вообще-то лёгкий раста-бухарь и текстильщик мозговых лужаек. Воин не может не пить - иначе как ему снимать агрессию в долгих перерывах между боями. И если наблюдаешь войну со стороны и не воюешь - это вообще шизофренизирует. Становишься, опять же, сентиментальным, что ли. Но всё это могло бы статься не важным, если б не опухшая во мне Чечня. Метастазами Чечни являлась вся дрянь вокруг - и под грибами невозможно было этого не чувствовать. Впрочем, вся дрянь вокруг была так же и первопричиной. Про поганых коммунистов и иерархов всех мастей я тоже не забывал - но на Чечне ну просто весь русский свет клином сошёлся. Что вообще она такое, эта Чечня - я уже давно не мог никому объяснить. Как ухватишь рациональной мыслью, что штампованный животный страх, принявший цивилизованную форму ежесекундной готовности к смерти вопреки унижениям - и, ясное дело, к уничижению своего сознания до обессмысливания восприятия жизни вообще - находится там, здесь и везде сразу? Но так нам говорит говорит опыт, а не хухры-мухры.

"Отпусти всё рациональное!" - посоветовал добрый внутренний голос. Или же это просто подходили и накатывали грибочки?

На Кащея же гораздо больше подействовала кошка. Она сидела и орала на высокой осине, когда мы пришли на поляну. Но как только мы начали собирать грибы - она мигом слезла, запрыгнула мне, ползающему на карачках, на загривок, и стала мурлыкать удивительные песни. Когда-то кошка была дачной и ручной. Но дня четыре назад прогрессивный молодёжный транс-коллектив "Вуду в мегаполисе" угостил её этой самой "строфарией кубенсис", так что ли звать эти грибы на латыни - и с тех пор кошка жила здесь. Искать грибы сама она не хотела - видимо, думала, что они имеют силу только через человеческие руки.

Так она сидела у меня на загривке и мурлыкала - а когда я находил гриб, начинала возбужденно спрыгивать на землю и запрыгивать обратно, как в проклятом цирке. Один раз даже толкнула меня под руку - гриб из ладони вылетел, кошка набросилась на него и вмиг пожрала.

- Наблюдай внимательно... - сказал я Кащею, показывая на дико веселящееся животное, - Вот так и ты будешь играть со своим сознанием.

- Я или грибы? - спросил Кащей.

- Ты, ты. Вернее, не ты, а то, что тебя ощущает и наблюдает через твои уши и глаза! - уверенно сказал я, - Я пошел искать дальше, а ты посиди здесь, под елью. Поговори с кошкой. Все равно ни хрена ведь не находишь...

- Ну! Не идут ко мне, падлюки, по первой ходке! Ну, тебе, Архип, спасибо, а я лучше приколочу пока! - Кащей довольно кивнул и пожмурился на солнце. Потом достал деревянную трубочку и кисет с анашой. Кошка отчего-то сразу убежала и забралась обратно на свою осину.

Тут я увидел еще один гриб и сорвал его. Стоило расслабиться - и они просто подмигивали мне со своих кочек, протягивали радужные паутинки, облегчали всю эту депрессивную тюрьму. "Даже природу они могут уничтожить, идиоты..." - подумалось мне совсем по-детски обиженно, но уже в соглашательски безвыходном акценте скепсиса. Подумалось в адрес чиновников, должно быть.

Грибов становилось всё больше, но обжираться ими не хотелось - тем более, что надо было насушить и взять с собой пару дозняков. Однажды - после подлого взрыва спящих московских домов - когда пришли запуганные до смерти тётки из домового комитета, гнать меня в ночь, дабы дежурить вокруг дома - я, будучи под грибами, вышел на улицу с подарочным в натуральную величину двуручным мечом "Робин Гуд". Не знаю, что подумали тётки - на всякий случай они срочно вызвали мне в напарники бывшего мента из третьего подъезда. Всю ночь мы пили пиво и говорили о наркотиках и психологии преступных элементов.

"Как же они упустили древо познания? - подумал я, упираясь взглядом в осину, на которой, на третьей снизу крупной ветке, сидела и орала почти очеловечившаяся кошка, - Сплавили? Разменяли на этот дикий крик? Надо спасать положение существ..."

Я подошел к осине, схватился руками за нижнюю ветку, и, упершись кедами в ствол, стал взбираться на дерево - припоминая, понятно, методы дона Хуана. Сколько себя с детства помнил - всегда хотел реализоваться человеческим учителем этой самой жизни. Этих лазаний за кошками по деревьям, этих собираний грибов, этой дурацкой, где-то там, войны. Потому что в своей собственной, отсутствующей на хуй, судьбе, пафосный и сублимировано ничтожный, никого не признавал. Был призван самой неуёмной - не верящей в самоё себя - гордыней буйствовать в одной, чаще бритой налысо, покрытой множеством шрамов голове. В тонкой железной оправе очков с пластиковыми, не как при совдепах, китайскими линзами.

Нет, но не зря же я вставил себе в левое ухо серьгу - из натуральной хирургической стали, в виде человекообразного черепа. Самый сильный тот, кто своё уже отвоевал - в одиночку и до смерти.

Я потрогал пальцем холодный металл своей серьги - и посмотрел на кошку. Кошка была рядом, над головой, на расстоянии вытянутой руки. Я сидел на второй снизу большой ветке и думал о том, что я делаю.

- А правду я слышал, что тебе десять штук баксов предлагали, а ты всё уничтожил и всех послал?

Это вдруг, как будто мимоходом, спросил снизу и слева, из-под лапы ели, дружище Кащей - закончивший манипуляции с трубкой и собирающийся поднять голову и повернуть её в сторону осины со мной.

- "Что он говорит?" - подумалось мне.

Последние соображения пронеслись, когда я, отчего-то мигом потеряв равновесие, быстро падал в сторону центра планеты. А когда ударился головой об корень осины на земле, то сразу вырубился.

И не слышал удивлённого возгласа Кащея:

- Архип, ты чё, охуел?!!! А покурить?!

Но нет, дружище, я уже провалился во тьму кромешную - как принято у людей обозначать подобные состояния. И когда мы теперь увидимся - ни хера не ясно... 5. Когда я очнулся от своего пьяного сна в небесах России, наш самолёт уже прилично сел на землю, и теперь ехал по рулёжке Моздокского военного аэродрома. Я тут же начал слышать, как Берс разговаривает с замполитом Акулой. Пьяный рыцарь печального образа приземлился на Северном Кавказе - но грусть его светла, будучи бременем белого человека.

- Мы проигрываем им чисто психологически! - втолковывал Берс Акуле, - Вот, например, сколько ты знаешь мусульманских пророчеств о приближении конца света? Или вообще любых, не одних мусульманских?

- Ни одного, а что? - признавался Акула.

- Да так. Вот, например: появление дара речи у зверей и неодушевлённых предметов. Близок тот час, когда человек будет выходить из дома, а по возвращении его обувь и кнут будут рассказывать ему о том, что делали домочадцы в его отсутствии!

- Билл Гейтс слуга шайтана, это и так всем известно, - сказал я.

- А вот ещё, - продолжал Берс, - Люди не будут знакомиться друг с другом и будут с трудом узнавать друг друга в толпе. Или: когда ускорится время, тот, кто будет видеть самые правдивые сны, будет самым правдивым человеком.

- Мне постоянно бабы снятся... - задумчиво сказал Акула, - Причём не жена, а другие... Может, я мусульманин по натуре?

- Херня, мне тоже снятся табунами, когда долго без секса живу... Бегают в поле конопли, а потом я собираю ручник с их обнажённых тел, ну и так далее... - усмехнулся Берс, - Ещё одно пророчество помню: увеличение надсмотрщиков и палачей, распространение музыки и песен, вина и наркотиков, неуважение к родителям, учащение убийств, состязания в строительстве высоких домов...

- Небоскрёб по-украински будет хмарочёс... - почему-то сказал я и посмотрел в иллюминатор на убогие военные постройки аэродрома.

- Все ну просто зомби какие-то! - неожиданно резко высказался Зюзель.

- Ну! - я обрадовался спонтанной чистоте его взгляда, - Люди просто какие-то биороботы, с ещё не полностью инсталлированной ДНК. А вот после этой окончательной инсталляции, в просторечии именуемой концом света, и начнётся всё самое интересное. Чечня ничто по сравнению с тем, что начнётся.

Замполит Акула не знал, что на это ответить, и тактично промолчал.

Самолёт остановился, брюхо с гудением открылось, нам пора было выползать.

Моздок, маст дай. Я уже был здесь один раз - тринадцать лет назад. Улетал после отсмотра эксгумаций и разрушений в Пригородном районе, откуда осетины выгнали ингушей. Умом я тогда понимал, что это последствия сталинской национальной политики на Кавказе - но в Назрани мы с корреспондентом "Правды" нажрались так, что он упал перед мечетью на колени, целовал землю и просил извинения у местных аксакалов за вдову Андрея Сахарова Елену Боннэр. Приговаривая при этом - "большой рахмат". Мне и моему товарищу - хромому, сухощавому, небольшого роста юркому ингушу Тимуру, бывшему воину-интернационалисту - с большим трудом удалось уладить этот непонятный межэтнический диалог уставших и запутавшихся культур. Аксакалы немного рассказали мне о том, что помнили, как были детьми, когда Сталин приказал погрузить их всех в вагоны и как скот увезти в Среднюю Азию.

Корреспондент "Правды" утверждал, что его контузило в Таджикистане, но подробностей этого события вспомнить не хотел или не мог. Большую часть времени он пил водку и записывал примитивистские стихи в свой военно-полевой блокнот. Ингуши очень любили певицу Наталью Ветлицкую - и корреспондент "Правды" постоянно напевал им шлягеры "Золотые косы" и "Цветок-Василёк". Но скоро это всех так достало, что его накурили убойной травой, и он уснул, сжимая в жаркой руке паскудно тающую закуску - шоколадный батончик "Марс". Так его и сфотографировал стрингер одного европейского пресс-фото агентства - ставший после государственным депутатом марионеточной фракции либерал-демократов. А потом - вообще возглавил комитет международной политики Госдумы - от "Единой России". Лёша, Лёша. Вот ведь людей колбасит ни за что.

Как мы тогда улетали из Моздока - я, честно говоря, не помнил. Но, кроме как с этого военного аэродрома, куда мы сейчас прилетели, сделать это было неоткуда. Здравствуй Моздок, тринадцать лет, как быстро пролетело время. Как сейчас помню - тогда тоже вон на той горе, кажись, Малгобек, пылал газовый факел типа спорных с Чечней ингушских территорий.

- Осетия? - поинтересовался Берс, - Кармадон? Горы не шутят...

Ему никто не ответил.

Нас всех выгрузили из самолёта, посадили в джип типа "козёл", вместе со всеми нашими кино и телевизионными причиндалами - и повезли в офицерский городок жрать и спать. По словам бойцов отряда "Ярило", вылет наш в Ханкалу намечался лишь на завтра, ранним утренним эшелоном боевых вертолётов. Самих бойцов увезли в другую сторону на двух грузовиках. Начфин вообще как будто испарился из общественной жизни - может быть, его просто спящим забыли в самолёте.

Всё творческое вроде как было нами обговорено в воздухе и до, так что мы расслабленно погрузились в иной, кавказский, воздух и благоприятный климатический обволакивающий контекст - таинственный как паранджа и отталкивающий, как похороны волшебника Мэрилина Мэнсона.

Первое, на что я обратил внимание - окраска и форма местных голубей. Они вели себя точно так же, как московские - но это были другие птицы, полностью наоборот, что было заметно даже моим невооружённым глазом человека, далёкого от орнитологии, как кремлёвский олигарх Дерипаска далёк от моего практически полностью вменяемого участкового Дерипаско.

Офицерский городок представлял из себя нескончаемую в сумерках аллею облупленных фанерных домиков. Мы с Зюзелем заспорили, сколько домиков можно прошить одновременно одной очередью, и смотря из чего? Пустых домиков - об этом спорить мы не стали.

Берс тем временем быстро нашёл язык с местными вояками и выяснил расположение и расписание офицерской бани.

- На обратной дороге! - подмигнул он, докладывая нам об этом.

Я был уже почти трезвый, но всё равно не сразу его понял - сначала спонтанно подумалось о некой "кровавой бане".

Насчёт харчей тоже не мешало бы разведать - но никакого ординарца для этих целей к нам приставлено не было. Что ж, это демократично и вообще в нашем духе. Мы бы его споили и скурили, и он получил бы выволочку - а так никто не пострадал.

Мы немного поспорили промеж собой, стоит ли дорогущую, кроме старика "Конваса", кино-видео аппаратуру доверять замку этой хлипкой двери, ведущей в конуру без единого полностью застеклённого окна. Ночь обещала двадцать пять градусов тепла, не меньше, и букет самых очаровательных запахов, которые только могут быть в горах. В результате на аппаратуру более-менее плюнули - всё-таки мы не какая-нибудь там команда Кусто. Кое-кто говорит, будто сей водоплавающий старик ради красивого кадра умел превращаться в изощрённого живодёра морских глубин, обливавшего кислотой осьминогов на палубе, чтобы пошевеливались. Кто знает? Море не шутит - заметил бы на это Берс. Но поднимать такую ужасную тему на поверхность не хотелось - природа вокруг взывала о райском спокойствии и бессознательном блаженстве за гранью добра и зла. Никакого моря поблизости не было - было только ледяное горное озеро, в котором нами решено было искупаться на обратной дороге. А не сейчас, на ночь глядя, да на голодный желудок.

Зюзель каждые пять минут сморкался в платок - сказывалась питерская закалка, реагирующая на климатический комфорт обратными эффектами приболоченной психосоматики. Вот москвич - он, понятно, ебанутый человек с холмов. Если на него летит машина - он не отскакивает, как иные, а замирает, чаще всего навсегда. Такова незримая статистика существования генетических ответвлений - одни волосатые самцы повели свои гаремы на равнину, в междуречья, а другая ветвь самцов выбрала себе для размножения пересечённую местность.

Итак, доверив дорогущую аппаратуру абстрактным понятиям офицерской чести, мы отправились на огни столовой, которые поманили нас как бы сами собой. Не столовая, так, буфет, или даже просто ларёк, обязательно с алкоголем - хоть что-нибудь должно было обеспечить нам достойное отхождение ко сну.

Столовая оказалась самой настоящей, советской - с огромными картинами, нарисованными прямо на стенах неизвестными ратных дел стеномазами. Подлодка всплывает в шторм, самолёт режет облака, пограничник с собакой стоят у полосатого столба с дощечкой "СССР". Поднять дух эти творения не могли - скорее, они отводили его в сторону, в безопасное укрытие, где можно было бы переждать вакуумный взрыв начальственных прорывов в космическую бесконечность милитаризованной империи долбоёбов.

На парапете у столовой стоял самолёт - что-то вроде первого сверхзвукового истребителя. Судя по размерам - его модель один к двум, склёпанная из подручных металлов неизвестными мастерами наглядной службы. Той, без которой не обходится ни одна армия - задолго до старинных иероглифических трактатов китайского военного мыслителя Сунь Цзы. Не хватало скальпов, ожерельев из вражеских клыков, засушенных отрубленных членов и вечных жертвенных огней - чтобы окончательно конвертировать уже ныне не такой и трудоёмкий процесс убийства себе подобных в бытовую расслабуху ветеранов и гражданский покой их трусливых сограждан.

Очень скоро я обнаружил себя и своих спутников за столом, накрытым белой скатертью. Несколько солдат подавали на стол - салаты из свежих овощей, порции яичницы, варёные яйца под майонезом, какие-то сухари, водку в графине, морс с отдельными ягодками в кувшине из стекла, а также много хлеба с кубиками масла. Сидящий перед нами толстый, возможно, полковник любезно пригласил нас выпить и закусить.

Мы не заставили себя долго уговаривать. В процессе выпивания и поедания я рассматривал полковника, ища в нём сходство с Марлоном Брандо из "Апокалипсис Нау" Форда Копполы. Берс наклонился к моему уху и сказал:

- Помнишь улитку, которая ползёт по лезвию бритвы?

Это потому, что на шее у полковника висела толстая золотая цепь. Она и делала отсыл - через "Крёстного отца" - к другому фильму того же американского режиссёра.

- Скажите, пожалуйста, а сколько в день обычно погибает солдат? - спросил я полковника, когда нам подали чай, - Мы не пресса. У нас документальное кино. Просто интересно...

- Ну... - полковник что-то подсчитал и разделил в своём уме, - В моём районе труп в неделю. Раненый через день. Когда зелёнка. Когда зелёнки нет, тогда дели на четыре. Это в одном моём районе. Но он у меня крутой. Как эти яйца! Остальные районы не такие...

Мы все выпили водки, не чокаясь. Полковнику явно нравилось ощущать свою цепь. Сколько она весила, интересно? Полкило? Из вражьих выдернутых зубов её переплавляли, что ли? Положение драматурга обязывало меня максимально широко смотреть на вещи - чтобы не упустить той возможности понимания, что воистину наилучшая. Чтоб затем разоблачать ложные схемы, заставляющие обычных людей смотреть совсем в другую сторону.

Полковник понимал, что мы высокого о себе мнения - об этом говорил наш внешний вид на фоне всего того, что ему приходилось видеть.

- А я в Орле был, - сказал полковник, - Мать хоронил. Отпуск две недели. Теперь возвращаюсь...

Мы опять выпили, не чокаясь.

- Ну, понятно... - бесцеремонно прервав затянувшуюся паузу, сказал Зюзель, - А, скажите, вы завтра тоже полетите на вертолёте?

- Вместе полетим, - подтвердил полковник и зачем-то погладил лысину.

- А сейчас ведь так называемая "зелёнка", лес листвой покрылся, я правильно понимаю?

- Давно покрылся. Ничего. Мы будем отстреливать тепловые и магнитные ловушки. Хотя их и так всё время отстреливают. Независимо от времени года.

- Ты разве об этом хотел спросить? - удивился я вслух вопросам Зюзеля.

- Ну, да, - кивнул он, - Примерно. Я вообще на вертолёте никогда не летал. А тут, я слышал, их сбивают постоянно. По телевизору то и дело показывают.

- Это большие сбивают! - улыбнулся полковник, - А мы на маленьком полетим. В него ещё попробуй, попади! Совсем другая скорость!

Мы чокнулись и снова выпили.

- У меня в одном киносценарии военный вертолёт сбивают из гранатомёта "Муха", - спросил я полковника, - Такое вообще возможно в реальности?

- Почему нет? Смотря, с какого расстояния. Может, он мимо дома пролетал не спеша? Закладывал манёвр, чтобы ракету запустить? А тут его с балкона и шарахнули. С тридцати метров, к примеру, я это дело себе запросто представляю. Да и сам бы... Жаль, у духов вертолётов нет. Хотя нет, не жаль. Они на этот аэродром Моздокский, черти, однажды на грузовике с тротилом почти что прорвались... Блядь, шуму поганого было в главке - как будто не люди погибли, а хуй его знает что. Не помню точно, сколько - но много...

Мы помолчали, потом опять выпили не чокаясь.

- А можно, я тоже спрошу? - поинтересовался Берс, - Скажите, правда, что Шамиль Басаев до террора был комсомольским функционером? Или врут?

- Ну... - полковник поднял глаза к потолку, - Конечно. Он же в Москве учился, при Горбачёве. Ему ещё Боровой компьютер преподавал. Я сам читал, в какой-то газете. Да теперь-то уже, кому какая разница? Я вот даже коммунистом стать не успел. Развалилось всё к едрене фене...

- Может, оно и к лучшему? - предположил Зюзель.

- По-моему, без разницы... - сказал полковник.

Разговор понемногу расклеивался.

"А что я могу спросить? - думал я, - Сколько человек вы лично убили? Для кино - неформат. Сколько человек убили на ваших глазах? Что вам снится во сне? Часто ли вы думаете о смерти? Зачем вы выбрали себе такую жизнь? Почему вы её не выбирали? Кому всё это надо?"

Так что спрашивать я ничего не стал. Напоследок Берс немного рассказал нам про фельдмаршала Паулюса и его стратегические ошибки под Сталинградом. И ещё о том, как японский камикадзе с вражеской пулей в мозгу промахнулся самолётом мимо американского крейсера - но выжил и опубликовал мемуары, чем обеспечил всю свою семью огромным количеством суши, сакэ, рыбы фугу, самурайских мечей, синтоистских подношений духам павших на войне предков и всякого прочего.

- По-японски "Скорая помощь" будет "Кому-то херовато"! - так завершил Берс свой рассказ, выпивая в одиночку.

Полковник ничего как будто не видел и не слышал, давно погрузившись в свои собственные меланхолические мысли. Водка закончилась, и больше даже не хотелось.

- Подъём в шесть утра, ребята, - устало вздохнул полковник, - Отбой. Бельё вам выдали? Сейчас распоряжусь.

Нам очень быстро выдали бельё. Берс и не думал идти в эту свою офицерскую баню, как мы его не подначивали дебиловатыми шутками.

- Баня на обратной дороге, - отвечал он, улыбаясь, - И купание в озере.

- В отряде своя баня должна быть, - уверенно сказал я.

- Кровавая... - буркнул Зюзель.

Хотелось спать, мечталось о косяке. Я достал из сумки очередную папиросу, и мы вышли на улицу. Зюзель курить с нами пока не хотел - он вообще в последнее время отчего-то стал не любитель ганджи, предпочитая добрую старую выпивку.

Когда я вышел с косяком на воздух - вышедшего ранее туда же Берса нигде не было. На улице стрекотали цикады, в озере неподалёку давали свою ораторию десятки лягушек. Где-то тарахтел трактор или ещё какая-нибудь хрень. Я зачем-то ждал одиночных выстрелов со стороны гор, хотя и не специально по нам - но их не было. Луна на небе наблюдалась на три с лишним четверти полной.

"Вот будет прикол, если полнолуние совпадёт с Днём Независимости..." - подумал я.

А после обошёл наш домик по часовой стрелке и увидел загадочную картину.

Берс сидел на земле в позе лотоса и негромко издавал странные гортанные звуки. Приглядевшись, я увидел в метре от него какой-то предмет, оказавшийся при более внимательном рассмотрении трупом птицы. Кажется, голубя, из местных. Судя по его размеру - но в темноте я не был уверен, что это не какая-нибудь местная сорока.

- Хрии-и... Хрии-и-и... Хрии-и-и-и... Хик! - говорил он над ней, сначала с придыханием, а в конце вдруг резко, как при игре в гольф. Но очень негромкий гольф.

Зрительным дном я увидел вокруг мёртвого тельца птицы какое-то свечение, явно фотонной природы. Я с детства вижу свечение вокруг разных объектов - отчего живое иногда кажется мне неживым и наоборот. Так случилось и на этот раз.

- Берс? Я тебе не мешаю? - спросил я.

Берс встал на ноги.

- Нет, каким это образом? - сказал он, - Я её в Чистую страну отправил. Животные, они мало весят и почти не думают, поэтому их легко...

Мы отошли от птицы и закурили косяк.

- Значит, ты помог этой мёртвой птице улететь сознанием прочь отсюда, куда-нибудь, типа, где получше? - поинтересовался я у Берса.

- Ну. Где без эго - только сознание прётся, и всё.

- А человеку такому же сможешь помочь?

- Такому же? - усмехнулся в темноте Берс.

Шишки плотно накатывали на мои лобные доли, и грядущий сон касался моего сознания своим межгалактическим масштабом. Вселенная. Это она бросила меня, бросила меня сюда, бросила здесь. Но чем тогда она лучше смерти? Это было уже неважно. Единственной задачей, которую мне оставалось решить, была следующая - понять, не является ли всё происходящее со мной последствием той самой контузии зимы девяносто пятого? Полученной в период штурма Грозного, при неудачной попытке выстрелить пьяным из гранатомёта РПГ в направлении Луны? Выстрелить получилось, громко и с ужасной неожиданной отдачей - от которой я отлетел метра на два, упав на спину и хрястнувший кобчик, а также треснувшись головой о грозненский асфальт.

Хозяин частной гостиницы, в которой жили иностранные журналисты, пытался вымогать с меня тысячу баксов за причинённый его недвижимости незначительный ущерб. Какой ущерб? Оказывается, я уже вчера стрелял на этом же самом месте из автомата и прошил короткой очередью дверь гостиницы. Этого я не помнил. Меня скрутили лютые чеченские парни - типа сыновья владельца гостиницы. Платить было нечем. Я гнал обычную чушь, и вскоре от меня отстали без особого насилия.

А через два дня, когда моя контузия уже ушла с поверхности внутрь сознания, гостиницу раздолбали ракетами русские вертолёты. Иностранцы дисциплинированно прятались в подвале, никто из них не пострадал.

Зачем пьяный боевик, с поначалу показавшимся мне странным именем Сервер, дал мне свой РПГ, я всё ещё не помню. Наверное, на спор, или для понта. Но целился я точно в Луну, потому что больше целиться мне было некуда. Я собственно, кроме этой Луны, забавного имени чеченца и грохота выстрела из гранатомёта, оглушившего мой разум и уши, вообще ничего и не запомнил.

И уже гораздо поздней, в московской психушке имени Кащенко, когда меня пытались реабилитировать - а на самом деле я просто тайно перекумаривался после длительного полинаркотического запоя - мне объяснили, что я серьёзно травмирован. Причём с самого детства.

Это показала крупно отпечатаная энцефалограмма моей бритой налысо головы - с большой серебряной английской булавкой в левом ухе, которой всегда так удивлялись шахиды Дудаева и Басаева. Черепушку из хирургической стали я вдел в ухо гораздо позже.

И, как заявила мне мой лечащий врач Верещагина - это просто неблагоприятная перинатальная матрица в моей голове формирует вокруг соответствующую реальность.

- От которой нам всем неплохо было бы избавиться! Но начать мы должны с тебя, дружок... Ты таблетки сегодня принимал? - всё время твердила мне она, когда мы прорабатывали мои психические травмы. Я же рассказывал ей всё, что видел, слышал, помнил и придумывал по вдохновенному наитию. К примеру, рассказывал мне не раз знакомый фотокорреспондент про то, как он провалился в могилу со зловонной трупной жижей во время эксгумации - а я рассказывал в мельчайших подробностях, как это якобы случилось лично со мной, врачу Верещагиной. И всё в таком же духе.

Может, я и входил в роль для отвода глаз - только врач Верещагина после меня навсегда уволилась и больше к подобной работе, по моим интуитивным сведениям, не возвращалась. Видимо, ей это стало неинтересно - после меня. Да и фамилия у неё была подходящая для моего сложного военного случая.

Что ж? Я всегда знал, что являюсь главной причиной всех войн, на которых побывал - а, возможно, и вообще всех. В Кащенко это подтверждали и окружавшие меня со всех сторон психи, и самая совершенная медицинская техника, смело погружавшаяся в одичавшее сознание контуженого Архипа. И химические препараты туда же. Вот мне и кажется теперь, что всё это было не со мной. Но больше то, вроде, и не с кем? 6. Умри, сойди с ума или стань поэтом - так советовали кельты. Такая у них была дремучая пещерная психология.

В последний день мая ты, моя любимая, и наши гениальные дети свалили к своим бабушке и дедушке в солнечную Ялту. А любящий вас шизанутый поэт и счастливый отец Архип остался в городе дебилов Москве. С мешком грецких орехов, полуграммом гашиша, сломанным компьютером и кучей приятелей-полудурков - в большинстве своём безработных журналистов, драматургов-джанки, принципиальных алкоголиков и прочих литературных негров.

Накануне известия о предстоящей неожиданной моей поездке в Чечню я так нажрался - а это был пятый день твоего отсутствия, любимая, но запой ничуть ещё не утомлял мой немолодой, но вполне здоровый организм - так нажрался, что выгнал всю гоп-компанию дружбанов в тёмную, тёмную ночь.

Ни хера подобного, пусть просохнут. Так легко взять и скурить весь мой гашиш - что ещё надо в этой жизни?

Они долго свистели с улицы и орали примирительные лозунги. А я наглухо вырубился на водяном матрасе для гостей - типа, больше никаких гостей, я сам себе и гость и хозяин. Вот такой бываю я гад с друзьями, развиваю им терпение.

В эту ночь мне приснился сон, как соседи по даче просят меня застрелить взбесившуюся большую чёрную собаку несуществующей породы, и даже дают пистолет - но собака оказывается доброй и спокойной, мы играем и всюду на природе носимся, даже лазаем по деревьям и форсируем болото. Да я и в любом случае её не убивал, эту гигантскую собачечку - а пистолет бы просто затырил, для чего ведь я на самом деле и взялся, якобы взялся, за это дело. О пистолете я мечтал с детства - после станет ясно, почему. Соседи по даче были мне людьми незнакомыми, просто какие-то кретины, да и дача была не моя. Обычная ситуация для моих пьяных снов.

В конце сна я ехал на большой красной машине с открытым верхом - а весёлая, ставшая ещё крупнее, чёрная собака неслась на бешеной скорости рядом, на бегу прокусывая шины у "чайников". Ехали, небось, в сторону Рублёвки, к Чубайсу - но на этом месте пошёл уже другой сон. Про гигантскую гиену, которая таскала меня за загривок, как щенка, а её хозяин - боцман в чёрном плаще - ржал над нами и предлагал отведать рому. Роста в той гиене было метра три - примерно с жирафу. "Теперь ты её щенок!" - кричал мне боцман снизу. А я болтался над землёй, зажатый воротником военной куртки в челюстях заботливо урчащей матушки-гиены, и размышлял об обратном импринтинге у собаковидных. Чем закончилась её любовь ко мне - не помню. Наверное, сменилась фаза, либо запись попала на участок мозга, подвыщербленный в детстве нанюхиванием эфирными испарениями.

На завтра же я проснулся и задумался о том, как провести день - чтобы тут же понять, что это бессмысленно. Я пошёл на кухню. Там на столе умирал таракан - где-то в другой квартире хватанул яду, или от старости. Во вчерашнем стакане с недопитым чаем плавала муха. Видимо, она попала туда не так давно - может, в одно время с тараканом, или позднее - потому что гребла лапками, будто олимпийская китаянка. Я выловил её лезвием ножа и посадил на подоконник, обсыхать на ярком весеннем солнце. Там её мог бы склевать прилетающий сюда ежедневно одноногий голубь, которого мы с любимой прикормили - но его не было видно с того самого дня, как моё семейство оставило меня в смиренном одиночестве, безработного, дёрганного и неодухотворённого, и не как будто, а на конкретном раскумаре.

Вдруг поняв, что просто выкарабкиваюсь всё это время на обратках, я попил воды из-под крана, а после расколол и съел несколько грецких орехов.

Тут и раздался телефонный звонок, круто изменивший моё видение реальности. То, что это звонит Зюзель с важнейшим для нашей жизни предложением, я понял ещё за секунды до дурацкого трынканья советского аппарата технического поддержания межличностных связей на больших расстояниях города дебилов.

Последний раз мы с Зюзелем виделись на майские праздники. Выпили пива, потом водки. Обсудили очередную работу английского киногения Хэла Хартли. Последнее время мы с Зюзелем виделись раз в полгода, не чаще - у Зюзеля тоже есть двое малолетних детей, работы почти нет, а забот хватает. Он почти не курит и выпивает, но не напивается. Но он ничего и не пишет - так, изредка, какие-нибудь свои сумбурные режиссёрские планы.

- Самолёт улетает послезавтра рано утром, - сообщил мне из телефона голос Зюзеля, - В Ичкерию и обратно нас доставят без денег. Командировочные на телеке я уже получил, на троих, включая оператора. Неизвестная контора, ты её не знаешь, раскручиваются на пропаганде, дружат с вооружёнными силами.

- Жадные, небось, словно скоты.

- Не без этого. Там у них главный, бывший ведущий, на всю страну известный, всем заправляет. Восемьдесят процентов бюджета хочет себе забрать. То есть не хочет, а забрал. Хорошо, что бюджет нормальный. Судя по некоторым признакам.

- Не хило. Так ты предлагаешь мотануть, в Чечню? Звучит заманчиво. А что, конкретней, за работа?

- Короче, живём в настоящем боевом отряде. Ездим на зачистки, снимаем портреты во стане русских воинов и всё такое. Короче, я уже сам накатал телегу в ФСБ, про поиск духа боевого братства.

- Оригинально.

- Вечная тема. А ты будешь сценарист всей этой поддельной херни.

- А тебе это зачем? Кроме экзотических ощущений?

- Как это?! - возмутился Зюзель, - Я достану из-под кровати свой старенький "Конвас" и наконец-то израсходую просроченную плёнку чэ-бэ. А то Верка ругается, что вся морозилка коробками этими забита!

- Это понятно. Верке привет. Нет, но как ты вышел на всё это дело? Это я давно туда много раз ездил, давно не ездил? Это я должен был бы тебе позвонить, если бы сам на всё это не забил, в своё время. И вдруг звонишь мне ты. Чечня. Какое то странное стечение обстоятельств, тебе не кажется, Зюзель?

- Да нет, сдурел, что ли? Чего тут странного? Понимаешь, у меня тут на районе, как оказалось, расквартирован отряд специального назначения внутренних войск. Ну и я как-то случайно с ними познакомился. Они отмечали звезду героя, одного из них, а я представляешь, напился в Доме кино, на какой-то скотской презентации. Вот мы с этими спецназовцами и квасили у метро. У меня была трёхзвёздочная дагестанская конина, но они, представляешь, наотрез отказались её пить. Тогда мы взяли какой-то "Москвы златоглавой". Редкостное пойло, его никакой продакт плейсмент не спасёт. Хотя цена соответствует качеству, надо отдать им должное.

- По любому это всё для дебилов. Дальше, дальше то что? - поторапливал его я, а по моей подкорке гуляло предчувствие глобального адреналина.

Зюзель долго рассказывал, как он со спецназовцами обретал воинский дух через алкогольные возлияния на свежем вечернем, а после уже и ночном майском воздухе.

- Оператор-то кто? Знакомый? - наконец прервал его я. Долго слушать о бухалове с похмелья мне было слишком тошно.

- Оператор? Да Берс. Я разве ещё не сказал?

- Берс?! Что ж ты сразу не сказал?!

"Берс! Всё сходится!" - мелькнуло у меня в голове открытым текстом.

Берс! Если что - лучше звать не Архипа, а сразу его. Он мудрее и опытнее во всех вопросах жизни и смерти. С Берсом можно идти в разведку. Матёрый человечище, не какой-нибудь интеллигентский гомункулус - настоящий маргинальный лидер контркультуры. Искусство принадлежит богеме.

Зюзель тоже матёрый человечище. Зюзель - он выше, чем режиссёр, а Берс шире. Оба не умеют ни хрена записать словами, хотя Зюзель в это не верит, а Берс как раз наоборот чересчур нахлобучен этим фактом. А учились они в одной группе ВГИКа. Забыл, у какого мастера.

Берс в Чечне - это сенсация мирового масштаба. Главное, чтобы не сорвалось. Сорвётся? У меня?!

- Так ты едешь? - спросил меня Зюзель из телефонной трубки.

- Конечно, еду, Зюзель! - воскликнул я, исполненный чувств, - Кто же тебя с Берсом туда отпустит, без меня?!

- Вот и расскажи обо всём Берсу. Он ещё пока ничего не знает. А мы послезавтра уже вылетаем с Чкаловского аэродрома. На грузовом военном самолёте. С каким-то гуманитарным грузом от партии типа пенсионеров. К празднованию Дня Независимости России.

- Разве его ещё празднуют? Двенадцатого июня, что ли? При Путине? Но он же ельцинский? Ты что-то путаешь. Это не замануха?

- Да пусть они там сами путают, что хотят. Нам то какая разница? Главное вылететь, прилететь, отснять и снова улететь. А то плёнка пропадёт. А так, представляешь, у нас будет 35-миллиметровый фильм, который можно будет показывать на большом экране, на каком-нибудь зарубежном фестивале, в кино. Да и просто в кино. Чёрно-белый, это же классика.

- Дзига Вертов нервно курит?

- Дзига Вертов просто кувыркается в могиле со своим глазом. Ладно, всё. Позвоните мне с Берсом ближе к послезавтрашнему дню. Мобильник мой есть? Старый? Всё, до скорого!

Голова моя слегка закружилась, как от лёгкой дозы метамфетаминов под соточку вискаря.

- Чечня... 350-миллиметровый фугас у нас будет в жопе, вот что... Но если кто выживет, ему будет в том большая подвижка... - задумчиво произнёс мой внутренний голос вслух. Такое с ним случается.

Но Зюзель на это никак не среагировал, потому что уже отключил связь. Он и так о многом сообщил. Например, о том, что меньше через сто часов я начну встречу со своей буйной молодостью. И, как и к любой долгожданной встрече, к ней нужно подготовиться особым образом. Внутри меня заработал обычный моторчик, как бывает всегда, когда я жёстко решаю раздобыть денег и замутиться по лёгким наркотикам и галлюциногенам.

"Наверняка Берс сейчас тоже сидит без денег и будет не прочь замутиться по лёгким наркотикам, как всегда, - подумал я, - Тогда с ним и поговорим о синдроме "Внутренней Ичкерии". Спокойно так потрещим, по фронтовому..."

С Берсом я не виделся почти год. У нас такое бывало и раньше. То мы месяцами общались с регулярной частотой, будучи связанными какими-либо общими допинговыми движениями или кинопроектами - то вдруг надолго расставались до нового благоприятного стечения обстоятельств. Словно мы какие-нибудь древние камбоджийцы или кхмеры. Главным в нашем общении был иной, чем у большинства других людей, взгляд на окружающий мир. Зюзель смотрел сквозь этот мир, Берс его впитывал и изредка выблёвывал. А я, как мне казалось, мгновенно обнаруживал феномен присутствия всех нас в едином сознании унивёрсума.

Больше всего Берс напоминал футуриста Родченко, фотографию которого я когда-то видел в одном журнале, с подписью под ней "конструктор мечты". Помню только, что коммунисты его, как художника, не понимали. На этой советской фотографии двадцатых годов прошлого столетия абсолютно лысый человек с лицом деревенского камикадзе, курит папиросу, стоя рядом с антикварной кинокамерой и вглядываясь в никуда. Вот и Берс как раз такой. Когда пьяный, то в тыщу раз круче, а трезвый, накуренный и в процессе работы - так просто запредельно.

Если бы Берсу слегка поспособствовали как следует развернуться в кино - он бы смог недорого поставить Элевсинскую мистерию, явление Заратустры, кельтские саги, Курскую дугу, а заодно и атаку инопланетян на деревню Гадюкино при Андропове. За многочисленные и культовые клипы его не раз удостаивали разных призов и наград, импортных и отечественных. Берсу катит под полтинник. Зюзель - тот помладше лет на пять.

Берс родился в ту ночь, когда в секретном советском городе Арзамас-16 случилась ядерная авария. Отходы слили в озеро у его родной деревни, в котором спустя неделю бабушка-старообрядка тайно от сельсовета и покрестила будущего целлулоидного гения. Покинув родину, Берс больше никогда туда не возвращался. Его креативные замыслы вбирали в себя весь спектр творческих высказываний - от гравюры на рисовом зёрнышке и ваджрных песенок тибетского йогина Миларепы до управления танковой дивизией Роммеля при взятии Каира. От последнего выжившего колхозника-тувинца из секретного батальона СС, давшего смертельный бой красным китайским коммунистическим ордам на подступах к гробнице Рериха - до всей правды о Тристане и Изольде. В данное время он увлекался изучением Третьего Рейха, всяких необычных привычек его типичных при ближайшем рассмотрении обывателей - что как раз особо и страшно. Эта заинтересованность будила в нём огромное сострадание и желание биться насмерть за неведомую человеческим массам свободу.

Ну, а свой досуг Берс тратил на исследования сознания. Даже был адептом "Аум Синрикё", но спиздил у них шлем с электродами и был нещадно вычищен из рядов задолго до газовой атаки в Токио, после чего окончательно ушёл в тибетский тантризм и отвлечённую поэзию в японском всё же стиле.

"Хокку пьяный в канаве лежит - по дороге грохочут японские танки..." - это из него, из раннего.

- Я не пью, - сказал Берс, когда я позвонил ему и ненавязчиво позвал в бар Дома журналистов, называемый в народе попросту "гадюшник".

Оказалось, что он не пьёт любой алкоголь, причём уже семнадцать недель, отмечая каждый день карандашом на кухонной стене. Я вспомнил, что примерно столько мы и не виделись - с какой-то презентации в Доме Кино.

- Анашу ты тоже не куришь? - поинтересовался я.

Анашу Берс как раз в этот момент и курил. Деньги у него тоже были, и он пригласил меня к себе в гости, причём на такси.

Я обрадовано сказал, что буду через час, похоронил дохлого таракана в кадке с беспонтовым кактусом, оделся в свой боевой наряд - недвойственные кеды, красный и синий, жёлтые джинсы, чёрную футболку с длинными рукавами, расписанную флюорисцентными грибочками - вышел из дома на дорогу и поднял руку.

В остановившихся старых битых "Жигулях" сидел то ли калмык, то ли бурят. А может вообще монгол? Он не спросил у меня цену, а просто пригласил присаживаться.

- Полетаева! - сказал я, - Кузьминки!

Мы поехали. Парень оказался из Тувы. Мало того - когда мы вышли на тему тамошнего гашиша, он, как говорится, сражу зе угостил меня тамошним гашишом. Ну не совпадение ли? Это ли не знаки удачи?! Да и ручник у него оказался ядрёный, душистый и мягкий, такой, который сам всё за себя говорит.

- Это у вас живого буддийского ламу откопали? В смысле, не живого, а нетленного за семьдесят лет? - поинтересовался я, когда мы зачем-то ехали по Садовому кольцу.

- Не-а, - сказал узкоглазый смуглый парень, с которым мы так и не назвали друг другу своих имён, - Это в Калмыкии. А у нас старики говорят, что зря он живым то остался. Сознание надо отпускать. Кому нужен труп, когда сознание не свободно?

- Да? А я слышал по ОРТ, что он специально своим потомкам пример показал. Чтобы вдохновить, всё такое...

- Пример чего? Неправильной медитации? Или чтобы трупу поклонялись? Они и так от водки тупые - а тут ещё это...

- А почему бы не поклоняться трупу? Ну, в самом себе? Мы же все потенциальные трупы. И что значит - поклоняться? Неважно ведь - труп или не труп... Бля, а ведь и вправду хороший гаштет. А то все вокруг - гидропон, гидропон... Природа возьмёт своё! Да... И где бы такого брать постоянно?

- Не вопрос. Слушай, ты ведь москвич? А правда, что Путину делают инъекции стволовых клеток?

- Да хрен его знает, чего ему там делают. Ты на Лужкова посмотри. Чистый младенец.

- Но это ещё ладно - вон, в Китае вообще варят супчик из плаценты, причём уже много тысяч лет, - сообщил он мне.

- Да ладно! Хотя... У них ведь и политика людоедская, что внешняя, что внутренняя. Потравят весь мир, никакой войны не надо.

- Так и есть... Муравьи ненасытные...

Так, болтая ни о чём, мы доехали до Кузьминок.

- Ом мани пеме хунг! - сказал я. Меня так Берс научил. Тут он сам вышел из подъезда и с теми же самыми словами расплатился.

Шофёр приложил ко лбу сложенный ладони, бибикнул четыре раза и умчался прочь.

- После Чечни поедем снимать в Туву, - сказал я Берсу, когда мы входили в квартиру, - Знаешь, каким гаштетом меня накурил этот туземец?

- У меня всё есть, - спокойно сказал Берс, - После какой Чечни? Ладно, давай я сам тебя сначала как следует накурю. Ты, мне кажется, с глубокого похмелья? Как хорошо, что я бросил пить! Может, ты тоже бросишь?

Я не возражал. И насчёт Чечни я тоже сразу знал, что уговаривать не придётся. Дураков-то нет.

Уговаривать не пришлось. Сначала мы как следует раскурились, в тишине и клубах дыма кухни, стены которой были исписаны придуманными рунами, а также буквами языков санскрита, тибетского и английского. Я подумал, что из-за Чечни Берс опять не закончит свой полнометражный киносценарий, который переписывает уже лет двадцать, а придумывает вообще с детства, как и положено классику.

- Берс, а когда ты впервые в жизни написал что-то осмысленное? - спросил его я.

- Вчера, - сказал Берс, - Измена похожа на верность.

- Что это?

- Новое название моего полнометражного киносценария.

- Слушай Берс... Он ведь про войну? Помню, ты что-то такое рассказывал? Ты же всю жизнь это сценарий пишешь? И даже снимал кусочек, вроде как, в Питере. Это он?

- Он, он. Про вторую мировую, - сказал Берс, - Ты же читал третий вариант, Архип. Ещё предлагал диалоги расписать... Но ты пьяный был, и я тебе это отсоветовал... Там, короче один эсэсовец, племянник барона Унгерна, уезжает в Тибет. Чтобы не видеть войны. И тут - китайские коммунисты на парашютах. Надо было все перевалы взрывать, но его не послушали... И тогда он взял английский пулемёт и надел на шею амулет воинственной народности кхампа...

- Слушай, Берс, - перебил его я, - Это другой сценарий, не тот. Ну, ладно. А сам-то ты хочешь увидеть настоящую войну?

- А кто ж не хочет? - удивился Берс, - А... Вот ты почему про Чечню заговорил... А что, есть такая возможность?

- Зюзель постарался, - сказал я, - Кстати, ты вот не пьёшь, а может, у твоего сына есть какой-нибудь алкоголь? Мне бы не помешало сейчас громов триста какого-нибудь лёгкого алкогольного коктейля.

Берс ушёл в комнату, где спал его давным-давно бросивший среднюю школу сын, со своей такой же расслабленной подружкой, и через какое-то время вернулся оттуда с недопитой бутылкой, почему-то перцовки. Дал мне рюмку и налил большую кружку чая. На кружке был изображён портрет Джима Моррисона. Берс купил эту кружку на барахолке в Париже - когда ездил туда за крупным международным призом типа европейского МТV. За всем известный клип про большую железную птицу, которая никак не может взлететь, и московских битников времён хрущёвской оттепели, берущих конструктора птицы и его творение на буксир, спасая тем самым, типа, вечную любовь.

Я выпил перцовки, запил чаем и рассказал Берсу, что мы улетаем послезавтра утром из военного аэропорта Чкаловский. А также уточнил и предполагаемый расклад:

- Зюзель ничего не сказал про деньги, но чутьё мне подсказывает, что получим мы не больше чем баксов по пятьсот на рыло. Командировочные хорошо, если в плюс - а то и всё туда же. В любом случае - сейчас у меня полный глушняк. А как поедешь с пустыми руками? Это не в наших интересах. Так что одолжи мне баксов триста на закупку горючего?

Нет такого бесконечно малого промежутка времени, который бы Берс хоть когда-нибудь посвятил бытовой меркантильности.

- Конечно. Прямо сейчас дать или попозже?

- Уже без разницы!

Я выпил на радостях ещё. В кои-то веки у Берса можно было занять денег - это тоже был хороший знак. Он снимал музыкальные клипы, примерно по одному в год, и за очень маленькие крохи денег, остающиеся от непомерных аппетитов жадных мудил продюсеров и исполнительных директоров. Но ему это было всё равно.

- Я тоже возьму необходимые ингридиенты, - сказал Берс, не уточняя, - Если моего сына не подведут. Но как всегда подведут. А вообще он всё бросить собрался - думаю, бросит. Но пока, если ты хочешь закупить что-нибудь более серьёзное, чем трава или гаштет, то можешь смело брать в расчёт меня. Но не на половину, а на треть. А я уже на месте сам разберусь. Может, и не буду ничего. Чтобы сына не травмировать.

- Серьёзное? Какое?

- Ну, да. Грибы, ЛСД, Пи-Си-Пи...

- Пи-Си-Пи? Я и не думал, что ты знаком. Но в любом случае - в кои то веки это всё стало для тебя серьёзным, Берс?! На тебя же большинство наркотиков действует хорошо, как и на меня? Важно просто быть внимательным, вот и всё, как следует сконцентрироваться. Просто делать то, что и так приходиться делать всю жизнь. Только на бешеной скорости. Перед лицом смерти разве ж это не прельщает? А так я и сам тоже редко употребляю эту херотень. Я ж обычный писатель-алкоголик.

- Я не парюсь на эти темы... - сказал Берс, - Вообще-то, я живу вне времени... Но мозг... А шишек ты можешь сам купить на мою долю? Чтобы я из дома не вылазил? А то вдруг нажрусь, от военных предвкушений. И буду как раненый!

Он улыбнулся светлой улыбкой депресвятого из Кузьминок. Оставалось только поражаться тем разительным изменениям, что произошли с его психикой за всего треть года, что мы не виделись. Передо мной сидел абсолютно другой человек. Свежий, полный обоснованных космической силой надежд на творческие свершения во благо человечеству. И надежды эти были полностью противоположны тому, что привыкли вкладывать в слово "надежда" кобзоноподобные олигофрены планеты.

- Я готов таскать на себе любую аппаратуру, даже разведывательную, - сообщил мне Берс, - И каску, и бронежилет, если надо. Я потомственный пехотинец. Помнишь, как на день рождения Будды я прошёл пешком от Киевского вокзала до Рублёвского шоссе? Под соловьиные трели? С пивной баклагой и пачкой сигарет без фильтра? А на этот день рождения Будды я уже не пью и не курю. Непостоянство!

В следующие полчаса моя память обогатилась следующими знаниями: как покончил с собой какой-то предыдущий из четырнадцати Далай-Лам. Кто такой Падмасамбхава, и что он предсказывал про ХХ-й и ХХI-й века, в которых будут летать железные птицы и разведётся много киллеров и гомиков. Зачем принц Гаутама в одной из прошлых жизней лично убил некоего алчного бизнесмена; почему китайцы из Пекина хотят контролировать Панчен-Ламу, и Кармапу, и Далай-Ламу, но хер им, китайцам, по всей косоглазой морде, а голливудский кинозвезда Стивен Сигал не расстаётся с охранниками даже во время медитации. Сколько на самом деле слогов в стослоговой мантре, и почему через полчаса после смерти сознание простого человека наглухо вырубается на трое суток, словно в милиции.

- Ом! - сказал я, выпивая очередную порцию сыновней перцовки. Скоро надо было начинать телефонный обзвон всяческих дилеров, но, слушая Берса, так не хотелось отвлекаться глупые на житейские мелочи.

Тут Берс предложил мне коричневого нюхательного табаку, и мы основательно им разнюхались. Я дважды чихнул и пошёл в ванну высморкаться. Берс тем временем решил приколотить ещё каннабиса.

Мы покурили, поговорили ни о чём - а после я уехал. Готовиться к отлёту в Чечню, закупать необходимые наркотики. А Берс остался, чтобы не забухать раньше времени - или ещё почему-то. Если треть года не пить - модно очень резко забухать. Но если периодически подолгу не бухать - то некоторым от этого легче выходить из очередного штопора, почему-то. Я тоже однажды не пил, чуть ли не год - когда закодировался, вскоре после первой чеченской. Но это ведь был гипноз! Да и то он не особо сработал. Да и глаза у гипнотизёра бегали как-то нехорошо, неуверенно. 7. В этом нынешнем своём более-менее сносном теле, даже хорошем, кроме зрения, я родился в этой же самой Москве, столице Московского княжества, России, СССР, РСФСР, РФ. Сочинять и записывать тексты про свои приключения начал лет с восьми. Очки начал носить с шести, с девяти до четырнадцати занимался дрессировкой собак, средним музыкальным образованием и чтением сотен разных книг. С восемнадцати лет начал сочинять сотни уродливых одинаковых депрессивных стихов и устроил панк-движение на костях агонизировавшего комсомола.

После окончания экспериментальной школы при академии педагогических наук я некоторое время лежал в приличной ведомственной психбольнице пограничных состояний, скрываясь от призыва на воинскую службу. Там я получил свой оригинальный диагноз - "поражение центральной нервной системы неясного генеза".

После я участвовал в деятельности одной анархо-синдикалистской группировки, часть лидеров которой со временем стали толстыми пропутинскими депутатами, а остальные подсели на их непрофильные бюджетные субподряды.

Затем, почти прямо с улицы, я попал в ведущий на постсоветском уже пространстве русскоязычный политический еженедельник. Я выезжал на места боёв и диктовал наблюдения по телефону, их печатали, я приезжал и радостно бухал. Чему я радовался? Наверное, был в шоке, как был бы любой нормальный молодой москвич, закончивший прекрасную, среднюю музыкальную школу, по классу виолончели, с учительницей неземной красоты.

Лишь позже, осознав реальное существование на белом свете множества людей, сознательно и бессознательно желавших моей незамедлительной смерти - при этом, не будучи даже лично со мной знакомыми - я получил экзистенциальную травму. Но экзистенциализм меня вскоре быстро подзаебал, и я стал обычным, немного разумным и почти всегда поддатым животным. Анаши я ещё не знал - но она уже вот-вот собралась мне помогать лечиться от спиртомании. Так и случилось.

В результате в двадцать пять лет мне пришлось закодироваться гипнозом от алкоголизма за сто американских долларов. Будь что будет - решил я и посмотрел в глаза гигантскому тюфяку-гипнотизёру, нашедшему себя в карьере мудака, прозябающего гипофизным вампиризмом на околпачивании личинок ужаса биомассы спивающихся конвейерных и блуждающих биороботов, подсевших на пойло. Сам он тоже явно подбухивал - но, как и все такие ушлые жиртресты-психротерапевты, знал меру. На такой-то вес это не сложно.

Сеанс прошёл успешно, я не пил почти год - хотя кодировался на три, но это неважно. Помню, я незамедлительно начал курить марихуану и гашиш, а также усиленно пережёвывать ЛСД и экологически чистые галлюциногенные поганки из-под Сергиева Посада. Под этим делом решил стать нобелевским лауреатом по литературе, для чего также стал знакомиться и со всевозможными стимуляторами и релаксантами - на ноздрю, по вене и с фольги. А также учиться в центральном нашем институте кинематографии на культового драматурга и последнего классика, чему там, понятно, не учили. Короче - вылупился на мир взглядом, не разделяющим жизнь и любовь с сексом, а работу с текстом.

Для заработка приходилось заниматься любой гнусной подёнщиной для строчкогонов, какая подвернётся - лишь бы получить аванс и засесть, накурившись тувинского ручника, за буквы на светящемся экране перед моим внутренним взором снаружи. В свободное от рабства время я пытался написать поэму века, но толком она меня никак не торкала, и каждый очередной файл оставался более не перечитываемым мною уже никогда, ибо после очередного запоя стирался из памяти железного друга до последних нуля с единицей.

Не помню, как я снова начал бухать алкоголь после того гипноза - столько интересного происходило в эти мои молодые годы, проведённые при распаде старых архетипов дерьмового Совдепа. К двадцати девяти годам я признал себя таким, какой есть, и оставил в покое. Народились дети, их было несколько - я почувствовал себя более-менее взрослым и только-только огляделся было на прожитую жизнь. Но тут позвонил Зюзель - и я вернулся к истокам, возобновляя свой поиск всего из ничего. Так, по крайней мере, я сам надеялся - иначе зачем бы мне было туда заново ехать, в эту пугающую, если без хорошей охраны, Внутреннюю Ичкерию? Тьфу ты, конечно, просто в Чечню - какая может быть охрана в Ичкерии Внутренней?

Я ещё и не сразу узнал, как Зюзель решил назвать наш документальный кинофильм про Чечню - но пришёл к этому названию синхронистично с ним. Наверное, по нашей общей тупости и любви к творчеству Виктора Пелевина - во Внутренней Монголии, как известно, состоялась незабываемая встреча чапаевского Петьки и барона Унгерна, сопровождаемого мёртвыми по сути казаками на белых слонах. Мне всегда импонировал панмонгольский проект, плод нечеловеческой смелости и решительности белогвардейского потомка знатных арийцев - но подвели, как всегда в России, сентиментальность и наркозависимость. Да и буддизм он упрощал до уровня шаманизма с тотемизмом, если верить Берсу - хотя в монгольском ламаизме и не такое случалось, ещё со времён Чингис-Хана.

"Великая литература - одна из дорог во Внутреннюю Монголию! - пафосно решил я, - Даже если это Ичкерия. Даже если это кино, а не литература. Даже если просто творчество. Как следует, без пафоса!"

До этого нашего кинопроекта я был в Чечне примерно раза четыре. Во-первых, летом 93-го года, за год до так называемой "первой" войны. Тогда кунаки лётчика Дудаева стреляли из танков в кунаков каратиста Лабазанова, а мы со ставропольским фотокорром Серёгой приехали туда обычным плацкартным вагоном. До большой войны оставалось ещё немногим более полугода. Нет, не так. Это случилось уже следующим летом, в 94-м, а тогда разгоняли оппозицию мэра Грозного по фамилии Гантамиров. Летом же 94-го мы с фотокорром Лёхой брали интервью у самого президента Ичкерии Джохара. Лёха напился водки в номере гостиницы "Кавказ", стоявшей напротив президентского дворца - выпил две бутылки - и не пошёл, так что с Дудаевым я встречался один на один.

Руки он мне не подал - сказал, что я агент Кремля - а потом в точности предсказал будущую войну и отжался дюжину раз под портретом шейха Мансура в натуральную величину. Его предсказания совпадали с теми, что проповедовал одноногий подделывающийся под сумасшедшего дервиш в фойе гостиницы, где валялся в тот момент пьяный Лёха. Дервишу я ежедневно покупал импортное баночное пиво - а он рассказывал мне, что я буду наблюдать на этих улицах через год, когда здесь не будет ни гостиницы, ни дворца, ни этих бородатых людей с автоматами, стреляющими трассерами вверх в честь очередной свадьбы. Дважды к нам в номер ломились пьяные люди с автоматами - я крикнул им вопрос, из какого они тейпа, они промолчали и вскоре ушли, ругаясь на чеченском языке.

На другой день нас на улице взяли на адреналин вооружённые ножиками малолетки. Я предусмотрительно носил основные деньги исключительно в левом носке, подпяточная часть. Лёха свои пропил ещё в Нальчике. Аппаратуру его дикие чеченские дети не тронули - Лёха потом, в гостинице, запершись, всё гладил чёрный фотокофр, со всякими оптическими железками внутри, и говорил, что в нём его зарплата за три года. Я постучал себя по голове, и сказал, что здесь моя зарплата на всю жизнь. Лёха провел пальцем по кадыку и скривил рожу умирающего барана. Я достал приготовленную ещё с Москвы бутылку водки, для особых случаев - он о ней ничего не знал, и был поражён.

Мы выпили и написали заявление министру информации Мовлади Удугову - но он посмотрел в мои честные пьяные глаза, и сказал, что бухгалтер болен, ключ от сейфа потеряли, но он дарит нам кассету с истиной ваххабизма. Кассету мы взяли. На ней чей-то голос с выраженным акцентом читал по-русски про то, как зарождается из ничего человеческий зародыш. Это было похоже на правду, как мы с Лёхой тогда её понимали.

Лёха после той нашей с ним встречи с Удуговым пошёл к корейскому мастеру иглоукалываний, стал работоголиком и не пьёт уже скоро лет пятнадцать, даже прикупил в кредит квартиру и машину, но лицом стал походить на куротруп. С ним и с пьяным было говорить особо не о чем. Редко вообще попадаются фотографы, с которыми есть о чём поговорить. А вот про ставропольского Серёгу я с той поездки больше не слышал. Он был настоящий псих - трахал всё, что движется, не опасаясь кавказских обычаев. Кровная месть его только заводила. И это при четырёх детях! Русский на Кавказе - что горец в Москве. Сходит с ума от несовпадения мозжечковых вибраций местному колориту.

Третий раз меня занесло в Чечню в декабре 1994-го, и это отдельная история. Потом я ещё раз съездил туда в январе и ещё раз в апреле. В марте 1995-го я съездил туда в последний раз. Итого семь. После последней моей поездки в Чечню я как раз и закодировался от алкоголизма, начал ежедневно курить лёгкие наркотики, нашёл аж сразу две попсовых работы на ТВ, полностью сменил круг общения, и перестал делать ставку на журналистику, решив закинуть удочку в кинематограф. Внутренний голос говорил мне, что в расчёте на один печатный знак там платят значительно больше. Работы на ТВ я очень скоро потерял - но об этом даже и говорить не стоит.

Так я зажил мирной жизнью неизвестного мирного драматурга. И со временем Чечня трансформировалась в моём сознании в нечто, подобное Китаю - не древнему и кровавому, но крошечному, затерянному в горах Кавказа. То есть без маленьких, жёлтых и узкоглазых, а с другими племенами.

Конечно, всё равно Чечня на Китай совсем не похожа. Одинаковы лишь побочные эффекты. Как говорил старик Берроуз - "ничего такого, что могло бы удивить наркомана". У китайских мафиозных паханов в Пекине есть дрессированные воробьишки, в шёлковых колпачках и на серебряных цепочках. Ещё, говорят, китайцы любят забивать палками и поедать жирных мясных щенков. Я этого не видел. Помню водку со змеёй - купил в подарок шефу в политический еженедельник, где работал. Но пили мы эту водку уже в самолёте, и я заснул между рядами, а какая-то чартерная сволочь наступила мне на лицо и раздавила очки. Нехао, зайдзьян - привет, пока - вот и всё, что запомнилось лингвистического. Народ то там весь приветливый, особенно девчонки с юга, официантки - их увольняют, если они теряют девственность, и вместо них набирают новых таких же. Все их копейки уходят в деревню, их только кормят и одевают, раз в месяц медосмотр. Спят девчонки на столах, в спальниках, в том же кабаке, где служат - по ходу, их просто продали в рабство собственные родственники. Обычное дело в негибких племенных союзах, посаженных в скудные условия биовыживательного контура. Без будущего, короче говоря.

В Китае я очень остро почувствовал, что различия между людьми не так существенны. Китайцев действительно много. Неизвестный китайский художник на площади Тянь-ань-Мэнь нарисовал меня карандашом на бумаге, я заплатил ему тридцать юаней, посмотрел на портрет и тут же тоже стал одним из них. Было в моём ощущении нечто большее тысячелетней традиции и демографического коллапса - какая-то вибрация, как бы на уровне проторибонуклеидов, что ли?

В мелкоколёсных китайских такси мы ставили "Депеш Мод", пили самую дешёвую рисовую водку и учили ругаться матом нищих из южных провинций.

- Мао гуда, Сталина гуда, Путина гуда! Буша ноу гуда! - так объясняли нам таксисты на ломаном английском свои нехитрые политустановки.

- Тянь-ань-Мэнь! Но пасаран! - отвечали мы им.

Таксисты угрюмо качали своими якобы мудрыми, а на самом деле тупыми, скорее всего, головами и делали музыку погромче.

Особенно огорчал сговор красивых женщин с полицейскими агентами. В дорогущей дискотеке "Лидо" я отнимал мобильник у молодого китаёзы партийно-клановой выделки - и старшего школьного возраста красивую девушку одновременно. Находясь в тельняшке, золотой цепи и при семи тысячах долларов. Драки не случилось, как ни старалась нас провоцировать местная полиция, по сравнению с которой наши менты просто какая-то "Армия спасения". Нам будет трудно удержать Дальний Восток.

С другой стороны - я никогда не встречал людей трусливее, адаптационней, коварней и вообще вне какой-либо этики, чем в массе своей являются современные китайцы. Даже молодые европейского вида пекинцы при словах "Тянь-ань-Мэнь" испуганно втягивали голову в плечи и делали вид, что ничего не слышат. Досталось им, видать. Потому что большинство всегда ссыт, а лучшие идут вперёд и погибают. И теперь никакие цигуны им не помогут - хотя и птичий грипп тоже не возьмёт.

От мысли, что все честные и смелые китайцы должны были становиться изгоями и трупами как минимум все последние лет тысячи три - протрезветь в Поднебесной мне никак не удавалось.

Поклёвка космических вихрей - единственное, что может привлечь в наше время честного партизана. Изготовление текстов занимает в иерархии ценностей нормального человека скромное предпоследнее место перед всеобъемлющей импотенцией. Вот зачем в этом аттракционе многие так любят процесс признания личного дерьма за мировую усладу. Война, секс и религия - это для психов, а китайцам нужны спутниковые дацзыбао и миллиард винтовок, и всё, больше ничего...

С каждым веком и годом люди - и китайцы, и почти поголовно прочие - становятся всё глупее и глупей. Меня лично это настораживает, хотя и не особо. Геополитическая биология - царица усеянных костями и залитых красивой кровью полей. Вот примерно такими словами я и шебуршал в детстве и юности свои сотни уродливых одинаковых стихов. Сжёг их все по пьянке в зрелом возрасте, ясное дело. В песочнице во дворе, под жестяным грибком, как бы для детей - скорее всего, сделал это по наущению убитого герычем Кащея.

С ныне покойным Кащеем мы жили в одном дворе. Он был постарше года на три, кажется. Я так неистово, как он, никогда наркотиками не увлекался. А безумец Кащей любил экспериментировать - и первые лет десять ему немыслимо везло во всех химических интервенциях.

- Архип, однажды я всё-таки сварю тебе фри-бейс... - говорил он мне после раскурки в последние годы, когда былое везение уже надолго его покинуло.

- А что это такое? - спрашивал я в десятый раз, из вежливости перед зрелым опытом израненного самопознания.

- Смесь кокса с "белым богатством", по особой технологии, - объяснял мне он, - Но не крэк. Фри-бейса нужна всего одна затяжка из стеклянной трубочки. И если ты стоишь - то падаешь на жопу. А если сидишь - то подлетаешь и ударяешься головой о потолок.

- Спасибо, Кащей... - я всегда был с ним искренним. Мы знали друг друга с начальной школы. Раскурила меня первым одна девушка на Арбате, а вот винтом и героином вмазал первым как раз Кащей. Правда, уже в ту пору, когда я сам для себя стал писателем и решил, что для освоения изготовления особой вселенной желательно на опыте знать всё особенное. Ну, кроме, разве что, убийства, инцеста, гомосексуализма и прочих нечистоплотных тем, без которых в своём творчестве вполне можно обойтись. Но наркотики? Мимо них в моём случае было не пройти. Это ж общечеловеческая трансформация разума, данная в ощущениях, обычно непосредственных.

В общем, с Кащеем в последнее время мы общались редко. За месяц до самоубийства он лежал у нас в "трёшке", в небуйном отделении. "Трёшка" - вообще первая психиатрическая больница города Москвы, начала девятнадцатого века. Ещё Гоголя туда закрывали. Она находится на Матросской Тишине, прямо под стенами знаменитого следственного изолятора, в котором побывали комитет Карабах, гэкачеписты, бежавший чуть ли не с пулями в печени и впоследствии обезглавленный на Кипре Солоник, гордый миллиардер Михаил Ходорковский и многие другие герои масс-медиа. А наш с Кащеем дом находится напротив. Так что до психушки, в которую он незадолго до смерти самостоятельно убежал, неудачно выпив с похмелья голимого "ерша", ему было рукой подать.

"Я просто боялся кого-нибудь убить... Неважно, кого, знакомого или незнакомого..." - объяснял мне после свой поступок Кащей. Тем более что за последние пять лет он уже сдавался в "трёшку", и неоднократно. Но своими деспотичными предками. А вот самостоятельно - впервые.

Меня не было в городе - я две недели дышал семейным счастьем у своей любимой, в доме её мамы и папы, в городе-герое Ялте, на южном побережье Крыма. Летом дети на море - а где же ещё им быть, если есть такая возможность? Море - счастье всех детей. Даже тех, которые его никогда не видели. Все живые организмы - дети моря, как ни крути.

Так, радостно уезжая на Чёрное море, я в последний раз, не зная этого, увиделся с Кащеем, месяц назад вышедшим на свободу из психушки. Он показался мне странным, но я не удивился - он ведь два месяца ничего не пил. Был грустен. Мы раскурились. Он позавидовал белой завистью моей поездке и жизни. Я сказал, чтобы он не очень то завидовал - каждого тащит по-своему.

- В свою сторону! - согласился он, - Вот и я закружился.

- По району? - в голове моей слегка взбулькнуло, как от Пи-Си-Пи, то есть справа боковое зрение на миг зафиксировало мир без форм, а слева сверкающие кристаллические структуры, на тот же миг.

Кащей и вправду как-то странно последнее время на всех действовал - особенно последние два года, когда месяцами не употреблял героин и даже иногда неделями не пил. Подвязывал нервы в тугой узел, пытаясь адаптироваться к тоскливым будням обывателя - а они то шалили, а то и буянили.

То, что Кащей в этой реальности чужой, было ясно по его говору - смеси волхования славянских сказителей и слэнга типа Брайтон-бич. Кавказцев он называл "грэгаши", анашу - "зелёные штаны", одежду - "кишки", с ударением на первом "и". Во время абстиненций я обычно старался Кащея раскурить, потому что он тогда умел рассказывать изумительные байки, быстро и много, причём таким языком, что, если бы ему всё это записать, то старик Дост плакал бы от счастья за грядущие поколения русскоязычных потребителей семиотических ингаляций в сознание. Мы с Кащеем частенько завидовали якобы удачному ложному расстрелу старика Доста, ещё по молодости, глупым царским правительством - это, мол, тебе не грибы с коксом, это настоящее.

Но на этот раз о литературе мы не говорили совсем. Кащей сообщил, что устроился учеником к плотнику, скоро будет зарабатывать и на следующее лето обязательно посетит Крым, эту таинственную планету древних мегалитов, дольменов и тектонических разломов. Вспомнили и шестнадцать племён, до белогвардейцев, канувших в глубину веков и обагривших своей кровью эту старую землю, куда я теперь собирался. Угощать алкоголем я его не стал, но курнули мы что надо. Гидропон голландского сорта "Замбези зэ бэст" - если пушер, конечно, не напиздил, что вполне разумеется, но не страшно.

А когда я приехал из Крыма, Кащея уже схоронили. Даже не знаю - те самые катакомбные попы, с которыми он тусовал последние два года, или какие другие, ближе к официальной патриархии. Мама его когда-то работала в КГБ, он рассказывал, и была и оставалась жёстким человеком. Или это отец там работал, или они оба. Я их никогда не видел - разве что мельком, во дворе, не зная, что это они. Но и это ничего не объясняет. Какого хрена вешаться именно между Первомаем и Днём Победы во второй мировой - видимо, ему действительно снесло крышняка, wish you were here...

И теперь я вспоминаю Кащея, каждый день - и тот "винт", который он сварил специально к моему приезду со штурма Грозного в 1995-м году, и те грибы, которые мы собирали с ним на Карачаровском переезде, когда я упал с дерева и сильно ёбнулся головой. И тот "джин-тоник" в тамбуре, когда некому левому гастарбайтеру в драке откусили половину уха какие-то пьяные вохровцы в комуфляжах. Кащей долго не верил, что грибы на такое способны - продемонстрировать ему за полчаса всю гиблую веселуху жизни существ, всю тщету их жизнедеятельности, и в этой раздолбайской электричке, и за её окнами, и во всех галактиках необозримой молекулы невозможного ощущения всего.

- Творчество, Архип, это всего-навсего вопрос концентрации! - не раз говорил мне Кащей. Это главное, что я запомнил, и неоднократно трындел сам себе и некоторым людям, кому это было надо.

Самому Кащею этого было не надо, как узелка на память о необходимости вечного кайфа. Наоборот, он, считал концентрацию вопросом творчества. С этим мой друг и отчалил, а я после него всё время жил с ощущением, что очень скоро мы встретимся - не то, чтобы я умру, а в тех местах, где отсутствует личное время, но вдоволь неличностных наркотиков, каких не придумать. Косяки-самокуры, шприцы-самоколы, колёса-самоглоты - но никаких ментов-самовязов. И в этих местах мы с Кащеем уже как следует и вдоволь попиздим обо всех экгрегорах, о которых не договорили в этом распрекрасном мудофильском и жестоком компоте миллиардов совместных белковых видений и аминокислотных снов, по праву называемых человеческой, якобы, жизнью. 8. Итак, часа через полтора после очередного штурма порогов личного одинокого сознания, свой собственный непокорный слуга Архип вдруг обнаружил, что сидит в кабаке Дома журналистов. Куда Берс со мной ехать наотрез отказался - чтобы, понятно, не набухаться раньше времени нашего полёта в неведомое военное состояние ума, для съёмок очередного киношедевра под руководством безумца Зюзеля. Почему и что именно казалось мне в этом предприятии особенно безумным, размышлять не хотелось - наверное, всё.

Здесь я должен был встретиться с принцем Гарри, дабы вместе с ним прокатиться по злачнякам, вырубая всё необходимое для организма в дальних странствиях и вообще. Я ведь опять собираюсь в Чечню - хотя это пока ещё и не всем из живущих ныне известно. В том числе принцу Гарри - он будет удивлён такому редкому поводу нажраться и погрузиться в наркотический угар с тем, кто чаще всего и без всякого повода и так всегда к этому готов. Почти всегда - потому что возраст берёт своё. Но тут такой повод. Свобода! Ибо неизвестно, как там и что, в будущем. А в Москве, летом, на отдыхе, лёгкие наркотики и выпивка - всё и так получается само собою.

Принц Гарри подвисал в офисе какой-то мебельной корпорации неподалёку - и был готов разделить со мной любой бодряк. Очень скоро он вошёл в бар бодрым шагом в образах героя вестерна, астронавта и виндсёрфера одномоментно.

- Алоха, Гавайи! - приветствовал его я.

- Гавайи, Алоха! - отвечал он.

Чтобы догнать меня, Гарри сразу взял нам графинчик на поллитра нормальной "конины".

- Ты же за рулём? - привычно удивился я.

- Лехаим! - сказал принц Гарри.

Мы чокнулись и бухнули.

Из всех моих друзей принц Гарри проще всех относится к алкоголю, деньгам и наркотикам, а также и ко всему остальное, что сопутствует такому мировоззрению. Оно ему не нужно, всё остальное. Только женщины - а уж алкоголь, деньги и наркотики, это как получится. Принц Гарри не замечает быстротечной сансары полудурочных менеджеров, которые подчиняются его клану - сам он пока лишён рычагов управления финансовыми потоками за легкомыслие в женщинах, алкоголе, деньгах и наркотиках. За своё легкомыслие он даже не посвящён в объёмы этих финансовых потоков - но не страдает. Иногда мы говорим с ним об этом. Его вселенная - борьба шизофрении с паранойей. О правилах такой борьбы он знает абсолютно всё - и даже может объяснять их полоумным, вроде меня, по нескольку часов кряду, за наркотиками и алкоголем. Если есть деньги, и нет женщин, которым о правилах такой борьбы лучше ничего вообще не знать.

- Все арабы в Шарм-эль-Шейхе редкие уроды! - сообщает принц Гарри, - Но вообще Египет чарует, какое-то время. Я вообще впервые на востоке. Если б не арабы. Гашиш - двадцать долларов десять грамм. И какой гашиш?! Сразу становится понятно, почему дайверы постоянно тонут, а египтяне на моторках вечно их в море то забудут, то потеряют. По десять человек за сезон, а то и больше. Что им там - Симеиз?

За наркотики принца Гарри дважды депортировали из Соединённых Штатов Америки, где он учился то ли на топ-менеджера телекоммуникационных систем, то ли на телережиссёра - уточнять принц Гарри не утруждался. В Москве, будучи мажором, он большую часть времени кутил, или не слишком удачно пропихивал по своим мажорским связям идеалистические инвестиционные проекты. Мы познакомились случайно, в одном маргинальном кабаке - и с тех пор всегда сверяли курс нашего общего движения к тотальной финансовой и социальной независимости.

Отец Гарри был микроолигархом средней крупности, но со связями среди культурной элиты. Гарри был его единственным сыном. Так что в последнее время наш общий курс лежал в сторону большого кино. За что мы и выпили по второй.

- Ну, рассказывай, - сказал Гарри, - Зачем и почему ты туда едешь. Кстати, раскуриться есть?

Только тут я вспомнил, что Берс дал мне грамм завёрнутого в фольгу первоклассного гаштета. Маленькая металлическая трубочка была при мне всегда. И тем и другим я незамедлительно поделился с Гарри, и он, уверенной походкой ватерполиста из юношеской сборной конца восьмидесятых годов, направился в туалет.

Время шло медленно. Скоро пятнадцать лет, как я наблюдаю большинство окружающих меня здесь субъектов. Кто-то появился раньше, кто-то позже. Я здесь пью примерно со времён Карабаха. Да нет, даже с путча августа 1991-го. Раньше бар был лучше, теперь он стал хуже. Десять лет назад здесь только и разговоров было, что о войне - кого ранили, кого чуть не убили, кто с бодуна оступился в свежераскопанную яму массового захоронения. Кто падал вместе с вертолётом, кто пьяный опоздал на рейс, кого уволили и кому подняли зарплату. Какая война была интереснее, и в чём они все одинаковы.

Много лет я тоже предавался здесь одним лишь воспоминаниям - но сегодня чувствовал себя свежачком. Здесь уже многие давно никуда не ездили, устав и разочаровавшись. Я же вовремя покинул журналистику и ушёл в свободное плавание по медийным волнам, где, в тихих заводях мечут метафорическую бриллиантовую икру для бедных сознаний, спящих в скученности и безопасном экранированном тепле личного мира вне главных новостей.

Прекрасная возможность вылезти наконец-то из болота, в которое я сам себя погрузил, усыпляя танатологические порывы сединами зрелости, созерцая свой весёлый личностный распад, да и просто созерцая. И так, послезавтра я лично буду там, где особенно интересно - потому что я всегда так поступал. Плыл по течению к водопаду и не рыпался. Молчал, улыбался - но иногда прорывало, конечно. Пробивало на агрессию. С какого, мол, хуя? Ну, это простительно - я ж обычный человек. Просто всё время не понимал - чего меня постоянно увольняют? Я что, правил каких-то не выполняю? Иерархических краеугольных кирпичей с глазами не чту особыми ритуалами? Смотрю не так? Субординация подкачивает? Ну, могу набухаться, высказаться резким образом, нахулиганить где ни попадя, эдаким чёртом - а кто не может? Кто не хочет? Я тоже уже не хочу - но поздно. Я уволен окончательно из пирамиды холдингов нефтедолларовых эквивалентов глобалистической беспечности.

Скорее всего, Архип - то ли человек будущего, родившийся в прошлом, то ли наоборот, в любом случае речь со мной, ясен пень, шла о парадоксе - просто взял и стал со временем неадекватным. По молодости в обществе его ещё терпели - а с возрастом вообще перестали. Я один, похоже, всё ещё хохочу над его потугами на вселенское господство - и даже придаю им значение, как всему смешному. Может быть, я стал таким от работы, которой занимался? Промывание мозгов хрен знает чем, себе подобным, ни за что - кому это понравится? Вот я и стал ходячим укором с улыбкой мессии страшного суда на издевательской ряхе? А как ещё объяснить, что у меня раньше постоянно были какие-то деньги - а сейчас их, как правило, вообще нет? Объяснять даже никому особо не надо - и так всё ясно.

И скоро уже кончится коньяк. Стоп, деньги есть - я ведь занял у Берса! А на что иначе я собирался закупать наркотики? Надо обсудить с Гарри...

Когда накуренный Гарри вернулся из туалета, его глаза блестели желанием скорее пообщаться на творческие темы.

- Ночь, - сказал Гарри, - Например, Вальпургиева. Или на седьмое ноября. Четыре обнажённые девушки-вампирши разных народностей подлетают всё ближе к Красной площади. Сегодня оживёт труп Ленина, и если съесть его сердце... Камера панорамирует...

- Я как-то писал один сериал про сердце Распутина, - сказал я, - Его украли чёрные маги Блюмкин и Дзержинский. Хотели сварить по тибетскому рецепту. Кстати, Берс тоже уже придумал почти такой же полнометражный сценарий. Поговори с ним, когда мы вернёмся.

- Вечно ты сбиваешь меня с темы своим прагматизмом! - и Гарри скорчил недовольную начальственную рожу, как он делал всегда перед третьей рюмкой коньяку и перед второй раскуркой. Его дедушка был красным партизаном в гражданскую войну. Мой дедушка был раскулаченным крестьянином. Однако в КПСС наши отцы не состояли, к счастью, оба.

- В Чечню я еду просто, чтобы написать наконец-то свою поэму, а после, если выживу, то и роман, - сказал ему я, - Пусть великие кинорежиссёры снимают. Я просто помогу им оформить их бумажки. Всякую аппаратуру будет таскать Берс, он сильный, он индеец.

- Может быть, возьмёте и меня? Я тоже сильный, король чертило! - спросил Гарри, ни на что, понятно, не надеясь.

- Ты будешь продюсировать конечный продукт... - туманно ответил я ему.

Брать с собой в Чечню принца Гарри было равносильно тому, чтобы взять и уехать воевать добровольцами в Ирак, причём на разных сторонах баррикад шиитско-суннитских разночтений. Слишком сильный драйв, много животного гнева на биологическую несправедливость, переходящего в истеричную эйфорию - так, что уже и не понять, о чём это всё вообще. А уже и неважно. Если ваххабиты узнают, что может унаследовать принц Гарри - нас, простых кинематографистов вокруг него, тут же перестреляют как мух, просто чтобы не тратить бензин на нашу перевозку к месту зиндана в ближайшей горной лесополосе. Таким как он, Чечня не светит даже в снах ужасов - такие как мой друг Гарри если и видят сны ужасов, то они обычно про то, как в сотый раз приходится есть живую рыбу, говорящую нечеловеческим голос: "Не ешь меня - у тебя есть брат-близнец!".

- Сколько будет стоить ваш фильм? - спросил Гарри с обычной своей интонацией, сразу и заинтересованной и как бы ни о чём.

- Если победим на каком-нибудь известном фестивале, он может принести какие-то ощутимые деньги. Несколько десятков тысяч евро. Может, пятьдесят или сто тысяч. Не знаю точно. Как минимум бабки за телеправа. Если победит на фестивале.

- А вам он, значит, обойдётся бесплатно?

- Нет. В виде расплаты мы параллельно снимем какой-то рекламный ролик про этот спецназ. Потом в Москве Зюзель ещё подснимет, как они сдают экзамен на краповые береты. Патриотическая всё-таки штуковина, ни хера себе. Постарались!

- Ай, молодца. А права у кого? - спросил Гарри.

- На плёнку у нас, на "Бетакам" у телека. Зюзель там чего-то с ними подписал. Хозяин - барин. Ни хрена - бесплатный пролёт, проезд, питание, проживание. Командировочные, надеюсь, баксов по пятьдесят в сутки...

- Десять дней?

- Десять, кажется. Если раньше времени не выпрут. За разложение боевого духа с последующим расслоением Ичкерии на два мира, горний и дольний. Зюзель гонит нетленку, а Берса больше интересует Ичкерия-2. Да... О чём мы говорим?

- Ты что-нибудь знаешь о Чечне и чеченцах?

- А как же! Я же там был, и неоднократно.

- И что именно?

- Ну... Дай-ка вспомню исторические источники... - я выпил, самоуглубился и вскоре нашёл в мозгу полочку с нужной информацией, - Ну, например, у чеченов, как и у остальных горцев, два главных обряда, брачный и похоронный. Браки заключаются или по страсти, или по расчёту. Засватавши девушку, жених делает подарки её отцу, деду или дяде. Дарится обыкновенно оружие, автомобиль, кусок шёлковой материи, телевизор и прочее. За четыре дня до свадьбы невесту везут в дом родственников жениха. Посылают за ней какую-нибудь старую женщину, с бойким языком, и с ней вместе человек двадцать-тридцать молодёжи, любителей всякого рода скандалов и буйных сцен. Вся эта толпа, недалеко от дома невесты, встречается криком и бранью мальчишек, камнями и выстрелами. Потом три дня празднуют свадьбу в доме одного из родственников жениха... так, я что-то, кажись, там пропустил, важное...

- А похоронный обряд? - поинтересовался Гарри.

- Сейчас... Что касается похоронного обряда чеченов, то он сложен ещё менее, нежели обряд брачный. В рот, глаза и уши умершего кладётся, обыкновенно, вата. Одна из присутствующих женщин поёт надгробную песню. Потом тело везут на кладбище. Могила уже готова, умершего кладут на правый бок, обращая головой по направлению к западу. Мулла берёт заранее приготовленный кувшин с водой и три раза поливает из него в могилу, в головах умершего, и тут же быстро отходит. Считается, что как только вода коснётся покойного, он тут же оживает на мгновение и спрашивает, зачем его оставили тут лежать одного. И тот, кто услышит этот голос, навсегда остаётся глухим. Так что все быстро отходят и ничего не слышат.

- Везука... - вздохнул Гарри, - Короче, злой чечен ползёт за Терек, точит свой кинжал. А ты всё знаешь. И ничего не боишься. Я тоже так хочу... Ладно. Ну что, мутиться будем через брата моего?

- Разве я сторож брату твоему?

- Или сразу по кабакам пойдём?

- И параллельно будем мутиться?

- Почему нет?!

- Значит, на ход ноги?

Мы в мгновение ока допили коньяк и погнали. Предварительно ещё раскурились прямо на улице, перед входом, у памятника военному-журналисту, присевшему с лейкой и блокнотом у разбитой колонны рейхстага, напоминавшей типовой кусок гаштета типа "грифель".

Как сказал зачем-то мне однажды народный депутат совдепа, известный кинорежиссёр с говорящей фамилией - "правды о Чечне никогда не будет". Переговоры насчёт полнометражного проекта у нас с ним прошли успешно - но по получению от меня киносценария он сказал, что я не уважаю старших. По ходу, какой-то у него в голове конфликт отцов и детей. "Как я это отдам Юрию Михайловичу Лужкову? - расстраивался он, - Я же просил, мне нужна смесь "Рэмбо" с "Коммунистом". А у тебя ну просто цирк какой-то..."

У меня и взаправду пол фильма эсэсовцы и сталинские спецназовцы сильно дружат, выпивают, находят общий язык. А в финале главный герой, порождение сталинской пропаганды, открывает, наконец, глаза на истину - на войне люди мочат других людей не за хрен собачий, а за немного различающиеся варианты одного и того же рабства и лжи. И герой, умирая, хотя и ставит спиной вертикально порушенный врагами пограничный столб с аббревиатурой "СССР", предсмертно отстреливаясь из двух шмайсеров - такая уж установка заказчика - но мотивация у него при этом "против всех", а не за кого-то конкретно. Потому что он так и не может весь фильм разобраться, кто же всё-таки пристрелил его любимую собаку, немецкую овчарку, беззащитную, в вольере, на заставе, при паническом бегстве - немцы или энкавэдэшники? Короче, экзистенциальная трагедия о войне вообще. Но им-то надо мозги промывать - лужковцам там всяким, чтобы у них мёд не отнимали. Хорошо, хоть маленькая толика народных денег попала в руки приличному драматургу - то бишь мне. Но вообще тот юбилейный бюджетный кинопроект про 22 июня 1941 года так и не состоялся. А хули? У меня оба деда через войну погибли, да ещё один дед-отчим умер от осколка в сердце, когда мне было пять лет. И сам я на войнах бессмысленных побывал - так что пусть меня всякие депутаты партии власти не особо лечат, придурошные слуги моего деградирующего народа. В любом случае, аванс за сценарий пришёлся очень кстати - я на него относительно долго и абсолютно спокойно отдыхал с семьёй в Крыму, и правда меня ничуть не волновала.

А сейчас я был в Москве, готовился отчалить в Чечню, и напрочь забыл, слушая по радио песню Володи Высоцкого, куда мы с Гарри гоним на такси - но тут же вспомнил. С того света Высоцкий пел нам про военных лётчиков, прошибая на мужскую скупую слезу о счастье, что у нас, мужчин, есть такое впиралово, как война, и как при этом жаль женщин и детей:

"Для меня не загадка их печальный вопрос

Мне ведь тоже не сладко, что у них не сбылось

Мне ответ подвернулся - извините, что цел!

Я случайно вернулся, вернулся, вернулся, вернулся -

Ну, а ваш не сумел..."

Вечно меня Высоцкий на мужскую слезу прошибает.

Ездили мы в тот вечер и ночь всё какими-то кругами. Водилы нас совсем не боялись - хотя мы всем им как следует подсаживались на мозг своими параноидально-шизофреническими диалогами. Когда мы хотели покурить или выпить - мы сразу заходили в ближайший знакомый клубешник, где выпивали и курили по очереди в туалетных кабинках. Пока трубочка окончательно не забилась густыми смолами мягкого наркотика.

Мы же забились насчёт галлюциногенных грибов - и примерно в час ночи они были спрятаны, в количестве четырёх дозняков, в заднем кармане моих жёлтых джинсов.

- Ты туда езжай лучше в шортах, - сказал мне Гарри, - Шапочку подбери посмешней, как у Джонни Деппа, типа грибок, ну, ты знаешь. Очки - нормально. Череп в ухе - маргинально, но в меру. Эх, если б я владел русским аналогом журналов "Тайм" или "Дейли телеграф" - обязательно заплатил бы тебе аванс в несколько еврейских косарей за заметку на четыре полосы. По тыще евро за полосу. Вот как я бы тебе платил. Если бы имел доступ к гонорарному фонду, само собой разумеется!

Мне приятно, когда предлагают, пусть даже несуществующие, деньги - за слова и наблюдения над настоящей жизнью, типа войны. Прочее остальное социальное копошение не слишком интересует. Любовь, конечно, да. Но про неё ещё ведь и хер чего напишешь. Про войну всё-таки легче.

Потом мы попытались взять ЛСД мне в дорогу, и нам, чтоб сразу - но у растаманского вида упыханного дилера марки оказалось всего лишь две. Мы съели тут же одну пополам, а одну я положил в тот же задний карман джинсов, куда и грибы.

На вопрос Гарри о том, что конкретно у дилера в школе было по математике, растаман сказал, что по всем предметам у него было четыре, а три только по военной подготовке и физкультуре.

- А мы тебе ставим два! - с испепеляющим подъёбом сказал Гарри, рассчитываясь мятыми крупными купюрами.

Но растаман только пожимал плечами. Ему было всё равно.

Ну, а последний дилер, которого мы потревожили уже часов в девять утра - продавший нам два стакана чуйских, по его словам, бошек, но не шишек-убийц, как оценил их после Берс - так вот, этот дилер оказался шизанутым наглухо, окончательно и бесповоротно.

Он долго вёл нас через трущобы Чертанова - мы не то чтобы устали, но просто уже как-то подзаебались лакать это дебильное пиво - а этот припанкованный тип, выряженный в древний кожаный наряд, тарахтел как пулемёт про своё тяжёлое детство. Вот в этом парке он нашёл череп и каждую ночь с ним разговаривает. Вот в этой трансформаторной будке сгорел его друг по детским играм. Играли в прятки, он спрятался, а потом его нашли сгоревшим.

- Вот в этой будке, - сказал наш проводник, показывая на железный шкаф с черепом и костями на жестяной табличке.

- Прям в этой? - удивился Гарри.

- Ну да. Вот же мой детский сад... - и неуёмный призрак детства выдвинул руку по курсу.

Потом мы все какое-то время молчали. Затем дилер начал жаловаться, что ему шьют дело за совращение несовершеннолетней, а психиатрический и наркологический диспансеры настаивают на его полугодовой госпитализации, а он считает, что они решили забрить его в солдаты и послать в Чечню. Так, мол, им всем будет удобнее поступить с его тяжёлым детством.

- Как вы, парни, думаете, в Чечне есть наркотическая культура, которая мне подойдёт? - с грустью спрашивал он нас. Он всю дорогу не то чтобы ныл - а так, подвывал негромко и временами даже членораздельно. Хорошо, хоть его якобы чуйские бошки оказались в самый раз.

Простившись с чертановским пессимистом, мы поймали такси и поехали куда-нибудь отсыпаться, потому что действие ЛСД всячески клонило к этому важнейшему ритуалу сознания. Оказалось - клонило одного меня. Завезя меня ко мне домой, Гарри умчался и дальше тусовать в ночи - ему позвонила любимая женщина, и это был знак - пообещав встретить нас из Чечни как следует, и ещё раз посетовав на свою чрезмерно мирную жизнь в столице бывшей российской империи.

- Клеевые фонтаны крови на Поклонной горе инсталлированы, скажи? - вспомнил я наш крутой маршрут.

- Молодость да старость. Что же нам осталось? - пропел на прощание принц Гарри. Мы обнялись, и он скрылся в ночи.

Я даже забыл спросить, начал ли он уже галлюцинировать - или коньяк, как всегда, сожрёт все краски, оставив миллиардам застывших в предвкушении феерии мозговых синапсов и косинапсов чёрт знает что чэ-бэ.

Не помню, как пил чай и курил ли ещё хотя бы сигарету - ЛСД, сука, действовал ну просто как снотворное. Это вообще ЛСД или нет - что за хренотень нам загнали? Что с ним в Чечне будет - как оно там подействует на сознание? Разве можно заранее не проверить? Всё, бэд трип обеспечен. В заложники возьмут, станут на Березовского менять, вместе с Ахмедом Закаевым. А ведь Закаеву театр, кажется, не чужд. Но что с того Архипу, если ему подсунули дохлое ЛСД? Это в Лондоне 50-х его можно было купить в любой аптеке, нормальное ЛСД - а сейчас нельзя. А мне что делать? Березовскому с Ахмедом Закаевым, понятно, чихать на мои проблемы. ЛСД тебе не поллоний, много не съешь - да будет царствие небесное всем жертвам ядерной энергии. Стоп. А не достать ли грибов? Нет. Не успеть. Надо было заначку сделать. А может быть, я её сделал? Вряд ли. Если только на прошлой нашей съёмной квартире. Или во сне? Здесь, в городе дебилов, в Москве, на третьей планете от медленно гаснущего Солнца. 9. Утро в Моздоке начиналось быстро. Я практически не спал - или просто забыл на время, что это такое. Опять сны, сны - и никакого сна. Как будто искал всю ночь какую-то параноидальную грибную заначку, чтобы справиться с накатившей шизофренией. Как будто я всю ночь не смыкал обоих век. Вернее, не отпускал мозга - глаза то были закрыты, я ж не маньяк. Возможно, я опять не выполнял каких-то невнятных общих правил, снова был откуда-то глобально уволен уже самой своей психосоматикой, как у Кафки - но чувствовал себя бодро, и дышал легко, как партизан после удачной собственной засады, оставшейся позади.

Зюзель и Берс проснулись в своё время, сообщив друг другу про избыточные чувства покоя и отдыха, приобретаемые здесь. Градус их сентиментальности явно повысился - хотя Зюзель и не подавал виду. Вот оно, боевое братство. Вот как императорские элитные самураи влюблялись друг в друга, прости меня японский городовой. Впрочем, это смешно, поскольку мои попутчики есть изрядно побитые жизнью субъекты - просто ирония моя здесь являла себя мне беспредельно. Видимо, воздух Моздока был как следует насыщен кислородом.

У Зюзеля чуток болела башка - небось, от не шибко качественных здешних сивушных масел - и он предложил всем какой-то шипучий растворяемый препарат на базе аспирина. Все отказались, и он выпил это простое лекарство в одиночестве. Потом все почистили зубы, умылись, собрались и двинулись на завтрак.

Завтракали мы вместе с полутора сотнями военных лётчиков и их земных помощников. На завтрак были манная каша, варёные яйца и компот, а также хлеб с маслом.

Из разговоров за соседним столом я тут же почерпнул, что израильская военная авиация давно летает под управлением искусственного интеллекта, представляющего из себя процессор, стратегической частью которого является желе, изготовленное из специально обработанных дохлых пиявок. Наверняка из Мёртвого моря, если они там водятся.

Объяснение этому факту было простое - в будущей войне, когда жёсткое излучение ядерных взрывов выведет из строя электронные микросхемы враждующих сторон, израильские пиявки, не реагирующие ни на какое излучение, позволят своим хозяевам добиться подавляющего преимущества. По крайней мере, на небесном театре военных действий.

Согласны с этим были не все, и наша съёмочная группа с интересом прослушала этот удивительнейший профессиональный диспут моздокских лётчиков о будущем войны в третьем тысячелетии.

- Можно забубенить документальный фильм о лётчиках, - сказал я Зюзелю, когда мы в сопровождении специального солдата направлялись к лётному полю с вертолётами.

- Угу. Пиявки взлетают клиньями... - у него было как будто неважное настроение.

Я помогал Берсу тащить сумки с аппаратурой, Зюзель срывал и посасывал какие-то степные кавказские травинки, углубляя, видать, концепцию своей "Внутренней Ичкерии". Проводник в каске пару раз стрельнул у нас сигарет, но общаться не хотел, да мы и не настаивали. На середине лётного поля нас догнал знакомый полковник на военном грузовике. Он обозвал нашего провожатого придурком, погрузил нас к себе в грузовик, и через минуту мы уже лицезрели предназначенную нам небесами и русским воинством винтокрылую машину.

Ми-8, кажется. Вполне большой - по крайней мере, нас и других пассажиров, в основном офицеров, вроде полковника, в него влезла добрая дюжина. Хотя, конечно, не сто человек. А где-то ведь есть вертолёты, в которые и танк может поместиться. Но наш скорее напоминал троллейбус старых советских времён, округлый, с хвостом и пропеллером.

Мы загрузились, дверцу закрыли, заработал мощный вертолётный мотор.

- Поехали! - сказал Берс.

Раза четыре нас бросило вправо и влево, а потом неким образом сфокусировало и куда-то резво понесло. Круговерть винта через иллюминатор смотрелась эфимерным энергополем, испытания с которым ещё только планирует начать нашенское министерство обороны

Я оглядел попутчиков - русских офицеров. Наверное, любые государственные солдаты - грустное зрелище. Непонятно, чем они живут. Боевой муравей вылупляется цельным и настроенным на свершения. Эти же штабные вояки символизировали скорее тоску о завершении эпохи наций-государств, с их гигантскими пирамидами насилия, где можно было отсидеться в бюрократических закутках, прикрывшись смекалкой или родственными связями. По-настоящему добрый художник, может быть, и увидел бы в каждом из них потенциал красивой героической смерти - но я видел лишь усталых животных на скотобойне.

Наш полковник - единственный, кто среди них был похож на энергичного человека. Думаю, это было связано с тем, что похороны матери пока не совсем заретушировались в его сознании. Он мог оставаться таким ещё несколько недель. А может быть, по роду службы он просто был ближе к трупам и страданиям, чем его коллеги, и потому умел больше ценить красивую простоту жизни? Когда вертолёт закладывал какой-нибудь вираж - он матерился, перекрикивая шум винтов, и кулаком стучал в стену кабины пилотов.

- Граница!!! - заорал он где-то на десятой минуте полёта, тыча в иллюминатор рядом с собой.

Никакой границы там не было - только типичный летний кавказский пейзаж.

На небе вдруг появились две радуги, вокруг солнца, и я сразу же их увидел в грязное стекло иллюминатора - в которое до того рассматривал верхушки деревьев, под густой листвой которых не был виден ни один террорист.

И от радуг этих я понял, что поездка наша будет вполне удачной и даже, возможно, судьбоносной для ауры здешних краёв. Так сказали мне радуги.

Я показал их Берсу - он молча подтвердил мои догадки кивком головы. Зюзель же ни на что не обращал внимания, поскольку одновременно перезаряжал аккумулятор и вставлял плёнку в свою старую кинокамеру "Конвас", накрывшись с головой своей чёрной натовской курткой. То есть Зюзель был очень занят - тем более, что вертолёт наш очень сильно трясло. Вчерашний полковник крепко спал, обхватив чемодан с совершенно секретной, должно быть, боевой документацией.

Мы заложили вираж и полетели спиной к солнцу - с, понятно, далеко идущими планами маскировочного характера.

"Плюшевый мишутка шёл войною прямо на Берлин!

Смело взрывал каждый мостик перед собой!

Чтобы кто-то там вспомнил! Чтобы кто-то там слышал!" - пел в моей голове Летов Егор.

Радуги исчезли.

Закончив подготовку киношного снаряжения, Зюзель тут же постарался лично увидеть в иллюминатор круглые серые и слегка серебристые шары, отлетающие в обе стороны от нашей винтокрылой железяки.

Потом под нами начался густой лес. Мне казалось, что мы летим всего метрах в десяти над верхушками деревьев.

Наши пилоты продолжали время от времени бесшабашно рокерить, бросая машину в чисто эстетические виражи, которые как бы на самом деле должны были спасать нас от местных охотников за вертолётами. В сочетании с отстреливаемыми ловушками такая тактика увеличивала наши шансы на некоторое продление жизни. Слишком уж неорганично мы тарахтели в этом архаичном ареале между лесом и просторами небес, призывая воинов Аллаха совершить над нами великое мщение казнями яростными.

Вся наша органика и неорганика как будто требовала от пространства точного попадания в самоё себя какой-нибудь взрывающейся хуёвиной.

"Не мёртво то, что в вечности пребудет - со смертью времени и смерть умрёт..." - вспомнилось мне рассуждение старины Лавкрафта. Надо было взять с собой книгу его рассказов, почитать на ночь бойцам и командирам. Чтобы они уже ничего в жизни не боялись. Но это лишь, если вчитываться, как следует - а если так, поверхностно пробежать, исключая реального западла? Кому сейчас понятно, что книга - качественная дверь, через которую мертвецы ходят между прошлым и будущим приличного вооружённого знаниями человека?

Затем я подумал о чеченах. Кто такие чеченцы, нохчи? Ну, племя такое, горное, не достигшее стадии феодализма, если это что-то значит. Язычники, принимавшие то христианство, то ислам - в зависимости от своих врагов. Мрачные тайники мюридизма, всё такое. Тучи суеверий и волчий нрав. "О происхождении своём чеченцы не имеют общего народного предания. Говорят, что какой-то сирийский князь, заслужив гнев своего повелителя, поселился на Кавказе. У него было несколько сыновей, из них младший, называвшийся Нахчой, взял себе уделом землю в горах и сделался родоначальником чеченцев. Есть и другие, подобные этому предания, но все они не заслуживают ни малейшего внимания. Вообще же происхождение чеченцев так же трудно определить, как происхождение всех мелких неисторических народов. Первобытные жители этой страны занимали дефиле между снеговыми и лысыми горами..." - дословно вспомнил я царскую книжку девятнадцатого века "Чечня и чеченцы", купленную в неразбомблённом ещё Грозном, сразу после своего единственного интервью с тогда ещё живым Джохаром Дудаевым.

А теперь он был, судя по всему, давным-давно мёртв. А наша съёмочная группа уже глубоко влетела в Чечню. И ритм винта выбивал из организма паранормальную чечётку. Лететь нам обещали полчаса, потом то да сё, пока разместимся, пока рекогносцируемся... Может получиться так, что как следует курнуть удастся лишь к ночи, а то и самой ночью.

Ну и ладно, хлебнём депрессии-лайт, если что.

Ну, а покамест поток новых и вспоминаемых старых ощущений, не спеша и с хрустом разворачивался в моём сознании. Я намеревался поразминать его несколько дней - смотря по количеству боевых операций, свидетелями которых предстояло стать нашей творческой группировке - потом съесть моё непонятно какого качества ЛСД, в пополаме с Берсом или в одно рыло, из сострадания.

"Стоп. А это что за фигня на моей курточке, подумал Буратино?" - подумал я, машинально ощупывая рукав куртки.

Грибы? А что ещё?! Они!

Ого! Значит, мне предстоит ещё и съесть грибы - эти самые маккеновские "строфарии кубенсис" - или как их там? Карачаровские? Из-под Сергиева Посада? Разве теперь упомнишь! Эти грибы давно ждали своего места и времени. Я зашил их в обшлаг куртки, чтобы не съесть раньше времени - и только сейчас об этом вспомнил.

Видать, моё подсознание уже тогда знало, что они мне пригодятся именно там, куда я в этой куртке полечу. Куртке датской армии времён кислотной революции. Всё так просто. Спасибо пространству!

Я вспомнил, что предыдущие грибы я ел на вальпургиеву ночь, что на первое мая, у Патриарших прудов, запивая из фляги текилой отсутствие разделения между субъектом, объектом и действием. В датском посольстве, проходить мимо которого меня занесло, шумно справляли какой-то национальный праздник. Не помню, как оказался в толпе датчан, вручивших мне бутылку с пивом - и сказал тост за ихнего короля. Который, во время оккупации Дании немцами во время второй мировой, не спеша, проскакал на лошади через весь исторический центр Копенгагена, первым нацепив на свою королевскую одежду жёлтую еврейскую шестиконечную звезду. Вот это было по-европейски. Маленькие собаки лают, большим это ни к чему. Единственный на тот момент не голый король, в натуре. В народе считается, что он подавал пример наднациональной, сверхчеловеческой гордости, подкосившей в результате архетипы пещерного национализма. А, по-моему, это был попросту парад похуизма, как и положено королям. Армия похуистов сильнее, чем любые мудозвонские идеологии. Её боятся все скоты, по обе стороны фронта.

Вертолёт набрал высоту - "зелёнка" под нами закончилась. Началась равнина. Равнинная Чечня сверху представляла из себя аккуратно нарезанные наделы, рощицы, лесные массивы, жёлтые просёлочные и асфальтовые федеральные дороги и трассы, отдельные блок-посты на дорогах и какие-то военные лагеря посреди полей, вспахиваемых кое-где тракторами. И всё это долго и внушительно, под немеряное количество расстрелянных нами ракетных ловушек. Сколько их? Сто? Тысяча? Ебануться!

Мне вспомнился Крым, который я однажды тоже видел с высоты птичьего полёта - также его равнинную часть. Сейчас же мне абстрактно представилось, что Чечня - это печень территории, на которой я живу, а Крым, возможно, один из её сердечных поджелудочков. Если не всё сердце, целиком.

Где-то, отдельно от нас, летели бойцы спецназа "Ярило", замполит Акула, и прочие - летели раньше, или позже, какая теперь уже разница. Только начфин со своей памяткой русского воина уже, наверное, проспался и направлялся обратно в Москву. А хер ли там делать?

А у меня зато с собой оказались грибы. И что может быть более ценного в моём редчайшем случае? Миллион долларов? Вечная молодость? Ха-ха! Мир в Чечне, разве что, да и во всём мире.

Мне казалось, что мы летим уже очень и очень долго. Хотелось покурить табак, помочиться, выпить холодного пива и покурить каннабис.

- Скоро?! - взмолился я к зависшему в своей смертельной однонаправленности полковнику.

- Пять минут! Вон Ханкала! - и он ткнул в иллюминатор.

Я посмотрел в иллюминатор - полковник не врал. Приближалась Ханкала. Сверху это был военный лагерь времён расцвета римской империи и соответственно её имперской армии - по крайней мере, если верить художникам школьных хрестоматий и их научным консультантам. Но по-современному римской конструкции, чуток всё же на новый лад. Сотни единиц боевой техники с разными пушками и без, грузовые машины, множество палаток и какие-то вагончики. Лагерь был разбит дорогами на ровные и неровные квадраты. Десятки каких-то площадок и несколько больших площадей - сколько же людей обитает в этих тысячах палаток? - и всё обнесено колючей проволокой, рвами и насыпями. За насыпями неопределённо начинались минные поля.

Вертолёт шёл на снижение, не прекращая отстреливать защитные ловушки. Что от них не сгорало и падало на землю? Думаю - ничего. Может, куски от разорванных в клочья толстокартонных полушарий - как оставались от пушечного салюта, в парке Сокольники, в детстве.

Я увидел в иллюминатор поле с десятками вертолётов - и вроде нашего, и поменьше, и побольше. Наш летучий крейзи-бас перестал подрагивать, полковник резко встал и стукнулся лысиной о какую-то трубу.

- Ага, блядь! - с оттягом воскликнул он, рассчитывая на нас, - Чечня!

- Кармапаченно... - негромко пробормотал Берс своё старинное тибетское заклинание. Винты в тот же миг резко стали шуметь в семь раз громче, и что-то необычное торкнуло меня в сердечную кость.

"Я всё сделаю, не парься! - сказал я, мысленно обращаясь к тебе, любимая, в первую очередь, а потом уж и ко всем живым существам, толкающим меня в неведомое для собственного неясного блага, - Я всё сделаю. Гадом буду. Ла мамба!"

Что мне предстояло сделать - я должен был понять на вылете из Чечни. Сразу. Это было чётко и ясно, хотя пока и непонятно. Но это хотя бы следовало из общего внутреннего смыслового ощущения. А вот откуда вырулила "ла мамба", было невнятно. Типа из кусающего самого себя за хвост змеиного закидона, подробно исследованного коалицией несожжённых алхимиков. Что-то навроде невербальной субстанции, творящей всё - начиная с одной единственной буквы, или там цифры, неважно. Начиная с одного великого символа. А второго уже и не надо - ты уже и так сожрал свой хвост, и да прибудут с тобой нанотехнологии и два английских пулемёта. 10. Разудалый, советский ещё, военный джип типа "козёл" катил нашу победоносную съёмочную группу по главной трассе военного лагеря под Грозным, именуемого Ханкала. "Кала", насколько мне уже было известно от Берса, на санскрите означало "чёрный". "Хан", по его же утверждению, вообще не переводилось, будучи типичным лингвистическим эндемиком пратюркской ветви. Некое властное междометие, самообозначение альфа-самца, мало что значащее для прибывших сюда московских маргиналов.

Море жёсткого болотного брезента, раскинувшееся по обе стороны нашего движения, кишело бронированным движняком - и на колёсном, и на гусеничном ходу. Всюду сновали десятки каких-то боевых подразделений, из десятков человекообразных, укомплектованные всем железным оружием, которым им было положено, а также разрозненные группки из двух-четырёх человек, спешащие по зову воинского либо хозяйственного долга. Я обратил внимание, как Зюзель на глазах превращается в хищного охотника за свидетельствами о человеческой природе. Берс же смотрел на всё глазами давно ушедшего на пенсию военачальника, внутри юного, как барабанщик. Над всем этим буйством военной жизни высоко висело раскалённое жарким солнцем чеченское небо. Клубились тучи пыли и едкие воздушно-капельные взвеси горюче-смазочных веществ.

Метрах в тридцати от нашей машины - за вагонами стоящего на рельсах железнодорожного состава - оглушительно стрекотнула не слишком длинная автоматная очередь, а потом послышались громкие ругательства и звон разбитой бутылки, как будто о голову, хотя на слух я вполне мог и ошибитьсябанщик, победоносного .

Мы повернули головы в ту сторону, ожидая комментариев нашего экскурсовода.

- Это либо дембельнулись чувашские финики... - подумав несколько секунд, сообщил нам свою версию Акула, - Либо Царандой на разборки прибыл...

Уточнить, кто такие те и эти, я не успел, но загадочного Царандоя запомнил, дабы спросить о нём позже.

Перед джипом пробежали какие-то люди с оружием, спешащие в сторону выстрелов. Потом какой-то кент в фуражке перекрыл нам дорогу, махая руками. Мы остановились. Через ещё какое-то время мимо нас пронесли на носилках и погрузили в подъехавший санитарный микроавтобус накрытое простынёй тело.

- Представляю, что творилось бы в современной Турецкой армии... - вдумчиво сказал Берс, - Типичный случай пьяного самострела приводит в нелёгкое замешательство подвыпивших старослужащих мамелюков... Я бы их ни за что не брал бы в Европейский Союз... Хотя и там одни плутократы... Одна надежда на Британию...

"При чём здесь турки?" - только и успел подумать я, как Акула постучал себя по бритой голове - головного убора он не носил - и высказался:

- Разруха в головах, правильно Шариков подметил! Причина шестидесяти процентов боевых потерь всегда одна и та же... Наливай! Я ведь тоже был так ранен, бляха-муха... Ну, после расскажу... За рюмкой, с пацанами. Во-о-н наше личное КПП, сейчас доедем...

Он указал в сторону площадки, на которой стояло в ряд с десяток боевых машин пехоты и пара бронетранспортёров. Там же рядом находился лёгкий шлагбаум и пост с укрытием из мешков с песком, оборудованный грибком, как на детской площадке.

Наконец мы подъехали к нему. Под зонтиком с автоматом на плече стоял часовой в каске. Его вид выражал идею, что охранять ему здесь особо нечего. Поэтому он убивал своё время - играл в ручной электронный китайский тетрис.

Часовой приветил Акулу лёгким помахиванием руки, и поднял шлагбаум. Мы подъехали на свободное место рядом с техникой и выгрузились из джипа.

В прошлую войну я вообще ни разу не был в расположении российской армии - всё время тусовал с чеченами, изучая этот удивительный по своей самобытности народ. И параллельно, внутренне - изучая пресловутый "синдром заложника", он же Хельсинский, не помню за что. Или Стокгольмский? Вроде учёные там впервые этим заинтересовались, на почве деятельности "Красных бригад" и подонков-маоистов.

И вот теперь я снова виктимный заложник, но уже с противоположной стороны - это не могло не предвещать свободы на конфликте. Если, конечно, тот, с прошлой войны, синдром ещё не шибко выветрился. Говорят, контузии со временем становятся просто чертами характера, а это практически ничто, в наше смутное эпилептическое время. Ну, на этот случай у меня с собой психостимуляторы - если считать таковыми галлюциногены. Как их не называй - они под монастырь не подведут.

Я подумал, что иногда мне кажется, что это я - умственно отсталый. Иногда, что это ты, моя любимая, и все остальные существа - умственно отсталые. А иногда - что мы все умственно отсталыя. Когда я думаю, что мозг это главная и важнейшая часть моего ничтожного организма - сразу же обращаю внимание: а кто мне это подсказывает? И как сказать ему, чтобы он отстал - и получилось посмотреть на вещи здраво, за пределами инстинктов. Мало таких умственно отсталых - мы с тобой, это уже хорошо...

Лагерь нашего спецназовского отряда "Ярило" был рассчитан всего человек на триста, не более. Он представлял, из себя, два ряда палаток - человек на двадцать каждая, с настилами в два яруса для солдат и металлическими койками для офицеров. Старшие офицеры жили в своих палатках с одними только железными койками, по восемь мест на палатку, и с тумбочками. В такой палатке, как скоро выяснится, предстояло жить и нашей съёмочной группе.

В наличие был ещё командирский вагончик, а также большая квадратная палатка типа баня или помывочная, что я определил по большому баку для воды на крыше. Бак был чёрный и нагревался солнечной энергией как следует.

Также был офицерский туалет из грамотного дерева, а также и немеряной длинны солдатский туалет, из каких-то местных кривых досок и прочих неликвидов.

Был большой брезентовый тент столовой. Несколько беседок - как бы увитых плющом или чем здесь полагается. Был загончик для одной рождественской свиньи и рыжая собака породы, вроде как, буль-мастиф, возможно, родственный ему ублюдок - как позже выяснилось, сука, - гуляющая на цепи вдоль железного троса вокруг и дальше от загончика свиньи. Собака на нас внимания не обратила, свинья спала в специальном фанерном укрытии и по жаре никому не показывалась.

Имелась в расположении отряда "Ярило" и спортплощадка с кожаными манекенами для отрабатывания ударов спецназовских рук и ног, и деревянные фигуры для метания ножей, штыков и лопат. А также в больших количествах просто гири, гантели и всякие штанги для качания, не говоря уже о турниках. Ещё в отдалении стояла машина типа прибалтийский "Рафик", советская "Скорая помощь" - но стояла она без колёс, на кирпичах.

Короче, лагерь нашего теперешнего обитания был тих и пустынен - видимо, основная часть бойцов в настоящий момент пребывала где-то на выезде, вне зоны постоянной дислокации.

Замполит Акула завёл нас в палатку - крайнюю слева, последнюю от входа. На соседней палатке красовалась табличка "Штаб". Около нашей же стоял флагшток с российским триколором - большой кинорежиссёр и спецназовец Григорий Чухрай до самой смерти называл его "власовским". Это я узнал от бывшего мужа одной его внучки, с которым сочинял пьесу "Ущелье вечных", про неживых и полумёртвых десантников и талибов. Перед шестидесятилетним юбилеем победы во второй мировой это было модно - сочинять на тему героев войны. Мы конечно над этой темой просто надругались. А что в ней хорошего?

- Вот ваши три койки, располагайтесь, - указал нам Акула, - Будьте как дома. И все вопросы решать строго только через меня.

Всё это он говорил нам, запихивая под кровать чемодан с деньгами, отданный ему пьяным начфином в Моздоке. Кроме нас, в палатке никого не было.

Берс первым определил свою койку и кинул на неё рюкзак с личными вещами, а съёмочные сумки и треножники тоже запихнул под неё.

- Ты выбрал себе место прям рядом с поручиком Блаватским, - прокомментировал Берсу наш неуёмный замполит, - Он у нас замком по личному составу. Всё время о каких-то Рерихах говорит. Это Влад его Блаватским прозвал, за книжку, которую он пятый год читает. "Тайная доктрина". Я полистал - ну муть и всё, шрифт мелкий, пиздец, про каких-то мёртвых карликов, что ли... Я честно читать не смог. Я то думал - про шпионов...

Мне досталась койка рядом с Акулой. Зюзель выбрал койку у входа. Оставшиеся койки, по словам Акулы, принадлежали майору Владу, ответственному за боевые задачи, и ещё какому-то Разведчику и Контрразведчику. Их имён или кличек Акула нам не назвал.

Посередине палатки, продырявленной железной опорной трубой, стоял стол. Наверху опорной трубы был сколочен деревянный поддон, на котором размещался телевизор.

- А эти ребята, с которыми мы будем жить, они что, сейчас на выезде? - спросил я замполита.

- Нет, - отвечал он, - Разведчик по горам ползает, ему самому в кайф, он никого не предупреждает. Хочет - уползает, хочет - приползает. А Контрразведчик только послезавтра из Москвы прилетит. Какие-то у него там зачёты в академии генштаба... А Блаватский в Генштаб метит. Но не в тот, который Пентагон на Арбате - а в наш, особый, спецназовский генштаб. Знаешь, как тема его диссертации звучит? Влияние религиозных взглядов и убеждений на коллективный дух боевого подразделения... Как-то так.

- Круто, - сказал я, - Интересно было бы почитать.

- А как мы в прошлую чеченскую журналистов пиздили, знаете? - вспомнил Акула, - Никто не узнает. Это сейчас вы такие смирные, не считая Бабицкого...

- Мы кинодокументалисты, - сказал Зюзель, - Нас вся эта политическая херня вообще не касается.

- Как Лени Риффеншталь... - добавил Берс.

- А я вообще маргинальный автор, - сказал я, - Я может про ваше "Ярило" книгу напишу? На деньги каких-нибудь "Либерасьон".

- Это пожалуйста, - сказал замполит, - Хоть для евреев. Ладно, я пока пойду, схожу до командира. А вы подготовьте вопросы для интервью... Не зря же я вас сюда доставил? Уверен, сработаемся! Мы даже самого лорда Джадда охраняли, из Европарламента, не то, что вы там, с телека... - и, загадочно нам подмигнув, он покинул палатку.

Мы сели на свои койки и прислушались, как в соседней - штабной - палатке слышались отрывки какого-то агрессивного совещания.

- Да что ты мне момо ебёшь?! Ну не подпишет он эту херню, это же известная пиздося! - утверждал нервный голос погрубее.

- А ты пробовал?! Ты же даже не пробовал! А ты попробуй!!! А я на тебя посмотрю!!! - с фальцетом отстаивал свою точку зрения голос покультурней.

- Парни! Да пусть они оба сдохнут! - успокаивающе вносил альтернативу третий, самый мягкий и авторитетный баритон.

- На западном фронте без перемен... - сказал Зюзель.

"Кажется в июне ещё и у Кришны день варенья... - вспомнил я что-то из теософских доктрин, - Совпадает вроде как с полнолунием. Стоп... А не совпадает ли в этом он году также и с российским Днём Независимости?"

Случайных совпадений не бывает, и хер с ним, с Кришной. Само собой. Бога нет - да он и не нужен, только путается, полиодноглазый.

Я полез под кровать и начал копаться в своей зелёной сумке типа военный подсумок, выискивая пакет с травой. Пачка "Беломора" лежала там же. Забитые в Москве папиросы приказали долго жить, так что я вынул всё это хозяйство и стал забивать свой первый чеченский косяк нового тысячелетия, комфортно расположившись на типовой тумбочке, какие были приставлены к каждому индивидуальному койко-месту.

- Интересно, спецназовцы курят? Есть у них тут трава? - вслух размышлял Берс.

- Спецназовцы не курят, - сказал Зюзель, - И ты, Берс, курить не будешь. Я знаю, как ты работаешь, когда покуришь.

- Тогда с похмелья было... - индифферентно пожал плечами Берс, - Да и снимали мы с тобой какую-то хуйню... Я уже и не помню...

- Потому что накурился! - упрямо гнул свою профессиональную линию Зюзель.

Он был прав. Он тут за всё отвечал - в смысле качества будущего фильма. Просто он сам боялся накуриться и на всё забить, положить, так сказать, с осветительным прибором. Вокруг так интересно, что незачем носиться с собственным эго, как с писаной торбой.

Мне тоже надоело видеть вокруг только художественные военные формы и их пустое социальное содержание. Хотелось расслабиться, стать самим собой. Забить на условности. Вопросов не готовить, ответов не ждать, разводить спецназовцев по полной на хавку, выпивку и пьяные базары. По-дружески. Мы же у них в заложниках, как никак.

- Завтра же поедем на зачистку... - твёрдо пообещал Зюзель и стал проверять кинокамеру "Конвас" на предмет её боеготовности.

- Ты сам-то курить будешь? - спросил я Зюзеля.

Тут в палатку вошёл мужик в необычной военной форме - с бородой, в тельняшке и в лётных очках на лбу - и сразу уставился на мой косяк, который я гордо осматривал на скудно пробивающемся в палатку солнечном свете.

- Бодрый джойнт... - оценил моё произведение вошедший мужик, - А чемодан где?

- Под кроватью... - сказал я ему, - А что?

- Привёз всё-таки Акула, не обманул... - мужик расплылся в улыбке, - А ты зачем сразу военную тайну выдаёшь? Первому встречному?

- Да разве ж это тайна? Чемодан с баблом... Про него все всегда всё знают... - сказал Берс.

- А сам Акула ушёл к командиру, договариваться о нашем телевизионном интервью... И потом - вы же не первый встречный... - добавил я формально.

- О-кей, парни! - слегка подумав, радостно сказал мужик, - С приездом! Никто вас тут не ждал, так что все обрадуются. Тем более вы прилетели одновременно с нашей заработной платой... Которую, суки кремлёвские, задерживают, блядь, иногда... Боевые наши, так сказать... Индексированные на этот раз, надеюсь, соответственно росту ВВП и ценам на чёрное золото... Ну, так я позже загляну. Доктор я, если что. Так меня и зовите. Если понадоблюсь... Но лучше чтобы не звали. Я сам к вам приду, в нерабочее время. Как там Москва, побазарим? Ну, лады. Да прибудет с вами сила!

И он стремительно ушёл прочь из палатки.

- Вроде как один из персонажей нашей будущей фронтовой документальной саги, - сказал Зюзель, улыбаясь и закуривая простую сигарету, - Акула говорил, он был военврачом у Баркашова в Белом Доме, уходил через подземные коммуникации.

- Ну. Старина Хэм. Много трупов перебинтовал... - тупо вякнул я, заканчивая гордое любование косяком, - Знаешь, сколько у него, небось, индивидуальных боевых аптечек с обезболивающими антишоковыми релаксантами последнего поколения?

- В отличие от вас всех я служил в обычной советской армии, так что лучше многих понимаю, что здесь к чему, - сказал Зюзель, - Вот увидите, местный командир мыслит здраво. Обычный работяга, из органов. Кого ещё на такую геморройную работу поставят? За людей отвечать? Жил, жил, вдруг раз, война, он и стал кумекать чего-то. Книжки начал читать, по стратегии и тактике...

- Ты это знаешь? - спросил Берс - Или фантазируешь? Из каких органов? Мы все из органов - почень, печки, сердечный сфинктр...

- А может он, как этот... Ну, который... Улитка ползёт по лезвию бритвы... - вспомнил я Марлона Брандо в "Апокалипсисе Нау" и того потерявшего маму полковника, с которым мы пили вчера и летели на вертолёте сегодня.

- Учти, вопросы командиру будешь задавать ты, - строго сказал Зюзель, - И не такие, как этому полковнику. Попроще. Для простых людей...

- Ладно. Мы пойдём накуримся - вот и появятся вопросы...

И мы с Берсом быстрее пошли из палатки на воздух. И я даже постарался ощутить в себе внутреннюю Ичкерию, на уровне психосоматики... Но понял только, что давно и прочно захвачен одной лишь ей, так что абстрагироваться некуда. Ну, разве что через искусство слова... Но это тогда уж точняком командиру не сгодиться, он же из органов...

Наш лагерь - всего палаток не более двадцати, то есть человек на двести-триста, как я, наверное, уже раньше считал, ну и чуток уже подзабыл - был обнесён особыми рвом и валом. Но не для войны - скорее для внутреннего распорядка и сохранения коммуникативных сегментообразующих прайдов из отдельных глупых, смятённых, пьяных, страдающих, переживающих и просто мечтательных людей в военной форме, частично весёлящихся или в шоке.

Где-то среди этого разнообразия форм и видов, в специальных под и надземных блиндажах, скрывались предельно референтные и потому почти как настоящие, альфа-самцы - с утилитами времён тотальных войн между нациями-государствами конца девятнадцатого и середины двадцатого века включительно.

Какого хрена в третьем тысячелетии после нашей эры столько людей вообще собираются на такой территории, одеваются в одну для всех форму одежды и думают разом об одном и том же мудозвонски закрученном наебалове? Что ещё в их жизни случится интересного? Может быть, уже ничего?

Сейчас, в военном лагере федералов на равнинной Чечне, мы с Берсом шли в сторону ближайшего рва и вала. Отряд наш дислоцировался на краю лагеря - дальше были только минные поля. Перепрыгнули через ров, и присели на вал, спиной к отряду. С одной стороны перед нашим взором тянулись фиолетовые горы. С другой, в отдалении, виднелись развалины города.

- Вон там Грозный, - сказал я Берсу, показывая туда, - Я там не был десять лет. Может, побываю и на этот раз тоже.

- Там видно будет... - согласился Берс.

И мы раскурились.

- Когда ты узнал, что ты буддист? - спросил я Берса.

- Я? - удивился вопросу Берс, - Буддизма вообще-то не существует, одна пустая концепция. А так... Ну... Мне мать рассказывала, как я в два года ползал по полу, а по телевизору, чёрно-белому ещё, показывали Сенкевича. И когда там запели какие-то буддийские монахи - японцы или корейцы, мать не помнит, а сейчас уже вообще умерла - я подполз к телевизору, сел в позу лотоса и засмеялся, показывая на них пальцем. Мать всегда мне об этом рассказывала. Простая советская женщина. И чего это она обратила внимание, запомнила и мне рассказала? Тоже странно.

- А у меня мама простой советский инженер, тоже эзотерикой всякой увлекалась, - сказал я, - Гороскопы, Блаватская с Рерихом... Но это при коммунистах. А при Горбачёве как заделалась христианкой, на тысячелетие крещения Руси, так и всё. Обрызгивает меня с похмелья святой водой. Носит фотографию разным целительницам, от алкоголизма лечит. У меня, она считает, родовая травма. Врачи при родах мне щипцы накладывали, а после эпилепсию спрогнозировали... Ну её и заколбасило с детства меня лечить - пришлось в восемнадцать срочно становиться панком, жрать колёса и ложиться в психушку, чтобы самоидентифицироваться.

- Вот так ты и самовылечился, и на войну спокойно ездишь, по делу. Молодец. Тебя тут не контузило? - спросил Берс.

- Один раз. Во время штурма Грозного, в январе 95-го. Нажрались мы водки и давай за деньги брать у чеченов оружие и стрелять. Ночью дело было. Я из гранатомёта в Луну прицелился и выстрелил. А выстрел этот мне купил один грузин, представитель иностранной телекомпании... Ну, упал я с отдачи на землю центрального рынка, за дудаевским дворцом, бывшим республиканским комитетом компартии, который потом с землёй сравняли. И получил сотрясение мозга. Правда, лёгкое. К врачам я не обращался. А в Кащенке через четыре года энцефалограмма показала микротрещину...

- Может, это родовая трамва была?

- Возможно. Да я вообще, знаешь, сколько раз в детстве с велосипеда падал? И друг мне один ещё кирпичом по голове засвистел. И одна девочка в детском саду, пластмассовой лопаткой как даст, так даже зашивали на операционном столе. "Кем ты хочешь быть, мальчик?" "Хоккеистом. Или партизаном..." Я прекрасно помню этот момент самоидентификации в окружении людей в белых халатах. "Паровоз"?

- Не откажусь...

Я пустил Берсу "паровоз".

- Правильно я врубился, что нашему уму нельзя нанести никакого вреда? - спросил я.

- Шишками-убийцами? - уточнил Берс.

- Нет, вообще. Всем чем угодно.

- Конечно, нельзя. Ум и есть возможность всего что угодно. Какой вред, о чём мы говорим? Всё и есть ум, всё - и нет его, всё и то и другое вместе. Говорить об уме словами всё равно, что рисовать на воде - каждое слово на своём месте, но каждое растворяется, давая дорогу следующему. Нет никакого ума. Нет никаких проблем.

Тут я добил ядрёную ганджубасовскую "пятку", затоптал её в глину вала, и меня накрыло - сосуды в голове резко сжались, эндорфины прыснули в рассыпную, команда "кайф" ушла вглубь центральной нервной системы.

- Вот это пиздец. Охуеть! - сказал я, и блаженно расплылся во внутренней и внешней улыбке пространства и радости.

- Эй вы, наркоманы проклятые!!! - раздался сзади, от входа в нашу палатку, крик Зюзеля, - Интервью с командиром, быстро! А то потом у него времени не будет, уже никогда! Он так сказал, придурки! Вполне такой героический дядька. Отец солдатам!

Мы подошли, Берс взял свою долю аппаратуры, я ему в этом помог, Зюзель опять сорвал несколько травинок и энергично их пожевал.

Акула вёл нас к командирскому вагончику, постоянно приветственно махая руками разным хорошим знакомым по отряду.

- Доктор заходил за зарплатой, - сказал я ему.

- Да он её давно в карты проиграл! В покер. Не садись в покер с поручиком Блаватским, сто раз ему говорили... - усмехнулся замполит, - Хороший у нас Доктор. Знаешь, каков он в бою? Эх, не дай бог, конечно... Ну, пришли. Сюда. Платон Петрович ждёт. У него как раз время для тактических занятий...

Перед вагончиком командира была беседка со столом, накрытым скатертью. Вокруг стола на скамьях мы, по предложению замполита, и расселись. Вернее, это я расселся, а Зюзель стал командовать Берсом насчёт установки штативов. Зюзель сразу определил, что солнце будет светить в лицо командиру и, соответственно, командир будет сидеть на ступеньках своего вагончика.

- Неплохо было бы положить ему на колени гранатомёт... - вслух сам с собою рассуждал ушедший с головой в своё призвание Зюзель.

Акула постучался в вагончик. Оттуда раздался некий окрик, после которого замполит, как бы зачесав ладонью отсутствующие волосы своей лысой непокрытой голове, вошёл внутрь, прикрыв за собой дверь.

- Сейчас вылетит из окна и скажет, что гранаты у командира не той системы... - предположил я вслух.

Однако беглый осмотр вагончика показал мне, что никаких окон у него не имелось - по крайней мере, с той стороны, которую мы могли бы оперативно заснять в случае подобного развития событий. Ко второму боку вагончика притулилась штабная машина с наверняка рацией внутри, что выдавала двухметровая антенна, поддерживаемая в вертикальном положении растянутыми по углам машинной крыши тросиками. В капоте машины копался чумазый харизматичный механик. А может - водитель.

- Извините, а у неё борта бронированные? Что там под брезентом? - спросил я его.

- Хрена там бронированные! - весело отвечал мне механик-водитель, - Деревянные, да ещё и с просветами. Почему так? Сами удивляемся...

- По ней ведь должны стрелять в первую очередь! - возмутился я.

- Да нет... Не всегда... - парень обтёр руки ветошью и попросил у меня закурить, а потом продолжал, - Кому она нужна? Взрывают броню, на которой больше народа едет. Или грузовик типа КАМАЗ. Если борта железные - всех по стенкам размажет...

Дверь вагончика открылась, и на крыльцо вышел командир. Он посмотрел на солнце и потрогал ладонью свою лысину.

- Жарко... - сказал он, - А мы баню топим... Наши-то на подходе... Ну, здорово, земляки. Как встречают вас?

- Всё отлично, - сказал Зюзель.

Потом он поочерёдно представил всех нас и указал командиру, куда ему сесть.

- У меня, Платон Петрович, между прочим, сына зовут Платон, - сказал Зюзель, доставая шнур микрофона с петличкой, - Сейчас мы на вас практически невидимый микрофон прицепим, будет ваши слова нам записывать, на цифровой носитель. А стрёкот кинокамеры мы потом замикшируем под шум природы. Или просто под техно-музыку какую...

- Понял, - сказал командир, - Где мне присаживаться? Здесь?

С виду ему было лет пятьдесят пять. Полноватый мужик, каких на Руси десятки миллионов. Но сколько из них тех, что владеют стрелковым оружием и руководят специальным подразделением в несколько сотен штыков? Да ещё с такими редкими именами - и у отряда, и у его командира? Ситуация была уникальной. Фильм уже складывался сам собою. Ну, бля - я же здесь...

Командир сел на указанное Зюзелем место. Из-за его спины прошмыгнул и сел рядом со мной Акула. Зюзель дал знак - Берс нажал кнопку. Старый "Конвас" на штативе застрекотал плёнкой, как в ковбойском кино. Затем Берс включил и "Бетакам".

- Итак, начали. Первый вопрос! - скомандовал мне Зюзель.

- Платон Петрович, - сказал я, - Скажите, пожалуйста...

В этот момент раздался грохот и скрежет гусениц, а также вопли "Едут! Едут!", как в рекламе одного шоколада про сватов - а затем к нам в беседочку, под защитный брезент, влетел вращающий глазами и размахивающий руками Доктор, тут же убегающий вновь, но увлекающий своим порывом замполита. Командир привстал и приложил руку козырьком ко лбу.

Зюзель мгновенно снял "Конвас" со штатива и начал снимать с руки - про то, как в нашу сторону, через лагерь, поднимая клубы пыли, летит парочка бронетранспортёров. Одновременно с этим, на площадке перед шлагбаумом, останавливались, одна за одной, несколько грузовых машин с зелёным брезентом по бортам. Из машин выпрыгивали бойцы, частью полуголые, частью в тельняшках, многие перевязанные пулемётными лентами и с пулемётами же на плечах.

Им навстречу со всего лагеря спешили с радостными криками их боевые товарищи, не участвовавшие в вылазке.

- Ну, братва! - радостно сказал нам командир Платон Петрович, - Достаём водку, обедать и в баню! А интервью эти всякие подождут! Вырубай на хер свою технику! Без потерь вернулись! Видал, как подъехали?! Орлы!

Зюзель его не слышал - камера стрекотала, и он снимал, как крепко обнимают друг друга радостные бойцы. "Как будто, как минимум, выиграли Куликовскую битву... - певуче подумалось мне, тоже радостно инстинктивно, - Без потерь? Без потерь! Не уйдёт, казалось, лето, не уйдёт, казалось, лето - а теперь?! А теперь?! Лица жёлтые над городом кружатся..."

После чего ещё долго размышлял о подбрюшье России, исламской угрозе и прочей хрени, от которой меня, по идее, как раз и защищало это явленное нам сейчас белое элитное воинство.

Все парни, как на подбор, были накачанные и психически устойчивые, чем непредвзято и гордились - всем своим видом выходя за рамки славянской ментальности в арийские нордические кущи Крайнего Севера, на Валгаллу, где пляшут красные клыкастые, обнажённые напрочь, валькирии. Но кроме семи великих военных лагерей есть и семь вневременных великих кладбищ. Там тоже есть на что посмотреть, я в этом уверен, хотя пока не был. Или просто забыл? Будучи в глубоком тылу и одновременно на передовой сего великого русского воинства? Будучи обкурившись и в запое-лайт?

Загадка растаяла, и мне стало окончательно ясно, почему так настойчиво бухал в самолёте, как не родной, их оголтелый православный фанатик, вооружённый одним лишь пистолетом, в своём разверзнутом логическом тупике - хиляк начфин. 11. Тем временем Зюзель самоуверенно махал руками и давал команды своему бравому оператору Берсу. Было ясно, что их обоих хлебом не корми - лишь дай заснять какую-нибудь масштабную батальную сцену с максимально возможным количеством объектов и объективов. А уж после они такого намонтируют - только диву давайся.

Зюзель ещё в брюхе самолёта объяснил мне так:

- А вдруг там действительно окажется хоть что-то мало-мальски интересное? Чем чёрт не шутит? А у меня плёнки всего три коробки. Тридцать минут.

Приехавшие с операции спецназовцы - обнимаясь и хлопая друг друга по спинам - шли в свои палатки. Стрекочущий "Конвас" Зюзеля и "Бетакам" Берса вызывали у бойцов бурю позитивных эмоций. Зюзель сразу же этим воспользовался и развернул обратно какой-то пулемётный расчёт из четырёх человек, заставив его повторно загрузиться на броню бронетранспортёра и снова с неё поспрыгивать, но теперь уже так, чтобы это дело можно было снимать с подсолнечной стороны.

Отсняв всё, что было нужно на воздухе, наша съёмочная группа ломанулась в одну из палаток. Мы нырнули туда все втроём - после того, как под зелёный полог прошло человек двенадцать спецназовцев, увешанных оружием и вещмешками. Мой внешний вид, как мне показалось, заставлял военных считать меня неким прозрачным и эфимерным артефактом. Серьга-черепушка, тёмные очки, чёрная майка с гигантским зелёным листом каннабиса и надписью "Legalize it", а также бритая налысо голова - ничто не выдавало во мне разведчика антиглобалистов, кроме красных шортов с чёрными кожаными заплатами на всю жопу.

Вопросы - если Зюзель скажет, что они здесь кому-то нужны - я заранее решил задавать мягким уверенным голосом сына олигарха, тщательно скрывающего своё происхождение. Желающего закупить для ростовского центра послевоенной реабилитации серию успокаивающих картин французских имажинистов - миллиона за три в евро. Прилетевшего на личном самолёте из Кремля вместе с младшим Кадыровым - и улетающего уже через полчаса вместе с первым замом бывшего полпреда. Ничего иного моя внешность просто не имела права маскировать.

В палатке солдаты, матюгаясь и веселясь, с грохотом свалили амуницию на свои двухъярусные деревянные нары. Кто-то из прибывших дал пинка кому-то из не ездивших. Ещё в самолёте Акула объяснял мне, что на задания у них ездят контрактники, а бытом, стиркой и стряпнёй занимаются бойцы обычной срочной службы, которые, соответственно, под пули не подставляются. Но после полугода службы каждый - каждый! - имеет право подставиться под пули за живые бабки, из чемодана начфина, по единому контрактному тарифу.

Зюзель явно не спешил грузить меня словесной журналистской работой - ему хотелось честного изображения, а концепции он оставлял на потом. Ну и хорошо.

Я вышел из палатки, подошёл к бочке с водой и стал вылавливать из неё угодивших в эту мокрую ловушку насекомых. Надо всё время стараться быть хоть кому-то полезным - пока другие занимаются высоким искусством и спасением человеческого сознания в планетарном масштабе. Вот если бы я поступил во ВГИК на режиссуру, а не ограничивался своими буковками...

Вы все в этой бочке с водой давно бы утонули, глупые маленькие существа.

Я почувствовал, что как будто встряхнулся. Было ощущение глобальной поверхностной трансформации, отпадения старой кожи со всеми присохшими к ней трупаками мечтаний, надежд и бывших раньше живыми друзей, отмирание всего до такой степени, что сложилось ощущение, будто под этой поверхностью ничего и нет. Но теперь и эта временная отмороженность отходила, уступая дорогу чему-то поистине весёлому. То ли внутреннему ребёнку с непрекращающимся "ага" на любую фигню окружающей действительности, то ли космическому воину-трансформеру, не знающему усталости, кроме абстрактно-математической. С детства я твёрдо усвоил, что у кристаллов не бывает нечётного числа лучей, а у цветов бывает, что чётное это неорганика, а нечётное, напротив, органика. Не знаю, растут ли в этих чеченских горах крымские эдельвейсы - то у них должно быть чётное число лепестков, иначе не работает.

Я вышел из потока. Стрёкот "Конваса" стал мне прекрасно слышен. И чего меня задело? Может, просто эта толпа парней с оружием заставляет мой ум агрессивно защищаться - испытывая негативные эмоции писателя по отношению к вооружённым видеотехникой коллегам из будущего, где печатный текст, как носитель информации, наглухо в пень отомрёт?

А мне-то какое дело? Я вообще ни на что не рассчитываю. У меня своя программа. Раззомбироваться самостоятельно, по-тихому наевшись чеченской ночью галлюциногенных грибов. Поговорить со звёздами в небе, спросить луну о прошлом и будушем. И как следует допросить Берса. В Москве он постоянно уходит от прямых ответов о том, каким всё является на самом деле. Но в Чечне ему уж от меня не отвертеться, гадом буду. Может, даже угощу его грибами - если не приболею шаманской жадностью, как такое со мной иной раз бывает.

Зюзель однажды попал на достойное по оплате место, к фирмачам то ли из "Сони", то ли из "Панасоника", хрен их там разберёшь. Обучал команду подростков снимать кино на фирменной технике - для участия в детском кинофестивале. Так фирмачи продвигали свой бренд в умы детишек, и это несравнимо лучше, чем дурацкая реклама с утра до ночи. Дети под руководством Зюзеля с удовольствием снимали кино - в результате чего получили экзистенциальный шок. И что это значит? Зюзель показал им хронику про блокадный Ленинград - ужасную хронику, с умирающими от голода и холода брошенными на произвол судьбы людьми. У меня родная тётя в детстве пережила ту блокаду. Это святой всем довольный человек. Так вот, Зюзель погнал своих подростков снимать те же углы улиц и проспектов северной столицы в её сегодня, чтобы потом подмонтировать с хроникой. Зюзель с Берсом очень любят военную хронику и всё время её подмонтирывают в свои клипы. Ну и дети в Питере наснимали тех же мест - а как стали просматривать, увидели, что сквозь новое проступают тени старого. Да. Проступают! И не один раз. А иногда вдруг - не проступают... В конце концов перестали проступать. Кто-то из этих подростков теперь станет русским Дэвидом Линчем. Зюзеля из них не забудет никто. Что-то привезёт он из Чечни на плёнке, чем порадует мировую кинообщественность? Я ему помогаю, так, кажется. Берс точно помогает - по крайней мере, с "Бетакамом". Но вообще по честному - кроме старика "Конваса" и плёнки хрен чего Зюзелю нужно ещё. Достаточно Внутренней Ичкерии.

Я достал из кармана сигареты и собрался закурить, а потом пойти прогуляться, чтобы поближе разглядеть отрядовских свинью и собаку - и тут вдруг заметил рядом с собою доктора. Военврача, Старину Хэма, с его недельной щетиной на доброй ухмыляющейся роже. На его лбу по прежнему красовались затемнённые очки, но тельняшка на этот раз была заляпана красными пятнами.

- Варенье разбилось... - сказал доктор, заметив, как я разглядываю эти пятна.

- А я уж испугался, что свинью зарезали... - сказал я.

Мы помолчали.

- Накуриться есть? - спросил Хэм.

- Ну, так... Не очень много. Не для всех... Да у вас тут своей должно быть не меряно. Я в Москве вообще размышлял, зачем с собой беру? Там же своя есть? - включил я шаманскую жадность.

- Справедливо замечено... - согласился военврач, - И, причём таки в других отрядах она всегда есть. Но у нас какая-то жёсткая идеологема возобладала. На уровне полного запрета. На вас он конечно не распространяется...

- Ну, спасибо...

- Не за что. Вы гости. Просто штаб наш посчитал, что траву курят чурки, а раз мы с ними воюем - то и трава, значит, тоже наш враг.

- А ты правда, с Баркашовым в Белом доме сидел? - спросил я.

- Дурак был...

- Вы там курили?

- Да ты что? Знаешь, какой я тогда был?

- Какой?

- Какой-какой? Правильный.

- А сейчас что, неправильный?

- Я? Да нет. Сейчас я гораздо более спокойный и более правильный. Даже теперь только наконец-то по настоящему правильный. Только покурить охота. Давно не курил. На прошлой неделе к связистам ходили с Блаватским - там нас угостили. Но Блаватский сам не курит. Он тут самый правильный...

- А командир?

- А что командир? Командир тут так. Для отчётности. Они с Акулой всей реальной базой заправляют. А нереальная держится на Блаватском, на майоре Владе, на Разведчике, на Контрразведчике, немножко на мне и, главное, на нашей собаке и свинье.

- Да? Кстати, я про них так сразу и понял. Пойдём к нам в палатку, я приколочу. Курнём бошек, московского развеса...

- Ничтяк... - казалось, что Старина Хэм мгновенно излучил в атмосферу пару тысяч килоджоулей внутреннего тепла.

Мы пошли в нашу палатку. По дороге Старина Хэм продолжал меня интервьюировать. По ходу, мы были с ним ровесниками. Я тоже тогда был у Белого Дома, когда по нему хуячили танки - прятался под Горбатым мостом, зажатый перекрёстной перестрелкой почти на сутки, вместе с парой коллег из иностранной прессы, фотографом шведом по имени Поль и телеоператором Джоном из Нью-Йорка. К счастью, мы все были в жопу пьяные, да ещё и у каждого с собой было изрядно бухла. Камеру Джону разбила бегущая в панике толпа, обстрелянная автоматными очередями из здания мэрии - но он этому факту не сильно расстраивался, поскольку был рад, что сам остался жив. Поль нас фотографировал. Ночью нам удалось выбраться из-под моста и добраться до ближайшего бара, где нас уже ждала толпа других таких же пьяных журналюг, напичканных кровавыми байками. При всём при этом я вообще был в отпуске, и под перекрёстный огонь этот попал, можно сказать, по зову сердца, как и в 1991 году. И как всегда ни хера не понял - кто вообще за кого?

- А ты понял, кто с кем воевал в 93-м? - спросил я доктора, забивая косяк.

- Да ну их на хуй всех... Ты лучше скажи, надолго вы к нам, сюда?

- Ну... Относительно. Числа до пятнадцатого. На недельку, дней десять. Нам надо День Независимости захватить.

- 12 июня?

- Ну да, оно. У нас просто фильм с такой концепцией... Короче, пока травы хватит.

- Фильм это круто... - согласился военврач.

- На дальней станции сойду, трава по пояс. Песня безногого... - тупо пошутил я.

Старина Хэм хмыкнул:

- Ургенная медицина. Знаешь что это? Медицина катастроф с ярко выраженнй ятрогенной направленностью. Ятрогения - профессиональная болезнь врачей, тяга к нанесению вреда.

- В том числе самим себе?

- От этого как раз выручает клятва Гиппократа.

- Ну, тогда получается, что единственным пациентом врача является он сам?

- Ну. Причём всю жизнь. Ужас! То ли дело на поле боя...

Мы вышли ко рву и закурили, повернувшись к лагерю спиной, а лицами к вертолётному полю.

После первой же затяжки доктор забыл про свою медицину катастроф и начал рассказывать про отрядную собаку:

- Сука наша вообще не кусается. Без команды. А хозяин её в Москве сейчас. В запой слегка ушёл. Вася его зовут. Так что теперь, считай, она вообще не кусается. Она кроме Васи никого не слушается - только играть лезет. Ну, чтобы её почесали. Да ещё под ноги бросается, чтобы ты упал. Играет, короче.

- Как зовут?

- Виолеттой её зовут. Вообще-то по-другому, но только Вася никому не говорит. Не положено. Так что для всех она просто Виолетта.

- А что она делает? Взрывчатку ищет?

- Виолетта? Да нет, на хера? Она у нас просто талисман. Как и свинья. Боров, точнее. Его уже пятый новый год, как съесть не могут. Передают с вахты на вахту. И ведь не съедят, черти, никогда. И молодцы. Кому ж умирать охота, тем более на праздник?

- А это боров или хряк?

- Ну... Шалинский его кличут... Блядь, позабыл... Только недавно ведь помнил... Кто из них кастрирован? Нашу свинью никто не кастрировал, это уж точно. Ребята бы не дали. Может, всё-таки свинья? Да нет, хряк, точно... две бабы на один отряд это многовато. Виолетта тоже ведь сука. Почему - тоже? Одна она у нас. А боров - он всегда мужчина? Совсем я, что-то, запутался в этом мире животных, как Сенкевич...

Хэм докурил пятку и порвал оставшуюся от "беломорины" бумажку на мелкие части, пустив их по ветру.

- А правда, что уже и в Лондоне в аптеке можно траву по рецепту купить? - спросил он, - Про Голландию-то понятно...

- Правда. Причём её уже можно даже не курить. Пульверизаторы жидкие придумали. Пшикаешь в рот - и порядок. А список болезней около ста - астма, ревматизм, бессонница, угнетение центральной нервной системы, как у меня... До хера, короче, кому каннабис для здоровья прописывают. А Сорос деньги выделяет на пропаганду легалайза в третьих странах, вроде нашей... Где такая же беспонтовая автаркия на тему свободных отношений человека с растениями...

- Березовский с Абрамовичем, небось, вовсю пшикаются! - засмеялся доктор, - А чё, им, небось, не в падлу. Своё бабло подняли...

После накурки он как-то попростел, расслабился и стал обычным дворовым пацаном.

- Так вот, ургенная медицина, знаешь что такое? - спросил он снова, - Сейчас расскажу. Это то, чем я тут занимаюсь. Медицина срочных состояний. И знаешь что в ней главное? То, что врач постоянно находится между двумя крайностями - успеть спасти жизнь и не сделать калекой. Легко отрезать - и на сто процентов спасти. Трудно рискуя жизнью пытаться сохранить человеку полную дееспособность. Или вот ты, например, знаешь, что иммунная система работает только на первое ранение? Не знаешь. А на второе у организма уже сил не хватает, и соображаловки. Про остальные я уж и не говорю - резерв наглухо исчерпан... А если и выживешь - то сразу холод, голод и покой... Первое дело! Иммунная система от холода и голода быстренько косорезить начинает!

И он засмеялся смехом давно не курившего, и вдруг неожиданно сильно накурившегося дворового хулиганистого балбеса, лет четырнадцати.

Я внимательно его слушал и видел, как довольно вдалеке Зюзель и Берс снимают какие-то широкие панорамы из военного быта, перебегая с места на место в поисках выигрышных позиций.

Мы пошли в их сторону - слегка отклонившись от прямого маршрута, чтобы навестить животных, с которыми мне, после информации Старины Хэма и накурки, уже вообще не терпелось познакомиться.

Обожаю животных. Манипулировать на расстоянии их сознанием весьма познавательно - но ещё круче выкинуть всё из собственной башки и наблюдать, как это конкретное животное символически там играет, демонстрируя высшую радость естественностью абсолютно грациозных движений. Особенно клёво это выходит со змеями - по крайней мере у меня. Наш с любимой дрессированный тридцати пяти сантиметровый ужик Фридрих был с нами одно целое, в смысле психики - пока не совершил зловредный, но поучительный побег из нашей съёмной квартиры через унитаз в никуда. Это была твоя версия. Это ты разрешала ему ползать, где придётся, и даже высаживала из рукава куртки на столик "Макдональдса", к ужасу затурканных девочек-уборщиц пубертатного возраста. Ты угощала его молочным коктейлем - но этот гад не оценил и уплыл навсегда. Тоже мне символ мудрости. Глупо всё как-то у нас с тобой получилось со временем. Или обычно? И вот теперь я в Чечне, а ты в Крыму. Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно. Доберусь я до вас, наведу конституционный порядок. Вас трое там, любимых, а я один - не считая коллег и спецназовцев. Кого тут любить? В прямом смысле? Остаются алкоголь, наркотики и наблюдения за сущностями этого без меня ничто. Непрекращающийся внутренний монолог - вот что отличает графомана от писателя. Знать бы ещё, кто через что относительно чего и куда это отличает? Ладно, будем смотреть по деньгам к полтиннику. Судя по Берсу... Но он же не писатель, он кинорежиссёр. Это ж сколько денег надо на каждого такого непризнанного гения? На его дебют? А ещё и Зюзель? Им ведь обоим надо по полмиллиона баксов, чтобы раскрутиться. То ли дело - мы, писатели. Всё скромно эдак, со вкусом, экологически безопасно. Через сто лет - уже в школьной программе. Экзаменационные билеты.

"Роман "Гадом буду. чеченские хроники" - как первый русскоязычный этно-имморальный роман начала третьего тысячелетия, по-христианскому летоисчеслению... Образ замполита Акулы на фоне разжигания межнациональной и межрелигиозной розни... Проблема легализации лёгких наркотиков в романе через образ оператора Берса... Поручик Блаватский и тема границы между светом и тьмой в понимании рядового состава отряда спецназа "Ярило"... Психология Хельсинского синдрома, или синдрома заложника, на войне, в любви, сексе, наркомании и творчестве - через образ Архипа..."

Гадость какая. Хотя почему - ничего, прикольно, и где-то даже загадочно. Пусть будет ещё и практикум - факультативно. Для самых продвинутых индиго-детей...

По дороге к свинье доктор не прекращал болтать и делать всяческие предположения о сути нашего бытия - видимо, ему давно хотелось поделиться хоть с кем-нибудь из людей своего интеллектуального круга наблюдениями за происходящей вокруг действительностью. Можно было представить его одиночество - в смысле разницы мотиваций с окружающими боевыми товарищами. Он единственный тут был обязан спасать людей от смерти, а не наоборот. Хотя как посмотреть.

Он рассказал, как его занесло к Баркашову, зачем ему татуировка кельтского креста на левом предплечье, зачем майору Владу на затылке татуировка инь-янь, зачем вообще татуировки воинам. И что им давно не привозят свежего интересного кино, и что как показали на Новый год Бондарчука с "9-й ротой", так больше и не балуют новинками путинской пропаганды.

Доктор вообще был скорее нацболом, чем баркашовцем - и он сам тут же отзеркалил эти мои соображения, рассказав, почему нацболы это просто какой-то дешёвый спектакль, где вместо оплаты актёры получают мазохистское удовлетворение.

- От таких балбесов система только крепчает... - согласился с ним я.

Когда мы нарочито проходили мимо суки Виолетты, эта рыжая толстая псина с приплюснутой мордой - как будто у неё под носом взорвался лилипутский учебный взрывпакет - проковыляла ко мне и попыталась сделать так, чтобы я об неё споткнулся. Я сделал вид, что никогда не падаю, а потом почесал её за ухом.

Теперь мы шли навещать хрюшку втроём, и железное кольцо на другом от Виолетты конце цепи со скрежетом скользило за нами по ржавому железному тросу.

- Как зовут свинью? - спросил я.

- Просто хряк... Никак не зовут... Акула прошлым летом пейнтболльное ружьё привозил - так этот хряк выступал мишенью, пока шарики с краской не закончились. Хряк наш так вопил, будто его режут! Трусливый оказался, как падла. А с виду и не скажешь...

- Дерзко...

- Во-во. Акула предлагал стрелять друг в друга, но ружьё-то одно. Вот и выбрали хряка. Он тоже в своём роде у нас один... Слушай, а где можно будет увидеть фильм, который вы снимаете?

- На международных кинофестивалях, разве что... - сказал я ему, - Мы авангардисты. Снимаем для детей-индиго. Которые будут править миром будущего.

- А по-моему, у всех этих детей-индиго в голове одни пузырьки от "Кока-колы"... - сказал доктор, ничуть не задумываясь, - Хотя, может, в мире будущего как раз такие и нужны...

Мы подошли к ограде свинарника, сделанной из запчастей от железных кроватей. Хряк прятался в своей грубо сколоченной будке от палящей жары.

- Я сейчас его пошерудю! - решил Старина Хэм, ища глазами необходимую для этого палку, - Он сразу вылезет. Ты обязательно должен его увидеть. Как тебя зовут, кстати? Мы ж, блин, до сих пор не знакомы.

- Архип, - ответил я, - Я, кстати, в год Свиньи родился. А ты Старина Хэм, так нам Акула говорил? Или ещё как-нибудь?

- Своё имя я потерял в октябре 93-го... - сказал доктор, находя, наконец, палку и отправляясь шерудить хряка.

"Почему я его не отговорил от этой идиотской затеи? Спит себе человек, ну и пусть спит. Пусть - свинья. Во сне то ему, небось, повольготнее будет, чем в этой тюрьме, на жаре, в окружении отморозков, от которых ничего, кроме расстрела из пейнтболльного ружья, ожидать не приходится? Не считая регулярного кормления, что уже неплохо... Когда же наконец животные заговорят?"

Я спрашивал об этом сам себя, почёсывая разомлевшую Виолетту. Сука легла на живот и откинула голову. На её пузе была аккуратная татуировка - десяток ровных цифр, типа как в концлагере. Такие, я знаю, ставят щенкам маленьким импортным аппаратиком - а потом татуировка растёт вместе с ихним пузом. А к старости расплывается синими пятнами. У Виолетты номер ещё можно было считать - но я этого делать не стал.

Шерудение доктором свиньи наконец принесло долгожданный результат. Объект вылез наружу. Красавец хряк оказался чёрен, как бес - только левое ухо у него было розовым, как у младенца.

- Вот так природа защищает своих меньших братьев, - сказал я, - С помощью окраса и художественных образов на ушах.

- Почему же тогда в средние века сожгли столько чёрных кошек? - спросил меня доктор, закуривая "пустышку".

- Потому что запутанные были, христиане голимые. Любят страдание, носят на шее орудие пыток. Назарейская секта. Кто счастлив, тот не прав. Таков уж у них обычай был тогда. Сейчас они, понятно, немного поисправились - хотя и не везде. Всё у них грехи, да индульгирование, да латентный суицид - все у них виноваты, кроме них самих. Взорвётся что-нибудь, там, или у них в башке померкнет, понаделают хуйни - нет, блядь, это не мы, это дьявол гадит! Всё надеются на существование какого-то абсолютного зла, от которого надо спасться - чтобы больше ни хера не делать. Правды не любят, жизни не знают. Потому и чёрных кошек сожгли - от злобы своей параноидальной...

Я достал сигареты и закурил. Обычно я толерантен - примерно, как с фанатиком начфином в самолёте. Но после рассказа Старины Хэма о варварском, хотя и не смертельном, расстреле из пейнтболльного ружья моего тотемического архетипа - мне вдруг захотелось, не задумываясь, взламывать жёсткие концепции.

Доктор как раз на это задумался и постоял какое-то время в молчании, слегка шевеля губами. Мне показалось, что он вот-вот поднимет руки и зачем-то опустит на глаза свои лётные очки, но доктор так не поступил.

- А ведь действительно... Так вот почему они столько кошек сожгли... - сказал наконец он.

- И думающих женщин, юных бабок йожек, ещё не меньше того! - искренне продолжал я, - А многих топили. Пытали до смерти. А сколько индейцев так сгинуло? Хотя майям поделом, не хрена вообще людям сердце вырезать, в каменных своих обсерваториях... Ишь ты религию придумали, твари кровавые? Бог войны Утцли, на хуй, Путцли, любимец Мела Гибсона... А ты говоришь - пейнтболл. Вспомни лучше костёр Джорджано Бруно...

- Да... - соглашательски вздохнул Старина Хэм, - Это вам не Тодор Живков...

Я поднял маленький камешек и запустил им в хряка. Хряк посмотрел на меня и хрюкнул, как бы удивляясь странной игре. Или же - что-то припоминая? 12. И так я лежал в нашей восьмиместной боевой палатке, на железной типовой кровати, и вспоминал своё увлечение дрессировкой служебных собак. У меня была сука ризеншнауцер, я ездил с ней на площадку ДОСААФ под названием "Седьмое небо". Многое в повадках бойцов отряда "Ярило" напоминало мне те же методы нахлобучивания инстинктивных страхов на широкое видение свободных от рождения существ. Одна команда - и уже несвободных. Хотя - смотря какая команда?

В моей голове моментально пролетел план будущего - и значит, уже существующего в астрале, по крайней мере, в общеписательском занудном астрале - эссе о собаках. Обожаю эссе. Их форма очень военная - это надо так уметь. Поэтому сначала возник план эссе. План состоял из тезисов, выглядевших как нарезка из кинофильмов какого-нибудь телеканала типа "Энимал Плэнет", но с новым, на всю голову ушибленным главным продюсером, то бишь мною. Итак, сначала были волки, шакалы и прочая шушера. Но добрые - раскусили, что остатками трупов питаться безопасней и практичней. Стали ошиваться вокруг неолитических, кажется, стоянок, или ещё раньше, в тёплых саваннах. Потом стали в охоте помогать, как в том мультике по Киплингу, про умного кота и сексапильную жену доисторического мачо. Как только этих собак не разводили - тыщи пород! И на мясо, и на крыс водоплавающих, и на грелки для королевских инфантов, это у майя, и собаки были телохранители, и поисковые, и танки взрывать по условному рефлексу, и с двумя головами улетать чуть ли не в космос. Смогли бы крысы, дельфины или лошади - вот так? Разве что у Джонатана Свифта в воспалённом бреду. Нет, все эти животные - они умнее. А собака должна всегда быть слева от боготворимого ею хозяина - если вы дрессируете себе надёжного бойца, а не нюню какую-то, типа чау-чау. Говорят чау-чау умные. Говорят. Но кусаться-то они толком не умеют. А из всех животных только обезьяны, падлы, посылают на бой молодняк - защищать геронтократию. В волчьих стаях дерутся взрослые, а молодняк, визуально перенимая опыт и драйв, лишь наблюдает изнутри плотного кольца ощетинившихся загривков. Пошпионьте за стаей городских бродячих собак - как они нападают на пьяного слесаря-водопроводчика. Не-е-ет, он оказался знакомым с их повадками - и быстро возглавил стаю. Скоро эти собаки начнут вести себя совсем по-человечески - посылать на бой молодняк, охраняя геронтократию, возглавляемую молодым ещё, но уже спившимся бывшим слесарем-водопроводчиком, нашим Маугли наоборот.

Конечно, глупое эссе - да и фильм документальный лучше сделать как исследование лишь о том, почему у мусульман собака считается грязным животным. Но эссе это сойдёт для читателей того времени, когда нужны эмоции, а всё рациональное уничтожается топорными нанотехнологиями с помощью мегатехнологий. Встроены эти нанотехнологии людям в бошки - не те бошки, которые курят, а в обычные, хомосапиенские - вот, и встроены эти железки туда навроде микрочипов. Железкой наружу, но можно волосами закамуфлировать, если не лысый от рождения в пробирочке. Мегатехнологии выражены в обработке всех наночипов одним спутником за раз. Спутников много, их контролируют мегароботы, венец творения общемирового ВПК. А сейчас идёт борьба глупых наций за лидерство в производстве первого робота, умеющего учиться на собственных ошибках, то есть, фактически - рядового железного гражданина, умеющего взять власть над собой в свои собственные руки. Типа робота Бендера из "Футурамы" Мэта Гроунинга, создателя "Симпсонов", который - робот, а может и Мэт - всё время бухает и мечтает убить всех человеков.

Так, когда ноша власти над собой ослабевает и искусственное сознание расширяется - роботовый компьютер сам собой апгрейдится, наливаясь невидимой нанокровью и становясь нечеловечески, это понятно, жестоким, поскольку не знаком с миром боли. И вскоре остаётся уповать только на человеческий фактор - со скоростью света перелистывая Бредбери, Кларка, Воннегута и Андрея Платонова в поисках той самой микросхемы из двух букв. Я думаю - из трёх, вот где их ошибка.

Вспоминал я и подмосковные собачьи бои, про которые снимал для французов документальный телефильм, размышлял про амфетамины в собачьем корме. Про новую генерацию бездомных собак, которые умеют безошибочно пользоваться городским транспортом в огромных мегаполисах. О том, скольких спасли собаки во время разных цунами и землетрясений, о том, что военные обычно усыпляют служебных собак после восьми лет, так как они изнашиваются, а пенсия им не предусмотрена, разве что за свой счёт. И что с парада Победы в сорок пятом прямо с Красной площади собаки-сапёры и прочие служебные псины - не нужные больше в таком количестве вооружённым силам народа-победителя - отправлялись сотнями героических морд в виварии и на мыловарни.

Настоящая собака должна уметь постоять за себя, а если придётся - то и убить любого, кто покусится на её свободу. Но она изначально несвободна - не то что дикий кабан. Когда моя последняя собака умирала от саркомы кости задней лапы - лапу ей отрезали, но метастазы угодили в горло - я до самой смерти от усыпляющего укола угощал её лучшим обезболивающим, добрым "паровозом" анаши в сухие и горячие чёрные ноздри. В прочих препаратах ветеринарные мудели нам отказали, ну да что поделаешь. Когда усыплённая собака умирала на даче - с ветки сосны упала мёртвая ворона. Их похоронили в одной яме, вырытой лопатой в ближайшей лесополосе. Хотелось сжечь - но не хотелось никого шокировать. Пусть черви не голодают.

Страх смерти заставляет людей верить хотя бы во что-нибудь - но, лишённая любых ощутимых данных, глупая вера эта с утекающими годами превращается в голимую агрессивность. Домашние животные и дикие люди - это нормально. Дикие животные - тоже хорошо, если забыть о существовании цирков и зоопарков. Но домашние люди - это просто какой-то пиздец всему. Всё у людей пошло вкось, криво и наоборот - и всё из-за какого-то страха смерти. Почему всё-таки собаки и свиньи - грязные животные для мусульман. Что это значит - грязное животное? Почему христиане отказали животным в этой концептуальной душе, которую за каким-то хером приписали человеку? Почему христиане не пускают женщину в какой-то там алтарь? Почему некоторые объединения мусульман так неуверенны в себе, что постоянно хотят навязать свои психозы окружающим? Почему у христиан нет обрезания, а у иудеев оно есть, и гораздо в более раннем возрасте, чем у мусульман, что здесь ноу-хау? Почему и те и другие стараются обернуть платочком голову женщины? Нет смысла всерьёз обдумывать этот детский сад. Зачем родители отдали меня ребёнком в музыкальную школу, где я семь лет оттарабанил на фортепиано, по три раза в неделю и по два часа дома каждый день? Для общего развития, благодарю.

Всю жизнь я пытался докопаться до истины. С самого рождения, как только начал хоть что-то осознавать, главной моей мотивировкой было осознать истину. Но в какой-то момент этот мой внутренний, он же психофизический, инструмент, настроенный только на истину - а на всё остальное ведущийся по инстинкту вибраций, от слабой к сильной, и так бесконечно, как кошка мучит мышь, несмотря на все слёзы тяжёлого в быту плюс глухого учителя Циолковского, видевшего большие надписи в вечерних облаках под Калугой, из трёх огненных букв - понял что надо, а что не надо замолчать. Так инопланетяне салютуют прозревшим.

И теперь, подобно всему в этом никаком подлунном мире, моя частная истина была амбивалентна, не содержала в себе оценки и не стремилась к таковой. Она была так же естественна, как всё живое - и даже выдерживала дважды антиэнтропийный спектр вибрационных порабощений.

Так я лежал в палатке, курил сигарету, пока никого вокруг не было - спецназовцы наверняка должны были вести борьбу за свежий воздух - и ни о чём таком не думал, чтобы с кем-то вообще по жизни конфликтовать. Покамест я на свободной территории - сам в себе. Здесь я абсолютно свободен, даже если парюсь. Даже если о тебе, моя любовь. И я всегда был на этой территории. Так что и без тебя бы запарился, не преувеличивай моё психическое здоровье. Почему кто-то где-то страдает, если мне хорошо? А ведь всё бы могло быть проще - если бы не этот чёртов наоборот. Я ведь знаю, что одно не может быть не связано с другим - но их то всех куда как больше. Мне всех, извините, не потянуть. Пусть сами раскинут мозгами. Как умеют. Как завещал великий Плейшнер. Под музыку Таривердиева взять, и, не скупясь, в миг обрести волшебные возможности, о которых много знает Берс, и полететь чистым облаком к родному дому. Сдохнуть, что ли?

Конечно, я дезертировал бы с любой государственной, межнациональной, буржуазной или религиозной бойни. Разве что если бы только анархисты-партизаны не воевали с какими-нибудь ну совсем явными козлами - тогда бы я не дезертировал. Но всегда в войне какая-нибудь причина найдётся конкретно для тебя - и если ты был поблизости, то можешь даже и пулей оказаться внутри, и стать самой войной. Как подумаешь, сколько цепочек тянется, кого можно было бы защитить - и ты уже на одной из воюющих сторон. Было бы оружие, это обязательно. Как завещал великий капитан Ахав, никогда не штурмовавший дикий город Грозный.

Был, да и есть, такой импортный доктор Гроф, по методу которого я однажды практиковал на Новом Арбате, в конце восьмидесятых прошлого века. Бывший советский чешский доктор, после запрещения в Чехословакии опытов с ЛСД эмигрировавший из Европы в Америку, а после запрещения и там своих экспериментов с тем же самым - по лечению алкоголиков и травмированных Вьетнамом военных приёмами лизергиновой кислоты под строгим врачебным надзором в специально оборудованных местах - доктор Гроф перешёл на какие-то шаманские техники, названные им голотропным дыханием, интенсивно, лёжа, под техно-музычку. И потом разбор полётов, если вставило. А вставляло.

Это дыхание я раз семь и практикнул - под надзором медиков, как мне мерещилось в депрессии, с Лубянки, но после оказавшихся простыми научными евреями, эмигрировавшими затем в Израиль и открывшими там свою клинику лечения антиарабских неврозов. Были у меня и видения под этим голотропным задыхательством, но ничего такого - другие пациенты на разборах рассказывали в десять раз интересней, мне стало даже обидно за свою творческую натуру. Это был как раз период моего активного стихоплётства, семнадцать лет. В своих видениях я один раз был Цезарем в Риме, и тупо смотрел, как меня приветствуют идущие на смерть придурки гладиаторы. "Архип! - кричали они по-русски, - Идущие на смерть приветствуют тебя!" Ну, и ревели же они, бычары! Помню мысль - я их не уважаю, это пушечное мясо, готовы резать друг другу глотки не из-за чего, хорошо хоть я один среди этих баранов есть такой. Такой вот скромный обычный Цезарь.

А потом какой-то мудило довольно сильно тюкает меня в спину какой-то болезненной, явно железной и острой, херовиной. И я, как бы умирая, ничего больше не произношу, а только слышу с арены звуки гладиаторской пизделки. И думаю: "Ну что за мудак?!!" И как бы умираю - а на самом деле просыпаюсь, на отходняках от избытка кислорода в мозгу. Арбатский кислород - он тот ещё, так надышишься им, бывало.

В общем, я тогда стал на какое-то время нормальным - проколол себе ухо и вставил в него большую английскую булавку, побрился налысо и наклепал на кожаную куртку много заклёпок. Целый год у меня была нео-панк-группа "Обрубок Челубея", в которой мы с друзьями пели матерные песни собственного сочинения, и всё время пили по Сокольническим дворам и подъездам самогон, выгнанный из дешёвых конфет.

Наше песенное творчество сигнализировало о скором завершении нефтяного периода на планете спящих кретинов, с их сверхзвуковыми самолётами и подводными гробами с ядерными реакторами и боеголовками, созданными другими кретинами-биороботами из, опять же, ВПК.

Но меня лично преследовал контроль изнутри микросхем, предсказанных древнесанскритской телегой "Вишья-Пурана", что ли, которая обещала неминуемое мстительное возвышение офицеров-кшатриев над идеологами-брахманами, когда последние слишком жиреют в своих набитых златом башнях, высоко довлеющих над психикой обывателя. Эту телегу моё сознание поступательно воплощало от первого путча до нынешней Чечни. В которой я в сей момент пребывал. Пребываю. Скоро День Независимости. Вспоминаю, как пребывал - и вот я там. А сейчас вообще нигде. И что было - то быльём поросло, и мой сурок в бурьяне неживой лежит.

Хрен с ним, с сурком. В нынешнем раскладе Путин представлялся мне как бы шпионом кшатриев среди брахманов, призванным сохранять равновесие до созревания критической массы. Сурок охранял Штирлица из-под земли - так ведь, кажется, гласит народная легенда. За это его и убили и скинули в бурьян, как Чаушеску. Да ещё и с супругой, сволочи - но наш сурок был профессионально холост. Не успел обзавестись - потому что не надо было подзаводиться не на тех. Вот и убили.

Далее - общий переворот в сознании людишек, расцвет информационно-идентифицирующих устройств, мобилизация всех существ в едином порыве дуального мира, мечтающего об очистительном апокалипсисе. И чтобы офицеры КГБ обязательно подскакивали ко всем либо верхом на огненных конях либо на носилках, влекомых трансгенными мутантами-зомби.

В завтрашней битве шизофреников смогут выжить только сегодняшние параноики - так говорят в далёком Вашингтоне. И ничего при этом не делают, будто совсем страх потеряли - или обманывают всех нас, глупых обезьян и мудачьё?

Но моя личная паранойя - это вообще нечто из ряда вон выходящее. Любимая женщина меня подлечила, как умирающий косяк - и теперь я могу зажигать ещё довольно долго, судя по ощущениям. А было это так - в тот год мы с тобой, моя любимая, жили на улице Нагорной, где-то с февраля по май. И вдруг - нет, не вдруг - в мае жёстко расстались и оба свалили с этой ставшей нам ненавистной квартиры. Два месяца я не видел тебя, был в паранойе, глушил себя алкоголем и наркотиками, ложился в психушку и ни на мгновение не отвлекался от самоанализа. Какой невроз поразил психозом моё сердце? Какой демон в нём жил и живёт, то спит, то просыпается? Почему я хочу уничтожить всё самое светлое и хорошее, что есть на земле?

На тот момент мы с тобой, моя любовь, были вместе всего лишь полтора года. Мои изыскания в твоём греческом комплексе Психеи начались с того самого дня, как мы влюбились друг в друга с первого взгляда - "мы" это так решил я - и стали вести совместную партнёрскую жизнь. В начале нашей связи я рванул ко всем богам и демонам - меня попёрло развивать свой дар покорителя мира. Чтобы бросить этот мир к твоим ногам. Нужно тебе это или нет - меня не трогало ни внутри не снаружи. В общем, я думал только о себе. И забухивал, бил кулаками об стену, не зная, что сказать.

С оставленной без отца совсем моей тогда маленькой дочкой и бывшей женой я виделся редко, так что мы с тобой были полностью предоставлены сами себе. Вместе работали на телевидении, вместе ходили по кабакам, вместе ездили в Ялту, жили у твоих родителей, где опять же вместе ходили по кабакам и дискотекам. И постоянно курили. Каннабис был надёжным защитником нашей связи - сглаживал углы, позволял изящней танцевать в нашем грубом пространстве глупой страсти, умница.

Как долго один человек может абсолютно зависеть от другого? Неизвестно. Человек в своём сердце меняется так же часто, как и на клеточном уровне, остаются только стойкие общие привычки - основа любой кармической связи. Вроде секса, наркотиков, создания книг, кинофильмов и картин - а также совместного воспитания детей. А чего их воспитывать - они и так веселей и круче нас, эти дети-индиго. Мы им по фиг.

А тем временем, тогда, в том феврале, ещё без детей - мой невроз Психеи развивался своим чередом, перерастая в психоз. Я всё больше зажимал и ограничивал тебя. Требовал от тебя отказаться от себя, вложив всё в меня - обещая взамен растворение нас обоих, целиком, со временем. Я клялся, что в этом случае, однажды, где-нибудь, когда-нибудь, в момент оргазма наша пара растворится в радуге - от нас останутся только волосы, ногти и моя серьга с черепушкой.

Итак, мы были вместе. Но не одним целым - мы же взрослые люди, хотя я слишком поздно об этом узнал. Я был здесь, ты была там - а для тебя это было наоборот. Это сводило меня с ума. В результате на Нагорной у меня и случился приступ белой горячки с последующим твоим мною подлым избиением.

Ты всегда была от меня слева - только потом я понял, что меня ведь так научили на собачьей площадке ДОСААФ, что животное должно быть слева. Сколько ты не тёрлась о мою правую ногу - оргазма не было. Бессознательное всегда слева - там ему круче. А нам страшнее - потому что справа мы вроде как защищённые. Также важно и воздействие магнитного поля планеты, а то ёбнешься и забудешь сам себя.

Как говорит Берс с буддистских высот, на абсолютном уровне пол и индивидуальность напрочь отсутствуют. Ну и хер с ними, не в этом дело. По мне, так абсолютный уровень без относительного - блеф, концепция, запарка для маломощных. На хуй был бы нужен абсолютный уровень, если бы - в каждый момент бесконечного рождения и смерти вселенной, вдоха и выдоха, мощной половой фрикции, будто в последний раз - не было бы кайфа его восприятия, обнажено светящегося на невменяемом мгновенно исчезающем контрасте типа: "Ага?!" Понимать тут просто нечего. Или типа: "Ага?! Да неужели?! Ни хуя себе... Пи-и-издец!!!"

В таком примерно ритме у нас всё и функционирует, без начала и конца. Всё остальное - это уж кто как договорится, по любому.

- Только ты точно знай, что я могу раствориться в любой момент... - сказала ты мне под нашим первым совместным ЛСД.

Но сказала как-то мимоходом. Я в тот момент был больше озабочен наблюдением твоего лица, менявшего формы, превращаясь в вереницы внеземных существ, козочек и других животных. Причём всех, почему-то, с рогами. Эти добрые бесенята и козочки - мне показалось, глуповатые, но как скоро я убедился, что все наши оценки так называемого внешнего относятся исключительно к нам самим, до наоборот - козочки и бесенята высшим образом смеялись, наслаиваясь друг на друга. Твоего обычного лица было не увидать. Вот я и не придал значения тем словам - подумал, что это что-то об имидже. Ну не кретин? Надо было уже тогда начинать становится человеком - не было бы и всех последующих рубцов на сердце, связанных с тобой. Но за счёт рубцов сердце-то расширилось - так что прости, уж, что принял тебя за анаболик...

Я считал себя твоим хозяином и считал в праве тебя дрессировать. Мисс "Ялту-95". Вот я говно. Недостоин даже гадом называться.

Древний китайский военный мыслитель Сунь-Цзы не раз говорил о том, что конфликт жизненно необходим для роста и развития человека и общества. Будучи руководителем, вы должны понимать и безоговорочно это принимать. Если вы не понимаете сути конфликта, то не должны командовать людьми, руководителем которых себя считаете.

Но меня любая херня ранила острее раскалённого ножа в трепетное сердце. Хотя не надо преувеличивать - никто не может знать, что такое раскалённый нож в сердце. Это высшее знание.

Конфликту предшествовал кризис. Я бросил обе своих телевизионные работы и скоро остался без гроша - за квартиру платить было нечем, а марихуана требовалась каждый день, так как я сочинял киносценарий, на который поставил всё. Его якобы ждали на "Мосфильме" некоторые широко известные пиздоболы. Я видел в своей голове только свой первый полный кинометр, после которого я уже конкретно начну швырять к твоим ногам весь мир.

А ты - вместо того, как я считал, чтобы меня поддерживать - затусовала с неизвестными мне девчонками и парнями, нашла какую-то мелкую рекламную работу, стала приходить домой всё позднее и позднее, и как-то вообще почти не пришла. Лучше бы не приходила пару недель. Хотя теперь уже неизвестно, что кому лучше или хуже. Ничто не слишком.

В ту ночь я ждал твоего звонка, вливая в себя водку с апельсиновым соком и выписывая кульминационную сцену убийства в убогом своём киносценарии. Анаша моя, предательница и падла, закончилась ещё позавчера.

И вот так вдруг мне резко сорвало башню - когда ты пришла среди ночи. Я тебя избил ладонями по щекам, от избытка чувств - а ты убежала в ночь и попала в милицию. Я бегал с ножом вокруг дома, потом вернулся домой и забылся злобным сном урода.

Проснулся я оттого, что в окно вошёл бес в телогрейке, кепке и с гаечным ключом. Присел рядом со мной на кровать и долго рассказывал мне, какое я чмо, и чего я вообще хочу, если я такая тварь. Говорил он очень добрым голосом и был похож на какого-то голливудского актёра.

Ко мне и раньше заходили через окна высоких этажей видимые существа, типа тех двух весёлых эсэсовцев на улице Докукина или колдунов в капюшонах на Пилюгина - но это всё было под грибами, не под водкой. Белку я до этого случая схватывал всего один раз, в десятом классе, на майские, от технического спирта - другого в тот раннеперестроечный год у московских школьников не было.

Я ему не перечил, этому пришельцу из моего подсознания. Это был твой защитник - мужик, что вошёл в окно. Я включил на магнитофоне санскритскую мантру, отгоняющую смерть, и мы её вместе с удовольствием прослушали. Он уже ничего не говорил.

Под утро мой мамлеевский водопроводчик растворился, сказав напоследок:

- Мне не нужно, чтобы вы ко мне хорошо относились - я хочу, чтобы вы к себе хорошо относились. Этого мне достаточно...

Я ничего не мог сказать, только понуро кивнул и тут же забылся тяжёлым, но уже не таким злобным сном, выпив предварительно грамм сто водки, чтобы не помереть от спазма сосудов в жизненно важных центрах моего тщедушного тельца садиста.

А ты ушла. Я бы тоже так поступил. С концами. Никакой связи - где ты и что с тобой, я не знал. Меня два месяца точила изнутри чернуха и изнурительный пьяный целибат, целых два месяца - до того самого знаменитого московского урагана, когда повалило рекламные щиты, деревья, и убило нескольких людей.

После урагана я тебя нашёл и ты ко мне вернулась и - слава Земле и Небу - мы снова стали жить вместе. И я надеялся, что мы перевернули ту позорную страницу нашей дружбы и партнёрства. Но, как известно, мужчины по природе своей радостнее, и потому они забывают - а женщины мудрее, и они помнят всё и всегда. Хотя, может, это только внешне - а внутри всё как раз и наоборот? Может, ты всё уже и забыла - раз я оказался такой злопамятный? 13.  Пока мы обедали в столовой, военврач Старина Хэм рассказывал всем, как он попал в отряд - по рекомендации своего бывшего тестя, важного полковника из министерства по чрезвычайным ситуациям. И как ему нравится в Чечне искать свой характер и психотип. Что в переделках он был уже не раз, и раненых под пулями обрабатывал точно и в срок - хотя никого вокруг серьёзно покамест не ранило, не говоря уже о худшем. Была одна история с ранением Акулы в задницу осколком ручной гранаты - но она, по словам Хэма, достойна более подробного рассказа, за рюмкой какого-нибудь шнапса, и рассказу этому желательно звучать из зубатых уст самого Акулы.

Потом доктор ещё что-то процитировал по-французски, с выражением - я уловил лишь "ма женераль" - но переводить не стал. Потом мы отправились за второй порцией перловки с тушёнкой, что было в рамках здешних обычаев, хотя и касалось только офицеров.

Зато рядовые-срочники действительно занимались одной хозобслугой и потому на опасные задания не ездили. Вообще не покидали Ханкалу, забрасываемые и вывозимые туда тыщами, на вертолётах и грузовиках. Ещё им перепадали пинки за нерасторопность.

Подписать контракт и остаться в отряде можно было, по словам доктора, в любой момент - но чтобы ездить со всеми на боевые операции, надо было ещё не один месяц тренироваться, в промежутках продолжая выполнять хозяйственную работу, но уже в более высоком статусе, шлифуя боевое своё эго. Отцы-командиры внушали бойцам мысль, что, мол, ходить под чеченские да арабские пули, с оружием в руках, эту почётную обязанность, мол, надо ещё заслужить. Кто-то ведь должен остановить агрессивную доктрину - по-мужски, рискуя жизнью? Лучшие из лучших. Так всегда было - и с этим не поспоришь.

Доктриной этой было здесь пропитано всё - из-за каждого угла смотрело тебе в лицо психическое средневековье. То самое, за которое в далёком Амстердаме был сражён арабской пулей - смелый и талантливый дальний потомок известнейшего одноухого живописца, любителя семечек - кинорежиссёр Тео Ван Гог. Знать бы подробнее - что же это за доктрина такая, которая мучает женщин и жаждет убивать за не те слова и картинки? Уничтожающая древнейшие памятники цивилизации вроде гигантских каменных Будд в афганском местечке Бамиан. А современный Пакистан был буддийским королевством Уддияна, покуда туда не пришёл ислам. Такая религия. Впрочем, не одна она такая. Она, по крайней мере, честная. На то она и всемирная. Не прячется. Видно, что с ней и как. Особенно, когда они друг друга взрывают вместе с мечетями - то есть, ещё сами не разобрались. Шииты, сунниты - там у них спор произошёл по словам, чьи правильней - недальновидны и чуть что взрываются и других с собой взорвать норовят. Молодые они ещё, горячие - особенно когда американские негры мусульманятся. Каша в голове - пророк на пророке. Если б не рэп с крэком - давно б Америке кирдык. Упрощение, конечно. Белое воинство тоже умеет быть брутальным - да и ещё побрутальнее, чем думают некоторые, не читавшие настоящих книг.

Ну, да хрен с ними, с книгами - не в них дело. А вот оказаться в тени в этот жаркий полуденный зной, и вволю напиться чая с колотым сахаром, плотно набив пузо простой и сытной солдатской пайкой - что могло быть лучше? Прочие работники нашей съёмочной группы совершили тот же нехитрый ритуал, что и я - обожрались и разморились. Потом мы пошли в нашу палатку - а доктор ушёл к себе в машину "скорой помощи" с кирпичами вместо колёс, пообещав заглянуть вечером на гостеприимный огонёк.

- Будем вместе против Блаватского спорить? О смысле жизни и смерти, да и вообще... - сказал Старина Хэм лично мне, - А то я один не справляюсь что-то в последнее время... Логичный он стал какой-то, нечеловечески... После курсов академии генштаба, что ли? Нам, военврачам, этого не понять... И не принять...

Потом нас встретил Акула, и в двух словах рассказал, что командир для интервью будет готов минут через пять-десять.

- Кстати... На зачистку завтра поедем. На рассвете... Группу крови своей, я надеюсь, каждый знает? Ну, форму то вам мы подберём... Но мало ли что... - загадочно подмигнул Акула.

Я машинально кивнул.

- Я не помню свою группу крови... - задумался Зюзель, - То ли первая, то ли четвёртая...

- А я никогда и не знал, - сообщил Берс.

И мы всей ватагой снова пошли к командиру, в беседку при вагончике - всей гурьбой, так сказать, дубль второй. По дороге я назвал всё это про себя - путешествием от мира сего через не от мира сего к миру сему. И тут же обозвал себя демагогом и пафосным недоумком, страдающим к тому же речевым недержанием. Фактически признал себя Гитлером - хотя и без усов, воли к власти и сексуальных перверсий. Если бы лечащий врач Гитлера заменил ему амфетамины на каннабинол... Если бы Ницше курил гидропон - не сошёл бы он с ума, и вряд ли возглавил бы колонну дружно идущих на хуй недоумков.

Если бы Шопенгауэр на первой же лекции в ихнем бундесовом универе вышиб Гегелю его завиральные штудии из мозгов, вышиб чем угодно... И ещё много кого следовало бы поприжать... Но и всё равно ничего бы не случилось такого, что бы не случилось. Слишком многим по настоящему интересно то, что происходит - а все психи, вроде гитлеров и сталиных и наполеонов, так это просто зомби массовых ожиданий и опасений биомассы. Это прекрасно знал и чем-то сильно обидевший православных попов Лео Толстой, со своими вечно пленным солдатом Платоном Каратаевым и опиушницей Аней, так и не дожившей до изобретения кинематографа, хотя и встретившей прибытие поезда.

Ну, а командир отряда спецназа внутренних войск "Ярило" был ярким представителем иного мира - относительно, по крайней мере, нашей съёмочной группы. Может быть, это он будет нашим проводником - а может быть, это мы будем его проводниками в то самое не от мира сего. Волшебный мир искусства тут всех нахлобучит. Есть же у них такое поверье - кого фотографируют или снимают, тот долго не проживёт. Но верят в него немногие - каждый десятый, от силы. А остальные копят, копят, и вдруг раз - трах-та-ра-рах! - что-то случается, и у всех массовый психоз и повальное дезертирство. Выдирание фотографий из личных документов. Сжигание фотографий себя и своих любимых. Клятвы никогда и ни при каких обстоятельствах больше в жизни не фотографироваться и не сниматься на видео. Откуда я это знаю? Да я лично это переживал, причём не раз и не два. Да в каждом реабилитационном центре...

- Солнце уйдёт, пока все будут шариться! - выругался Зюзель.

Иными словами, всем пора было уже придти в себя и начать работать.

Это уже они снова установили свои треножники и камеры, а я расселся за столиком в командирской беседке - рядом с двухметровым офицером с добрым лицом приколиста панславянского типа. Я сразу идентифицировал его, как поручика Блаватского - и не ошибся. Перед ним стояла тарелочка с варёными яйцами и миска с редиской, огурцами, помидорами, зелёным луком и листьями салата.

- Здрав будите, други! - поприветствовал нас Блаватский, подняв правую руку в индейском жесте приветствия, - Угощайтесь, витамины. Взрослым и детям.

Мы пожали друг другу руки. Я угостился редиской, Зюзель огурцом, Берс тоже взял себе каких-то даров природы. Из командирского домика вышел замполит.

- Командир решил автомат не брать, - сказал Акула, - Считает, что это нелогично. Мы на территории военной базы. Нам ничто не угрожает.

- Без разницы... - махнул рукой Зюзель.

- Интервью снимаете? - спросил Блаватский, - Имейте в виду, Платоныч у нас непробиваемый позитивист-формалист. Так что спрашивайте его прямо в лоб.

- Предупреждаю, с ним разговаривать бесполезно, - сказал Акула, кивая на Блаватского, - Сатану переспорит и обратно в ад отправит.

- Сатана есть сомнение духа в себе самом, - сказал Блаватский, с хрустом откусывая огурец.

- Как будто ты сам в том году в Москве не прописался... - слегка обиженно сказал Акула, - А сатаны никакого нет. Ты сам мне это доказал. Забыл?

- Это у бойца спецназа нет сомнения духа в себе самом! - засмеялся Блаватский, - А у духа есть сомнения бойца спецназа в себе самом. Так и воюем. И кто из нас после этого сатана?

- Слушайте, - спросил я, вспомнив психологию Старика Хэма, - А вы тут не становитесь случайно каждый тем, чем он больше всего не хочет быть?

Задуматься над моими словами Акула и Блаватский не успели, потому что из домика вышел командир. В руках он держал автомат. Этого никто не ожидал.

Зюзель посадил командира на ту же ступеньку, что и в прошлый раз. Потом установил на него микрофон-петличку, и интервью началось.

Честно говоря, на второй минуте разговора я перестал отслеживать нити смыслов. Просто растворился в простых и честных рассуждениях командира. Из рассуждений я понял, что предмет их туманен, неясен, и настолько скрыт, что сами языковые структуры противятся дешифровке сих военных тайн.

Когда основан отряд, какие задачи выполнял, какие задачи выполняет, скольких представили к награде, из них посмертно, что запомнилось, что за характеристики превалируют в выучке бойца спецназа, как проходит его психологическая подготовка - и ни слова про деньги, бытовуху, социалку, военную чернуху, пленных, пытки, триппер, санитарку тётю Аду "три креста", коррупцию и пьянку с наркоманией. Ждать от него откровений в стиле окопной правды такому волку как я было бы недальновидно - в его голове и стиле самовыражения наличествовали специальные фильтры, как древние, так и новейшие. По этой части он был окопавшийся дока.

По линии "Внутренней Ичкерии" мне желательно было допросить этого формалиста Платоныча на тему снов и всяких бессознательных проявлений той внутренней неиссякаемой гиперответственности, благодаря умению справляться с которой он и занимал свой высокий пост центуриона, отвечая за некий животрепещущий паззл судеб человеческих, смысл существования коего паззла был как бы окутан плотной эзотерической дымовой завесой. Я сразу понял, почему правую руку командира называют поручиком Блаватским - это была оборотная сторона медали. Не запутаешься - хотя очень бы хотелось, тем более на войне. А уже не запутаешься - минус на минус.

- Вы можете себе представить, что приехали в Ичкерию как турист, вместе со своими внуками, чтобы на предоставленной специальной фирмой точной копией военного джипа наших сегодняшних времён посетить диараму Шали, сохранившиеся руины и зинданы времён боёв за Ведено и, само собой, город Грозный, с самым высоким в мире монументом людям всех национальностей, погибшим за... что? - задал я последний лобовой формалистский вопрос.

Командир задумывался, и в то же время давал Зюзелю время для удачного ракурса.

- Я каждый день думаю о смысле слова "долг"... - сказал командир, и похлопал автомат по загривку, - И каждый день прихожу к одному и тому же выводу. Делай что должен, и будь что будет. Это придумал не я. Этого вообще нельзя придумать, что кто-то где-то кого-то должен раз и навсегда остановить. Пусть даже ценой собственной жизни. Но так устроен этот мир. И пока я жив - я буду делать то, что должен.

- Стоп! - сказал Зюзель, и выключил "Конвас" - Снято!

- Уф... - вздохнул командир и вытер платком пот со лба, - Заебала жужжать эта ваша хуёвина!

Было понятно, что слегка раздражён он был не этим жужжанием, а своими излишними умственными усилиями.

- Да просто как-то слишком тихо тут у вас! - заявил на это позитивный Берс.

- Тихо? Вы ещё услышите ночью, САУ, - вмешался Акула, - Самоходная артиллерийская установка, ведущая тревожащий огонь. Залп каждые тридцать секунд. Они отсюда всего лишь в километре. Я первую неделю, как их туда поставили, вообще спать не мог. Земля трясётся.

- Поп на курице несётся... - усмехнулся Блаватский, чистя очередное неоплодотворённое варёное куриное яйцо, символ жизни, как Де Ниро в "Сердце Ангела" Алана Паркера.

Сколько раз я смотрел пинкфлойдовскую "Стену", снятую тем же гениальным Паркером? Пятьдесят? Сто? Сколько выпито и выкурено под неё - и столько же, когда недавно умер безумный алмаз Сид Баррет. Чечня - вам бы здесь побывать. Продюсеры наши ещё ведь и рок-оперу забабахают, про Чечню, типа "Баллада о талибе". Пел же писклявый Витас "Родина моя Беллорусия - песни партизан, звёзды да туман" на последний юбилей победы во второй мировой?

- И кого он тревожит, этот огонь? - спросил Берс, кажется, про тревожащий огонь от самоходных артиллерийских установок.

- Он тревожит духов, - ответил Акула, - Кого ж ещё? Ну, ещё животных в горах. Разведчик наш там почти всё время ползает, обнаруживает тайные тропы, наносит координаты. Наблюдает пару суток и засекает ночные передвижения. Наносит координаты на карту. Ну, вот они по ним и тревожат своим огнём...

Мы вернулись в палатку.

- Нормальное интервью получилось, - похвалил меня Зюзель, - Ладно. Парни, я пару часиков вздремну. Мне надо всё обдумать.... Хер поспишь в этом Моздоке - сплошное комарьё... А то нам ещё вечером предстоят долгие разговоры за знакомство... Я лично видел, как Акула посылал за выпивкой какого-то исполнительного парня.

- И доктор обещал зайти... - добавил я.

- Предстоит первая проверка связи, - подытожил Берс.

Зюзель плюхнулся на койку и через три минуты уже храпел.

Берс присел на стул и погрузился внутрь себя. А я решил почитать книгу, лежащую на койке поручика Блаватского. Книга была аккуратно обёрнута в газету "Красная звезда".

Это оказалась, как и обещал Акула, "Тайная доктрина" госпожи Блаватской, которую я не перечитывал лет эдак с восемнадцати. Я разыскал свою любимую главу - про офигенные цивилизации махоньких лемуров и атлантов, что были под три метра ростом, как бы ни скрывал эти окрыляющие тайны заговор мелкобуржуазных археологов. Шрифт книги был сверхмелким, как и положено любой тайной доктрине. Я углубился в чтение. Вскоре мои волосы встали дыбом, я закрыл книгу и понял, что нахожусь совсем не там, где мне диктует мыслительная привычка. Дальнейшего рациональный аппарат левого полушария мне расшифровывать не стал, а правое вообще замкнулось на себя, требуя хотя бы пятки каннабинола.

Берс курить отказался, так что я забил маленький косячок и отправился на воздух. Курил, и наблюдал тренировку бойцов.

Выглядела тренировка следующим образом. Боевая машина пехоты ездила туда сюда на пятачке в пятьсот квадратных метров. На броне сидели пятеро бойцов с автоматами, а на башенке примостился какой-то парень в тельняшке, провозглашающий наличие фугасных вспышек то справа, то слева. Машина тогда резко тормозила, а бойцы спрыгивали с неё и укрывались за бронёй, собираясь слаженно противостоять вероятному противнику.

Одному крепко сбитому невысокому пареньку его сосед в прыжке заехал прикладом по подбородку и, возможно, выбил зуб. Я со своего бруствера это заметил - ещё секундой назад не заметил бы, поскольку закуривал "пустышечку" - но всё-таки заметил. Это происшествие за собой ничего не повлекло - все продолжали спрыгивать. Паренёк периодически щупал рукой рот - может, проверял, шатается его ли зуб. И если его нет - может, шатается соседний от выбитого. А может, и всё у него было с зубами в порядке - так, слегка губу расквасил, о приклад товарища.

Потом, примерно через час, бойцам было приказано идти в баню - а Зюзель и Берс вышли из палатки и пошли снимать, как этот же парень в тельняшке - командир той группы, что училась спрыгивать с брони - отрабатывает на специально оборудованной площадке удары ногами и руками по обитому матрасами деревянному столбу.

Парня звали Гоги, он был московский грузин в третьем поколении. Ещё он у Зюзеля в кадре прикольно метал в специальный деревянный щит ножи, штыки и сапёрные лопатки. Зюзель, стрекоча "Конвасом", брал свои крупняки, а Берс со штативом и "Бетакамом" бегал вокруг и старался, чтобы солнце было у него за спиной.

Потом съёмка закончилась, пришёл Акула и позвал нас в баню. Баня представляла собой огромный брезентовый тент, с предбанником и непосредственно парной. Пар шёл от кипятка, льющегося сверху из трубы с десятками краников. Надо было заскочить под кипяток, потом выскочить, намылиться вслепую в клубах пара, заскочить снова, смыть мыло, и опять выскочить, после заскочить опять, смыть остатки мыла, и потом уже идти вытираться обратно в предбанник, к оставленной там одежде. Не баня, а какая-то запара - хотя с чистотой и не без бодрости. Кипяток не оставлял времени на глупые мысли о мужском братстве по оружию. Мылось одновременно человек двадцать, по пять минут - потом другие двадцать. Многие перепутывали свои командирские часы. Военврач свои вообще потерял.

- Спиздили мои часы, гандоны свиные... - сказал на это Старина Хэм, - Мюжик а ля рюс...

Берс кинул на пол круглую железку достоинством в рубль или два и прочёл какую-то особую мантру.

- Где вода, там наги... - негромко объяснил он мне, - С ними надо дружить.

Из его прошлых лекций по тибетскому ламаизму мне уже было доподлинно известно, что нагами в Тибете называют энергетические сущности воды и земли. Обычно их изображают со змеиными телами. Они любят монетки и всякие драгоценности, чем их и подкупают хитрые товарищи. Иначе может прорвать канализацию, залить подвал, захерачить наводнение, обрушить дом. Если же дружить с нагами - можно запросто найти клад. Берс в Москве повсюду и всегда разбрасывал монетки - в каждый фонтан, на станциях метро, во все строительные котлованы и даже на цветочные клумбы, которые он называет мандалами. Берс часто находит деньги, небольшие - то сто, а то и пятьсот рублей, иногда мешок цемента, иногда почти новый прикольный рюкзак, висящий на склонившейся к воде ветке дерева. Теперь вот и духам Чечни предстояло прочувствовать и принять всю мощь от его разбрасывания монеток...

Ужин отличался от обеда только тем, что садившееся солнце, наполовину уже спрятавшееся за горным хребтом, волшебно окрасило в тёмно-красный свет низкое чеченское небо и лиловые тучки. Тоже мне невидаль...

Я и замполит Акула гуляли по лагерю, пока в нашей палатке прибирались и накрывали на стол несколько салаг-срочников. Берс и Зюзель где-то снимали закат красного чеченского солнца за фиолетовые кавказские горы. Неподалёку прошёл доктор Старина Хэм и помахал нам рукой, в которой были зажаты цветные картонные коробки с какими-то лекарствами.

- Глюкозу понёс командиру... - светлым тоном сказал Акула, - В смысле витамины. Для печени. Слушай, а ты случайно не видел по всей Москве рекламных плакатов с рожей нашего майора Влада, в краповом берете?

- Да хер его знает... Может и видел...

- А мне чего-то не попадались... Красавец он у нас, еблан метр на метр...

- Если крупняк без предметного масштаба, то не видно будет... - сказал я.

- Хуй там не видно! Говорят, его от Генштаба командировали, для социальной рекламы. Да и он сам всем так объяснял, кажется...

- Социальной? Это тогда повсюду должно быть. А я не заметил, потому что как обычно, небось, просто-напросто, задумался... Вернусь, ещё раз повнимательней посмотрю...

Мы подошли к аккуратной, выкрашенной зелёной масляною краскою, беседке. В ней курили, естественно, "пустышки", два бойца. Один точил гигантский зазубренный нож, другой слушал что-то в наушниках плейера. Акуле они лениво махнули рукой. Мы присели рядом с ними. Акула затушил бычок в пепельницу, сделанную из железной пивной банки, и посмотрел на закат.

- Растяжек в горах натыкано, хрен знает сколько... - сообщил он.

- Ваххабиты?

- Да нет. Наши. Наш. Разведчик, из нашей палатки. Там все, кто мог, уже подорвались, небось. А чехи везде по дорогам фугасы закапывают. От двухсот долларов один фугас стоит. Он делается из артиллерийского снаряда, тротила, всякой шняги типа гвоздей и шариков от подшипников, для увеличения поражающего эффекта. Рассчитан на подрыв одной единицы бронетехники. Прикапывают их ночью, на пути будущего следования, о котором узнают у наших, за бабки. Снимают на видео. В зависимости от успеха выплачиваются бонусы - за каждого двухсотого, то есть трупа, за трёхсотого, раненого, соответственно... Так мне Блаватский говорил. Он штабной, всё знает...

- А сапёры куда смотрят? Где новейшие разработки? Сейчас же ультразвуком можно любую хрень со ста метров подвзорвать?

- Ну! Только эти разработки известные всем пидарасы давно уже в Сирию продали. Нам не досталось... - вздохнул замполит, - Сапёры с собаками и приборами должны, конечно, эти фугасы искать, да не всегда ищут... А иногда их самих убивают, в том числе снайперы... А мы потом устраиваем зачистки. И упреждающие зачистки устраиваем. Вообще мы ведь внутренние войска - в отличие от армейских мы имеем право проверять документы, для чего нам приходится входить в контакт с местным населением. Короче, завтра поедем в Грозный, сами всё и увидите.

- А зачем мы поедем в Грозный? - поинтересовался я, - На упреждающую зачистку? Или чтобы духам были бонусы?

- Ностальгия там, у некоторых... Ладно, пошли. Всё, небось, уже готово. Даже Разведчику шифровку передали - может, среди ночи приползёт... Жаль Контрразведчика нет... Вот кто мастер подбухнуть! Не то, что Влад. А ещё майор называется. Про Блаватского я вообще молчу - он у нас просто какой-то бог войны. На одном, блядь, адреналине. Я как себя поставлю на его место, так мне сразу крышу сносит...

Судя по тому, каким тоном Акула всё это рассказывал, было ясно, что главным мастером подбухнуть в расположении части всё-таки был он сам. 14. Я уже задумчиво гулял один, без доктора, вдоль бруствера, вспоминал этих несвободных китайских официанток - Настю, Лену, Надю, Любу, ещё нескольких таких же юных, лет по шестнадцать, раскосых черноволосых красавиц - курил простую сигарету и вдруг начал вспоминать, неожиданно, тот случай на станции Лозовая, в горячо любимой мною Украине. Когда меня, вышедшего из вагона-ресторана ночью на деревенскую станцию покурить косячок, принял наряд тамошних ментов, сработавших обонянием. Трое суток продержали меня в обезьяннике. Отпустили, конечно - у меня с собой была чеченская аккредитация "при администрации помощника президента РФ". Ничего, что просроченная года на три - но связываться им с товарищем Ястржембским не захотелось. Траву, скоты - ладно, ладно, молодцы - так мне и не отдали. От денег в виде ста долларов, умники, тоже отказались. Такие гордые хохлы. Объяснил им, что еду в Крым к жене и маленькой дочке - а скоро у меня ещё и сынок народится. И что в институте имени Кащенко на меня навеки заведено обширное дело, избавляющее свободолюбивого автора от любой ответственности за будущее наших добрососедских стран. Поржали.

Но, возможно, что меня, как всегда, выручила записная книжка:

"Чечня объявила террор -

Русский, дай отпор!

Наши ребята гибнут в Чечне -

А чёрные рожи пируют в Москве!"

Это четверостишие я накануне выезда из Москвы в Ялту списал со стены в вагоне метрополитена - для использования в каком-нибудь киносценарии или книжке. Хохляцким ментам оно как бы понравилось - но, возможно, что и подгрузило, вызвав ответную реакцию. Через трое законных суток в "обезьяннике" - объявив мокрую голодовку и потравив чеченские байки прибывшему по мою харизму наркотическому киевскому следаку, я вышел на свободу, как и следовало ожидать. Недальновидный следак - надо было сразу отпускать. Чего уж тут героев мучать? Потом мы с хохляцкими ментами пошли в привокзальный ресторан, я угощал, и, за два часа до поезда, бесплатно наболтал этим иноземным спецслужбам целый океан эксклюзивной информации по внутреннему и внешнему распиздяйству моего родного соседнего государства. Расстались мы с ними, как мне показалось, почти приятелями. Если бы моя трава была у них - они бы мне её отдали. Но её наверняка уже скурили нижние чины.

Особенно смешные менты попадались мне в метро. Однажды, заполночь, я, обдолбанный, но трезвый, сидел на корточках на станции метро "Комсомольская", ожидая прибытия состава - и заметил боковым зрением приближающиеся ко мне справа ментовские штаны и два ботинка. Поднимать голову я не стал - она и так была где её положено, смотрела на приближающуюся чужую обувь. Ботинки остановились в двадцати сантиметрах от моих кед и какое-то время стояли ровно, хотя их владельца слегка пошатывало.

- Ты знаешь, кто так сидит? - услышал я, наконец, сверху голос, желающий казаться грозным и спокойным. Я поднял голову и увидел пьяного в дупелину мента. В его руках была авоська с детским питанием и длинной французской булкой, фуражка сбилась слегка набекрень. Глаза его довольно сильно подёрнула алкогольная пелена, но мысль о тех, кто сидит так же, как я, держала его сознание на поверхности социальной бытовухи.

- Кто-кто? - ответил я, - Татаро-монголы. От которых ничего уже не зависит. Наши с тобой предки, между прочим. Подарившие нам эту ёбаную государственность.

После чего я встал, чтобы своим движением вверх настроить ментовское сознание на волну победы над законами физики. Он понял меня правильно и продолжал уже во вполне дружелюбном тоне:

- Хачи так сидят... - пояснил он мне, - То есть чехи...

- Я тоже был в Чечне, - сказал я, - Только не воевал, а как писатель. Слушай, объясни мне, дураку - что такое "граната-ваххабитка"? Мне для книжки нужно - а в Интернете нет...

Мент сделал попытку сфокусироваться на мне, но заветное слово "Чечня" уже сделало своё чёрное дело. Его мысли поскакали рыжими белками по извилистым веткам склизкого внутричерепного древа.

- Да ты знаешь, что я лично ребят в атаку подымал?! Всегда шёл впереди... А ребята - за мной... Мы брали высоту... Залезали на холм... Я всегда шёл впереди...

Остановиться он уже не мог. Были ли это реальные воспоминания о Чечне, либо речь шла о воспоминаниях с чужих слов, услышанных на какой-нибудь пьянке с более удалыми коллегами - я так и не разобрался. Я ведь и сам всегда всё по пьяни вру, абсолютно - да и так не особо слежу за отсутствием правды. Мой критерий спонтанное действие на основе долгоиграющих факторов риска. Вот и он врал по делу. Хороший мент - пьяный и не злой. Немного упёртый. Всем бы стать такими - и протрезветь, не теряя позитивных навыков, размышлял я, пока он кричал на всю платформу о штурме той очередной в русской истории безымянной высоты, на этот раз чеченской.

Подошел, наконец, наш электропоезд, и мы вошли в немноголюдный вагон. Мой рассказчик уже размахивал руками и сообщал подробности того, как они залезали на тот неизвестный чеченский холм.

- У незнакомого посёлка, на безымянной высоте... - сказал я, но он меня не слушал.

И все в вагоне с интересом слушали его.

Поезд остановился на "Красносельской", и мент собрался выходить. Однако он не мог меня покинуть без крутых слов заключения, которые никак не мог подобрать. Дверцы вагона были открыты и ждали. Он сделал к ним три шага, не переставая смотреть на меня:

- Короче... Ты... Монгол... Я всегда первым шёл в атаку, и ребята за мной... Короче... Всё! Мы их сделали! Гитлер капут!

Он махнул рукой, резко повернулся и пошёл из вагона.

Как назло именно в этот момент двери и захлопнулись.

Мент никак не успел среагировать и получил сильный удар жёсткой резиной дверей по щекам - такой неожиданный, что фуражка его вылетела на станцию, а авоська с детским питанием влетела обратно в вагон.

Потом двери открылись опять.

Доли секунды на лице мента был написан неописуемый ужас - как при ночной атаке смертников-ваххабитов. Он схватился за кобуру - но потом сфокусировался. Понял, что вокруг царит мир и покой, пулей поднял авоську и вылетел на станцию, подбирать фуражку.

Двери закрылись. Я улыбнулся. Люди в вагоне смотрели на меня, как на врага народа. Как будто это я всё подстроил. Возможно, так оно и было.

Вспоминался мне и другой смешной случай, времён первой предвыборной кампании узурпатора Пу. Я тогда работал заместителем начальника отдела информационного планирования, а также и говорящим политическим ведущим, в эфире одной крупной всероссийской радиостанции, отсылающей своим названием, одновременно, и к архитектурному сооружению моряцкой судьбы, и к пролетарскому поэту-самоубийце, тёзке нашего баллотировавшегося гэбэшника. Контора располагалась в историческом здании на Новокузнецкой - из него вещал ещё сталинский товарищ Левитан. Пропаганда казалась мне весёлым полем для интеллектуального манёвра - но на всякий случай я выходил на аудиторию под ничего не значащим псевдонимом. Как сказали мне тамошние старики в баре, за коньяком - я был первой личностью, вышедшей из этого здания в эфир под псевдонимом. Недоличностью - с их точки зрения, да и с моей, при такой то паршивой работе.

А в ту ночь я просто вышел ногами из здания после ночного эфира, накачанный коньяком и гашишом, который тайно от начальства курил в туалете. Выйдя, вспомнил, что забыл поссать - и завернул в ближайшие кусты. Быстро сделал своё дело и уже обдумывал план поимки такси, как вдруг услышал стрёмный голос:

- Эй, ты! А ну, иди сюда!

Размышлять времени не было.

- Пошёл на хуй! - крикнул я, моментально застегнул ширинку и рванул на дорогу. За мной из темноты ломанулись несколько больших теней.

Бежал я быстро и не оглядываясь. Топот нескольких пар ног за спиной не приближался но и не отставал.

- Стой, падла! - кричал всё тот же голос.

Прибавив скорость, я решил оглянуться - и, о, боги мегаполиса! - за мной гнались не гопники, а менты! Натуральных два мента, бухие, расхристанные, эдаким чёртом неслись, также прибавляя скорость.

Я резко остановился. Было смешно.

- Хайль Гитлер! - сказал я им, вскинув в приветствии правую руку, - Сдаюсь! Нихт шиссен, их бин журналистен!

Тут как будто специально рядом остановилась другая милицейская машина. Я быстро объяснил новым и трезвым ментам, как всё обстоит. Мы все посмеялись, мои преследователи возвратились к своей обоссаной засаде, другие менты тоже отвалили, хотя я и предлагал им довести меня до дому за нормальное бабло. Потом я поймал гражданскую машину и уехал отсыпаться перед завтрашним эфиром передачи "Разговор о политике". Никакого разговора о политике в ней, ясное дело, не было. Потом произошла хуйня с Андреем Бабицким, когда спецслужбы его своровали и всячески пугали, а журналюги в большинстве своём выстроились перед кровавой гэбнёй, для, хотя и символического, но вполне анального... Не будем о грустном. Очень вскоре я уволился. Пошатнуть изнутри рейтинг блока карьеристов и беспринципных мне, понятное дело, не удалось. Зато изучил я эту шушеру внутри их гламурного термитника как следует. Гламурного, но отороченного жестокими пиздюлями - если что.

Ещё как-то мы ехали с обозревателем Лёником пьяные, с похорон одного нашего главного редактора, философа-шестидесятника, пожранного сахарным диабетом и нервной жизнью при совдепах. Я даже стоял с повязкой у гроба - а я тогда в редакции был самый молодой, и только что в очередной раз вернулся из первой Чечни. И теперь оказался в географически неидентифицируемом ментовском "обезьяннике", вместе с Лёником, который, оказывается, ездил всю жизнь без прав.

За решёткой на меня накатила волна опьянения, и я стал стыдить ментов - что, мол, они тут бездельничают, а их коллег жрут собаки в Грозном. Орал я жёстко истерично, поэтому нечистая совесть ментов привела их же самих в бешенство - мне кричали, что расстреляют и закопают, но дальше одного несильного удара прикладом по рёбрам дело не зашло. Всё-таки мы журналисты. Лёник всё время конфликта мирно спал, чуть не падая с узкой подлой ментовской скамейки. Но на пике наших с ментами обоюдных оскорбительных воплей проснулся и немедленно потребовал ввести "ограниченный контингент смехотворческих сил".

Потом ему его друг привёз пятьсот долларов, и мы поехали на машине дальше по домам, по вот-вот начинающей рассветать Москве, мимо Бородинской панорамы и Парка Победы с подсвеченными красным светом и оттого как бы кровавыми фонтанами.

Как-то раз мне попались два приличных мента - молодые и вполне интеллектуально выглядевшие. Я посреди ночи ехал от дилера с полстаканом анаши, был сильно пьян и обкурен, а также слишком контркультурно одет. Мои жёлтые джинсы на ночном Ленинском проспекте притягивали свет автомобильных фар. Круглая мандала из разноцветных светящихся галлюциногенных грибов на моей чёрной пайте этот свет фар в обратку отражала.

Машины не останавливались, я быстро устал держать руку на весу и решил забить дэцельный косячишко. В темноте это было делать неудобно, и я отошёл на свет, расположившись под большим рекламным щитом. И, понятно, так увлёкся изготовлением косяка, что не заметил, что в трёх метрах от меня остановилась патрульная машина.

Какое-то время менты с недоумением наблюдали за моими манипуляциями - как будто просто не верили своим глазам.

- Присаживайся, - сказали мне менты, не выходя из машины, и открыли дверцу, - В ногах правды нет.

Я моментально сориентировался, выкинул косяк в темноту за спиной и отряхнул ладони от остатков криминального растения. После чего сел в машину.

- Давай сюда сумку, - сказал один из них вполне дружелюбно, - И документы, какие есть.

С документами всё было в поряде - журналистское удостоверение, пропуск в "Останкино". Вот только полстакана шишек как раз в сумке и лежали - но что делать, я её им передал, эту сумку, уже. Что - не отдавать её им что ли, вцепиться? Глупо как-то, не по-мужски. Достал я и документы, тоже им протянул. И решил пойти в лобовую атаку. Терять мне было нечего:

- Читали сегодня "Московский комсомолец"? Осудили этих гнид. Ваших коллег. Которые у нас в парке Сокольники сожгли ни в чём не повинного мужика. Простого инженера, с тремя детьми... Детей с ним, к счастью, не было...

- Как это - сожгли? - строго спросил один мент, рассматривающий мои документы.

- Я читал... - грустно сказал второй, который копался в сумке.

- Ну! - я обрадовался, что попал в точку, - Вышел себе мужик из метро, шёл домой вечером, с работы, слегка поддав. А они с дежурства освободились и бухали там же. Вообще были не при делах. И чего они до него доебались? Короче били, били, забили до смерти, потом вывезли в лесополосу, облили бензином и подожгли. Три года шло следствие... Нашли их, сука! Постарались! Есть же и в милиции хорошие люди, которым стыдно за немотивированный фашизм... Жаль, немного их...

"Архип, главное не перегни... Не газуй зазря! Не мечи бисер на уровне сердца... Не всё гибко то, что не ломается... Некоторое гибельно... Оно то и интересно!" - напомнил внутренний голос как всегда слегка депрессивного, но абсолютно бесстрашного друга, минус-Архипа. Ему, понятно, проще - разбираются-то со мной всегда на внешнем уровне.

- И сколько им дали, этим выродкам человеческого рода? - спросил мент, который ничего такого не читал, но, может, слышал что и похуже. А то и видел...

- Вашим коллегам? - всё же я газовал, но уже расслабленно, почуяв биение вокруг жестокой правды, - А хуй их знает. Их даже скотами неудобно назвать. Как таких только земля носит? Где, блядь, всемирное Цунами? Почему в Тайланде, а не на Москва-реке?

В этот момент я увидел в руках у мента, обыскивающего мою сумку, искомый пакет с анашой. Он, конечно, был непрозрачный - но на ощупь долго думать не приходилось.

Мент посмотрел на пакет, потом на меня, потом на своего коллегу.

- Ладно, - сказал, наконец, тот, что с документами, и отдал их мне, - Езжай, журналист.

- Удачи тебе, - добавил второй, положил анашу обратно в сумку, закрыл её, как было, и протянул мне.

- Может, подбросите? Я заплачу, - спросил их я, забирая своё богатство.

- Подгрузил ты нас... - ответил тот, что отдавал сумку.

- Дела... - сказал второй, - Ты на другую сторону дороги перейди, сразу поймаешь...

И они уехали, а я остался. На рекламном щите улыбалось большое симпатичное женское лицо.

Я помню дикий летний ураган 1998-го года выдержки, когда эти щиты падали и могли убить. Ещё падали деревья и башенные строительные краны, обрывались провода, разбивались окна в домах и несколько человек погибли. Но одного человека в ту ночь спас Берс.

Мы с Берсом бухали и курили в Сокольниках, и не сразу заметили, что твориться на улице. Берс рассказывал о своём завещании:

- Представь себе: утро, граждане выдвигаются на работу, а на газоне лежит голый труп. Два полуголых человека с топориками собираются его разделывать на куски, а в отдалении этой процедуры ожидает большая стая бродячих собак. Рядом с трупом стоит прилично одетый господин, натурально похожий на адвоката. Процедура разрубки тела на кусочки начинается. Прилетает ещё и стая ворон, рассаживается на ветках. Тут появляются вызванные шокированными гражданами менты - но мой адвокат со словами "такова воля покойного" показывает им моё завещание... И никаких моргов и финансовых расходов, одна лишь польза!

- Не проще ли отправить тело на фабрику "Педигри комплит меню"? - спрашивал я, - Твоё благословение получат миллионы российских собак, из приличных семей, а не только одна бродячая банда.

- А вообще я пытаюсь продать свой скелет и внутренние органы заранее, если кому надо... - сказал Берс, - А завещания такого пока не написал. Не успел. Я ведь живу вне времени...

- Ты обещал мне инкрустированную чашу из верхней половины своего могучего черепа, так что не забудь! - напомнил ему я старинную нашу договорённость.

- Если деньги будут... - уточнил Берс, - На инкрустацию...

- Да ладно, я уж сам как-нибудь, ты не парься...

Вскоре ураган стих, а наша водка закончилась. Мы вышли из дома и, перелазя через поваленные деревья, пошли в близлежащий алкогольный ларёк.

На переходе через дорогу нашему взору открылась отвратительная картина - вернее, отвратительной она стала за какие-то доли секунды, на наших с Берсом глазах.

Трое подвыпивших парней переходили дорогу в неположенном месте. Ехала машина с людьми в штатском - но парни показали им неприличные знаки руками, совершая свой путь достойно, нагло, не спеша.

Тут мгновенно из машины выскочили трое злобных людей в штатском, схватили последнего из парней - остальных от ужаса как ветром сдуло - мгновенно повалили на асфальт и стали избивать ногами.

- Оперуполномоченные... - сказал мне Берс, - Их с бандитами не спутаешь. Если глаз, конечно, намётан...

Из-под лежащего в отключке пьяного парня начала расползаться внушительная лужа крови - а опера продолжали его пинать, причём конкретно.

- Офицер!!! Стой!!! - вдруг истошным голосом заорал на всё это Берс, - Вы же офицеры! Вы должны защищать людей, а не убивать их!!!

Опера опешили. Само собой, тут же остановили экзекуцию и посмотрели на нас. У меня в руках была бутылка пива. На Берсе была надета майка с запрещённым китаёзами тибетским флагом и надписью "Free Tibet". Но в темноте менты её вряд ли прочли. Мы стояли от них метрах в десяти.

Они молча подняли бессознательного избитого, загрузили его тело в свою машину и уехали прочь.

- Можно сказать, что ты его спас... - сказал я Берсу, - Хотя я не уверен...

- На какое-то время... - согласился Берс.

Потом мы нажрались и обкурились окончательно и пошли гулять в ночной парк Сокольники, посмотреть, сколько деревьев повалило там.

Я пел свою любимую криминальную песню:

"А сечку жрите, мусора, сами...

Ушастый кумовой торчи в сидке..."

Тут откуда-то из кустов вышел пьяный мент и сделал нам замечание.

Я ничего такого не помнил.

- Ты так на него заорал, что он припустил бежать по аллее с бешеной скоростью! - рассказывал мне Берс наутро.

Вот так. И кто становится в очередь стать ментом, и хочет стать кем-то за счёт другого - ведёт себя даже не как теплокровное животное, а как обычная биосубстанция без зачатков высшей нервной деятельности. И не надо никого оправдывать, поскольку делегируя сегодня своё право на свободу - отнимаешь её у будущих поколений. И пока люди не вернут себе права на свободное ношение оружия - о необходимости ежедневного выбора между жизнью и смертью будет окончательно подзабыто. И с кем тогда идти в наш будущий светлый анархо-синдикализм, спрашивается? 15. Итак, после сытного солдатского ужина, перед бодрой и здоровой офицерской закуской, в нашей палатке, за столом, перед включённым телевизором, засела вся наша мобильная съёмочная группа, а хозяевами выступали Акула, поручик Блаватский и военврач Старина Хэм, пришедший с несколькими бутылочками чистого медцицинского спирта и двухлитровой пластиковой бутылкой северокавказской минералки "Кармадон".

- Потом покурим, - сказал мне Старина Хэм, - Сначала выпьем.

- Наркотики употребляете, богема? - весело подмигнул нам Блаватский, - Разлагаете личный состав?

- Наркотики в расположении части строго запрещены, - сказал Акула, - Но для гражданских лиц, содержащихся на нелегальных условиях, без аккредитации... Можно сказать, личным недосматриваемым грузом... Короче, для элитных частей делается исключение. Они наши гости. Курите, парни. Можете даже насвай попробовать. На рынке в Аргуне, или в Грозном. На каждом углу...

- Он из куриного помёта изготовляется, чтобы вы знали, - сообщил Блаватский, - По-русски это значит из куриного говна.

"Яйцо символ жизни... - подумал я, - Говно к деньгам... В сумме будет богатая жизнь... Может, без Чечни и богатой жизни быть не может? А ни без чего её не может быть... Софистика!"

- Ну и что? Куриной помёт это обычное садовое удобрение, как и навоз, - парировал Старина Хэм, - Так что я пробовал насвай. Не скрою. Я вообще всё пробую. Я же врач! Нет ядов и лекарств - есть только дозировки.

- Вопрос концентрации... Ну и как насвай? - поинтересовался я.

- Да никак... Время только замедляется, и всё...

- И всё?! - рассмеялся Берс.

- Ты, я слышал, буддист? - спросил его Блаватский, - Извини, что сразу на ты, вроде я помладше буду...

- Я живу вне времени, - сказал Берс, - К тому же у англичан вообще нет понятия, вы или ты. У меня есть сиамская кошка, Сиам британская колония. Да и в Лондоне я однажды тоже был.

- О-кей, милорд! - сказал Блаватский, - Жаль, я то вообще не употребляю алкоголь. С тобой бы я выпил. Даже и покурил бы. Лет пять назад!

После этого всё и началось.

Все весело выпили "за встречу", чокаясь железными кружками и гранёными стаканами, и закусывая крупно на скорую руку порезанными свежими чеченскими овощами.

По телевизору показывали дурацкий армейский сериал, и поручик Блаватский поглощал варёные куриные яйца и салат из мелкопорезанных овощей, заправленный майонезом.

Я забивал косяк. Хотелось накуриться в умат. И набухаться постепенно тоже - но главное всё-таки накуриться.

- Анаша есть сомнение тела в себе самом! - сказал Блаватский мне.

- А ты сам себе салат режешь, себе одному... - с громким подозрением вмешался военврач, - Нам всем не доверяешь, что ли? Мы что, нечестивые, по-твоему?

- Все живые существа одинаково стремятся к счастью и хотят избегать страданий... - туманно ответил Блаватский.

- Ну так всем бы порезал! - сказал Акула.

- Не успел... - пожал плечами Блаватский, и разлил по второй.

- Вторую у нас молча полагается... - сказал Старина Хэм, - Ну, да вы сами знаете, небось...

- Можно не вставать, - сказал Блаватский, - Мы все тут знали их только по фотографиям... Это давно было. Отряд уже больше десяти лет без потерь. Не считая...

- Харе пиздеть... - одёрнул его Акула.

Мы выпили молча, не вставая.

- Да даже если б лично знали, - сказал Берс, - Всё равно зачем лишний раз напрягаться? Викинги, например, три дня за покойника бухали, вспоминали, сколько врагов он убил или сколько мужчин её любили, если это покойница, и после забывали об этом человеке. Сжигали, или в лодке в море отправляли. А в Тибете - так вообще...

- Берс! - мне захотелось его отвлечь, потому что о тибетских похоронах за последний день я слышал от него раза четыре, во время каждого нашего перекура, - Скажи от нас тост за кино, которое мы тут снимаем. Или просто за людей. А то от Зюзеля всё равно не дождёшься. Он питерский.

- У тебя, небось, и поганки с собой припасены... - вдруг негромко сказал мне Блаватский, улыбаясь.

- Всё может быть... - улыбнулся я ему в ответ.

Он был на редкость позитивен.

- Чего сидишь, доктор? - сказал Акула, - Разливай, давай.

- Во-первых, я военврач, а во-вторых, я это всё сам и принёс...

- Вот и разливай? Чего сидишь? - настаивал Акула.

Зюзель смотрел в телевизор - там шла реклама про какой-то собачий корм.

- На тридцать пять миллиметров снимали... - сообщил всем он.

Все военные сделали вид, что поняли, о чём он, и кивнули. Хотя почему не поняли? У них тоже многое в миллиметрах - калибры, например. И, потом, каждый неравнодушный к судьбам людей человек знает сегодня хоть что-то про киноплёнку.

- Как вы думаете, почему ритуальный чеченский танец зикр всегда танцуют против часовой стрелки? - обратился Берс ко всем присутствующим.

- Стоп, - сказал замполит, уже разливший всем по кружкам и стаканам очередную дозу кармадонско-спиртового напитка, - За встречу, господа! Блаватский, умолкни со своими ритуальными танцами... Тем более, что ты не пьёшь и не куришь...

Тут я заметил, как Берс, стараясь быть незаметным для всех - перед тем, как выпить, смочил палец в рюмке и что-то неслышно прошептал губами, а потом щёлкнул пальцами, сбрызнув капельками огненной жидкости за спиной, непринуждённо. И тут же снова был весь внимание к разговору - а при этом своём ритуале он как будто отключался и куда-то выходил. В другие квантовые частоты. Через собственный алкоголь мне это было не особо разобрать.

- Хорошо ты сегодня спросил командира... Ну, насчёт автобана имени мистера Бина Ладена... - сказал мне Акула.

Ничего подобного я не помнил - видимо был здорово накурен во время интервью, и больше импровизировал - но отнекиваться не стал.

Где-то вдали прозвучал громкий выстрел пушки.

- Это ещё не САУ. Вернее, не ночной тревожащий огонь, а так. Приехал кто-то...- пояснил Старина Хэм.

- Да что ты знаешь? - задумчиво сказал замполит, и выпил в одиночку, чокнувшись с железным столбом, на котором на полочке стоял телевизор. Реклама там уже кончилась, вернее, Зюзель встал и переключил вещание на другой канал, где показывали какое-то шоу про американского канатоходца между небоскрёбами-хмарочёсами. Ведущий несколько раз повторил, что канатоходец ходит без страховки и с завязанными напрочь глазами, на высоте двухсот этажей, а в юности он как-то неудачно разбился, упав всего лишь из-под купола цирка. После длительной реабилитации этот упорный товарищ решил стать и стал суперзвездой сего шоу книги рекордов "Гинесса".

Всем сразу захотелось пива - и это сделало из нашего телевизора источник мазохизма.

- Господин поручик, а можно я вас спрошу? - обратился я к Блаватскому.

Обратился, причём неожиданно сам для себя - но уж больно невыносимой стала мысль о пиве, даже перебила давнее желание выйти и раскуриться, сдерживаемое лишь целями волевого развития либо зачатками аутизма.

- Весь внимание, - сказал Блаватский.

- Если цели шахидов и простого народа совпадают, а демонстрируемые средства их достижения абсолютно неприемлемы для большинства, то что это значит? На кого они работают, как не на действующую власть? То есть, я хочу сказать...

- Я всё понял, - прервал меня Блаватский, - Я поставлю этот вопрос на завтрашнем совещании. Я и так всегда его ставлю. Но молча. В отличие от вас, гражданские лица.

Акула разлил, кому сколько выпить.

После я сидел на своей койке и забивал сразу второй косяк, слушая разговоры за столом.

- Вот, представьте, Путин сейчас сидит, и думает, - говорил Старина Хэм, - Как весь мир его наебал! Власть - не та, народ - не тот. Ничто не приносит удовольствия.

- Да все они одинаковые, просто лозунги поделили, все эти буши, березовские, хусейны, путины, бин ладены. Им бы всё только кровь чужую пить... кровушку акбар... - уточнял Акула, закуривая.

- Да ничего Путин не думает, - высказывал предположение Блаватский, - Он программа. Зачем ему думать? Он выполняет сверхзадачу. Подумаешь тут...

- Выпьем лучше за Архипа, гения русской литературы, причём того уровня, где уже нет иерархий! - поднимал свой стакан Берс.

Видать давно он не бухал - вот хмель и ударил в бошку.

- Это наёбка! - вдруг закричал Зюзель и вскочил на ноги, тыча пальцем в телевизор.

Все повскакали с мест и вперились в американского канатоходца, балансирующего на невъебенной высоте. Страшно балансирующего - казалось бы...

Зюзель показал пальцем в то место на экране, где можно было уловить едва заметные железные тросики, ведущие от балансировочной палки мужика, находящегося в позе имитации смертельного риска для своей жизни, демонстрируемого миллионам телезрителей. Но уловить эти тросики можно было только на редких средних планах - между довлеющими в общей массе монтажа общаками и крупняками.

- А я-то подумал, дурак, что он, когда из-под купола цирка ёбнулся, то сразу страх смерти преодолел и теперь на автомате ходит! - подтвердил версию Зюзеля и военврач.

Акула, Берс и Блаватский не спорили с ними, легко согласившись - даже не вставая с места и не тыча рожами в облучающую южнокорейскую, должно быть, трубку кинескопа.

- Под автоматом, ясное дело! - сказал Акула, - Какой там ветрила на такенной-то высоте?! Как муравьишку сдует!

- Мы тоже здесь за деньги кое-что изображаем... - разоткровенничался Блаватский, - Конституционный строй, всякое такое...

- Главное, чтоб не харакири! - философски заметил Берс, что тут же и переросло в тост. Тем более, что спирт кончился. Ну, не весь, конечно же - а та его часть, что была разбавлена в пластиковой бутылке с минералкой.

- По последней? - вопросительно посмотрел на Акулу военврач.

- Обижаешь, лепила позорный... - усмехнулся Акула и полез под свою кровать за новой ёмкостью.

Второй косяк тем временем был готов, и мы пошли раскуриться двумя косяками одновременно - я, Берс и Старина Хэм.

- А ты не куришь? - спросил у Зюзеля Акула.

- Меня не торкает, - ответил Зюзель, - А то бы курил. Раньше торкало. Когда в Питере учился. А потом перестало. Слушай, а ты в какой пропорции спирт с "Нарзаном" мешаешь?

Я не слышал, что ответил ему Акула. Мы уже вышли из палатки и шли в сторону бруствера раскуриваться.

- Ты режиссёр? - спросил у Берса военврач.

- Какая разница? Зюзель наш режиссёр, - ответил Берс.

- На этом проекте Зюзель режиссёр, а вообще они оба режиссёры, вместе во ВГИКе учились, - объяснил я Старине Хэму, - Обоих, кстати, за границей награждали. Давно бы на гранты сели, от Сороса. А их, мудозвонов, в Чечню потянуло. И мне через них тоже мозгоёбства не хило прибавилось. Интересно тут у вас, конечно. Но мог бы сейчас на пляже, с красавицей женой, после дискотеке и трёх текил... Хорошо хоть, раскуриться прихватил себе... На вас тут бошечки свои перевожу...

- А ты кто? - спросил в лоб военврач.

- Я? - меня перемкнуло.

Алкоголь и каннабинол вызвали в моём сознании тормозной эффект. Похоже, я вообще забыл русские буквы. Да и все прочие. Может быть, только первослог "ом" меня не оставил - да и то лишь как звук, тогда как его санскритские и прочие символы на фиг растворились в безграничном сверкающем даже чеченской ночью пространстве.

Кстати, приближалось полнолуние - что было понятно без слов, только одними глупыми глазами, даже поочерёдно закрываемыми для пущей объёмности эффекта.

- Архип у нас гениальный писатель, я уже говорил, - сказал Берс, - Это он всё придумал.

- Ты книжки пишешь? - спросил военврач теперь меня.

- Да так... Хуярю помаленьку... - застеснялся я.

- Платят?

- Заплатят... Куда они денутся? Жить на что-то надо? И не мне одному... - прикинув варианты, сказал я.

- Даже мне платят, - подтвердил Берс, - А я ведь не писатель...

Мы добили косяк, закурили сигареты и пошли к палатке.

- Коктейль уж стынет, - сказал Берс.

- Чай не Молотова! - пошутил военврач.

Старина Хэм меня вообще не раздражал - хотя я с детства не люблю врачей достаточно сильно. Они помогали мне рождаться в эту жизнь, схватив железными клещами за голову и таща через силу - ничего умнее, олухи, не придумали. Люди в халатах цвета международной капитуляции, мусульманского траура и христианской свадьбы одновременно. Старина Хэм работал со смертью непосредственно, и его видение мира не могло ни у кого вызвать отторжения - в отличие от коммерческих столичных коновалов, военврач, кажется, действительно любил своё жестокое спасительное дело.

Ещё я шёл и думал, что войны прошлого тянут к нам руки и меняют нашу сегодняшнюю жизнь. Но жизнь каждого из нас формируется и войнами, которых не было. Мало того - бывают моменты, когда сама война становится средством предотвращения более ужасной войны. Война против войны. Обычное дело. Не надо быть яйцеголовыми япошкой Фукуямой и америкашкой Тоффлером, детьми Перл-Харбора и Хиросимы, чтобы осознавать войну и уметь объяснить другим, какого хуя за так от неё не избавишься. Как бы кто ни прятал своё тщедушное, пусть даже и жирное, тельце. Настоящий психиатр понял бы, о чём я думаю, думая ни о чём на фоне войны. К счастью, таких психиатров практически не существует - разве что в привилегированных реабилитационных центрах.

Мы вернулись в палатку. Телевизор был выключен, должно быть, как полностью дискредитировавший себя двуличной ложью и ей низким уровнем качества.

Акула разлил дозняк, слегка проплёскивая мимо тары.

- Тара! Дакини сиддхи! - сказал Берс, сжимая поднятый кулак, - Свободу Тибету и его безграничным окрестностям!

Я отметил, что Берс уже изрядно пьян и конкретно накурен - по тому жесту, с которым он взял свой стакан.

- Выпьем за того, кто слышит через наши глаза и видит через наши уши! - сказал Берс.

- Я не пью, но я скажу, - сказал Блаватский, - Как учили нас все величайшие мудрецы, а говорили они все только об одном, и никакой ламаизм не собьёт правильного человека с курса... Приятно видеть вас, други мои, в добром здравии. А ум, так он и сам придёт. Здесь, в Чечне, ему самое место.

- Лишённый прихода и ухода... - сказал Берс, и тут же соврешил долгий горячий прогон, с освобождающим наездом на штампы сознания, - Не знаю, чего ты гонишь на ламаизм, поручик. Но Блаватская, твоя мать, она просто сказочница. А Рерих, насколько я помню, всё искал какой-то блестящий минерал начала времён. Как ворона. И потому замечал вокруг только, как ламы гонят самогон и курят гашиш, и как темны простые рабочие тибетцы. И вообще твой Рерих коммунист. Потому что европейцы сами придумали какой-то свой буддизм, по аналогии с христианством. Вся эта Шамбала и загадочный Тибет существовали только в их воспалённом царизмом воображении. А что вообще Рерих хотел от феодального общества, застрявшего в средневековье? Там до двадцатого века незнакомцу без документов могли сразу же отрубить голову, прямо на базарной площади.

- Во дела... - покачал головой замполит, загипнотизированный убедительной харизмой раскручивающего свою речевую чакру Берса.

- А как там детей воспитывают? - продолжал гнать Берс, - Я уж не говорю, что моногамному европейцу никогда не понять тибетской женщины, одновременно делящей постель со всеми братьями своего, так сказать, мужа. И что до замужества она, в доказательство своей привлекательности, должна собрать семнадцать подарков от разных сексуальных партнёров, бывших у неё до свадьбы. Иначе - кому такая нужна? Куда христианам с их сексуальными психозами до такой свободы? Куда уж там Льву Николаичу Толстому...

- Графа не трожь! - засмеялся Блаватский, - Он Севастополь зачищал!

Было видно, что Блаватскому на всех уровнях интересно слушать Берса. А Берс и не останавливался:

- Да тринадцатый Далай-лама, так называемый добродетельный, глава правительства Тибета, просто-напросто спас твоего Рериха от всевозможных китайских и английских интриг! Которыми заведовал убийца графа Мирбаха накокаиненный Блюмкин! А Далай-Лама, всё ещё тринадцатый, просто запер Рериха зимовать на том заснеженном перевале, со всей его затерянной экспедицией. Какого хрена он вообще с собой женщин потащил? Не мог их пока в Париж отправить? Псих он, этот твой Рерих. Ни мудрости, ни сострадания... И сам дурак, потому что гордый. К ним пришёл в горах местный йогин и предложил всего за пять американских долларов остановить вьюгу и метель. А Рерих отказался. Так и сидел, с женщинами и верблюдами, несколько месяцев, занесённый снегом. Всё размышлял, небось, о минерале начала времён...

Все в палатке слушали Берса, как завороженные. Под воздействием алкоголя его тонкая структура развернулась и заполнила собой всю палатку.

- У каждого человека в одной руке ведро с золотом, а в другой ведро с дерьмом, - миролюбиво закончил Берс, - Вопрос в том, как мы смотрим на человека. Вопросов во взгляде быть не должно. Ответов тоже. Не должно быть и этого должно не должно...

- Согласен, - сказал Блаватский.

- За свободу Тибета и всех живых существ! - предложил Берс.

Мы выпили.

- Вспомнил! - сообщил замполит, - Стишок! Окопный юмор. Как там...

Он опять разливал спирт и не мог сосредоточиться.

- Ну давай уже, Гомер наш в жопу раненый! Сам, небось, сочинил? - подначил его Старина Хэм.

- Ага. Вот:

"Недобитый ваххабит

Метадоном жалится

Макабука не стоит

Печень разлагается..."

В палатке наступила абсурдная тишина.

- Не очень то смешно, - сказал доктор, - Когда печень разлагается...

- Кстати, в Голландии все уже признали сбой антигероиновой метадоновой программы... - добавил я, - С утра метадоном поправятся, вечером герычем догоняются, и дешевле выходит.

- Да, я согласен, что рифма хромает... - пожал плечами доктор.

- Тебе, Акула, надо блог открыть, в Интернете. Раз такой талант, - посоветовал я, - Могу помочь... Есть сетевые структуры, специализирующиеся на подобных медиа-вирусах...

- Как там у тебя ещё было? - вспоминал доктор, - Про Удугова Мовлади? Что у него три жены, и обе...

- Прекращай... Архип прав... Мне ещё тут жить... - задумчиво, даже грустно, сказал, слегка протрезвевший от обнародования собственной поэтической изнанки, замполит, - Тем более в Москве. У меня жена, ребёнок. А у этих пидарасов всё равно чувства юмора нет.

- Знаешь, сколько полицейских охраняют Салмана Рушди по всему Лондону? За его сатанинские стихи? - спросил замполита Зюзель.

- Не знаю... - ответил замполит, - Я не считал. И стихов этих английских не читал. Всё равно ведь сатаны нет, Блаватский мне всё разъяснил уже давно...

- Это для меня его нет... - задумчиво сказал Блаватский, - А за остальных я не отвечаю...

- Ну, за искусство! - провозгласил Старина Хэм, - За Иеронима нашего Босха! Чтоб всем так жилось.

Все засмеялись, и мы снова выпили.

"Мог бы я уйти в ислам, если бы не обрезание? - подумалось мне отчего-то, - Да я и в христианстве-то недолго продержался, безо всякого обрезания. Не терплю иерархические структуры. Кто круче, кому что, кто так. Раз на раз не приходится. Каждый человек - вселенная. И не хера в неё палить из ружей..."

- Ты случайно не знаком с Бабицким? - спросил меня замполит.

- Дух есть сомнение сатаны в себе самом! - в очередной раз утверждал Берсу зевающий уже Блаватский.

- Это всё игра твоего ума! - смеялся в ответ Берс.

Старина Хэм долго выслушивал рассказы Зюзеля о травматизме на киносъёмочных площадках, а потом ушёл к себе, ещё за спиртом, и вернулся, кстати. Так не скоро, что кто-то ему брякнул, что доктора мол, нашего, только за смертью и посылать.

"Избыток скорби смеётся, избыток радости плачет..." - произнеслась в моей голове неизвестным русскоязычным голосом английская мысль Уильяма Блейка.

С детства, как мне кажется, имелись у меня некоторые чёткие установки. Первое было то, что каждый день должен проживаться как последний. Второе - что бы ни происходило, нет такой цены, за которую можно было бы либо стать кем-то другим, либо, вернувшись в прошлое, сделать иной поворот на сомнительном месте. То есть - это просто не имеет смысла, то есть всё, что есть, уже есть самое лучшее, по факту. Третья установка, если только она не производное от двух первых, состояла в том, что никакого Архипа нет.

- Штивает по левому борту!!! - заорал Акула, сшибая локтём вазу с полевыми чеченскими ромашками и репейниками, романтично украшавшими наш слегка брутально разгулявшийся сабантуй.

Я вспомнил, как мы снимали в клипе Толоконникова, он же известный всем "Шариков". Выписали его из Алма-Аты - в те годы он играл в русском драматическом театре столицы демократического Казахстана ослика Иа. Прилетел, гениально отснялся, выпил половину ящика водки за тридцать восемь часов, рассказал нам всю свою жизнь. Когда надо было везти его в аэропорт - а я, как продюсер, вручил ему шикарный для Казахстана гонорар - Толоконников уже был окончательно в широко полюбившемся народу образе распоясавшегося люмпена.

- Как же тебя везти в аэропорт? - недоумевал шофёр, которой предстояло вести народного любимца в аэропорт.

- Подвозишь к ближайшим ментам. Показываешь его. Они спрашивают - он? Говоришь - он. Они его забирают и доставляют прямо к трапу, передавая с рук на руки, - объяснил я уже известную мне продюсерскую схему.

- Кассеты на месте?!!! - зарычал Шариков.

У него всегда с собою в дальних путешествиях имеется десяток видеокассет "Собачьего сердца" с автографами. Тогда - видеокассет. Сейчас уже, небось, на диски перешёл - там более, что он уже и давно в Москву перебрался. Хоттабыча сыграл в полном метре, настоящего. Ждёт своей лучшей роли, русский Марлон Брандо - купит себе островок где-нибудь в Карелии. Очень одинокий человек. Зюзель его снимал в собственном трэше - правда, как назло, случился брак по плёнке. Моя любимая женщина играла там наркоманку, дочь олигарха - а Толоконников спасшегося из талибанского плена ветерана Афгана, шьющего на машинке "Зингер" по ночам кожаную сбрую для стриптизёрш из ночных клубов. Однажды ночью у себя в подъезде он находит умирающую девушку и спасает ей жизнь. В финале его дом штурмует группа "Антитеррор" - олигарх решил что дочка в заложниках, а у них со стариком полковником была страсть. Живым полковник не сдался. Вообще то финал был недодуман, да и сценарий отсутствовал. После двух съемочных смен Зюзель охладел к проекту. Но Толоконников - странное дело - после того видеоклипа был готов всегда сниматься у Зюзеля бесплатно. "Ты художник!" - говорил он ему.

Пока я вспоминал общие моменты нашей с Зюзелем кинокарьеры - он сам уже, оказывается, давно всё отрассказывал. И теперь все снова выпивали и закусывали, хаотично и вразнобой. Вскоре пришёл и военврач, с новой ёмкостью спирта. Выпивали и с ним. Старина Хэм явился уже слегка поддамши - по его словам, с командиром обсуждали список на гуманитарку - и потому прямо с порога сообщил нам, что его прорубило. Прорубило о том, что в реальности отсутствует знак "равно", поэтому компьютер никогда ничего не поймёт, так как основан на нереальных допущениях вечного противостояния нуля и единицы.

- Нет такой вещи, как равно! - кипятился он, - И быть не может! Это просто модель мироздания... Так что никакого искусственного интеллекта! Отставить! Нет, клонирование, понятно, может быть, я не спорю... Вольно, наёмники капитала!

Я подумал, что его интеллектуальные способности я поначалу оценил неадекватно, как бы не с той стороны. Выпив с нами пару раз, Старина Хэм вольготно разлёгся на койке Берса и захрапел.

Мы с Берсом вышли и почти совсем молча покурили косяк.

- Да, - сказал Берс, глядя на полумесяц.

Полумесяцем это было сложно назвать - сей небесный объект стремительно нёсся к полнолунию.

- Хотелось бы сказать что-то про Аллаха, но лучше промолчу... - сказал я, - Я вообще, по ходу, очень добрым здесь становлюсь. И ругаться на всё вокруг уже не так хочется. Жизнь штука короткая. Надо поосмысленнее как-то, что ли? Ты согласен, со мной?

- Высшая добродетель не стремится быть добродетельной, поэтому она и является добродетелью. А низшая добродетель стремится к тому, чтобы не утратить добродетельность, поэтому она не является добродетелью, - легко и просто объяснил мне всё Берс.

Когда мы вернулись в палатку, Акула размешивал новую бутылку коктейля и параллельно объяснял майору Владу, каким образом, используя новейшие масс-медиа технологии, власть заменяет сначала секс, а потом и само бытие как таковое. Я с ходу включился в дискуссию - настаивая на всеобщем вооружении и полной анархии разумных индивидуумов.

- Знаешь, чем начальник отличается от лидера? - спросил я Акулу, - Отряд прорубается через лес, у всех в руках топоры, все рубят, щепки летят. Начальник распоряжается, кому где стоять, кому топор заменить, кому отдохнуть, кого там пальмой завалило, когда привал, делает преференции приближённым. А лидер залезает на самую высокую сосну, смотрит по сторонам и после кричит вниз - парни, блядь, не туда рубитесь! Поворачивай к чертям собачьим, в другую сторону.

- Ты это к чему? - поинтересовался Акула, - Что ещё за ёбаное коммюнике?

- Сам ты заёбанное коммюнике, - засмеялся Блаватский, - Это ж метафора. О вечных скитания.

- Вот почему все начальники так ненавидят всех лидеров и всегда стараются их угандошить! - гениально сообразил майор Влад.

Я подумал, что впитал антикоммунизм и антисоветизм с молоком матери, и крепко вбил в подкорку забугорными радиопередачами, которые слушал отец - подпольный и никому не известный диссидент. Глядя же на майора Влада, могло показаться, что американский налогоплательщик, финансируя пропаганду открытого общества, проглядел его самую большую русскую опасность - обаяние цветущего, умного, смекалистого общинного сознания, не желающего ничего, кроме собственного расцвета. К сожалению, всего лишь биологического.

Это было последнее, что я запомнил из этого первого вечера в Ханкале - перед тем, как уйти в астрал. Неожиданно алкоголь и каннабис подействовали реактивно - как я уже не привык от них ожидать. Хотя они, конечно, всегда умножаются, а не складываются. Химическая свадьба в голове закончилась вышибившим память фейерверком речевых и мыслительных импровизаций - возможно, так и оставшихся вовек забытыми и не услышанными.

Такого со мной давно не случалось. Наверное, я рассказал и свою историю с Бабицким и лордом Джаддом, и доказал Блаватскому, что бог есть невроз, а сатана его лечащий психоз. Беспокоил ли меня ночью будоражащий огонь самоходных артиллерийских установок? Меня вообще ничто и никогда не может побеспокоить - и никто, кроме, само собой, самого себя. 16. "Если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой..." - пропел в голове голос бабушки-большевички, почётной сталинской железнодорожницы и человека, сознание которого степенью своей космической стиснутости и поныне определяет мой хронотоп.

Я вырос на русских народных и большевистских песнях, которые она вперемежку пела мне всё младенчество и раннее детство. И - круто! - постоянно читала "Калевалу", финский эпос тамошних викингов. Наверное, считала в глубине души, что наши предки были викингами - но никому об этом, понятно, не говорила. А куда ещё ей было прятаться от сталинизма? Я потом в Интернете поискал по фамилии - действительно, наша фамилия это старинная нордическая фамилия. Не зря же мне так нравится вагнеровский "Полёт Валькирий", не только в кино, а и так. Стоп. Хотя он немец? Немцев мои предки бивали. Но и наших метелили, небось, не без этого. Гены, хромосомы, ДНК - сколько вас было? Немеряно. Где теперь это всё, как не на семи великих кладбищах.

Больше всего на свете моя бабушка боялась потерять партийный билет - за это в её молодости могли расстрелять. Считается, что молодость это важное время - можно себе представить, что творилось в её уме после семидесяти лет. В молодости она прыгала с парашютом, и ходила в сатиновой майке и трусах - на парадах физкультурниц, перед вождями, стоящими на мавзолее, хранящим трупом немецкого шпиона Володи Ульянова.

Её первого жениха расстреляли, забрав ночью из заводского общежития за неделю до их свадьбы. А первый муж, мой генетический дед, пропал без вести под Москвой, в ополчении, зимой сорок первого, одна винтовка на пятерых, а сам то был серьёзный очкарик. Вряд ли он дождался той винтовки - может, и кинул куда одну бутылку с зажигательной смесью имени Молотова? Может, что-нибудь куда-нибудь вовремя принёс, доставил, сообщил? Прикрыл кого-то или что-то своим телом, в конце концов. И просто сгинул, так тоже бывает.

Надеяться уже не на что. Я бы кинул бутылку когда угодно - было бы куда, чтоб по уму. И телом бы прикрыл - смотря по ситуации. Если будет время и возможности на её оценку, этой глупейшей и одновременно, небось, мудрейшей ситуации в пространстве и времени некой личности, не знаю.

Самой моей бабушке всю жизнь приходилась врать, что она происходит из крестьянских бедняков, а не из зажиточных фермеров. Потом ещё приходилось врать, что она никогда не была на оккупированной территории - хотя Красная Армия, и её гениальное, как всегда, руководство многим гражданам страны предоставила получить тем летом и далее такой тяжёлый опыт.

Так, постоянно скрывая от тоталитарного общества смертельные факты личной биографии, бабушка доработалась до заместителя министра путей сообщения - и, выйдя на пенсию, раз в год лечилась в психиатрической больнице. Ей казалось, что её облучают враги из соседних домов. Она сразу надевала на себя три пальто и несколько вязаных шапок, после чего начинала заклеивать окна газетами. Это происходило два раза в год - в районе ноября и в районе февраля.

Я в таких случаях, когда приходил из школы и первым видел такое, сразу же звонил родителям. Приезжал папа и пешком отводил бабушку в "трёшку". Это первая психиатрическая больница в Москве, в ней лечился Гоголь и мой покойный друг, наркоман, алкоголик и мудрец Кащей. "Трёшка" расположена сразу же за следственным изолятором "Матросская тишина", в старинном особняке постройки начала позапрошлого века.

С детства я был начитан и всерьёз политизирован. Родители мои - высококультурные беспартийные инженеры младшего руководящего звена, минитехнократы, с верой в демократию западного образца, которая спасла их от непрекращающегося ужаса детства - второй мировой. Дало немного хрущёвской оттепели, чуток запаха свободы. Всё моё детство папа слушал радио "Свобода", а мама читала в самиздате Блаватскую и Рерихов, а также подпольно занималась хатха-йогой. За такое совдепы и впрямь могли посадить в тюрьму или психушку - как китайцы сейчас сажают тысячи своих фань-лунь-гунцев, главных конкурентов коммуняк в борьбе за владение умами. Америка возмущается, но больше в китайской же диаспоре, негромко - потому что китайцев так много, что западному уму трудно вообще что-либо соотнести с общечеловеческими нормами.

Горбачёвские перестройка с гласностью пришлась как раз на пору моего социально-полового созревания. С моей первой женой-одноклассницей мы лично защищали молодую российскую демократию, персонифицированную Борисом Ельциным и Белым Домом. Второй раз я женился через два года, когда Белый Дом уже представлял угрозу для демократии, почему и был расстрелян из танков вместе с людьми. В том числе моими знакомыми журналистами и, как выяснилось позже, с несознательным баркашовцем и будущим военврачом отряда "Ярило" спецназа внутренних войск министерства внутренних дел Стариной Хэмом. Я тогда был уже военным корреспондентом одного известного общероссийского политического еженедельника, ездил по горячим точкам бывшей империи зла, пил много водки и сорил шальными командировочными деньгами.

А потом вдруг, в некий момент времени, я твёрдо решил завязать с горячими точками и напитками, и всей этой обслуживающей чёрт знает кого журналистикой. Цели, ради которых я в детстве читал запрещённые и не очень книжки, а также слушал по радио про военное положение в Польше, Солженицына, Сахарова и Буковского, потеряли былую остроту. А полной победой, или даже оголтелым развязывание анархо-психоделической революции вокруг даже и не пахло. Так, какая то мелочь, рейвы какие-то, экстази, джанглы, хуй его знает, что там такое...

В раннем детстве я хотел быть или хоккеистом, или партизаном - таковы были телевизионные предпочтения моего отца, ядерного физика, плававшего на первой советской атомной подлодке. Потом я увлекался дрессировкой крупных охранно-сторожевых собак, и даже хотел стать ветеринаром, но в седьмом классе начал сочинять стихи и больше ничем серьёзным уже не занимался.

И так, после второго курса психиатрического лечения в Кащенко, будучи двадцати пяти лет от роду, я решил сменить сразу и взгляд на вещи, и профессию, абстрагировавшись от политической борьбы в умах сограждан и вернувшись к поэтическому призванию, плющившему меня лет с пяти-семи.

Вокруг наблюдал я сплошь собачьи психотипы - даже иногда лаял на улице на людишек, и однажды ввязался в драку с живодёрами из бригады коммерческого отлова и умерщвления бездомных собак. Один раз в жизни они мне всего попались, эти двуногие твари в телогрейках. Стресс пережил в хмельном и наркотическом угаре. Написал поэму про коммерческую усыпальницу на Тайване, где хранятся веками урны с пеплом любимых хозяйских собак, в основном чау-чау, целые поколения - туда буржуазные китайцы ходят, общаются с их типа душами. Этих бы в телогрейках туда, годика бы на три, поработать служителями, без всяких там. Строго чтоб, без бухла!

Родители мои к началу девяностых окончательно идеологически разоружились и сдались перед лицом безумного и жестокого абсурда крушения ещё одной поганой по содержанию и уродливой по форме империи - и стоически ничего уже от будущего не ожидали. Демократия западного образца стала казаться им раем - на общем фоне происходящего я вполне разделял их взгляды. В отличие от общей массы сограждан, они не согласились с телевизором - в отличие от замполита Акулы - где цинично утверждалось, что эти гады просто-напросто поделили все лозунги между собой, и одним достались пожирнее, а другим попроще. Не согласились - но и не особо вдумывались, костеря свою собственную систему прошлого так, по привычке. Больше из-за маленькой пенсии, на которой они так якобы неожиданно для себя оказались, а также из-за оставленной позади жизни, отданной народному хозяйству сообщества со слабым этическим потенциалом. Оставались футбол, собаководство, ремонт кухни, появление всё большего числа внуков и даже правнуков.

Я же не оставлял попыток стать тем самым новым человеком, вернуться к былым детским идеалам. В юношестве я мечтал стать писателем, желательно глобально общечеловечески диссидентским - неважно где, хоть в космосе, через неподконтрольные ублюдкам из правительств ай-поды. Писателю, для работы, от других людей нужен лишь адекватный обмен мнениями, в оригинальных, открытых ситуация - в противном случае лучше уж никакого общения. И журналистские поездки по городам и весям бывшего совдепа я воспринимал исключительно как трамплин своего будущего, сногсшибательно освобождающего умы литературоцентричных интеллектуалов, строчкогонства.

Когда умерла моя бабушка, я был в Ашхабаде. Гигантской золотой статуи Туркменбаши там в тот год ещё поставить не успели, так что я её не отсмотрел. Вместо этого я встречался с несколькими находившимися под домашним арестом турменскими диссидентами, в основном писателями и художниками, возраста за шестьдесят, а за мной следили "Жигули" без номеров с двумя молодыми туркменами в штатском. Бабушка была в Москве, обездвижена уже несколько месяцев падением на скользкой московской наледи и переломом впоследствии этого шейки бедра - что в этом возрасте равносильно приговору лежать и не двигаться до самой смерти, которая без регулярных движений тела в этом возрасте не заставит себя долго ждать.

Я каждый день делал ей уколы - но тут уже стало ясно, что осталось всего ничего, и я улетел в командировку, чувствуя, что живой её я больше не застану.

Ночью я шёл, естественно, пьяный от очередного диссидента - а может Азефа, чёрт их тут, в Туркмении, не разберёт - и вдруг увидел на всё небо светящуюся голограмму, лицо своей бабушки. Буквально на долю секунды. Я пришёл в свой номер в гостиницу, набрал Москву - там все спали, но с моих слов проверили бабушку и выяснили, что она только-только как умерла во сне.

Все умирают - и такая смерть, возможно, лучшая. Если не считать растворения в радуге или ухода в момент медитативной фазы растворения, не помню как там точно.

Я с детства ненавидел насилие лютой ненавистью - так, что запросто мог бы убить, или просто сильно уебошить, в состоянии аффекта, какого-нибудь живодёра. Правда, их всегда было больше, живодёров, и не всех виденных мною страдающих зверей удалось мне спасти, что оставило мне на сердце чувствительные рубцы. Обо всём и не расскажешь. Особенно это обострилось после того, как в первом классе на моих глазах скоты из соседнего двора сожгли живую кошку - меня держали, чтобы я смотрел. И потом в четвёртом классе на моих глазах скоропостижно скончалась моя любимая большая чёрная собака. Разрыв сердца или крысиный яд - вскрывать было незачем, какая разница. Полгода я плакал над каждым убитым комаром. До сих пор не убиваю ни комаров, ни тараканов, никого. Парюсь, если случайно. Вылавливаю из луж.

При этом я всегда любил смотреть фильмы про войну. При совдепах советские, других не было - ну разве что из братских республик варшавского договора. "Апокалипсис нау" Копполы и "Взвод" Стоуна я впервые увидел в середине девяностых, когда, после вроде бы как достойного таких именитых будущих коллег количества поездок в "горячие точки", решил готовиться и поступать на сценаристский факультет главного всероссийского киноинститута. "Пепел и алмаз" Вайды в десятом классе отмечался бурной трёхдневной пьянкой на даче с друзьями-одноклассниками под рефрен: надо раздобыть оружие и сражаться. Пошли в соседнюю деревню и подрались, одному из наших "розочкой" пропороли руку, не сильно. Мне досталось лёгкое сотрясение мозга. Тогда то я и вышел, на следующий день, за сигаретами со второго этажа - откусив себе часть языка, кровищи немеряно шло дня четыре. Все это помнят, кто меня тогда знал.

На собеседовании во ВГИК оскароносный наш мастер Че - деревенщик, хитро паразитировавший при совдепии на компромиссах правящей идеологии с общинными пережитками рабочее-крестьянского зрителя - расспрашивал меня о тейповых взглядах ещё тогда не покойного лётчика Джохара Дудаева. Оборачиваясь и смотря в прошлое, на себя, со стороны отсюда, из настоящего, как бы - контужен я тогда был наглухо на всю голову, чем шокировал спокойное болото постсоветской киносистемы. Во ВГИКе я проучился год, и покинул его по личным соображениям, женившись на сокурснице, всегда моей любимой тебе, мамочке наших офигительных детишек. Ты тоже бросила ВГИК одновременно со мной - о чём то жалеешь мне назло, то вообще не вспоминаешь годами. Но разве я тебя просил его бросать? По любому ты же пишешь иногда киносценарии от нечего делать? Однажды их купят и реализуют. Да и мои, уже вот-вот, в будущую пятилетку. Когда караван разворачивается в обратную сторону, в силу тех или иных назревших обстоятельств пустынной жизни - хромой верблюд становится вожаком. Это верняк. Не даром же приколист Заратустра - приколист не как Исса или Мусса, а зажигательный - называется в переводе погонщиком верблюдов. Но Ницше мне не жалко - ему это было бы неприятно.

Ничего хорошего от ВГИКа изначально ждать не приходилось - от добра добра не ищут, надо было резко сваливать, пока мне там окончательно не порубали щупальца поиска искусства как оно есть своими камланиями про какое-то там ещё ремесло. А ведь я же хотел уйти в кино чисто для комфортного существования, определив сам себя уже военным пенсионером. А они как со мной? Это не есть хорошо - думал я тогда о чём-то своём. Хорошо, что это всё стало нам очень скоро по барабану - герметичность открытия иного качества взяла своё. Чушь, конечно - но что поделаешь? Если можешь рационально мыслить - ты не влюблён.

В то время я думал, что если и окажусь ещё когда-нибудь в этой чёртовой Чечне - разве что туристом, лет через тридцать. Как старые американские солдаты во Вьетнаме бродят по полям былых сражений в документальном телесериале Би-Би-Си. Я мог бы что-то такое замастырить за Чечню - ещё бы и денег заработал.

С другой стороны, когда началась путинская чеченская, мне стало обидно, что мой опыт ельцинской чеченской войны стремительно устаревает. "Херня!" - утешал себя я. Война, мол, всегда одинакова, можно и додумать кой-чего - но, как наблюдатель, понимал, что это ложь, и что правильный автор такого блядства допустить не может.

Короче, война стала главной темой моих киносценариев и заявок, которые всех профиков, кто читали, пугали так, что никто из них не брался меня критиковать или со мной спорить. И давать моим заявкам и сценариям ход, в том числе просто хотя бы выплачивать какие-нибудь бабки, чтобы я имел возможность жить и работать. Хорошо жить - чтобы хорошо работать. Никто не хотел, чтобы я хорошо работал и, видимо, хорошо жил тоже. Это было скучно и вело к пьянству.

Особой психосоматикой я отличался всегда - но чрезмерно высовываться прекратил уже в детском саду. Надоело ежедневно драться с кем попало. Сколько сил отдал я этим земле, стране, народу? Может и немного. Но и того хватит. Не послужил простой советской армии, успев прикинуться психом, коим с точки зрения современной сканирующей мозг медицины останусь теперь я навек. Эх, ма! Хотя за плечами целых четверо брошенных высших учебных заведения из первой десятки престижных ВУЗов. Вундеркинд, каких мало. Поступал на раз - а после скука. Пустота. Пьянки-гулянки, драки в общагах придурочные - я больше наблюдал, сберегая очки - и гори оно всё синем пламенем высшего отрицания.

Сочинял я для денег и дешёвые дефективные дюдики, и телесериалы для целевой аудитории домохозяек - всё это не было проблемой, если бы достойно платили. Но сучары продюсеры, как всегда, обирали рабочего нашего брата-писателя до нитки. Да припекут их добрые черти рогатинами в ваджрном аду. В двух из чертей они наверняка узнают меня и драммашину Вову Вольфа, пьяных и удолбанных московских Буало и Нарсежака.

- Я всегда там, в общаге на Галушкина зелёнку брал. Шестой этаж - таджики, восьмой - хачи, девятый - вьетконговцы. Хохлы, узбеки, дальневосточники - всяк свою тащит. Выбирай на вкус... - любили мы с Берсом предаваться воспоминаниям о вгиковской общаге, чьё наркотическое изобилие в конце девяностых таки прикрыли частыми налётами бездельников из ОМОНа.

- Что же такое кинематограф? - неоднократно садился я на уши Берсу, накурившись и подбухнув,- Что это за вид такой искусств? Буду краток. Всё состоит из информации на одном уровне и процессов её трансформации на другом. У человека есть набор органов чувств и анализирующие информацию от этих органов центры нервной системы, включая мозг. Кинематограф - такой вид искусства, который на сегодняшний день задействует максимальное количество человеческих органов чувств. Да, великий роман затронет само сознание, саму систему приёма и обработки информации от внешних рецепторов органов чувств. Но вложи деньги в блокбастер или умный фильм ужасов, и ты получишь результаты круче, просто несоизмеримей с пользой от так называемой большой литературы. А сколько рабочих мест, оборота капитала? Тогда как написание великого романа - всегда одинокий, тяжёлый и неоплачиваемый вовремя труд. Создание кинофильма - процесс, полностью обратный созданию литературного произведения. Не случайно многие режиссёры утверждают, что можно сделать гениальный фильм из посредственного литературного произведения, но из гениального произведения только посредственный фильм. За примерами далеко ходить не надо. Почему так? Казалось бы, кино - естественный и полноценный наследник романа? Отчасти, да, но - если учитывать видеоряд, забирающий на себя львиную долю зрительских ощущений, громкую, чаще дебиловатую, музыку, сопровождающуя просмотр? Картинка работает с такими глубинными архетипами, до которых написанное слово не докапывается и в тиши библиотек. Конечно, кинофильм нужно смотреть в кинотеатре, потому что он рассчитан на коллективный просмотр. Но вообще для так называемого большого кинофильма это уже неважно. Если жизнь - иллюзия, то кинематограф - иллюзия иллюзии. И потому он должен подкреплять глубокие, порой утерянные и забытые уже зарубки в человеческой матрице - к тому же иметь вторую степень прочности. В отличие от человеческого сознания. Фильм в буквальном смысле этого слова должен сводить с ума, в этом его предназначение. Он должен вынимать из человеческого ума всё индивидуальное и вставлять туда то, что наснимал режиссёр под указку продюсера или самолично...

- Это всё по хую, надо просто снимать кино... - отвечал мне Берс, - Если можешь его не снимать, не снимай. Всё просто и тупо.

Это говорил человек, снявший свой первый короткометражный кинофильм в шестом ещё классе средней школы ставропольского края. Экранизация рассказа Амброза Бирса "Случай на мосту через Совиный ручей". Самодельная пушка взорвалась, никто не пострадал - но милиция изъяла самодельный американский флаг и чуть не завела антисоветское дело. Копии фильма были безжалостно изъяты. Я думаю, это самый неизвестный фильм на планете - из художественных.

Бухой Гоген, наверное, смеялся над картинками Ван Гога - в отсутствие автора, разумеется - но хорошо бы посмотреть на эту ситуацию наоборот, а не так, как нас всех приучают в школах массового кататонического релакса.

Но один приятный успех я от кинематографа всё-таки поимел - и даже получил за него полторы тысячи долларов. Это был рассказ, а затем киносценарий о Чечне 1995-го года - "Снять нельзя воскресить". Рассказ я написал за один вечер, под бутылку водки и два литровых пакета апельсинового сока, на дачном чердаке. Мне надо было подать его в качестве работы на творческий конкурс во ВГИК. Героями рассказа были фотожурналисты - так называемые стрингеры, снимавшие в Чечне всякие ужасы и продававшие их задорого западным фотоагентствам.

Оба главных героя рассказа, молодой да ранний фотограф и старый советский опытный, которых я практически списывал с живых знакомых людей, по сюжету нещадно погибают. Один, раненый при штурме Грозного, долго агонизирует - а друг его фотографирует, чтобы тоже продать фотографии. А после и сам друг стреляется, через пару недель, в шоке от этой дружеской смерти. Когда он стреляется - он тоже фотографирует себя со штатива.

Просто зомби какие-то. Понятно, что фильм никто ставить не стал - в киносценарии, кроме обоих главных героев ещё погибает американская журналистка, и добрый водитель-ингуш, не говоря уже о десятках трупов солдат и боевиков, раскиданных по всем семидесяти страницам шибко матерного текста, и всех пожирают собаки, само собой. Есть там и два сквозных героя-вертолётчика - они, как у тарантино, треплются на отвлечённые темы, летая и стреляя во всё, что движется. Короче, ничего, подобного моей откровеннейшей кичухе, в солидных столичных киноорганизациях отродясь не читывали, чтоб им там башни, сука, посрывало. Хотя таким тыщи лет ничего не срывало - с чего бы это вдруг и прям из-за меня? Что я - Уильям Блейк, что ли, или Герман Мэлвилл? Но пораженье от победы отличать - смысла нет, это верно.

Всероссийскую премию мне дали по настойчивому требованию режиссёра Германа-старшего, эдакого советского кинобосха. Я ещё в десятом классе пропёрся от его давным-давно запрещённой коммуняками антисоветского фильма "Проверка на дорогах". Первый правдивый фильм о войне - как я понял уже после. Ну, всё-таки у него отец - военный писатель. А я тоже ведь правду написал в своём киносценарии - хотя и в художественной форме, если такое вообще возможно. Не реализован, ну да хрен с ними, этими пугливыми бюджетными самоцензурированными извращенцами. Хорошо хоть там с матюгами много реплик, в киносценарии. Они, киночиновники зашуганные, свою жизнь в свободном искусстве проебали - понятно, что им страшно об этом задуматься, не то, что вдруг взять и начать понимать.

Хотя лично мне те деньги оказались весьма кстати - потому что, узнав о победе в конкурсе, я уволился со всех своих сволочных журналистских каторог и радостно забухал, предвидя великое - как вскоре выяснилось, иллюзорное - денежное кинобудущее. Понятно, сильно обломался. Понадобилось несколько лет, чтобы окончательно распроститься с этой мечтой - по лёгкому срубить бабла на искромётном описании народных да этнических страданий.

Какое-то время мне потом ещё подкидывали денег от киноиндустрии, тогда ещё стагнировавшей - подкидывали, молодцы, небольших авансов, чтобы я не унывал. Но очень скоро мне пришлось перестать припоминать всю эту чеченскую подоплёку моего появления в кинобизнесе, иначе люди от меня практично шарахались. По е-мейлу - а я вывесил рассказ в Интернет, и он вскоре был скопирован и размножен парой десятков скандальных сайтов, обсуждён, изруган и замечен тысячами опёздолов - мне даже стали приходить неприятные письма с угрозами, что не могло не тешить авторского самолюбия, но на поиск работы не вдохновляло. Скорее на просьбы о политическом убежище и социальных гарантиях в фунтах стерлингов.

В рассказе главным героем один раз упоминается аббревиатура ФСБ, в не очень приятном контексте - но это паранойя главного героя рассказа, я здесь ни при чём. Герои всегда держат верх над своими авторами, иначе они не были бы героями.

Ни разу больше мне не удавалось написать ничего дельного по пьяни. Абсолютно. Ноль. Только по обкурке, на трезвую голову. И вот так к этому привык, что даже пробовать не хочется. Пошли вы все сегодня оганизованной колонной на хуй со своим кинематографом - кроме Берса и Зюзеля, разумеется. И Такеши Китано с братьями Коэнами и Терри Гиллиамо. Вонг Карвай. Данелия. Квирикадзе. Ким Ки Дук. Кустурица. Я не патриот. Кого не упомянул - из правдивой скромности.

Правильно говорил вечно не старый Камю, разбившийся на машине в одиночку, подобно Цою - умирать имеет смысл только за свободу, потому что лишь в этом случае человек знает, что умирает не до конца. К кино это относится в полной мере - или уж снимать его, как единожды первое и последнее, или это всё такое же мозгоёбство, как и вся наша недоразвитая общность имбицильных культур.

В своё время мы с Зюзелем пробивали заявку на сильное военное кино - про бои русских с немцами в керченских катакомбах, во время второй мировой. В Крыму вообще классно снимать - хотя, наверное, катакомбы более-менее одинаковы везде, лишь бы не мёрзнуть и чтобы не завалило. А в заявке нашей речь шла о том, что среди защитников этих катакомб есть молодой парень, партизан. И он при этом студент-филолог из Керчи - а специализация у него немецкая литература, и снится ему по ночам экранизация нами Ремарка. Снятся ему немцы на первой мировой, мировые парни, и Ремарка же книгу, на немецком языке, находят у него в рюкзаке каратели. И не расстреливают. Поначалу. Но финал потом - не хуже, чем у Германа в "Проверке на дорогах".

Денег нам, как обычно, так никто и не дал. А переводить на немецкий язык и искать тамошний копродакшн нам это дело было, естественно, некогда. Мы же не продюсеры - мы же, бля, творцы мистерии вселенского духа. 17. Как поёт принц Гарри в лирическом настрое - "молодость да старость - что же нам осталось?" Молодость, наверное - она ведь как будто в позапрошлом месяце только ещё была. Да и суперстар ли я? Но надо уже начинать следить за своим здоровьем. Особенно психическим. То есть - обуржуазиться и предать юношеские идеалы. Почему сразу предать? Можно просто десантироваться на территорию мнимого врага. По любому это легче, чем расставаться с тобой. Всё пройдёт, и раны затянутся. Не особенно много мы их друг другу нанесли. Хорошего больше. Мы производили вокруг радость и чудеса - большую часть времени. А меньшую его часть просто впадали в крайности и маразм - я со своей стороны, а ты со своей, поровну. Всё равно мы не распоряжаемся потоком - нас тащит, и хорошо, что прибило друг к другу. Прекращай заниматься ерундой. Будь со мной - даже если мы так далеки друг от друга. Вопрос, какого уровня отношения ты считаешь действительно естественно хорошими. Между обезбашенными влюблёнными? Между опытными тантрическими любовниками с двенадцатилетним стажем только в одной этой жизни? Между счастливыми родителями, между вдохновлёнными соавторами, между линейными копродюсерами, между исполнителем и заказчиком, между загадкой и разгадкой. Летс кам тугезер ту зэ файн.

Здесь и сейчас, в Чечне, я найду эту точку бифуркации. Здесь моё сердце поразил червь сомнений в человеческом предназначении, двенадцать лет тому назад. Ты вылечила меня, контуженного придурка. Теперь я здоров словно белый кабан - выражаясь мифологически. Хожу на границе между лесом и полем, заманиваю лучших на проверку драйва. Других не ем, но стал сильнее всех. Пришло время отдавать долги. Я за ценой не постою. Выбирай. От этого зависит моя жизнь. По крайней мере - её качество. С количеством я уж как-нибудь разберусь. А качество без тебя пострадает невосполнимо. По крайней мере - в самых важных вещах. Что это за вещи? Давай решим это сами, и только друг для друга, безо всяких. Слишком многое друг на друга завязано. Легче с этим жить и работать - по любому ничего уже не вычеркнуть. Мы всегда вместе - свободные люди в пространстве радости. И меня больше никогда не будет запаривать дурацкая ревность, возникающая из всего и ничего. Буддийская медицина утверждает, что это от избытка ветра в энергетических каналах организма. А избыток ветра - от общей нашей с тобой психофизиологической конституции и от чрезмерного употребления травы и прочих стимуляторов. Это уже современные догадки.

Но ты всегда всё чётко объясняла мне о том, что никакой измены в реальности не бывает.

- Измена бывает только своему сознанию, - говорила ты, - Мы все всегда только здесь и сейчас. Жизнь гостиница. Ничего с собою не возьмёшь. Любовь, это когда не может быть никаких обещаний, ожиданий, надежд, опасений, завтра и вчера. Вообще никакого надо или не надо, ты или я... Дари всё, что можешь, всё самое дикое и симпатичное, как угодно и когда угодно. Если любишь - всё имеет смысл, всё растворяется, всё ты, никакого эгоизма... Это ЛСД показывает на дверь. А любовь сразу напрочь мозги вышибает. Жаль, что ты этого не понимаешь...

- Мне мозги пока не вышибло... А если я умру от ревности? Выкинусь из окна?

- Просто проснёшься в другой реальности. Но меня там уже не будет. Я же не собираюсь выбрасываться вместе с тобой, если ты такой кретин. А у меня никаких желаний нет - кроме потребностей существ. И твоих в том числе, балбесина...

Ну, спасибо на добром слове. Тысяча взводов десантников и спецназовцев, не задумываясь, умрут за тебя на любом, даже самом безнадёжном, плацдарме. Просто за твою улыбку.

По крайней мере, если я бывал в бешенстве - я ломал предметы обихода, бил стёкла, бухал водку, разбивал о стены квартиры телефонные трубки и пульты управления бытовой техникой. Но я всегда знал, что злюсь на самого себя - за то, что я слабый мудак, упивающийся своим ничтожеством по привычке бесконечного числа жизней, в большей части из которых я тебя не встречал. Всегда знал, что ты меня спасаешь от низких вибраций адских миров, организованных белковой массой в планетарных масштабах. Всегда знал - кроме одного раза, когда мне свернуло башню... и я тебя ударил, по лицу, достаточно сильно. Даже в Кащенко меня тогда не взяли - настолько я был жалок и противен самому себе и всему пространству в целом. Мудак, одним словом, тупорылый.

Свои спонтанные действия ты никогда ничем не объясняла - с точки зрения тупой логики патриархального Освенцима, окружающего нас со всех сторон. Откуда ты могла всё это знать в свои семнадцать? Мне пришлось прожить в два раза дольше, чтобы всего лишь одним глазком увидеть такое внеземное состояние - и то я этого уже не помню. Как такое могло произойти? И главное - что произошло?

- Да. Ты права... Хуйня всё это... Но, без пизды - я всегда признавал первичность за женским началом. Вся эта суета, названная мужской, всё это выпячивание невесть чего... Да это всё ничто перед способностью самки примата вырастить внутри себя отдельную особь. Тут уж как не крути... А самец в наши времена постоянно нервничает, и если он альфа-самец, то альфа-нервничает, а если бета, то бета... Как будто не ясно, что и так все умрут - ради чего, и что, и у кого, главное, отбирать? Но есть ведь и иные формы жизни, даже внемолекулярные...

- Любимый, да хуйня это всё, сам знаешь... Иди сюда...

- А то, что, измена начнётся?

Ты изящно и легко толкаешь меня пяткой в нос. У тебя самые длинные ноги как минимум в Москве. Пальцы на ногах у тебя такие изящные, что только за одно это можно немедленно пойти и собственноручно отмудохать дюжину каких-нибудь ближайших сволочей, недостойных находиться в одной солнечной системе с подобным чудом. Пальцы на руках, всё остальное - быстро врубаешься, что во всех вселенных и на всех планетах высшие формы одинаковы для зрения, если оно там есть.

- Не кусайся, ты, гадёныш! - ты не любишь, когда я чересчур сильно и неожиданно прикусываю тебя там, где круто, - Смотри, Архип, опять тебя в психушку заберут. С твоими безумными глазами...

- Как у кого?

- Как ни у кого...

Ты научила меня думать всегда только о том, что можно дать, а не получить. Что умные и красивые женщины должны быть свободны - в противном случае происходит голимое предательство против счастья всех гуманоидов. Дарить свободу всем существам - никакого иного присутствия любви в частной жизни ты не признавала.

Слово любовь ты не слишком любила. Получать цветы в подарок ненавидела - и я ни разу в этом не сплоховал. Потому что сам с детства не понимал этой ебанутой затеи. Это же трупы цветов. Все цветы и так наши - если они в процессе роста вибрируют и откликаются нам изнутри и снаружи.

- Ты всё время тянешь одеяло на себя! - это твоё главное обвинение в мой адрес, самое резкое, что я от тебя слышал.

- А ты вообще грабастаешь наше общее одеяло и уходишь!

- Куда я ухожу?

- К своим парням! В их миры! Ты хочешь блага всем живым существам? Ты даже одного не можешь сделать счастливым хотя бы на одно мгновение!

Вот такие несправедливые вещи я тебе говорил. На самом деле это касалось только одного меня.

- Счастливым можно делать только самого себя. Изнутри. Я счастлива, и ты будь счастлив, - отвечала ты.

Иногда ты меня успокаивала, а иногда уходила куда-нибудь в ночь, а я, дурень, страдал. Главное было не пить водки, потому что от неё начинались видения бесовских квантовых структур, якобы обладающих сознанием. На самом деле все эти голоса и гнусные рожи принадлежали только мне самому.

Я не придурочный Пушкин, чтобы хотеть из-за женских закидонов кого-то убивать. Даже не просто хотеть - а пытаться. Устроить войну, из-за того, с кем женщина спала - да Яхве с нею, мне то что? Это её дело - спать с кем она захочет. Дело мужчины в таком случае - пойти повоевать и привлечь к себе внимание. Вернуть корону.

И абсолютно по хуй, какие там есть доктрины про сексуальные связи из одной жизни в другую. Идея о том, что один человек может владеть другим - чисто христианское изобретение. Это не обусловлено природой. Это спущено сверху. Морально - то, что выгодно хозяевам положения, желающим заморозить свой призрачный статус-кво. Если в прошлом мы вместе делали хорошие вещи - мы будем встречаться весело и радостно. Если плохие - будем встречаться грустно и таскать друг друга за волосы.

Ты разделяла моё восхищение человеческим языком - не тем, что во рту, а в буквальном смысле. Звуковым языком, осязаемым через воздух и нервы в барабанных перепонках. Можно и глазом восхититься - если напечатано что-то внятное. Ты тоже иногда порывалась писать - либо детские сказки, либо сценарии фильмов ужасов. Получалось, с моей точки зрения, охуенно. Но тебе ничего не нравилось, ты сразу обо всём написанном забывала. Иногда спрашивала меня:

- Архип, как ты пишешь?

- Я перестал писать в десять лет. Слишком опасно...

- Это Берроуз. А ты?

- Ладно. Когда пьяный, пишу как Луи Селин, обдолбанный как Воннегут с Мейлером, а под быстрыми, как Хантер Томпсон...

Пиздить не мешки ворочать. Возможно, я и сам всегда знал всё, чему научила меня ты. Но не мог сразу сосредоточиться в окружающем бедламе. Но ты меня учила всему тому же и всегда - и в мирах богов, в мирах без эго. И по чистой доброте, без всякой утомительной души, нырнула за мной обратно в круг перерождений. Слишком уж я тупой.

Зато меня прёт нормально - как поёт группа "Маркшнейдер Кунст". Моя ранее репрессированная окружающими убийцами психика растворилась - твоими драйвом, красотой и умом. Изначальным умом, за который вроде как и я тоже теперь взялся, направляемый твоим непосредственным и прямым поучением. Гадом буду.

Где я и кто я? В чёрной комнате, наполненной чёрным и лёгким для дыхания дымом, в кромешной темноте. Этой мой ад, должно быть. Когда-то ему предстоит раствориться и закончиться - но пока он есть. Да и хуй с ним. Никакой это не ад - он просто пропитан исполненностью предстоящего рождения блаженства. Или вообще просто вода в извилинах мозга - от пиздобольства. Смех сердца наоборот.

На заре туманной юности человечества однажды кто-то сумел посмотреть на всё происходящее со стороны, из вне себя, первый - так и появилась магия, и змея поползла вверх внутри позвоночника, и даже высунула голову - и тут первому поэту и художнику пришлось как следует подраться за свою жизнь, к счастью, не до смерти. Иначе как бы он нам это передал? Но вообще-то их много появлялось, независимо друг от друга - кто-то да выжил, и расписал пещеры культовыми шедеврами. Дальнейшее искусство, в общем, ухудшалось - не считая отдельных самоубийственных прорывов, превратилось в предмет купли-продажи. Но каждый начинает правильно - а потом, на развилке, уже решает, для себя, сознательно или трусливо. Обычно выживание нации первичнее правды и свободы. Со свободой и правдой вообще не понятно, что к чему - а с выживанием всё и так ясно, как божий день. Но заберись в пещеру, посмотри на испещрённые письменами стены - сразу врубишься, кто и когда действительно заботился о популяции, а кто неконтролируемо мутировал, обратно, в протоболото хрустящего взаимопоедания.

Из недалёкой молодости моей вспомнились какие-то опять майские праздники, в которые я пил на родительской даче под Сергиевым Посадом, с парой грибных друзей - ди-джеем Трансом и фапсишным хакером Либидосом, бывшим моим одноклассником и вечным собутыльником. Скоро мы оба завяжем. Он уже завязал, почти. Да и я вот-вот.

Съели мы тогда по порции галлюциногенных грибов, собранных в октябре прошлого года под всё тем же Сергиевым Посадом, такая у нас традиция - каждое бабье лето мы собираем галлюциногенные поганки. Крыш нам не снесло и баню с дачей мы не спалили. Две молоденьких грибоедовских девушки с дрэдами на головах, неизвестно, как и откуда прибившиеся к Либидосу ещё в Москве, ходили ночью на местное заброшенное кладбище, где чёрный пруд и светящиеся зелёным испарения - и пришли слегка растерянные. Пока их не было, мы втроём играли в "Монополию", выпивая по рюмке коньяку за каждую сделку. Либидос стал миллионером, и его отправили спать. Прочие до утра трепались об устройстве матрицы, которое понимал только спящий Либидос, если ему не пить и месяца три не ходить на свою глупую малооплачиваемую фапсишную работу.

На меня грибы подействовали классически, естествоиспытательно шамански, как у Терренса Маккены. Обычно всё бывало не так. А тут силы вдруг покинули меня - чтобы тут же опять вернуться. И снова покинуть - и снова вернуться. А потом в голове вертелась любимая песня ди-джея Транса, в которой грустный, но волевой и слегка компьютерный голос на английском языке перечислял, что он видит в будущем:

"Май нэйм из Буш-Ладен, ай кэн си зе фьюче. Ай кэн тэл ю, вот ай си. Ин зе фьюче ай си ноу Макдональдс, ноу Аль-Каида, ноу терроризм. Ин зе фьюче ай си ноу Америка, ноу ислам, ноу чадра, ноу имперализм. Ин зе фьюче ай си - хэппи пипл дэнсинг он зе стрит! Хэппи пипл дэнсинг он зе стрит! А-о-о-о-у-у! А-у-о-у-у!"

Эдак вот завывал. В моей голове. Всё, дескать, видит - ни ислама, ни чадры, ни Америки, ни империализма. Куды ж это самое "всё" денется? Короче, грибов я не особо тогда и прочувствовал. Не то чтобы бэд-трип - но какой-то сумбур вместо музыки.

Когда грибы слегка подотпустили - мы сели в электричку, затарившись шипучим баночным бухлом, типа "отвёртки" и "розового пса", водка с дыней, и поехали в Москву, на какой-нибудь концерт, в какой-нибудь виски-бар. Грибы всю дорогу плясали на оконных стёклах отбликами фонарей. И тоненькими голосами фей и троллей приговаривали - хлебни, Архип, ещё глоточек лёгкого алкоголя. Мы будем плясать повеселей! Повеселей! Либидос смотрел в окно на самого себя с той стороны, в пустоте за окном, где мелькали подорожные иллюзии. Ди-джей Ганс слушал свой ай-под и шлёпал губами, вспоминая какую-нибудь Туву или Валаам.

Концерт был - но как-то вяло, я не углублялся. Мы напились и накурились в туалете из трубочки гашишем, который был у нас с собой всё время, но о чём мы забыли через сорок минут после того, как съели грибы. Восемь часов длился наш трип. Глубокая ночь. Виски и текила должны были пролонгировать действие вневербальных чертенят четвёртого измерения примерно до времени утреннего открытия метрополитена.

Не помню, с чего началась та драка - я весь растворился в своей собственной речи и пришёл в реальность, лишь когда чуть не получил бутылкой по голове, но был спасён невесть откуда взявшимся кокаиновым флэшбэком-автопилотом, отчего увернулся и дал по зубам импортному младотурку, случайно оказавшемуся на линии огня. Рядом визжали какие-то девчонки, и я почти разложил этот визг на составляющие, дабы определить их число. Но тут, случайно тряхнув головой, уронил очки под стол и полез за ними - и сразу получил чьим-то кроссовком в район уха, отчего тут же переключился на инстинкт выживания, расположенный больше в спинном мозгу. Нашёл очки, надел их, и, выскочив из-под стола, попытался найти Либидоса и Транса, дабы встать с ними спиной к спине - при этом увесисто, по собственным ощущениям, размахивая кулаками и оря:

- Ебанулись, падлы, суки, на хуй?!

Ничего другого не оставалось. Наверное, действие произвёл мой старый сокольнический задор - потому что Транса и Либидоса я нашёл уже только на улице, слегка позднее, хотя под грибами показалось, что позднее более чем значительно. На улице мои друзья тихо и мирно объясняли тамошнему вышибале, кого они хотят замочить в сортире, кроме Путина, и почему вышибале не стоит вызывать полицию, а следует пустить их обратно, хотя бы в зону стриптиза. Вышибала их не пускал.

- Пошли отсюда, парни, - сказал я, - Это всё та же обычная паранойя.

Со мной не спорили - это была моя паранойя, и она как всегда всех вокруг заражала по моему образу и подобию. Надо было лечиться. Но как? И где ты сейчас? Хорошо, что в моём сердце. Неохота подыхать - тем более в дурацких пьяных рьяных драках. Надо завязывать. А грибы? Когда я ещё их съем? Может быть, никогда? Ну, не в Чечне же? Я ведь обещал всем богам никогда туда больше не ездить?

Тогда я ещё ничего не знал, что скоро поеду в Чечню - но о чём-то как будто догадывался. Как любое животное, не более. Или как тогда, перед празднованием моего тридцатилетия. Как ты могла тогда сохранять со мной хорошие взаимоотношения? Вдохновлять меня? Работал я хер знает как, бухал хер знает с кем. И так большую ведь часть своего времени. А может, это просто ты тогда думала не обо мне - а смотрела внутрь себя. Я всегда забухиваю, когда ты смотришь вглубь себя. Больше этого не повторится. У каждого из нас свой путь. Если пути совпали - так тому и быть. Долго ли коротко ли - а страдать нам не стоит. Будем улыбаться.

О праздновании того своего тридцатилетия помню только, что сначала пили водку с двоюродным братом-милиционером, потом с товарищами по бывшему журналистскому цеху, потом с друзьями - двое из которых не проживут затем и полугода. Затем одна вдова и мать с крутым, но не структурированным вовремя характером, привезла галлюциногенные грибы, и я их в который раз поел. Чтобы они ещё в подкорке поднакопились. Такой я баран.

Тут же снова пришли миллиарды тех же самых маленьких гипер-инфо-сущностей, в грибных шляпках на головах, подобных феям и гномам, слугам хтонических лесных полудухов, что ли - и все поздравляли кого-то, кем я, конечно же, был лишь отчасти.

Брат наутро радовался от всего сердца, что не внял моим уговорам и не взял с собой в клуб табельное оружие. "Я был там один русский офицер!" - утверждал мне брат, но я его разубедил, потому что были там и другие русские офицеры, на всё том же ментальном плане, что и он. Но не я. Я был далеко.

Вот так я и разухабисто гадил в своём сознании - а значит и в твоём - всего каких-нибудь пять лет назад. И десять. И всё это время. Да неужели? А ты чем занималась? Почему не спряталась? Не сказала? Или говорила? А что ты говорила - ты помнишь? Ну и забудь.

"Это что-то по типу музыки..." - так я тогда думал. Вспоминался Пифагор с его струнами, вычисленными по орбитам видимых планет, чьи вибрации - и так далее. А может, это водка отдаёт дешёвой теософией - задумывался я, и на какое-то время прекращал бухать напитки крепче, ну, скажем, двадцати градусов. Как у двойного скрю-драйвера.

Ещё, кажется, в позапрошлом году, едучи в Крым, к вам, мои любимые солныши, я играл в гляделки со старой мудрой цыганкой - на пару с цыганкой молодой обиравших на перроне отъезжающих на Украину, помятых с перепою или, наоборот трезвых и собранных, гастарбайтеров.

Жёсткая неприятная старушка древнеиндийских кровей подумала, что меня можно загипнотизировать глаза в глаза. Видимо, очки минус семь не пропускают гипнотических флюидов - я вообще не поддаюсь гипнозу, даже молодой ещё Кашпировский выгнал меня, старшеклассника, со сцены дома культуры одного подмосковного научно-исследовательского института, чтоб не мешал представлению, не подделывался под сомнамбулу. При гипнотическом воздействии на мою психику максимум, что я чувствую - маленькую змейку на уровне пупка, которая смеётся и никуда не ползёт. И вскоре она угомоняется. Гипноз не заработал и на этот раз. Змейка возникла - и я опять, в который бесконечный раз, вспомнил, как на первый мой день рождения после нашего с тобой знакомства ты подарила мне змеёныша - ужика по кличке Фридрих. Он ползал по первой нашей квартире и в результате уполз в никуда. Я часто его вспоминаю - это был мой лучший в жизни подарок. После тебя и нашей любви.

Тут я заметил, что цыганка всё ещё пытается что-то там бормотать - но уже не так уверенно, как будто понимая, что профессиональноё её чутьё дало со мной сбой. Вибрационный яд не действовал.

"Удачи тебе!" - сказал я удивлённой цыганке. Она отошла и тут же подошла к подвыпившему мужику, которому что-то сказала, после чего тот стал, как вкопанный, будто в трансе, а она стала лазить у него по карманам. Бывшие с ней несколько молодых цыганок прикрывали её действия от шибко грамотных. Меня они в расчёт не взяли. Благодарных слов в свой адрес я тоже не услыхал. Была мысль - могу ли я что-нибудь крикнуть и помочь тому обуваемому дуриле? Но вскоре и она исчезла. Я просто наблюдал. Год назад это было, или два?

А сейчас никаких цыганок вокруг не было. Пустыня. Горы. Солнце. И кое-какие творения человеческих рук. И сами эти руки, и человеки к ним. Мучают друг друга, думая, что они все здесь временно и скоро всё закончится каким-то очередным выводом за пределы. Каждый думает по своему - абстрагирует себя на линеечку придуманного времени и убивает в себе сразу и начало, и конец, оставляя только роботоподобный танец животного, красивый, но несовершенный. В голограмме всех живых существ, на общем информационном плане высоких частот, как их там не назови, я буду ехать на чёрном коне, по Москве или Питеру. И конь мой будет управляться мыслями и уметь заходить в заведения человеческого общепита. Чистый гуингном. Ездить буду без седла, с экологическими поводьями. Не надо казаться умнее чем ты есть - надо быть как группа "Продиджи". Чёрт, обидно бывает - употреблять внутрь растение, выросшее с нами на одной земле, в одном биоценозе, это нельзя. За это тюрьма. А бомбами и снарядами живых людей - это пожалуйста. Честь и доблесть. Такова сансара в России. В Африке ещё жёстче. Но был бы я хоть негр, а так - что? Русский язык, и тот умрёт лет через сто. А может - всё-таки выживет, кто его знает? Что останется от русской литературы лет через сто, кроме Егора Летова да Андрея Платонова? Больше никто не сумел так мощно использовать сверхполитическую депрессию кайфа в качестве топлива для чистого видения недосягаемой высоты биологического сарказма и обыденной низости человеческой воли к жизни. Ну и некоторые другие так. Что за бред, что всё это значит? Набухался я, что ли? И накурился, не иначе. Одно и то же каждый раз! Солнце садится, горы меняют цвет, пустыня, или что там, засыпает - может, и людям бы пора выключаться? Но куда там... 18. Загадочно, конечно, но ведь сам и не догадался бы, что, оказывается, этой ночью, пьяный - я выходил из палатки поссать на свежем воздухе. Но на обратной дороге сбился с курса и забурился в другую палатку, где и заснул, свернувшись калачиком на дощатом необструганном полу.

Так уже не раз бывало в Москве, в схожих ситуациях забухивания у рабочего станка - домой тогда добирался на автопилоте, и не хотелось звонить в дверь и тебя, любимая, будить, а мысль о наличии собственных ключей куда-то всегда смывалась из сознания.

Здесь, в Чечне, моё исчезновение заметил через какое-то время поднявшийся из сна и вышедший на воздух по малой нужде замполит Акула. Проявив недюжинную бдительность, замполит растолкал кучу спящих салабонов, которые обшарили с фонарями весь лагерь - в поисках вашего покорного слуги.

В палатку, где я спал, они вообще не заглянули. В ней отдыхали герой-каратист Гоги и другие боевые офицеры, вернувшиеся минувшим днём с боевого задания. Их отдых потревожен не был. Не найдя меня, Акула объявил всем, что никуда деться я не мог, просто где-то заблудился и сплю на свежем воздухе - после чего объявил отбой. Кто-то предложил запустить ракетницу, а то и две, разных цветов - но Акула, ссылаясь на нелегальное положение нашей съёмочной группы в расположении отряда, категорически запретил сей гуманистический акт.

Зюзель рассказывал, как замполит его разбудил и расспрашивал, что могло со мной приключиться, куда я исчез. Громко грохотали САУ. Зюзель, насколько он помнил, объяснил ему, что я лунатик и поэт, так что искать меня в такое время бессмысленно.

- А если он в солдатский сортир провалился? Там три метра глубина, бульдозером рыли...

- Архип не утонет, это не его... - заверил Зюзель и снова захрапел.

Твёрдая убеждённость Зюзеля в моих способностях импонировала вне любых жёстких концепций.

Проснулся я рано, из-за сушняка. Сразу понял, что нахожусь в чужой палатке - все вокруг отсыпались, как сурки, и моего присутствия вообще не заметили. Хотел выпить то ли "Кармадона", то ли "Нарзана", из пластиковой бутылки на столе - но вовремя понюхал запах жидкости и не стал. Здесь тоже вчера спорили о вечном, но до дна не доспорили.

Я вышел. Неподалёку два бойца развешивали сушиться на верёвке десятки одинаковых чёрных носков, или носок. Им под ноги бросалась сука Виолетта, тут же получала лёгкого пинка и падала на спину, притворяясь контуженной. На редкость артистичное животное. Жаль, что хряк не такой - хотя, если его выпустить и дать вволю насладиться человеческим обществом... Разве он не простит людям все свои обиды? Свиньи не злопамятны. Даже дикие, про домашних информации у меня нет. Особенно дикие - сами не убивают, жрут себе корешки, но хищных тигра с волком, и даже пули в лоб ни за что не испугаются - и победят защищая потомство и любимые целебные грязи.

Когда я подходил к нашей палатке, из неё вылез замполит Акула и уставился на меня таким мутным взглядом, что я сразу понял - зачистка отменяется.

- А Зюзель сказал, ты в туалет солдатский провалился... Бульдозер, говорит, надо подогнать, три метра там... Ладно, отдыхай, я на совещание... - индифферентно сообщил он мне и побрёл, как бы для поднятия тонуса сшибая ногами одуванчики, в сторону штабной палатки. Благо, она была соседняя, и плыть пьяному сонному Акуле пришлось недалеко.

Я вошёл в палатку. Все спали. Я отыскал под кроватью свою сумку, нашёл в ней анашу. Не смешивая её с табаком, дабы не терять время, задул анашу в папиросину, коих с собою было ещё полпачки. И быстро пошёл обратно на улицу, снимать с себя похмелье как можно скорее.

После третьей затяжки ноги мои перестали меня держать, я упал жопой на бруствер, и, продолжая не спеша курить, погрузился в воспоминания.

Я вспоминал чеченский танец зикр - на новый 95-й год, в обороняющемся от федеральных войск России чеченском городе Грозном. На головах у противотанковых смертников были зелёные повязки с надписями арабской вязью, на груди тульские автоматы, в руках кубачинские кинжалы, а за спинами гранатомёты типа "Муха". Они прыгали по кругу - против часовой стрелки - и притопывали ногами, что-то выкрикивая по-своему. Зикр - так называется этот народный танец вайнахов, сохранившийся неизменным ещё с до шариата и даже с до адата, с тех диких языческих времён воинственной Ичкерии. Почему диких? Массовое сознание всегда современно - если его впирает на уничтожение.

- Мы не арабы! - закричал им пьяный стрингер по кличке Кокс, но я вовремя утащил его с площади. В руках у Кокса была початая бутылка коньяка "Камю", купленная в неразбомбленном ещё коммерческом подвальчике неподалёку.

Мы бухали на этом пятачке перед дудаевским дворцом дней пять, затариваясь то на рынке, то во всяких кабачках, обслуживающих сотни иностранных журналистов. Отечественные журналисты в основном затаривались на рынке - кроме некоторых телевизионщиков, подрабатывающих всё на тех же иностранцев. Вольные стрингеры практически не бухали, только понемногу по ночам, когда нельзя было ничего толком сфотографировать или снять на видео, и перегнать за бугор, за бешеные бабки буржуинов.

Приятное исключение из алчной стрингерской среды составлял зеленоградский выскочка и раздолбай Кокс - во-первых, шальной осколок позавчера разбил его видеокамеру, а, во-вторых, он связался с ещё более отвязным раздолбаем, то есть со мной.

Я вообще в Грозном только бухал и обдумывал будущий киносценарий обо всём, что происходило тогда в моём поле зрения. Периодически выходил на связь с редакцией и диктовал бессмысленные, чаще вообще выдуманные, заметки. Фотокорр мой Стёпа отснял всю казённую плёнку, другой купить было как бы негде, таким образом Стёпа два дня назад уж как ломанулся обратно в Москву - к своим, устав со мной бухать и слушать завывающие стихи Роберта Бёрнса и Уильяма Блейка. В переводе поэтов серебряного века и примкнувшего к ним Самуила Маршака - и в моём исполнении, как я люблю.

Сменщик его, бывший боцман речного флота Иван, со специально зашитой торпедой, прям как в анекдоте, ещё не прибыл. Я по телефону объяснил ему, как добраться - можно через Ингушетию, можно через Дагестан, Герзельский пост и Гудермес. Или вместе с боевиками, или как получится. Федералы журналюг, идущих со стороны чеченов, не жаловали, по ряду причин - так что запросто могли испортить аппаратуру и пару рёбер. Особенно доставалось журналистам с украинскими и прибалтийскими паспортами - их сплошь принимали за чеченских наёмников и пиздили почём зря. То же касалось негров, китайцев и уйгуров - я, кстати, ни одного из них там не видал, но другие ребята, говорят, что видали.

Вдоволь насмотревшись зикра, мы с Коксом забухали с прибалтийскими снайперами - по крайней мере, эти пьяные безоружные рожи себя так называли. Ещё они пели про трёх птичек - "тры птычка!" - прилетавших на некий курган-мурган и оборачивающихся на нём странными зверушками - "один хорка, второй суслик, третий зайка земляной". Пели они её почему-то с грузинским акцентом - насколько это получалось у прибалтов. Снайперов звали Эдмонд и Валдис. На третий день нашей пьянки, когда бои начали идти уже всего в паре километрах от нас - пришёл какой-то злой, похожий на мента, чечен, выставил меня на улицу, во тьму ночи, а снайперам выдал тумаков и две дальнобойные винтовки.

Я поплёлся к дудаевскому дворцу, пошатываясь с перепою, чеша небритую репу и раздумывая о бренности драгоценного человеческого тела. По всей площади жгли костры, у которых сидели парни во всеоружии и в тех же самых зелёных повязках. Стоял сгоревший остов танка - ещё с прошлого штурма. На одном из деревьев висели обугленные кишки, под деревом валялся обгоревший череп в каске. Мы снимали это дело с Коксом и моим фотокорром Стёпой дней пять назад, ещё до отступления Стёпы на Москву - тогда и видеокамера Кокса ещё была как новенькая.

Но вот теперь я один - Кокс отчалил мыться во Владикавказ, его захватила в заложники смелая взрослая женщина в бронежилете, рисёчер на внушительной ставке, то ли от английской телекомпании Би-Би-Си, то ли от немецкой Це-Де-Эф. Их через два часа ждала четырёхзвёздочная гостиница и привоенный гетеросексуальный, насколько мне известно, секс. А меня, у входа на рынок, где я хотел купить водки и погреться, встретил пьянющий охранник, невысокий чечен средних лет, волочивший за собой автомат и распевавший какую-то советскую песню, вроде "Не думай о секундах свысока...", или другую, но тоже из Штирлица.

Для будущего моего киносценария это было очень даже интересно. Чечен помог мне найти водки, мы выпили, потом он дал мне пострелять, и я с непривычки изрешетил пулями дверь гостиницы для самых обеспеченных иностранных корреспондентов. Через пару дней и само здание разбомбили ракетами из федеральных установок "Град" - но все люди оттуда уже свалили ещё накануне, так как пресловутое "сарафанное радио" работало в Чечне лучше обычного. Правда, помогало оно лишь тем, кто пристально следил за событиями - а не просто пытался выжить, как я, бухая и делая хорошие пожелание всему живому, начиная с себя.

Вокруг была не холодная, талая зима, по московским меркам вообще почти что весна. Со всех сторон от меня лежал уничтожаемый боями Грозный - по которому так прикольно было ходить летом, ещё какой-то год назад, до этой войны, покупать раритетные книжки с ятями про мюридов, имаматы и народ нохчой двухсотлетней давности, а также современные наклейки с гербом суверенной Ичкерии - звёзды в небе над деревом, под которым лежит завораживающий волк. Прикольно и дёшево было есть в приличных шалманах и слушать автоматные очереди пролетающих мимо свадебных кортежей. А десятки длинноногих чеченских красавиц в приёмных дудаевского дворца? А секретарша Мовлади Удугова - это же мисс исламского мира! Где они все теперь, самые красивые женщины несвободного от страданий Кавказа? Я им тогда лишь смущённо улыбался.

А теперь, в отдалённых и не очень кварталах города гремели нешуточные бои, и десятки сотен умиравших и умерших людей и животных распространяли на сотни километров вокруг неуютное ощущение конца света. Я остановился в доме одного знакомого чеченского журналиста, недалеко от площади "Минутка" - и шёл туда ночью, при полной луне, стараясь не попадаться добровольческим патрулям, болеющим шпиономанией и неустанно разыскивающих русских наводчиков. В десяти метрах впереди меня чёрная собака грызла руку какому-то неизвестному трупу. Мертвый был похож на одинокого и никому не нужного старичка, в черном драповом пальто, брюках и ботинках, всё было старческим, грязным и слежалось. Собака тоже была средних лет. Она косилась на меня, но не бросала отгрызать левую руку мёртвого тела. Мне стало немного тошно, я отвернулся и как будто пропал. Потом как будто вынырнул, закурил сигарету и обернулся обратно. Собака заурчала и облизнулась, хрустя добычей, а кисти левой руки у трупа старика больше не было. Из окровавленной обглоданной культи торчали жилы. Мимо прошёл чеченский патруль - но не обратил на нас никакого внимания. Видимо, старик не был чеченцем, и хоронить его пока было некогда и некому. Я тоже ушёл - но не домой, а обратно, на рынок, за водкой. Искать неизвестно куда пропавшего друга с автоматом. Или какого-нибудь другого, лучше с гранатомётом. Уж больно Луна в ночном небе была большая, белая и нечеловечески наглая...

Помню, как мы спорили о будущем этой войны с дядей Аввакумом, моим школьным учителем истории, а ныне кремлёвским подпиарщиком мелкой руки. Раньше он мог рассказать много чего интересного - а сейчас говорит только, что всему жопа, потому что люди глупое говно.

Да и о будущем всего человечества я с ним тогда говорил, если быть точным. Начали бухать мы той весной на Ставрополье, во время посадки на микроавтобус до Махачкалы - в самолёте Москва-Ставрополь только-только сумели похмелиться после вчерашней сдачи в печать номера газеты, где мы оба трудились.

- Архип! Да у бактерий нет понятия времени! - кипятился Аввакум, - Они делятся миллиарды лет, долго-долго, слегка мутируя под ультрафиолетовым излучением нашего красного карлика. Плюс у них нет разделения полов, то есть пресловутого секса, и, соответственно, нет смерти! А у наших и у чеченцев понятие смерти есть. Так что поделиться по-братски друг с другом им не удастся. Нам. То есть - всем. Но если процент их биомассы чуток слегка изменится - все деревья на земле вспыхнут, как спички.

- Чей биомассы? Чеченов?

- Бактерий. Чему тебя в нашей школе учили? Вон, птичий грипп уже мутировал... Но и люди, к счастью, тоже...

- Какому счастью?

- Вот тут ты прав... Тут ты прав... Но будет решена энергетическая проблема! Африку окружат колючей проволокой и оцепят войсками ООН. Остальных людей тотальный кризис перепроизводства загонит в вымышленные миры без всякого насилия. В смысле - загонит без насилия. А там - всё, тупик. Эу! Эутаназия с переходом на жёсткий диск или бесконечную волну, отражающуюся от спутника... Или поглощаемую им. Для богатых - где-то сохраняемую... Но им же потребуются фильмы с собой, длинные фильмы на жизнь-другую, с активным интерфейсом, возможностью выбирать и проигрывать там, ничего не имея здесь... На земле животные заговорят, особенно дикие. Президентов будут выбирать ежедневным электронным голосованием.

- Профессия кинорежиссёра станет у богатых навроде статс-секретаря... - добавил я.

- Потом у многих и жабры появятся, как у Кевина Кёстнера... Да это и так все знают...

- Ну...

Так мы тогда и бухали, путешествую на микроавтобусе через калмыцкие степи, но ничего особо инновационного не придумали. А потом его нанял Кремль - на вторые выборы ЕБН, как он называл этого патрона. Так Аввакум при Кремле и остался. И теперь из интересного он мог рассказать, разве что, о силовом переделе собственности в алкогольном секторе и всех прочих областях экономики - как главном методе борьбы спецслужб с назревающим социальным взрывом. А ведь даже в афганском зиндане как-то успел побывать, пробравшись нелегально к талибам через Пуштунистан. Подрабатывал на нерусский "Ньюсвик" тогда он, что ли?

Собственно, это Аввакум в своё время открыл мне путь в большую военную журналистику - но сам вскоре оттуда слинял. Однажды мы вместе ездили с ним в Чечню, но не доехали, так как забухали в Дагестане, в ресторанчике его знакомых татов, по-нашему горских евреев. Целью моей поездки был выход в прямой эфир радио "Свобода" из чеченского посёлка Шали, с позиций Басаева. Из окопов, так сказать, дать всем людям вволю по шарам. Аввакум собирал разведданные по Каспию для зарубежных нефтяных консорциумов.

Если бы не дядя Аввакум - после трёх бутылок дагестанского коньяка сумевшего голосом изобразить и меня в Шали, и грохот взрывов, и мои размышления о всё том же будущем этой войны - не видать мне тогда проигранного после в казино "Шангрила" гонорара, утверждённого конгрессом США от имени и по поручению американских налогоплательщиков. Я спал пьяный и не слышал, как Аввакум выступает в прямом эфире радио "Свобода" от моего имени, за мои деньги, чтобы я их получил.

А сегодня офис дяди Аввакума расположен в бывших кабинетах руководящего аппарата коммунистического политбюро, на Старой площади, с видом на памятник истребителям языческой славянской буквицы, хазарским шпионам Кириллу и Мефодию. Сам дядя Аввакум в свободное от работы время увлекается сафари - поэтому кабинет его заставлен чучелами трупов разного убитого им зверья типа медведей, косуль и всяких крупных кошек. На стене за его креслом в кабинете висит большая фотография манхеттэнских башен-близнецов, изображённых в самый драматический момент теракта одиннадцатого сентября.

Я представил себе лицо своего бывшего учителя истории, меня отпустило, я поднялся с бруствера на ноги и пошёл приводить себя в порядок, потом в сортир, потом завтракать. Встречаемые мною по дороге люди - в палатке проснувшийся Зюзель, в столовке Старина Хэм, как огурец, и Берс на выходе из сортира - все смотрели на меня, как на своего большого друга. И говорили, что сегодня всем надо отдыхать, потому что на зачистку бойцы обычно уезжают в пол пятого утра, когда мы ещё только поём песни.

- Ты особенно громко поёшь... - сказал Старина Хэм, когда я уже завтракал с ним за одним столом, - Акула просил передать. Ему на совещании сказали...

- А что я пел? - интересовался я, засовывая себе в пасть перловку с тушёнкой и запивая это дело кислым оттягивающим вишнёвым компотом.

- "Сектор газа". Юра Хой, кстати, мой любимый панк, - уважительно поведал мне военврач и пропел:

"А кто сказал, что мертвецы не видят сны? Это сказки!

А кто сказал, что они не умеют любить? Это ложь!

Кто сказал, что мертвецы не мечтают о половой ласке?

Ты сам убедишься в этом, когда помрёшь!"

За соседним столом засмеялись и зааплодировали. Старина Хэм ответил всем джентльменскими поклонами головы.

- Кстати, там другие слова, немного... - добавил он мне, - Но пел ты громко! Потом автомат потребовал, гранатомёт, штык-нож схватил со стола. Всё, как положено. Потом вырубился... Мы тебя на кровать положили, а сами дальше принялись... Ну, ещё какое-то время. Не очень долгое...

- Репертуар мой круто изменился, - сказал я, - В Москве в таком состоянии я пою, обычно: "Есть в России город Балашиха, есть там ресторанчик "Бычий глаз"..."

- Знаю, знаю эту песню... Афганская... Споёшь? А то я слов не помню...

- Само собой. Наливай!

После завтрака я слегка вздремнул, до обеда. На после обеда у офицера Гоги, умельца избивать руками и ногами предметы неживой природы, было назначено короткое рабочее отмечание дня своего рождения.

Мы все, разумеется, были приглашены - с условием не снимать там своё кино, потому что большинство Гогиных сослуживцев наотрез отказывалось каким-либо боком попадать в кадр, считая сие дурной приметой.

Пили всё тот же спирт с "Нарзаном" - ничего другого в отряде вообще не пили, считая любой не привезённый самостоятельно из Москвы алкоголь отравой и предполагаемой диверсией.

В кульминационный момент бойцы торжественно подарили Гоги сувенир - по их последующим словам, купленный на базаре в Аргуне. Это было качественное чучело большого ворона, одетого в точную микрокопию полной выкладки российского спецназовца, с автоматиком под крылом, рацией под другим, гранатомётиком на спине, со шлемом-сферой на голове, и с выгравированной на прочной металлической подставке, сделанной вроде из остатков артиллерийского снаряда, надписью:

"Не делай добра - не получишь зла. ОМОН."

Особенно мне запомнилось выступление Блаватского, заглянувшего, что называется, на огонёк. Сначала он обильно цитировал своих любимых Рерихов, называл нефть "кровью земли" и предсказывал глобальные экологические метаморфозы, вплоть до смещения планетарных полюсов на девяносто градусов. Потом, полностью забыв о собой же предсказанном эсхатологическом будущем человечества, неожиданно напророчил всем расцвет репрессированной коммунистами науки соционики, в содружестве с кибернетической медициной, уже почти, якобы, научившейся вживлять в мозг живых существ бог знает что, по государственному заказу. После его могучий ум хищным прыжком метнулся в область азотных бактерий, которые миллиарды лет контролируют всю биосферу земли, и дай бог им здоровья и, главное, взвешенности в принятиях решений.

Данное проявление синхронистичности в бактериальной области - я имею в виду свои утренние воспоминания о разговорах с дядей Аввакумом в прошлую чеченскую, всё о тех же бактериях - так вот, эту проявившуюся синхронистичность я осознал как дельную информацию, а не будто неважную чушь.

Поручик был в ударе - он как раз возвращался из штаба группировки, где обещали начать раздачу летевшей с нами из Москвы гуманитарки чуть ли не завтра. Ожидались немецкие приборы ночного видения, перчатки от чеченских колючек, по горам ползать, бундесверовские ножи и куча всякой сладкой снеди.

- Скорее всего, раздачу приурочат к празднованию Дня Независимости, - уточнил поручик, - А это уже не за горами. Так что праздник будет. Каждый день!

Ему налили "Нарзана" и он на сухую поздравил Гоги.

- Вот ты стал ещё на один год ближе к Чистой стране... - провозгласил Блаватский.

Все быстро чокнулись.

- Ну, мне пора... - ритуализированно выпив из пластикового стаканчика свою безалкогольную формальность, сообщил всем поручик, - Напоследок буду краток. Через пятьдесят лет до девяноста процентов населения планеты погибнет от множества смертоносных вирусов. Это решит демографическую проблему. Третья мировая утихнет сама собой, а вызванное ею глобальное переселение облучённых народов решит проблему электрификации. Проблем вообще не будет, ни крови, ни нефти, ни нефтедолларов.

- А кислород? - заинтересованно вставил я.

- Ребёнок! Жабры почти у всех вырастут гораздо раньше! И даже не жабры, а такое, что пластических хирургов будет, как сейчас продавцов мороженого. Потом все поймут, что вот-вот наступит конец всему. И тут на авансцену истории выйдут поэты, на манер кельтских бардов. И они много вокруг начнут всего видеть, всех веселить, и останавливать войны. Глобальные, локальные - все. А также эти барды укажут места, где можно будет отсидеться тем, у кого крышняк не окончательно съехал. Крым, Алтай, Новая Зеландия, горные массивы Небраски ещё, что-нибудь, что ли... Шамбалинские всякие районы. Где сейчас находят вольфрамовые винтики-шпунтики, созданные сотни тысяч лет назад цивилизацией, погибшей так же, как предстоит и нашей. А может, даже, и Ханкала будет этим местом силы, где отсидятся те немногие? Кто знает, господа офицеры и гражданские лица! Кто знает? Честь имею...

Он пожал руку Гоги, подмигнул остальным, резко отдал всем честь и ушёл, словно Терминатор, в сторону командирского домика.

- Ну, прям Терминатор... - сказал стоявший одёсную от меня Акула, - Так, чего стоим, кого ждём? Кофе Аннана?

Старина Хэм разлил всем коктейль, и мы чокнулись.

Так, на этот второй день в Чечне, я вырубился раньше обычного, и даже не помнил - курил я ещё перед сном или нет? 19. Всю ночь во сне я был с тобой, моя любовь - хотя и в мире без форм, отчего почти ничего и не помнил, кроме ощущения полнейшего счастья, моря и купания в нём вместе с нашими детёнышами, а потом залезание на гору и прочее счастье. Из чего же ещё я мог проснуться в столь замечательном настрое на величайшие дерзания духа в прямом смысле, без эгоистических терзаний нервишек и мозжечка?

Никакого утомления и похмелья я не ощущал - хотя они должны были явственно себя обозначить не позднее чем через пару секунд после пробуждения. Тем более, что я не помнил финала нашей второй ханкалинской вечеринки. Это случилось из-за чистоты и медицинской предназначенности спирта, должно быть - даже траву, под которой я наоборот всегда всё помню, он напрочь перешиб. Я не помнил ни пика, ни сути конфликта в его развитии.

В палатке был Берс и больше никого.

- Помнишь, как ты вчера кричал на замполита? - спросил меня Берс вместо утреннего приветствия, - Пидарасы, почему вы на моей планете не даёте мне жить так, как я хочу?!

- Нет... - честно признался я и закурил, - А спирт действительно чистый. Что-то я никакого похмелья не чувствую. Может, пойти со Стариной Хэмом проконсультироваться? Или мы все уже в раю?

- Непривычный избыток кислорода... - он пожал плечами.

Я закашлялся, так как обычная сигарета оказалась забита анашой. Видимо, мы не скурили её вчера, потому что я отрубился. И штакеты тоже не использовал - видать, забыл о них. То есть я начал всё забывать ещё до того, как вырубился.

- Что ещё я орал?

- Ты орал: Да вы знаете, кто я?! Да я, блядь, контуженный русский Мураками! А вы, краснопогонники, ни самураи, ни камикадзе! Даже не арийцы! Кроме замполита, хохла! Мне стыдно за вас... Ну и всё в таком духе. После я уложил тебя спать, потому что ты начал проливать спирт и читать какие-то невнятные стихи...

- Про смерть и деву? - почему-то поинтересовался я, хотя никакого стиха с таким названием не помнил.

- Да нет. Про каких-то китайских собак, которых съедают...

- Чау-чау? Смертельная поэма про Тайвань?

- Что-то типа того...

- Шапки долой, господа. Перед вами гений! - усмехнулся я и передал косяк Берсу, - Нас, случаем, отцы командиры не уроют за такой беспредел?

Берс затянулся и забычковал косяк, а потом спрятал его в пустую пачку из-под чьих-то сигарет, валяющихся на столе, на котором никто из вестовых салабонов даже и не подумал убрать следы вчерашнего сабантуя.

- А где Зюзель?

- Сказал не мешать ему. Животных снимает, в движении...

- А... Собаку с хряком? Давно пора...

- Плёнки, говорит, мало... Животные и дети один к пяти идут, по плёнке... - вспомнил Берс киношную премудрость.

Пачку с косяком Берс отдал мне. А сам достал из своей сумки ароматические палочки и воскурил их для полной конспирации и лакировки действительности.

Потом пришёл замполит Акула и пригнал двух вестовых на уборку. Обращался он с ними практически нежно, чуть ли не на "вы" - перед нами ему было вдвойне приятней выглядеть культурным человеком и добрым командиром. Да и мы, курнув, тоже в обратку видели его идеальным солдатским отцом.

- Ну ты спать горазд, Архип, все уже позавтракали! - приветствовал меня замполит.

- Преимущества и недостатки моей профессии состоят в одном, - сказалось мной, ничуть не задумываясь, - Я ни на секунду не прекращаю работать. Моя работа - это моё осознание самого сознания как такового. Это расширяет границы восприятия до их полного нивелирования с самим своим осознаванием. Что это даёт? Это даёт всё.

И тут же задумался - что и откуда я вдруг эдакое сказал? Возможно, эту телегу внушил мне Берс. Однако он уже листал оставленную Блаватским на кровати "Тайную доктрину" и был ниже воды и тише травы.

Хотя, моим речам замполит Акула ужасаться и не собирался.

- Ну, да. Ты ж писатель, соль земли русской... Тебе везёт... - вздохнул он, - А моё осознавание кого интересует? Вот и впахиваешь тут, как папа римский... с пистолетом. За вшивые пятнадцать штук...

- Евро? - удивился Берс.

- Йены... - вздохнул Акула, - Чай, не в Кувейте... Хотя и миротворцы не больше нашего получают. А где кому спокойней? Можно и в Москве бухим под раздачу попасть, на ровном месте подскользнуться... Или вон, как меня ранило...

- Так ты вчера рассказал? - спросил я, - Ничего не помню...

Я начал расхаживать по палатке, стараясь вспомнить, что я ищу. Может быть - воду? Чтобы пить? Нет, это слишком просто...

- Неудивительно, - сказал замполит, - Пока эти спорили, ты так налакался и накурился, что лыка не вязал. Решил поставить точку в разговоре, сделал это и отправился спать. Хотя ещё какую-то речуху высказал... Я не помню...

- Так как тебя ранило? Куда? В жопу?

- Ну. В мягкие ткани бедра... Я про своё ранение решил всем вам пока не рассказывать. Зюзель сказал - под камеру рассказать, но этого нельзя снимать, мне кажется. Цензура не пропустит...

- Да неужто всё действительно так серьёзно? А мне кажется, для "Внутренней Ичкерии" вполне даже круто сойдёт! - оптимистично высказался я.

- Да? Ты думаешь? Странно... А я думал... - задумался Акула.

И ушёл, продолжая думать.

Я оделся, поскольку до сих пор расхаживал по палатке в одних своих панковских трусах - красного цвета с гигантскими чёрными мухами с внешней стороны.

- Между прочим, Берс, - сказал я, уходя завтракать, - Ты обещал научить меня бросить пить и технологии управляемых сновидений. А ты меня пока так ничему и не учишь. И сам немного пьёшь. Хорошо ли это?

- Всё относительно, - сказал Берс, - Просто я хочу стать другим человеком. Иди. Не отвлекай меня, я читаю книгу...

И я ушёл. Никогда в жизни не хотел стать другим человеком. Я и этим то, так, пока, кажется, толком, и не стал. Чего это с Берсом? Может, у него депрессия на почве алкогольного срыва?

В результате всех этих размышлений я не сразу пошёл умываться и завтракать - сначала как следует накурился, на старом месте, в одиночестве, забычкованным косяком, чтобы окончательно снять с себя даже мнимое присутствие похмелья. И в результате опоздал на завтрак. Вернее, просто решил на него не ходить - когда, по дороге в офицерский туалет, заприметил Зюзеля, работающего в одной из увитых плющом беседок над групповыми и отдельными кинопортретами одной из боевых групп.

В деревянном офицерском туалете было, как на какой-нибудь даче - валялся журнал скабрезного содержания и халтурного исполнения, с немудрёными анекдотами и на треть отгаданным кроссвордом. С потолка свисала ловушка для мух, напомнившая мне о гениальном творчестве Виктора Пелевина.

"Добро должно быть с кулаками и с большим хуем!" - всегда помнил я.

Вдохновлённый творческим порывом, я вышел из туалета и понял, что абсолютно не голоден - поэтому лучше идти, помочь Зюзелю разговорить бойцов. Хотя, раз он без Берса с "Бетакамом" - значит, звук не пишет. Тогда на хуя их разговаривать? На всякий случай?

Всё-таки я отправился к Зюзелю, минуя завтрак. Еда для моего организма была явно не главным. Жрать он мог что угодно. Тем более, Акула обмолвился, что на полдень запланирована вылазка на базар города Аргуна, для изготовления вечернего праздничного шашлыка и всяческих прочих закусок и деликатесов. Просто так, без всякого повода. А может быть потому, что пока наша киногруппа прохрапывает ранние утренние выезды бронетехники на зачистки, отряду воюется легче, без дополнительных напрягов?

Любая информация о предстоящей вылазке на настоящее дело волновала меня, и напоминала о лишнем подонке Печорине, которого хлебом не корми - подавай человеческих трагедий, поскольку ему, видите ли, скушно. Мне было не скучно - но весело, и хотелось развлечений. А поскольку к смерти я отношусь оптимистически - всегда люблю наблюдать, как другие рискуют. Правда, страдания и увечья я не любил никогда. Возможно, именно поэтому я никогда не любил есть печёнку, любую. Что-то там находится в печени - какой-то центр чувства вины или безопасности, одна хренотень. Надо спросить у Берса, пусть проконсультируется у тибетских врачей, специально, на благо всех живых существ и алкоголиков.

Тут Зюзель закончил съёмку и, велев мне срочно подготовить вопросы для военврача Старины Хэма, пошёл в палатку перезаряжать плёнку, а также и за Берсом, чтобы записывал звук на "Бетакам". Плюс изображение, само собой - кассет "Бетакам" у нас было с собой навалом, битком набитая большая китайская спортивная сумка. Запаришься эти кассеты перезаряжать. Если бы Берс или Зюзель любили и ли хотя бы уважали съёмку на "Бетакам" - они могли бы его почти не выключать, разве что изредка. Вот сколько было кассет. На хрена они там, на безумном телеке, Зюзелю столько дали - и на хрена он столько их взял? Типа - всё равно, что ли, не ему их таскать? Не похоже...

Я ушёл в сторону. Обдумывалось не особо. В смысле - вопросы к старине военврачу. Где всё ожидаемое - в плане самораскрытия и трансформации под воздействием экстремальных ощущений? Да пусть снимают сами, без меня! Всё равно всё это моё - такое спокойное от ощущения любви. Моей честной частной любви. Всё-таки я здесь - автор. Писатель, блядь. Пойду, лучше, накурюсь. Я ведь в Чечне, а не в этой их ёбаной Внутренней Ичкерии. Недаром говорил мне один наш известный классик-киношник, живший, как нельзя - народный депутат советского и потом российского народов - что не добьёшься, мол, Архип, правды о Чечне. Как будто я её добивался - вообще не я затеял тот разговор, он сам меня вызвал, аванс выдать захотел. Да ладно! Чего её добиваться, правды о Чечне - вот она вся, как на ладони! В конце концов, депутаты из той плеяды психотических крупных личностей, для которых трагедией является даже простое уничтожение государственной атрибутики. Что они знают про внутренний мир воинов-самоубийц?

Ладно, еврейские и мусульманские мужчины не любят и не доверяют женщинам из-за обрезания - мол, "мама не спасла". Евреи вообще не доверяют женщинам на уровне перинатала - потому что сразу после рождения их обрезают. А мусульмане - на социальном уровне, потому что их обрезают лет в семь. Неизвестно, что круче. В любом случае - кладбища полны незаменимых людей. А в Африке, кое-где, до сих пор маленьким девочкам обрезают клитор. Вот уроды. Не девочки, уж разумеется...

Когда я вернулся в палатку - в ней лежал Берс. Поверх одеяла, причём в разных носках, белом и чёрном.

- Недвойственность... - коротко ответил он на мой вопрошающий взгляд.

Действительно. Недвойственность. Как я и сам сразу не догадался?

В углу сидело нечто - это был накрытый одеялом Зюзель, бряцающий железяками "Конваса" в процессе работы с целлулоидной плёнкой, боящейся любого света, как огня.

Я присел за столик, вырвал из чьего-то блокнота листок бумаги и накалякал карандашом вопросы к Старине Хэму. Они были предельно лаконичны: "Как ты здесь очутился и по каким мотивам? Что с твоей точки зрения, есть граница между жизнью и смертью? Что есть граница между внешней Чечнёй и Внутренней Ичкерией, как совместной моделью хронотопа? Снятся ли тебе сны, и если да, то расскажи парочку? Какие книги ты читаешь в промежутках между боями? О чём ты думаешь, когда умирает человек, которого ты пытался спасти?"

Потом отдал листок Зюзелю, вышел на улицу, подошёл к железной бочке с водой и начал опять, по привычке, хотя и ненавязчивой, вылавливать оттуда гибнущих в недружелюбной среде насекомых. Думал я при этом о том, что муравьи передают друг другу информацию, выстукивая её усиками по усикам - ноль, один, ноль, один - и с огромной скоростью. Они умнее, чем мы думаем. Пусть земля будет их. И они откормят сами себя до больших размеров, даже гигантских размеров. Ещё могут остаться жить, сохраняя общегуманистические приличия, разве что свиньи с хромосомой от светящихся же медуз. Их ждут на опен-эйрах, чтоб светились и хрюкали. Ждут люди - но в масштабе всей планеты их число должно быть настолько мизерным, пяток опен-эйров на разных континентах, самолёты не летают, пароходы не плавают - чтобы муравьи их даже не замечали. В противном случае опять неминуемо появятся и жертвы насилия, и синдром заложника, как в современной России.

После муравьёв я вспомнил почему-то армянских бородатых фидаинов в Карабахе - мы пили зелёный самогон градусов шестидесяти, и русский танкист рассказывал, как на его глазах из гранатомёта убили брата Петю.

- У него так ноги раздулись, - жаловался танкист, - Я весь рынок обегал, пока белые ботинки сорок пятого размера нашёл. А у него всего-то сорок второй был при жизни. И в теле дыра насквозь. Никогда не думал, что такое бывает...

А хули не думал? Да и если б думал. Помню, Абульфаз Эльчибей сильно долго думал - давать ему мне интервью, или не давать. Четыре дня просидел я в горном селении Кель-Эки, на границе Ирана и Нахичевани, с поддельными документами на имя молодого бакинца Фуада Гаджибайрамова, под охраной крутых азерских ребят. С автоматами и с воющими на полумесяц волками на занавесочках в военном советском джипе типа, опять же, "козёл". "Боз гурт" - объяснили мне. "Серые волки" - турецкие террористы. Турки, кстати, были вообще не особо причём, как мне показалось - так, тень крепкого тренда, узнаваемый флажок. Кормили меня там хорошо, одной бараниной, и ещё давали стрелять из пистолета по бутылкам. Все красивые девушки вокруг таскали вёдра с водой, ходя босыми ногами по навозу. Село было средневековое, родовое. Попасть туда можно было только через Иран - или подобно мне, по поддельным документам, с помощью Бакинской ячейки народного фронта, который провалился вместе с Абульфазом. Не успели перевести письменность на латиницу - как мятежный полковник Гусейнов вышиб безродных космополитов из Баку, чтобы после самому быть убитым и уступить крышевание над героиновым трафиком. Как это всё скучно, прямо как в Боливии какой-то.

В Нахичевани была ночь. Бородатый измождённый мужчина сидел за столом с флагом республики Азербайджан, сверкая глазами, рассказывал мне о том, как его свергли, и кашлял в платок. Ничего интересного - сплошное страдание. Он умер от рака лет через семь. Когда я вышел от него - охранники сообщили мне о том, что в Америке застрелился Курт Кобейн, лидер группы "Нирвана". Они по радио это услышали. Молодые парни закавказских кровей. Но зато уж природа-то там у них красивая, горы необычных форм и цвета - особенно с самолёта, когда подлетали, просто поверхность Марса, я думаю. Поддельные мои документы в аэропорту Нахичевани сразу раскусили - местный мент посмотрел на них, и по-русски попросил меня написать своё имя, но уже по-азербайджански. Но тут как раз подъехал джип встречавших меня, вооружённых автоматами, бородатых нахичеваньских мерчендайзеров турецкого экстремизма. Вполне так добровольных, по зову сердца. Кому они ещё нужны в этом забытом всевышнем захолустье - там горы дико красивые на иранской стороне, высокие красные, низкие зелёные - кому нужны, не спрашивается даже, как не сами себе, ведь они даже "чай" в Нахичевани называют "цай", и вообще постоянно цокают вместо "ч", прямо как волшебные жители потерявшейся восточной страны типа Оз.

Будущее великого волшебника Абульфаза Эльчибея не интересовало никого, кроме его родственников и тех, кто на этом жил. Кто сегодня вообще помнит, кто такой был этот Абульфаз Эльчибей с народного фронта? Курта Кобейна вот наверняка многие помнят - вдова у него осталась обалденная, если б жёсткие наркотики не мешала с бухлом и барбитуратами. Кто думает, что это она довела бродягу - тот не прав. Это он её довёл, и я их обоих сейчас понимаю. Эльчибея доконал рак - наверняка, на нервной почве. Он был честный идеалист, мне показалось. Ему повезло, что за ним не было крови, как за Дудаевым - он, вроде, никого особо не построил в колонны бесбашенных несчастных, готовых сгинуть за идею, ни за что?

Зато вот в исламском обществе чаще всего мужчины из-за свободного поведения женщин убивают не себя, а самих женщин. Вот насколько мы отличаемся. До крайности - бывает, столько мы, атеисты, свободы женщинам даём, что сами попадаем в рабство. Ну и, соответственно, перестаём давать свободу, начинается насилие - а что вы, барышни, хотели от рабов.

Насекомые из бочки были уже спасены, а в Аргун мы всё никак не ехали. Я подумал, что очень мало знаю про майора Влада - вроде как живём все под одной крышей, но постоянно бухаем. А мы, московские, всё - я, да я. И потому, наверное, я так ничего про него и не узнаю. Я и про Зюзеля с Берсом мало знаю. Да и про себя забываю многие вещи - что пел, на кого наезжал, кого вдохновил а то, может, и спас. Бестолковую ты, Архип, ведёшь, жизнь, каша в голове, мутный и налитый кровью третий глаз, а также и бандиты в затылке. Бестолковую с ними жизнь ведёшь - но быструю, хотя и не спеша. Она тебя ведёт, ясное дело - ты бы сам её так не вёл. У тебя бы никакого сознания не было - зачем бы ты искал его изменённых состояний? Преувеличиваешь, падла - отвертеться хочешь, как уж на сковородке.

А сегодня ещё и Контрразведчик небось приедет, и Разведчик с гор приползёт. Раз Тру-ля-ля и Тра-ля-ля решили вздуть друг дружку - опять, значит, бухать будем. А закуска вся ещё в Аргуне. Следовательно, скоро и поедем.

В голове моей, от во всю припекающего солнца, начинался сплошной профессор-эмигрант Илья Пригожин - хаос, бифуркация, возвратная петля и надпись в цеху бадаевского пивзавода "кнопка отстоя мутного сусла".

Потом опять вернулась природная внутрипозвоночная агрессивность - но уже весёлая, заводная. Видать, чуяло сердце, что уже вот-вот мы покинем расположение нашей части и на бронемашинах двинемся в Аргун. Ура! Хоть какая-то ратная потеха.

Типун мне на язык. Чтобы никого только не убило. Да и не ранило. Едет ли Старина Хэм? Может его не берут, чтоб не сглазить? А нас берут - чтоб наоборот? Пойди тут, разберись.

Тут появились Зюзель с Берсом - оказывается, пока я занимался благотворительностью, утонув в собственном бессознательном, они снимали интервью с доктором Стариной Хэмом. Вопросики-то я Зюзелю написал! И сразу же отправился на улицу. И, погрузившись в железную бочку, даже не заметил, как Зюзель с Берсом вышли из палатки и пошли снимать интервью, решив меня не тревожить.

- Представляешь, он опять цитировал по-французски Наполеона! - сообщил мне Берс.

- Ад это другие... - сказал Зюзель.

- Это ж Сартр? - удивился я.

- Да я не о том... - хмуро сказал Зюзель, - Попсу он там какую-то развёл. Бла-бла... Здесь возрождается Россия... У современной молодёжи в головах пузырьки от кока-колы, опять двадцать пять... Здесь рождается новое поколение... Дан всем нам дар полюбить женщину, и желательно не одну, потому что нация обязана... Мы с Баркашовым в октябре 93-го уходили тоннелями, многих расстреляли люди в штатском... Да сговорились они тут, что ли? Где, блядь, честные мужские откровения перед лицом смерти? Какой-то прям просто скотский съезд партии "Единство"!

Я никогда ещё не видел Зюзеля в таком праведном гневе.

- Да... Странно... А ты мои вопросы ему задал? - удивился я.

- Вопросы? - удивился Зюзель, - Нет. А ты их разве написал?

- Я же тебе в руки листочек отдавал? В палатке?

- Да? Отдавал? Не может быть... - Зюзелю даже стало неловко, хотя это впечатление могло быть обманчиво. Скорее ему было неудобно за военврача Старину Хэма, не оправдавшего его высоких надежд на уровень художественного диалога. Он похлопал себя по карманам и пожал плечами.

- Всё равно золотой пингвин Оберхаузена нам гарантирован! - подколол его Берс.

- Там тоже одни скоты... - сказал Зюзель.

- Ладно, проехали, - сказал я, и спросил, - Кстати... Что слышно насчёт вылазки в Аргун?

- Через сорок минут нас сажают в один из трёх бэ-тэ-эров... Или бэ-эм пэ? Не знаю... Это не моё... - сказал Зюзель задумчиво.

- Всем обещали дать бронежилеты! - сообщил вдобавок Берс, - И вообще-то, говорят, Аргун совсем рядом, и вроде бы весь наш.

Надо было срочно забивать, курить и шлёпать в сторону парка здешней бронетехники. Что мы с Берсом и сделали - пока Зюзель всё погружался в какую-то свою творческую депрессию. Что-то ему не нравилось. А может, его просто мучило похмелье - чего он никогда и никому бы не выдал, в силу своих жёстких взглядов на вещи. Иначе - какой он художник? Как бы там ни было, а без войны мужчины нашей планеты естественно вырождаются. Другой вопрос, что на войне не обязательно убивать друг друга. Войнушку всегда можно сообразить мудро, без глупых и трагических последствий. Но люди не хотят таким образом обустраивать даже свою мирную жизнь - не то что войну. Мужиков куда-то тащит, а женщины учить их мудрости не желают, может, от лени, а то и по дурости. Я сказал об этом Зюзелю - и он ответил мне, что фильм "Внутренняя Ичкерия" в том числе как раз про это. Про мужские игры. А женщины в нём ни одной не будет. Чтобы задумались наконец, женская аудитория - кому война.

- Это будет единственный документальный фильм из Чечни, который можно будет показывать на большом экране, - добавил он.

Про женщин он ничего не сказал. Говорить Зюзель вообще не любил, потому что всё время выполнял свою функцию - видеть. Озвучка для него стояла на третьем месте, после операторской работы и монтажа, завершая точкой невозврата к живой действительности форму его художественного самовыражения. Платили ему херово, потому что вечная классика во время информационного взрыва играет роль скорее катализатора, нежели пожинателя плодов. Ничего сложного лично я в кинематографе не видел. Главное - ресурсы, внешние и внутренние. А этот гнилой мир спящих тупых остолопов слегка подрастрясти не так уж и сложно. Всех не разбудишь - но тонкая экваториальная дорожка здравого смысла будет проложена со сверхсветовой скоростью и замкнётся сама на себя в той самой точке невозврата, которую имеет в виду Зюзель.

Я доверял ему, как художник художнику - хотя, может, просто идеализировал собственные внутренние представления о гениях, спасающих человечество простым техническим способом, прямым методом самого себя. Чтобы человечество не слишком глубоко тонуло, пока звезда по имени Солнце горит над его залысинами, приобретёнными вследствие многочисленных рывков - к тошнотворному осознанию какой-то там своей неповторимости, или хуй его знает чего там уж ещё. 20. Короче, в Аргун мы поехали на двух почти новых поехали на двух скрежещущих бэтэрах. Нам выдали военные куртки - бронежилеты отменила жара - и посадили на броню идущей второй железной машины.

Путь занял минут десять. Мы сидели на броне. Всю дорогу над нами, как любят говорить по телеку, барражировал вертолёт. Зюзель снимал его на "Конвас" с руки, и остался очень доволен результатами.

- Если только не брак по плёнке... - сказал он и сплюнул три раза через левое плечо.

На въезде в город за нами пристроилась раздолбанная легковая отечественная машина, "Жигули" девятка, в которой сидели четверо молодых чеченцев. В салоне у них играла воинственная музыка, они показывали нам "фак" и всячески провоцировали. Когда они сзади нагнали наш бэтэр и приблизились метров на пять, майор Влад направил на них автомат. Через какое-то время они отстали, пробибикав какую-то гадость.

По правому борту мы проехали свежеотстроенную мечеть с высоченным минаретом, и как-то вдруг почти сразу оказались на базаре. Шумном, но не восточным - напряжение в нём играло горское, построже. Возможно, это просто я сам параноил. И, в отличие от Зюзеля с Берсом, сразу же отправившимися за покупками под охраной троих бойцов с автоматами наготове, слез с брони только минут через пять, когда Акула и майор Влад уже загружали через люк бэтэра пакеты с овощами, зеленью и горячим шашлыком только с шампуров.

- А тебе чего-нибудь надо? - спросил Акула, - Через пять минут трогаемся.

Тут я вспомнил про насвай и мы с замполитом пошли его для меня купить. По дороге к ближайшему ларьку Акула показал мне, как гордая чеченская девушка маякует кому-то солнечным зайчиком посредством маленького зеркальца.

- Дети гор... - вздохнул Акула, - Вот тебе насвай. Бери. Пробуй. По-любому, его из куриного говна делают...

- Но ведь не только из него... - философски заметил я.

- Но зачем-то они его добавляют. Не для вкуса же... - парировал Акула. Зря я недооценивал его интеллектуальные способности, когда мы летели в брюхе самолёта. Хотя почему сразу зря? Бухали просто.

Насвай - масса типа зелёно-коричневой халвы в тонких целлофановых пакетах десяти сантиметров длины и одного сантиметра в диаметре. Стоил он какие-то копейки. На деревянном ларьке со всякой всячиной, где я его купил, красовалась вывеска "Тётя Ада".

- Его весь сразу хавать? - поинтересовался я у толстой усатой чеченки, рассматривая приобретение.

- Под язык клади. Сколько нравится! - сказала она с весёлым акцентом.

Я последовал её совету, мы с Акулой вернулись на бэтэр, дождались остальных и тронулись. По обе стороны дороги множество детишек разных возрастов восхищённо, или я не понял как, рассматривали боевую технику и оружие в руках людей, топчущих их местность. Все тут всё понимали - и взрослые, и дети.

На обратной дороге нас сильно трясло - и ещё мне показалось, что мы ехали минут сорок, никак не меньше. Хотя, возможно, это в прошлый раз - до насвая - мне показалось, что это были десять минут. Я ведь никогда не пользовался часами, полагаясь в этом вопросе на Солнце и смекалку. Тем временем насвай вставлял - легко и без особых побочек, уверенно заходя на место уходящему кайфу травы, которой, как я почему-то стал навязчиво и дотошно подсчитывать на память, оставалось ещё косяков на двадцать пять, не более. Но и не менее.

Итак, нас трясло. В голове ползали концепции. Слегка непривычные - но, в общем и целом вполне мои, ничего такого. О том, что немецкий народ поверил Гитлеру-писателю, а Гитлер поверил немецкому народу-воину, и как все в итоге оказались страшно разочарованы друг другом. Обычно при раздумьях о тираниях и тиранах меня жгла мстительная гордость отмщения. Однако тут я вдруг понял, что если бы встретил на дороге Гитлера - то просто взял бы его бережно на руки, чтоб его ненароком не раздавили пешеходы, отнёс на обочину и посадил на самый удобный зелёный листок травы. Да... Трава всё же лучше насвая, на много порядков. Что-то он не особо меня торкает. Психосоматика, что ль, другая у горских народов? Или просто курицы объявили химический саботаж?

Потом я думал, что России срочно надо переносить столицу из Москвы - но, понятно, не в Питер, и даже не в небесный Иерусалим, как предлагал Кащей, ставший за год до смерти служкой московского тайного отделения катакомбной церкви - а куда-нибудь в Нижний Новгород, или даже в Омск. Омск хороший город - он не предатель, как некоторые другие, частично уничтоженные своими же, города.

Потом насвай заставил меня обратиться к неопытному познанию того, что целое не есть сумма частей. Раскусить сие было зело нереально, поэтому, наверное, и произошла резкая переключка на захватывающую идею о том, что любая харизма это просто взгляд, как таковой. Напоследок всплыла нацболовская, что ли, речёвка - "сегодня мы с плакатами, а завтра с автоматами" и строчки из песни про дельта-план, который только один и может помочь.

Вертолёт на обратном пути над нами уже не кружился, да и трясло тоже не так сильно, по неизвестной причине - но всё равно про насвай я очень скоро забыл, погружённый в ебанутость собственных внутренних органов, типа печени-провокатора. Раздумывал о вечерней супер-пупер пьянке. О том, как могут выглядеть Разведчик и Контрразведчик. И мечтал о том дне, когда же, наконец, я снова увижу мою любимую и детей - чтоб поскорее он настал, этот день, без всяких препятствий и в своё время. Приблизить его не получится.

Слева от дороги расстилалось огромное мусульманское кладбище - каменные надгробия стояли тесными рядами, на множестве могил стояли высокие, метра в четыре, железные пики. Этим помечался факт погребения шахида, умершего с оружием в руках. Наши бойцы смотрели на эти пики в привычных раздумьях о вечном.

Потом была Ханкала, наш лагерь, косяк в одиночестве, трёхчасовой укрепляющий сон - Зюзель с Берсом что-то там опять снимали, но я был им ни к чему.

Разбудили меня вполне себе свежим, к неспешному началу пьянки. В палатке, как я предполагал, уже присутствовали Разведчик и Контрразведчик. Мы познакомились.

- Вася, - сказал Контрразведчик негромко.

- Петя! - проорал Разведчик.

Они сидели на своих кроватях. Разведчик Петя штопал амуницию, а Вася перебирал привезённые из Москвы гламурные журналы с обнажёнными красавицами, бормоча при этом:

- Так... Это - замкомвзводу... Нет... Зампотеху. Так... А это кому? О, а это мне, любимому... А майор пусть вот на это подрочит, на журнал "Здоровье", на здоровье... Я извиняюсь, хе-хе...

Хитрым он не выглядел. А вот Разведчик Петя выглядел конкретным сильным хищником и убийцей, хотя с виду казался простым парнем, даже тщедушным, с лишь слегка криминализированным прищуром. Такие в советское время умели шустро пролезть без очереди к окошку пивного ларька, аппелируя к наличию у себя смертельно больных родственников. Зато Контрразведчик больше походил на комсорга технического ВУЗа времён андроповщины. Рецессивно-репрессивной и антидепрессивной наоборот - такой вот андроповщины, хитровыебаной, но при этом дешёвой, как неочищенная водка.

Были в палатке и незнакомые лица - а именно некий субъект, весь рот которого был в золотых зубах, как у рэппера. Этим ртом он широко ухмылялся. Был смугл, высок, слегка ссутулен и вообще сигнализировал - моё место на войне такое, что особее меня особей не бывает. Ни в каких иерархиях не значусь, веду процесс изнутри, своей дорогой. Понятно, какой. Куря сигару - неужто гаванскую?! И говоря:

- Ну ладно, землячки. Удачно набухаться. Жалко, я в завязке, а то бы накатил с вами...

Уходить субъект при этом никуда не собирался - стоял посреди палатки, рядом с выключенным телевизором. Наблюдал, как молодой боец режет овощи. Периодически рассматривая свою сигару - будучи при этом полной противоположностью мексиканского субкоманданте Маркоса. Хотя, что мы про него знаем? Ну, снимали про него документальное кино Оливер Стоун и Павел Лунгин, жили с ним в его вооружённом отряде сапатистов. А это кто тут, посреди нашей палатки, в Чечне, с кубинской сигарой? Что ещё за мутный пёс войны?

Он сразу отвлёк всё моё внимание от Разведчика и Контрразведчика, встречи с которыми я ожидал с самого приезда, гадая про их энергетику. Но этот крендель был просто за шкалой. Хотя и одет по форме - но явно какой-то бес, а единственный в своём роде.

- Ну что, Володенька? - неожиданно спросил его Разведчик, - Починил свою динамомашину?

Незнакомец цинично осклабился - но на долю секунды позднее, чем мой мозговой компьютер точно определил род занятий присутствующего.

Володенька ухмыльнулся, затянулся сигарой и начал интересно рассказывать, зажмурив глаза:

- Мне приснился очень странный сон. Но интересный. Дело происходит где-то в Монголии. Жарко. Я иду, на мне военная форма неизвестной европейской армии середины прошлого века. Встречаю черепаху. Потом змею. Потом волка. Все говорят со мной на мысленном языке и обещают золотые горы, но много тяжёлого физического труда. Я начинаю терять сознание, но тут меня встречают некие тибетские монахи. Я в Тибете. На какое-то время меня вырубает. Затем я, уже в костюме викинга, ползу с отрядом по таёжным заснеженным сопкам, мы встречаем шамана, он кормит нас мухоморами. Под мухоморами я летаю в нижних мирах, мы всем отрядом там летаем, бьёмся с демонами, я теряю друзей одного за одним. Меня снова вырубает. В последней части сна я обороняю средневековый шотландский замок, вместе с отрядом своих родственников, а я самый опытный воин, и когда мы уже победили, и воодушевились, какая-то сволочь, которой я не вижу, бьёт меня топором в спину. Помню хруст своего позвоночника. И я быстро и безболезненно умираю.

- Не много ли умираешь, на один сон? - усмехнулся Контрразведчик, - Хотя всё объяснимо...

- Был ещё один момент, - продолжал мужик, будто глядя себе внутрь, - Будто я и мои друзья все самураи, и мы уже победили в какой-то битве. Самой битвы во сне нет. Я стою над лежащим пленником и вроде как должен его убить. Но что-то мне как-то не очень приято. И тут мимо проезжает мужик в чёрном кимоно и на чёрной лошади. И видон у него такой, что я понимаю - если он чего-то не так кивнёт, увидев меня и этого пленника, то умереть должен буду я.

- И что? - спросил Акула, - Разгадал ты загадку?

- Ничё, нормально, он мимо проехал, - сказал мужик, выпуская сигарный дым.

- А пленный?

- Я его убил. Но с каким-то спокойствием, и умиротворением даже. Будто и ему не так уж плохо стало.

- Ну и зомби же ты, Бумбараш... Вот что я тебе скажу, - произнёс Акула не очень весёлым тоном.

- Ариведерчи! - палач помахал всем рукой и быстро вышел из палатки.

Никто не произнёс ни слова. А потом пришёл вечно непьющий поручик Блаватский, и мы начали бухать. Перед этим мы с Берсом ещё пошли покурить ганджи. Берс рассказал мне, что в ставропольском лётном училище он был штурман боевого управления.

- Когда у нас были учения, - рассказывал он, - Мы на примитивных первых ламповых ещё компьютерах полёт изображали. По карте вели, вслепую, в небе своих товарищей... И мы все себе позывные брали от названий алкогольных напитков, В эфире это было примерно так: "Я белое крепкое, я белое крепкое, портвейн три семёрки, ответь! Справа проходишь Зачепиловку, возьми пять градусов правее... Да... У нас дипломы каждый год вручали выпускникам - ну, я то недоучился естественно... И, представляешь, я видел как вручал дипломы маршал авиации и воздушной обороны, что ли... Не помню его фамилию. А ведь он именно тот, кто под командованием Жукова расстреливал Берию из пистолетов. Вот. В группе офицеров, в штабе московского округа. Тогда он был ещё полковник. Который расстреливал. А обвинили, знаешь в чём? Что Берия в Баку работал на англичан, а завербован был ещё при царе.

- А чего ты из лётного то ушёл?

- Я? Не знаю. Я из дзэн-буддизма тоже не знаю, почему ушёл. Хотя у меня лучше всех получалась медитация в позе трупа. Но почему ушёл из дзэна - не знаю. Может, когда про Миларепу прочитал. Такой тибетский святой средних веков. А вот из "Аум Синрикё" уже знаю, почему ушёл. И отсюда как уйду - уже тоже знаю. В смысле, из этого тела. А в лётном у меня был рапорт с формулировкой "по нежеланию учиться". Такие приравниваются к злостным нарушителям дисциплины. Что правда. Так я и уехал в Питер, чтобы заняться кинематографом. Тем, чем мечтал заниматься с детства. Ещё очень хотел с Гребенщиковым познакомиться. "Я змея, я сохраняю покой...". Ещё помню, стоим с приятелем в чебуречной, уборщица подходит - слыхали, Андропов умер? А я ей - да это просто провокация какая-то...

Берс замолчал.

- Ну что, пошли бухать? - предложил я.

И мы пошли в палатку бухать, и никакой драматургии в том, что происходило в дальнейшем, не было.

Акула разлил спирт с "Кармадоном" по ёмкостям.

- С приездом! - провозгласил он.

- И за знакомство, - добавил Контрразведчик.

Разведчик молча кивнул. Все выпили.

- А правду говорят, - спросил майор Влад у меня, - Что вся Москва увешана плакатами с моей мордой? Я конечно помню, что меня фотографировали, для журнала "Братишка"...

- Мне доктор что-то такое рассказывал... - я глянул на Акулу, но он быстро дал знак, чтобы я зачем-то типа как-то подыграл, - Ну, я и сам видел, пару раз. Я вот что думаю. Что бессовестный фотограф нелегально продал негативы с твоим засекреченным лицом, в Министерство по печати и информации. За гранты на социальную рекламу. Ты что там рекламируешь, на этих плакатах? Доблесть какую-нибудь? Или повинность там, воинскую? Или фонд страховой? Тебе вообще хоть что-то заплатили?

- Да хуй там! В том то и дело! Меня ж теперь любой боевик сразу узнает, в оптический прицел... Стоп. Хотя по телеку вроде меня не показывают. Только по Москве развесили...

- Вот именно! - подтвердил Акула, - Герой! Всех нас тут подставил. Да за тобой уже охота идёт! Знаешь, омуль ты недалёкий, сколько за твою голову хоттабычи объявили по Интернету?

- Ладно пиздеть, не было ещё такой команды... - отмахнулся Влад, - Я вообще про это ничего не знал и сам не видел. Говорят, по кольцу если ехать, по Садовому, штук тридцать можно насчитать. Если всё время по кольцу ехать, полный круг. Дружбан один мне сказал, ещё в Москве. Сам то я по кольцу не ездил... Значит, кинули меня? Ненавижу, твари, олигархи кремлёвские. Блаватский, скоро там уже гуманитарку раздадут? Что там? Ты узнавал? Как тогда? А там перчатки есть специальные, по горам чтоб лазить, не корябаться об хуету всякую? А инфракрасная оптика там есть? Всё, всё... Рассекретили меня, вшивые микроолигархи... В горы уйду... Кровью печаль свою буду заливать!

Он захохотал и выпил. Что это было - никто не понял. Возможно, Влад всё никак не мог отойти от своей всемосковской славы, и рвался сейчас туда, в Москву, воспользоваться ею. Как, он ещё не придумал - но вот он всё так же, как и раньше, мирно выпивал с нами тут, в зелёной брезентовой палатке, в Ханкале, и ничего не менялось и не придумывалось. С другой стороны - появилась пресса и кино, то бишь мы. Просто карьера в шоу-бизнесе какая-то - так, наверное, размышлял Влад, когда выпил и захохотал.

Так мы и пили - с шутками, прибаутками - один Старина Хэм был какой-то сонный и постоянно ходил валяться в полудрёме на разных койках. Запоминалось не многое - в одно ухо, как говорится, влетает, а мозг не задет. Разведчик свалил спать быстро, тихо и не привлекая внимания. Видно, устал, поскольку подолгу засиживался в ночных засадах, в уже в доску своих чеченских горах. Под будоражащим огнём дружественных ему САУ. Услышу ли я хотя бы сегодня, как они заговорят - или опять как всегда нажрусь и уйду в бессознанку задолго до всего этого звукового апокалипсиса? Нет, одной ночью я что-то такое слышал. Громко стреляло. Это когда я палатки перепутал, и меня искали с ракетницами. Но может быть, это, наоборот, стреляли по нам? Вряд ли, Акула был бы в курсе. А где Акула? Надо срочно идти, курить анаши. Акула разрешает, он ответственный...

Идти было лень - тем более, что я участвовал в общем гуле яркого перекрёстного общения. В метре от меня Зюзель объяснял Блаватскому что-то про латентный танатос в творчестве кинорежиссёра и продвинутого английского алкаша Хэла Хартли. Берс и Контрразведчик обсуждали всяческий сталинизм. Я доказывал майору Владу, что фиаско Путина и всех остальных кшатриев в мировом масштабе неизбежна. Что время иерархий для запутанных и невротичных полулюдей-полуживотных прошло. Майор Влад, однако, парировал, что миллиардер Сорос финансировал вовсе не Ющенку, а легалайз - причём Контрразведчик моментально это подтвердил.

- ЛСД и апельсиновый сок. Старый коктейль ребят из Лэнгли, штат ЦРУ... Их это Кен Кизи научил, а его Тимоти Лири, одного посадили в тюрьму, второй сбежал, - подтвердил Берс, знаток контркультуры, - А Милош Форман тоже съебал от заглотных коммунистов, после подавления пражского восстания 68-го года, и снял "Полёт над гнездом кукушки", с Николсоном. Первое, что сделал Милош, оказавшись в Лондоне - зашёл в аптеку и легально купил ЛСД. И то же самое сделал и Роман Полански, если я ничего не путаю. Начало шестидесятых - это начало выздоровления всех людей. Искусство не отставало.

- Не надо подменять цели средствами! - высказался я достаточно внятно, - Если искусство не освобождает человека раз и навсегда, безвозвратно, то на хуй оно вообще сдалось? Приятно кому или нет, но чистое искусство есть мозгоёбство. Что это такое - искусство ради искусства? И при чём здесь ЛСД? Нет никакого ЛСД!

- Искусство принадлежит богеме! - засмеялся Берс.

- Никакого искусства нет, я согласен с Архипом... - пожал плечами Зюзель.

- Я говорил не про искусство, а про ЛСД... - уточнил я, выпивая в одиночку, чтобы остыть от своей горячей речи.

- А что есть? - поинтересовался Контрразведчик.

- Игра природы, - предположил Блаватский, - И больше ничего.

- Да, но с целью ведь, не бесцельно? - встрепенулся замполит Акула, - Иначе вообще зачем?

- Соображаешь, - похвалил его Блаватский, - А вот пусть тебе киношники сами объясняют, зачем они тут шарахаются и трещат своим аппаратом.

- Лично я ради опыта и денег, - сказал я.

- Какого опыта? - поинтересовался Контрразведчик.

- Каких денег? - шутливо поинтересовался Берс, посмотрев на меня и на Зюзеля.

- Без денег, без денег... - отмахнулся Зюзель, - Чистое искусство... Даже без ЛСД... Помню, в Питере, в конце восьмидесятых...

И он пустился в воспоминания о съёмках своего первого в жизни музыкального видеоклипа, за который приехавшие финские панки расплатились с учащимися киноинженерного института жидким ЛСД в ампулах. Павильон был арендован на три дня, они в нём все закрылись - съёмочная и музыкальная группы из разных стран - треснулись по вене и все три дня оттуда не выходили. Лежали на реквизите, каждый думал о своём. По нужде уходили в один определённый для всех угол. Выйти из павильона никто не пытался. И клип решили вообще этот не снимать.

- Помню, как я лежал и всё время думал, какое я всё-таки дерьмо... - вспоминал Зюзель.

- Как режиссёр? - уточнил я.

- Да нет, вообще... как Царандой... Да что такое этот Царандой? - интересовался Зюзель у замполита, - Ну, помнишь, когда приехали, были ещё выстрелы, и ты сказал? Мол, Царандой?

- Царандой? -удивился Акула, - А... Царандой... Да так в Афгане местную милицию называли, коммунистическую. По простому. Пока мы там были.

- Ты что, был в Афгане? - заинтересовался Контрразведчик, - Это новая для меня информация...

- Ну, конечно, ага... - пожал плечами Акула, - Сдурел? Мне лет то всего ничего. Просто знаю, что Царандой, и всё. Ты, что ли не знаешь?

- Я знаю почти всё... - усмехнулся Контрразведчик.

Почему все контрраззведчики такие самоуверенные в своём интеллекте? Наверное, просто в силу глупой иерархической привычки считать лучшим всё, что появилось после предыдущего, на его основе, но позже. Антитезис. Почему антитезис всегда глупее тезиса? Откуда все эти слова берутся в моей пьяной голове?

- А знаешь, как будет пойти с вертолётчиками договориться в Моздок сгонять, развеяться? - спросил нас Блаватский, - Откуда вам знать? Хаба-хаба называется...

- Литр спирта и вперёд! - выкрикнул вдруг проснувшийся военврач, и тут же снова захрапел, как в дешёвой кинокомедии.

Потом появилась гитара и полились душераздирающие песни про братишек и мальчишек - в исполнении, естественно, всё того же Акулы. Блаватский порадовал польским романсом на языке оригинала. Я вспомнил, что Старина Хэм просил меня за песню, тоже про Афганистан - и разбудил его, спящего поперёк моей койки. Он не сопротивлялся - оказывается, вообще не спал, а храпел лишь потому, что вспоминал какие-то свои переживания прошлых лет.

- Только песня остаётся с человеком! Песня верный друг мой навсегда! - провозгласил Старина Хэм, продрав глаза.

"Дипломаты мы не по призванью,

нам милей братишка автомат!

Чёткие команды приказанья,

А в кармане парочка гранат!

Вспомним товарищ, мы Афганистан -

Зарево пожарищ, крики мусульман!

Вспомним товарищ, как мы шли в ночи -

Как в арык летели злые басмачи!" -

Весь лагерь слышал, как я проорал эту песню, любимую песню Кащея. Потом ещё "Пуля пролетела" Свина и "Всё идёт по плану" Летова. Всё прошло на ура. Мы снова выпили, а потом покурили пару косяков прямо в палатке, чуток нарушив строгий армейский распорядок. Только Блаватский ни разу не затянулся анашой - да Разведчик, который спал по настоящему, хотя и не храпел. Контрразведчик вообще смухлевал, и ему досталась тяга вне очереди. А ещё называется идейный. Хотя с чего это я взял? Внешность обманчива, как и профпригодность.

После накура Хэм сразу же возжелал наглухо спать, и в дальнейших горячих спорах участия уже не принимал.

Потом уже были совсем обрывочные фиксации сознания, типа возмущённого возгласа Зюзеля, произошедшего в ответ на очередную тираду Блаватского в адрес нашего кинопризвания.

- Что я, Шрамалан что ль, какой?! - вскричал ущемлённый Зюзель.

Бойцы не знали, кто такой Шрамалан, да это им было и не нужно. Только Контрразведчик, кажется, что-то знал.

- Шестое чувство? - спросил он.

- Спасение рядового брахмана! - крикнул Берс.

Он как всегда выглядел самым трезвым, не считая, само собой, Блаватского.

Потом была телега Акулы, лично для меня, любителя Крыма в сакральном пространстве, что турки из НАТО, когда Турция вступит в Евросоюз, высадят в Крыму десант для защиты татар. Но Контрразведчик развенчал этот миф как лживую деятельность израильтян, после чего все выпили за взрывы на Солнце.

- А хотите, я вам притчу расскажу? - спросил Берс, - Про бухло?

- Хотим, - ответил за всех Блаватский.

- Дело было в Бутане, в средние века. В одном крупном буддийском - а страна эта буддийская, и король является духовным главой всех буддистов, уже тысячу с лишним лет - так вот, в одном крупном монастыре по утрам стали замечать, что один монах явно бухает. От него присутствовал чёткий перегар. Бухает по ночам - решили все. И говорят ему на утренней поверке - прекращай, брат, бухать. А он вместо того, чтобы повиниться, говорит - братья, отвяньте, я не бухаю. И каждый день от него перегар, и всегда он говорит, что снова ни капли за ночь не подбухнул. У всех других монахов, короче, от этого наступает депрессия. И они послали письмо к королю, чтобы, значит, рассудил всё это напрягающее их умы бухалово. Приехал король, и говорит тому - что ж ты, брат, бухаешь, когда все братья тебя просят не бухать? А тот и говорит: "Принесите кипящее масло". Принесли. Он опустил в него руки и говорит: "Кто считает, что я бухаю, пусть сделает то же". Никто, ясно, не сделал. "Пошли к реке", - сказал обвиняемый. Там он пробежал по воде туда-обратно, и сказал королю и прочим: "Кто говорит, что я бухаю - пусть сделает так же..." Посмотрел король на него, почесал репу и сказал: "Хорошо. Слушайте все..."

Берс помедлил, изображая короля вальяжным взмахом левой руки, на запястье которой откуда-то оказались намотаны костяные чётки, которых я раньше не видел, и произнёс:

- "Пусть этот бухает!"

Палатка содрогнулась от взрыва хохота. Спящий Старина Хэм резко подскочил и шибанулся головой о железную перекладину койки. Даже Разведчик проснулся, подошёл к столу, налил себе рюмку, выпил, и снова улёгся спать, не проронив не слова. Да его всё равно бы не услышали - так все ржали. Берс умел изобразить взаправду энергетику настоящего, пусть и хорошо забытого старого.

Потом я стоял, один, среди заросшего ковылём, или типа того, чеченского плато - да не плато это, обычная равнина, предгорье, что-то ещё - простиравшегося между нашим рвом и минными полями. От которых меня метров на десять впереди отделяли мотки колючей проволоки, и два белых бетонных блока, напоминавших о Стоунхендже.

Я там стоял и курил, кажется, косяк, а может и нет, смотрел на звёзды и на блин почти полной луны и думал - может, к концу этого десятилетия будет ещё реванш и у таких психов, как я? А ведь я учился играть на фортепиано девять лет, с детсадовского возраста. Для того, чтобы в двадцать по мне стрелял какой-нибудь глупый снайпер? Хер вам. Я сам себе защитный амулет. Абсурд земной жизни спрыгнул на меня, как рысь на кабанёнка - однако моё сознание внеличностно. Это, скорее всего, пульсирующий внекармический батут. Иначе как бы я сам с собою мог разговаривать? Ладно. Докурил? Пора возвращаться...

После мы в палатке ещё немного повыпивали, кто-то что-то набренчал на струнном инструменте, невнятно. После Блаватский ушёл, а замполит Акула вышел проблеваться - возможно, из-за моей анаши.

Зюзель смотрел по телевизору какой-то дюдик, Контрразведчик и майор Влад жёстко бухали и спорили о законе мягкой люстрации военных преступников, какие в нём пункты и подпункты. Вариант Влада был комфортнее и дешевле, а позиция Контрразведчика являлась просто какой-то безумной находкой, особенно для наших гулаговских широт. Там даже предусматривались рекламные отчисления за реалити-шоу - на довольно жёстком, пока не существующем, цифровом порноканале, права на концепт которого, как я выяснил, тоже принадлежал Контрразведчику, если он, конечно, не гнал, что вряд ли.

Потом мы снова выходили курить с Берсом, и вдруг оказалось, что он настолько пьян - ну просто как сын сапожника. Двух слов связать не может.

Чтобы придать свежесть сознанию, мы быстро и молча выкурили косяк.

- Имя - хуйня! - сообщил мне Берс, когда пошёл мощный накат поверх алкоголя, - И фамилия тоже хуйня! Я её не помню - веришь? И число дня рождения! Лишь год - и то случайно помню. И никаких праздников я не отмечаю, ты же знаешь - ни дня рождения, ни других. На похороны к родственникам не езжу, боевые награды предков продаю, обычно по осени...

- Это всё я знаю, - сказал я, - К чему ты клонишь? Клонируешь?

- Я? Да у меня есть Лама - это полный пиздец! Мама - Лама, папа - Кармапа! Надо мне такую татуировку сделать...

- Кармапа? Это про которого ты что-то сказал, когда мы влетали в Чечню? Когда было две радуги вокруг Солнца? - врубился я.

Но Берс ушёл от разговора. Он сказал:

- Слушай, а давай с парашюта прыгнем? Только без инструктора! С десяти тысяч! Минута свободного падения! Я чётки свои ни за что не забуду! А ты - как хочешь. Я тебе прыгать не предлагал!

Я согласился - я тоже никогда ещё не прыгал с парашюта. А надо бы.

Тем временем я выудил откуда-то ещё один косяк - конечно, я предусмотрительно забил два, иначе и быть не могло в этот сверкающий откровениями вечер, просто забыл куда его положил - и мы этот второй косяк тоже с Берсом закурили.

Я молчал и думал. Я почему-то не могу не думать - просто океан мыслей плещется. Вряд ли можно сказать, что я волевым порядком что-то думаю. Думается просто всё, само собой - и я в том числе сам себе думаюсь, каким-то Архипом. И безболезненность такого порядка вещей для моего правого иррационального полушария сублимируется в стихию бесконечно бессмысленного текста - я принимаю его за мысли - а правое полушарие тем временем следит, чтобы я окончательно не ебанулся. Вот так всё просто и примитивно. Упорядоченная жизнь, без наркотиков и алкоголя - вот что сделает из меня чистейший наркотик. Я написал бы тут, в Чечне, об этом поэму - и сжёг бы её тут же. Я после бы, при написании книжки, попытался восстановить её по памяти, но не сумел. Разве такое бывает? Ничего, бывает. Вот наедимся грибов - может, и поэму сразу напишу, за одну ночь. Но сжигать не буду - спрячу в гильзу побольше, закупорю непроницаемо, и закопаю в чеченскую землю, для будущих поколений. Для того сапёра, что однажды появится. Может быть, он будет вместе со специальной собакой.

- Время Калачакры наступило! По крайней мере, в Западной Германии! - провозгласил внезапно Берс, прерывая поток моих мыслеобразов, - Возможно, в России уже родился король Шамбалы!

- В семье простого мелкооптового дистрибьютера "Болюсов Хуато"? - спросил я.

Эта реклама по телеку в последние дни всех просто достала. Речь в ней шла о том, чтобы срочно помочь своему мозгу чего-то там. Но Берс этим заниматься не собирался. Да и не думаю, что его мозг вообще принимал участие в чём либо, кроме автоматизации речевых и двигательных функций до стандарта, соответствующего ожиданиям окружающих.

- Понимать не значит соглашаться! - обратился Берс в пространство вокруг, а потом обернулся ко мне, - Ты хоть помнишь, как я тебя вчера тащил?

- Кого? - удивился я, - Меня? Откуда?

- Ты сказал: "Я русский офицер!" И упал...

- Упал? Где?

- А хуй его знает... Я не помню...

Берс пожал плечами, скорчил индифферентную рожу, затянулся косяком и передал его мне.

- Стоп! Но ты же говорил, что я кричал: "Я русский Мураками!"? - не прекращал я докапываться до истины, как бы ни была она горька.

- А какая разница? - искренне удивился Берс.

Больше мы ни о чём уже не вспоминали - всё было в настоящем, в чеченской ночи, где мы никуда не шли, а пьяные курили и прикалывались, даже не стараясь прислушиваться к доносящимся из нашей палатки обрывкам разговоров. Там и так разговаривали горячо и громко - особо выделялись голоса Зюзеля и Контрразведчика.

- Я не могу работать с Зюзелем... - признался мне Берс, - Меня отвлекает ностальгия по Питеру...

- От чего отвлекает? - не понял я.

- От Дхармакайи будды Вайрочаны... - вздохнул Берс, - Ладно... Фигня... Проехали... Время обнимать и время уклоняться от объятий. Знаешь, это единственное, что я помню из христианского талмуда...

Откурив своё на сегодня, Берс ещё какое-то время рассказывал мне о чётках, накрученных на кисть его левой руки. О первых в этой жизни буддийских чётках сего бухого религиозного фанатика. Чёток, как оказалось, сделанных из костей доброго, умершего своей смертью гималайского яка, самца - так предполагал Берс. Возможно, белого - так предположил я, моментально увидев такое животное в голове при первом же прикосновении к чёткам затылком головы.

Белый як вышел из тумана. Я присел на одно колено, я был в военной форме английского образца, на груди у меня висел автомат ППШ. Як легко и непринуждённо возложил своё большого размера копыто на мою бритую налысо голову. Мы были в Тибете - похоже, там ещё шла война, и я на неё незамедлительно отправлялся. Автомат даже где-то надыбал, удалой тибетский молодец. Не увидят китайцы, где йоги зимуют! Вот что мгновенно пронеслось перед моим мысленным взором - так кажется, об этом принято говорить.

В чётках было сто восемь костяных продырявленных шариков, и так называемая костяшка "ступа" - все нанизанные на кевларовую нить, выдерживающую огромную нагрузку, если что. Даря эти чётки мне, Берс бормотал что-то про то, что меня должны защитить эти, как он выразился, "кости яка-истребителя".

Это было последнее внятное воспоминание, оставшееся у меня от того вечера. Дальнейшее напоминало лишь обычный пьяный и обкуренный сон. Глубокий, спокойный и жизнеутверждающий - как у младенца, который только что спасся из необъяснимо кровожадного и чуждого ему теперь Вифлеема. 21. Строго по всем командирским в мире часам к нам всем неощутимым ещё ознобом приближался чёртов День Независимости. Медленно и верно принципам чистого киноискусства продвигались съёмки документального кинофильма "Внутренняя Ичкерия" - происходившие, в лучших традициях хоррора советской армии, на базе отряда спецназа внутренних войск министерства внутренних дел российской федерации "Ярило", в Ханкале, под Грозным, нынешней столицей чеченцев, основанной терскими казаками по заданию царского России правительства того времени. Многое было непонятно - я, по крайней мере, трактовал независимость, наверное, слишком глобально и общо.

Вселенной до нас было не по хую - я так думал. Но на пятый день пьянки думать так я перестал - мою психику довинтило до лучших состояний десятилетней давности, но я при этом находился не внутри себя, как тогда, я выдавился наружу, подобно тюбику из пасты, размазываясь по чеченскому излучению истины, более жёсткому, чем в Москве, ясное дело, не считая Кремля.

Итак, я в очередной раз проснулся - и решил не подсчитывать в уме, сколько я уже здесь торчу. Ебанистическая энергия чистки кармических загрязнений осталась далеко во сне - похоже, вся переработалась в чистейшей воды долбоебизм. Но надо было обнаружить в только что проснувшихся самоличных башке и сердце те свежие крючки, за которые желательно уцепиться, по новой, дабы не напортачить, как в прошлый раз. И понять, что имеется в виду за сим размышлением - может быть, ничего.

Я смотрел в брезентовый потолок, слушал, как храпит замполит Акула, и перебирал варианты будущего. Если, конечно, мы выберемся живыми из этого региона. Ну, или если хотя бы лишь я один. Выберусь - а тебя в моей жизни уже ни хуя и нет. Как тут неоднократно не выматериться?

И какого ж хуя ты решила со мной расстаться - на время, навсегда, один хуй - девочка моя? Ты, видите ли, должна проверить свои чувства - не знаю уж, что там у тебя за чувства, но отношусь, ясен хуй, уважительно до небес. После стольких лет безумной - да да да да да - совместной жизни со мной - что ещё могло произойти с твоим сознанием, кроме абсолютной измены? Вот и свалила в Крым, заявив, что будешь думать - возвращаться ли тебе жить в Москву, и нужен ли детям такой безбашенный папаня, а тебе нужен ли такой себялюбивый родственник в кровати. Ты - сказала ты мне - для меня очень близкий человек. И я от тебя очень сильно устала - сказала ты. Так именно с родственниками всегда и случается - это и без тебя понятно. Ни хуя себе, подумал я, боевая операция! Ну и пиздуй тогда - сказал я. Грубый, несдержанный тип. С другой стороны - в Крыму климат лучше и детям там спокойнее. А может быть, и маме их тоже так лучше. Я человек разрушительных страстей. Пусть лучше достанусь многим женщинам понемногу, чем одной через край. Тебе не позавидуешь - мужики в Крыму так себе, псевдогероиновые нарциссы да недорасты, в большинстве своём. Москва тоже, конечно, не сахар - город дебилов, хотя очень энергичных, потому энергии перехлёстывают через дебильный край.

Или же я просто себе льщу? Вряд ли я умею любить - чтобы эта хрень ни значила, кроме страха. Да и на хуя оно мне надо? В мире и так достаточно страданий. Пусть дети любят - это у них уловка такая защитная. Мы же не дети. Я вообще на войне торчу, хуй его знает, который день - причём даже не воюю, а снимаю кино про воинский дух. Помогаю Берсу и Зюзелю. Жду, когда всё закончится - плёнка, спирт, анаша. Трупы пока не начались - так что воинский дух у нас, покамест, не кровожадный. Не майский там утцли-путцли какой-нибудь - нормальный русский воинский дух в Чечне.

Итак, я был здесь и сейчас, смотрел в брезентовый потолок, слушал, как храпит замполит Акула, и перебирал варианты будущего. Если, конечно, мы выберемся живыми и неповторимыми. И что мне остаётся?

Жить. Причём вечно. Лицом к лицу видеть зеркало в каждом пробеге эндорфинов между синапсами и косинапсами, что ли, своего мозга, выращенного планетарными годами. Чувствовать свою нервную систему. Уважать её, в конце концов, хотя и её, в сущности, тоже нету. Но она существует - потому что прётся в колебаниях, что бы эти буквы не значили.

Помочь другим. Задать им перцу, встряхнуть и разбудить. Послать на хуй мудозвонов и мудозвонок, пригласить воинов и дакинь и устроить вечеринку со всеми пирогами. Так, чтоб вселенная заходила ходуном. Чтобы все семь смиренных тайных кладбищ в один миг задрожали от кайфа. Не вечно то, что в вечности пребудет - со смертью времени и смерть умрёт. Это и без меня знает каждый боец, даже так и не читавший Лавкрафта.

Одиночества быть не может - так много существ вокруг стремятся к счастью, жаждут заботы и защиты, внимания к своему страху и предательству, которое надо уметь превратить в шаг на пути к свободе. Без комплексов, господа. Не ебите мозг. Человек - это звучит. Но и, блядь, кузнечик тоже звучит, хотя сам он об этом и не задумывается. Он просто это знает каждой жилкой своего тельца. Поучитесь у него, господа. Пока вам всем пизды не наваляли. А потом забудьте о том, чему научились - и начинайте заново. Наращивайте интенсивность, пасынки большого взрыва. Не будьте одиноки в своём охуении от его мощности.

Женщины это существа с другой планеты. Лучшие из них постоянно чувствуют приближение НЛО - но их заковывают в цепи стадной скукотищи. Рождаться, убивать и умирать - всё одно и то же. Мужчина упирается в методы. А женщина знает то, что абсолютно наоборот. Не умирать - поэзия. Не убивать - счастье. Хуй его знает, что такое - не рождаться. Всё это дутое гордое одиночество придумано инфантильными молокососами. И мною в том числе, загадочным ублюдком, холоднокровным и испуганным одновременно. Отсюда и колебания. Так пусть же они усилятся до космических масштабов - и резким управляемым взрывом сойдутся в одной точке. Ну, а после твоё и моё сердце всех вокруг вылечит. Даже тупого кузнечика.

Хуёво, когда дочери мстят мужчинам за мучения матерей. И когда сыновья мстят за то же самое - тоже нехорошо. Месть это гордость. Всё должно раствориться - и не рано или поздно, потому что в таком святом деле не бывает поздно - а в своё время. Когда созреют условия. А они уже созрели. Если ты даришь людям свободу - значит, ты победитель. Пользоваться ею они весело научатся сами. Ну, может, слегка поубивают друг друга - но научатся однажды жить так, чтобы сверху ими никто не командовал. Пусть русская и прочая литература на это ни хуя не пиздит. Не надо гнать о природе человека - она запредельно хороша. Ух, блядь, как хороша! А крушение надежд это такая же иллюзия, как и сами надежды. И ещё миллиард всех этих ничего не значащих слов, знаков и символов.

Во всём должен быть стиль. Как бы поступил на твоём месте герой твоего романа, списанный с тебя - как бы поступил идеальный ты? Да послал бы всё это на хуй! И смело в бой! Хотя и решительный - но никогда не последний! К чему я затеял весь этот самогон? Надо бухать завязывать - постараться какое-то время только употреблять наркотики, что ли. Йогой какой-нибудь заняться. Пусть Берс меня научит йоге, тибетской своей, дикой и циничной, без глупых сладких примесей нью эйдж - научит, когда протрезвеет. По типу, как он птицу мёртвую в какую-то там Чистую страну отправлял, на благо всех существ - я тоже так хочу.

А сейчас мы - я, Зюзель, Берс, замполит Акула и Контрразведчик Петя, или Вася, не помню - не спеша и похмельно передвигали свои бренные, но ещё живые покамест, останки в сторону железнодорожного полотна. Там стоял типовой импортный вагон дальнего следования, в котором проживали московские телевизионщики и всякая прочая пресса, официально, в отличие от нас, аккредитованная при штабе вооружённой группировки. У них всегда было холодное баночное пиво, с Москвы, всё время кто-то улетал-прилетал, обновляя запасы - и Акула был об этом осведомлён.

- Ща похмелимся... - мечтал и обещал нам он.

От спирта в голове как бы подшумливало - не окончательно гадко, но и не так, чтобы весело. Хорошо, что, как всегда, успел накуриться. Успел накуриться. Надо будет написать сатирический роман о Чечне. Надо играть в комедиях - пошли все трагедии на хуй.

Внутри у меня светилось - я вспомнил две радуги вокруг солнца при влёте в Чечню на мандале пропеллера, вспомнил, что ганджубаса Джа припас ещё чуть не половину стакана. Что грибы неизвестно стоит ли есть - возможно, что и не стоит, разве что штучек семь для ностальгии, да и то вряд ли, а остальное скормить Берсу и заслушать его космическую волну - или ЛСД ему скормить, а грибы слопать в одну харю, с шаманскою жадностию. Что и так впирает бесконечно от любви к тебе и ко всем живым существам, в формах нашего существования или без оных форм. Как понять это окончательно, я, понятное дело, не знал - но понимал хотя бы, что понять это невозможно, это просто чувство понимания. Как высшая мать не убаюкаивает своего ребёнка - но будит мощным приходом хтонической энергии снизу и тонкой, но хитрой, сверху. Относительно земной оси - и магнитной в туловище.

Когда я тебя увижу? А вдруг моё тело ненароком здесь испортят? И я умру? Или стану калекой? Это твои страхи, не мои - я просто их тебе навязываю, но больше не буду. Зачем они тебе - у тебя хорошие условия. У тебя двое почти взрослых детей, открытые отношения с рядом разных интересных мужчин, всё супер. Да прибудет с нами сила!

"Коламбия пикчерс не представляет, как хорошо мне с тобою бывает..." - вот так в голове крутилась мелодия. Я всё время видел только твоё - то обнажённое, то в маленьком платье - живое тело, и лишь изредка видел разбитый траками бэтэров каменистый суглинок, что ли, размоченный дождями и высушенный палящим солнцем Чечни. Здесь в горах у всех растений колючки длинной с бутылку пива - потому что природа такая. Но в этот раз мы пока до гор ещё не добрались. Всё бухаем. Да и доберёмся ли? Замполит Акула изредка матерился, перепрыгивая очередную траншею - какого, мол, чёрта их здесь столько понакопано?

А я шёл спокойно. Размышляя, что все мои страхи насчёт того, что наша с тобой связь разрывается - это просто защитная реакция моих привычек считать себя реальным, живым, подверженным опасности распада. Я старался почувствовать, как бессознательно хватаюсь за любой невроз, чтобы прочувствовать ритм жизни, цепляю бычий кайф, а жизнь то она короткая, хоть и не последняя. Но каждая следующая должна быть лучше предыдущей. Поэнергичней, что ли. Но со счастливым исходом. А я чтобы не торчал на стимуляторах и галлюциногенах. Хотя я, честно говоря, особо на стимуляторах и галлюциногенах никогда и не торчал. Другой вопрос, что постоянно успокаивал переутомившуюся психику лёгкими релаксантами растительного происхождения. Которые мне могут разрешать легально употреблять, например, в Лондоне - посмотрев в мою медицинскую карту. Там у них через парламент провели список из сотни болезней - у меня из них штук семь точно есть, не считая астенического синдрома и поражения центральной нервной системы неясного генеза. Теперь мне был отчётливо ясен этот неизвестный генез - увидеть его ворота я намеревался под грибами в ближайший же вечерок, стараясь не убухиваться спиртягой. Так только, слегка похмелиться. А после грибов - так, Берсу ничего не давать, мне надо съесть все одному, а он пусть сам решает свои проблемы - я окончательно завяжу бухать. Так будет проще всем. Или нет? С кем я вообще разговариваю, когда разговариваю сам с собой? С тобой я вообще не разговариваю, ты предатель. Ну ладно, хорошо. Предатель здесь - это я.

Так я думал, пока мы все не упёрлись в колючую проволоку в человеческий рост, часто натянутую между деревянными столбами. Это дело охраняло стратегически важные подходы к вагончикам с представителями масс-медиа. К единственному входу в неподвижный состав вели деревянные доски, проложенные через гиперзловонного типа лужу. На колючую проволоку была насажена дохлая крыса немаленькой немосковской стати. А сразу за оградой, в вагончике, за стеклом купе, было лицо телевизионного корреспондента Жеки. Оно смотрело на нас.

Лицо это было небритое, пижонски измотанное и расслабленное, как у святого с картин Иеронима Босха.

- Жека?! Ты?! - удивился я.

Он помахал мне рукой, и сделал знак заходить - как будто точно ожидал меня здесь увидеть. А он не мог этого ожидать. Мы года три как общались только в "гадюшнике", как следует пьяные, да на бульварах, распевая песню "Ты меня ждёшь, ты у детской кроватки не спишь... Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила... Радостно мне!!!! Я спокоен!!!! В смертельном бою!!!!" и так далее уже орали, иногда до приезда милиции. Частенько бухали и с покойным Санчесом - а когда Жека купил себе первую машину, Санчес ему её моментально разбил, проехав всего три метра до ближайшего столба.

Часто мы бухали, вспоминая прошлую чеченскую и вообще разные репортёрские старые байки. Как один фотограф провалился в яму на эксгумации, а другой сфотографировал, как в Таджикистане кулябец гармцу ухо отрезает под портретами Ленина и присмотром маньяка Сангака Сафарова - и в Кащенко пожизненно угодил. Это тебе не эхо войны.

Но не байки нас интересовали - взгляд на вещи был нашей целью, высококультурный и европейский, а не как у животного большинства и страусино прячущего голову в песок правительства якобы единой Европы. Мы с Жекой всего этого не допустили бы, и хотя смысла в нашей умственной деятельности всегда было не чрезмерно - в пространстве нет таких понятий, как много или мало, а только вектор и в меру сил.

- Помнишь, как ты вчера опять орал: "Сферы долой! Меня зовут Уильям Блейк!" Еле-еле тебя Блаватский угомонил? Не помнишь? - спросил меня Зюзель.

- Нет, - сказал я, - Не помню. У Жеки, небось, конина, как всегда... Он в Москве в основном конину пьёт. Если не водку или виски...

- Неплохо бы, - согласился гениальный кинорежиссёр, - А то спирт этот скотский уже заебал...

Мы прошли по коридору в купе.

- Всё в порядке - маршал Конев и лошадки! - приветствовал я Жеку.

Мы обнялись. На нижней полке спал большой нестарый белый человек в шортах хаки и с амулетом в виде пули от Калашникова на цепочке на шее. Лицо своё он закрыл чёрной бейсболкой без опознавательных знаков. На верхней полке лежал и не спал молодой чеченец в простой одежде скромного работящего человека.

- Алик, наш водитель, из Махачкалы, аварец, - представил Жека оказавшегося не чеченом парня, - А это вот спит наш оператор. Кастет его зовут. Он из Воркуты.

- Поменьше не нашлось? - как всегда с мрачноватой ухмылкой пошутил Зюзеля, - А то и целиться не надо...

Все засмеялись, а Жека толкнул большого белого в бок. Тот снял кепку с головы, посмотрел на нас и дружески сказал, улыбнувшись:

- Бардзе дзенкую!

Я представил всех, кто со мной, мы расселись на нижних полках и Жека достал конину. Кружки и стаканы стояли на откидном столике. Там же стояла бутылка "Нарзана".

Мы выпили - за встречу, за знакомство, за какую-нибудь лучшую из побед. Очень скоро похмелье перешло в опьянение, я почувствовал усталость - возможно, не я один - захотелось накуриться и отоспаться. Акула предупредил, что завтра мы едем на какую-то боевую операцию - то ли взрывать подпольный нефтеперегонный заводец, то ли проводить зачистку в родовом селе какого-то полевого командира, скрывающегося в горах и оттуда руководящего бандитстким подпольем на равнине. Фугас пятьсот долларов, убитый офицер двести - и опять пошло поехало, всё только о деньгах. Интересно было бы послушать жену замполита. И что-то вдруг стало больно не слышать тебя - но тут же отпустило и стало светло, грустно и весело за то что жизнь такая пиздатая и охуительная.

А то, что вокруг - я это всё не слушал. Так, пропускал сквозь себя. Контрразведчик тоже молчал. Молчал и Берс. Когда Контрразведчик ушёл поссать, Жека незаметно от всех похвастался передо мной истрёпанной бумагой с волчьей печатью Республики Ичкерии и подписью Басаева, выданной ему лично, чтоб его не спиздили.

- На Сотбис, в Лондон отвезу... - сказал он мне, сворачивая и убирая свой раритетный ярлык, - Тем более, здесь она всё равно уже не катит. Всё под контролем.

- Федералы не отхуячат за такую бумагу? - поинтересовался я.

- А кто им её показывает? - пожал плечами Жека.

- А Басаев правда жив?

- А вот пусть этот ваш расскажет. Петя из контрразведки. Хотя мне по барабану. Я ж политикой не интересуюсь.

Насколько я помнил, Контрразведчик представился просто Васей, и без информации насчёт профессиональной принадлежности. Хотя конечно, у него на роже всё и так написано. Вон он как раз выходит из туалета, задумчив, как дятел на высоковольтных проводах.

Всё-таки я никогда не был настоящим боевым репортёром - не то, что Жека, официальный герой России. Я всё время думал только о себе. О своих внутренних переживаниях. На тему, как умудриться и не стать зависимым от этого лживого призвания - что-то кому-то объяснять исходя из коллективных интересов. Ну, насколько лживого, настолько и мудрого. Это уж кто как распоряжается сим даром. Тут главное знать одно - прогибаясь в несвободу в своём времени, мы отнимаем свободу у будущих поколений. Не хуя прятаться по ущельям вечных, как это обычно делаю и я.

Коньяк изрядно нахлобучивал и подзаводил на агрессивные мыслеобразы и эмоциональные ступоры между ними. Внезапно в голову пришёл тибетский лама из рассказов Берса - во время захвата Тибета красными китайцами он просто сидел и медитировал в своём монастыре. А когда ворвались злостные китаёзы в военной форме и с ППШ в руках - то он так на них заорал, трёхэтажным санскритским матом, что они быстренько ушли и закрыли за собой дверь, резную тисовую дверь двенадцатого века. Все монастыри в округе были уничтожены, а этот стоит до сих пор, и толку от него не много, но и не мало. Лама умер, туристов китайское правительство зазывает всё усерднее, дабы подправить международный имидж. Эмигрант Далай-Лама никогда не отдыхает. Берегись швартового конца. Мусор в море - источник травматизма. Роддом - больница - кладбище. Главное - не отрубаться прямо сейчас. Особенно здесь.

- Какая сука крысу замочила? - спрашивал я Жеку.

- Та же сука, что пыталась позапрошлой ночью меня задушить! - смеялся Жека, - Если бы не комендант наш Егорыч... туго бы мне пришлось. Навалился из темноты. Пособник Басаева, наймит чеченский... То есть это он на меня так наехал. Белка у него, что ли, началась?

- А... - сказал Контрразведчик, - Это ты про Колю... Его уже перевели.

- Да ну? Вот спасибо огромное! А много у вас ещё таких психов? Ну, при пресс-службе штаба ошивается?

- Хватает... Стресс...

- Я давно просил командование раздавать нашим самым верным людям витамины для мозга

- Рекомендую "Болюсы Хуато"... - сказал я.

Так все дружно и продолжали бухать. Коньяк на старые спиртовые дрожжи лёг галлюциногенным методом. Я вырубился, - не помню, сколько точно проспал. Когда проснулся, уже смеркалось. Красное солнце на четыре пятых скрылось за горами, окрашивая перистые облака в цвета крови с молоком. Что-то вроде этого.

- Убьют их всех. Или в заложники возьмут. Нельзя им с чеченским шофёрам ездить, сдадут... - сказал нам Контрразведчик на обратной дороге к лагерю.

- Так это ж не чеченский шофёр, Петя, - объяснял я ему, - Это аварский парень, с Махачкалы. Кто из нас вообще контрразведчик?

- Какая на хер разница? - удивлялся и замполит Акула моей разборчивости в северокавказских этносах.

Я был разбит, я был в депрессии. Хотелось до одури накуриться и завалиться спать. От конины болела голова. И ещё эти опёздолы, Берс и Зюзель, такие довольные, пьяные, расслабленные, молчат и молчат. Хорошо им. Они художники изображения. А у меня на всё одни только буквы да слова! И ещё эти опёздолы - Акула с Контрразведчиком. Чего вообще несут? Сами то понимают? Да я книжек о Чечне прочёл в сумме больше, чем всё ваше дутое руководство, пацаны вы в краповых беретах. И про тайники мюридизма, и про шейхов, и про тейпы, и про адат, и про газават. Только всё равно вы воюете каждый сам с собой. С собственным отражением. И Внутренняя Ичкерия плачет женской сутью глупой и жадной страны нашей России, и жестокий оскал кремлёвского безумного и властного насилия в крупных масштабах вырывается из необъятных просторов общинной и материнской народной всероссийской ментальности, рубающей детей мечом в горделивых мужских руках. Блядь, мутант-гибрид - мочи, а то убежит. Мы дети твои, Чечня. Кто-то мне сказал, что на концерт в День Независимости приедет выступать Надежда Бабкина и опять будет петь про то, как её сгубила русская водка. А что ещё ей петь? Я бы на вскидку предложил Боба Марли, "Ноу вумен, ноу край" и "Ай шат зе шериф", тем более что сама Бабкина явно выглядит как депутат государственной думы. Которого как раз и не стал, пока, убивать герой всемирно известной песни гениального борца за свободу Джамайки и её окрестностей. Что бы сказали все чечены, если конгресс США предложил им всем переехать и поселиться на Ямайке, переименованной в Нохчойку? Главное - что сказали бы на это ингуши, вот вопрос вопросович. Коренных жителей Джамайки с распростёртыми объятьями примет лишённая Фиделя и его камарильи столица Вест-Индии, благословлённая русскими боеголовками Куба. Нет, явно на концерте мне будет очень не хватать "Джа Дивижн" и лично Геры Моралеса. Ведь и в правду всех уже заебал бородатый Фидель - он повесил солнце, а оно не катит. Куба, Куба, Куба-на - легалайз мариуана...

Но никто, кроме меня в Чечне, ни о чём таком попсовом даже и не думал. Что думали Зюзель и Берс - навсегда останется тайной за семью печатями. Может быть, все мы, и они, и я, переосмысливали сами основы своего существования. Может быть, нет. Напиваться больше не хотелось - хотелось выпить грамм сто алкоголя в одиночестве духа, накуриться как следует в таких случаях и завалиться спать часов на шесть. Больше тут спать мне было не по силам - нервы в таком состоянии, что спать им западло. Им бы оторваться и расколбаситься через все параллели и меридианы - если бы не усталость тела и не величественный гигантизм планеты, на которой эти нервы зародились от электричества, что ли, которое в молнии, вроде бы, хуй его знает, молниеносно...

Помню, в ту войну мы вообще не спали - выпивали по бутылке водки, каждые два часа, на троих с фотографом Коксом и ингушским шофёром Тимуром, и колесили на "Жигулях" в треугольнике Грозный-Шали-Гудермес, стараясь держаться просёлочных дорог, фотографируя и наблюдая, в подавляющем большинстве своём, одну только смерть и множественные разрушения. Когда в небе появлялся военный, понятно, вертолёт - мы сразу заезжали в лесок, отбегали от машины подальше и выпивали водку уже там. Мы слышали много историй о том, как вертолётчики на спор соревнуются в точности попаданий по едущим машинам. В машине ведь сначала не видно кто едет - а потом уже не понять, после попадания. В результате этих правил игры водки мы на троих в день выпивали иной раз по ящику. Но ингушская водка - это всего тридцать градусов, и если есть много жирной баранины, то цирроза можно не бояться. Тем более что печень на войне в тонусе - молекулы страха ей что наркотик. Голова, жалко, быстро разрушается - но к счастью мы, писатели, на войне предпочитаем не задерживаться. Отметился - и в тыл, строчить отчёты.

А сейчас, в эту войну, наша съёмочная группа поужинала консервами и стала укладываться спать. Пьянка закончилась - завтра предстояла операция, с выездом куда-то на броне. Зюзель тоже пошёл покурить со мной и Берсом.

Курнули, как всегда, на бруствере, два больших косяка. Штакеты кончались, но это меня не страшило - Акула пообещал завтра проехать через Аргунский рынок, на котором я в прошлый раз совсем забыл присмотреть каких-нибудь папирос для забивки. Манил меня тогда насвай. Так себе, ничего особенного.

Курили молча. Потом покурили по "пустышке". Зюзеля наконец-то нахлобучило, и он внутренне раскрылся помощней. Да и расцвет его кинотворчества давал о себе знать - всё-таки дня четыре уже снимаем. Или сколько там?

- Я, - сказал весомо Зюзель, - Лет десять назад был в Нью-Йорке. Снимал диплом для одной выпускницы Нью-Йоркской киношколы. Меня постоянно там за это накуривали. Помощнее шишки, конечно, чем твои.

- Везука! - усмехнулся я.

- Так вот, - продолжил Зюзель, - Поехал я с этим же примерно "Конвасом" на одну из башен-близнецов, чтобы снять панораму Нью-Йорка. Полицейский долго требовал бумагу - разрешение на камеру и съёмку. Ай эм стьюдент! О кей. Залезаю наверх. Снимаю.

- Это потом твой в клип "Аукцыона" вошло, где Гаркуша на велосипеде в одну реку неоднократно въезжает?

Зюзель не обратил внимание.

- Там на крыше, на стене, написано слово "хуй". Мало того - через два года я увидел в кадре одного из фильмов Дерека Джармена, там два пидора о чём-то на этой крыше говорят, и на заднем плане та же надпись.

- Ни хуя себе... - сказал я, - А теперь этой надписи нет. Усама, будь он не Ладен. Или Буш - объелся груш.

- Почему? - удивился Зюзель, - В кино она есть.

- Это делает его документальным?

- Границы размыты... - пожал плечами Зюзель, выбрасывая бычок.

Мне ещё надо было, как я вспомнил, постирать носки. И развесить их там, где показал замполит Акула - а то с другого места запросто спиздят. А там особое место. Блаватского. У него глаз насквозь увидит, кто носки спизданул.

Так я и поступил. Бойтесь, твари, гнева терпеливого человека.

Больше мы в тот день не бухали и спокойно легли себе спать-отдыхать. Возможно, правда, это мне лишь так показалось, потому что меня закружило? У меня и раньше выпадали из памяти целые дни. Даже два первых дня той чеченской выпали - войска ввели одиннадцатого декабря, а я позвонил в редакцию с сообщением об этом только на четвёртый день. Так меня тогда споили проклятые прибалтийские наёмники-алкаши. Я тогда замочил в алюминиевом, как сейчас помню, тазике свои нуждавшиеся в стирке личные вещи - а потом мы резко побежали куда-то в сторону центра, где гостиница "Кавказ" и дворец Рескома. Посмотреть, как взрывом оторвало голову американской тележурналистке Синтии Эльбаум. Когда вернулись - на месте дома, где мы остановились, была воронка. Потом я вспомнил, что и ножик свой прикольный, привезённый из Китая, оставил на столе, потому что резал им там колбасу, хлеб и сыр.

Теперь я всегда, когда занимаюсь стиркой своих личных вещей или режу продукты питания - вспоминаю ту оторванную женскую голову с длинными белыми волосами, зиму, висящие на ветке дерева и дымящиеся от мороза внутренности человеческого тела, и всю эту злоебучую бомбёжку по живым людям, с их простым бытом и надеждами на лучшую жизнь.

"Съем-ка я грибы в одну харю... - решил я, - Всё равно Зюзель художник, Берс почти просветлённый, а я? Маргинальный нарик с нобелевскими амбициями? Только мне здесь нужна настоящая психотерапия. Ай эм файа стата, факин инстигейта... Ай эм файа стата, твистед файа стата!"

Вот так, под "Продиджи" в башке, я достал и съел всю свою тайную порцию псилоцибиновых грибов. В ночи, в одинаре, расслабленно и без палева. 22. Без внутреннего экстрима жизнь невыносима никуда во вне. Ни воли, ни покоя, ни, на хер, поэтических пошлостей - даёшь один сплошняковый прорыв в неведомое. А проиграть невозможно - только уровень энергии остаётся надолго, всё остальное ненужное съёбывает мало-помалу. Так и следует жить. Когда впервые в моей жизни мощная военная пуля ударила в ствол дерева в полуметре от меня - я понял, что к чему, зачем и через что. Можно сказать - выбрал срединный путь раз и навсегда. Скорее всего - выбрал его значительно раньше, просто в который раз понял. Что? Всё. Со всяким случается.

И вот сейчас, на раскалённой броне - да только здесь ли я? не вопрос! - непонятно с чего вдруг всплыл образ Сарбаста, сорокапятилетнего мощного низкорослого курда, со Швеции - напоминавшего гнома Гимли из блокбастера "Властелин колец" - которому я во ВГИКе писал киносценарий для полного метра. Сарбаст был бывший "пешмерга" - курдский партизан, воевавший с турками за независимость своего огнепоклоннического народа. Хотя "пешмерга", понятно, бывшей не бывает. Перед нашенской государственной думой он самосжигаться насмерть не хотел - как те два паренька, из-за ареста своего усатого вождя Оджалана. Куда больше Сарбаста прельщала мысль объездить весь свет с великим фильмом о тяжёлой судьбе курдского народа. А шведское правительство дало ему убежище и выделило грант, чтобы он перестал бегать по турецким горам с автоматом, а поехал в Москву, город-герой, учиться языку киноповествования. Язык этот он быстро освоил - не фугас всё-таки на дороге закладывать. За сценарий мне заплатил мало, всё прибеднялся - но чувство юмора у него было цельным, как у любого, кто воевал за хоть мало-мальски правое дело. Редко кто пойдёт воевать без высших мотивировок, если только не полный маньяк. Впрочем, если коридор реальности сужен до гибельного предела - за высокую мотивировку можно принять любую чушь. Чтобы хорошо воевать - нужно уметь любую чушь превращать в высокую мотивировку и хуячить. То есть просто убивать или ещё и умирать. Воевать из любви к процессу умирания - как внутри, так и вовне. Сарбаст очень смеялся, когда я объяснял ему, как пройти ночью к метро - минуя местных хулиганов.

- Ну, очень хорошо! - было его любимым русским словосочетанием, - Архип, я помню, как мы шли к тебе. Я всё помню, нэ беспокойся

- Сколько человек ты убил, Сарбаст? - спрашивал я.

- Никого! - смеялся он в ответ, - Ну, очень хорошо!

- А! Тогда бы тебя в Швецию бы не взяли? У тебя есть Хельсинский синдром? Или он Стокгольмский?

- Нет! Ну, очень хорошо! Спасибо, Архип!

И Сарбаст уходил в ночь, как и положено настоящему "пешмерге". Сценарий у нас получился очень хорошим - его одобрил даже бывший редактор Андрея Тарковского по имени Нехорошев Леонид. Очень хороший редактор.

Вдруг я увидел, что никакого солнца и никакой брони не существует - а я сижу не на броне бэтэра, окружённый бойцами спецназа, и не еду по городу Грозный, как мне казалось последние как минимум полчаса, а то и час - а сижу я на бруствере, ночью, с Берсом, под чем-то, не помню под чем, возможно, под ЛСД, и наблюдаю луну и звёзды. И горы. Мы при этом оба молчим. Но ведь только что лязгал гусеницами железный бэтэр? Я даже отбил себе всю жопу, до сих пор болит? Ну, да ладно, разберёмся.

Вспоминалось не переставая. Приёмку сценария в качестве основы дипломной киноработы мы с Сарбастом обмывали всё в том же Доме журналистов. Обмывали негромко, так, перцовкой с томатным соком, обсуждая ближневосточные авантюры америкосов и внутреннюю политику России, так, негромко обмывали. За соседним столиком о том же самом спорили и соглашались известный журналюга Валерий Джеймсович - сыгравший роль старого диктатора в клипе Зюзеля для ди-джея Ганса - и литератор Александр Кабаков. Про последнего рассказывали, как он ломанулся в Чечню в 1995-м - но ещё в Ингушетии был контужен крышкой люка и в зону боевых действий не попал. Помню, иду по коридору политического еженедельника - а мимо сам Кабаков, "Невозвращенец". "Неизвращенец" - называли мы его по доброму, по пьянке. Очень уважаемый человек и писатель. В октябре 93-го он ходил по бару в подтяжках и предрекал неминуемый штурм, к которому готовился - сообщили, что штурмуют "Московский комсомолец", вот он и напрягся, как оказалось зря. Но он верил - наша газета важна для страны, и он лично то же. Конечно, важен - каждый важен, кто пишет отчёты. Да и кто не пишет - то же самое. Да и не только для страны - для мироздания в целом. Хотя это всё газетные штампы, а не мысли. А что такое мысль - откуда приходит, куда исчезает? Как змея.

Мне показалось, я слышу, что говорит Кабаков на самом деле - за всеми этими привычными словами про пиздец демократии - он говорит об искусстве литературы как обучении управленческому аппарату на границе между эмоциями и разумом. Как они друг в друга трансформируются, переходят, соответствуют. Как идёт разработка сбруи для коня ума. И что молодец Невзоров, что жалеет лошадей, экологически мыслить призывает в их эксплуатации, чтобы без крови и насилия, на чистом договоре. И что...

Собственная мысль трансляцию Кабакова оборвала - это кто ж так сегодня сможет, кроме растаманов, общаться с животными? Легалайз принадлежит богеме. "Сакэ без "Асахи": йены на ветер!" - как сказал Берс в суши-баре, куда нас занесло после очередных съёмок чьего-то короткометражного вгиковского диплома. "Осень, опять продаю награды предков..." - это тоже Берс. Он разбирает в отечественных медалях времён второй мировой войны - они ему от родственников достались.

Мы с Сарбастом взяли ещё ноль-семь перцовки, томатный сок, выпили почти всё вполне быстро и затормозились на последних, потому что конкретно привставила. Не знаю, как "пешмаргу" - а меня что надо. Я долго объяснял Сарбасту, что глубоко несчастен тот, кто хочет контролировать другого человека. Надо говорить людям правду - в противном случае мы их просто предаём. Какую правду им сказать - выбирать не приходится. Но как её сказать, чтобы они проснулись? Тренировка по сей науке бесконечна. Есть, чем заняться. Сарбаст меня явно понимал - всё-таки режиссёр со ВГИКа, войну прошёл в партизанах и с автоматом.

Тут сквозь воспоминания прокорёжился избитый вопрос - как это я ехал на раскалённой от солнца броне бэтэра днём, причём явно ехал по городу Грозному, мимо разбитых бомбами домов, воронок, наполненных водой, мимо всякой железной покорёженной всячины, вроде обгоревших остовов машин, мимо каких-то холмиков, битого кирпича повсюду. Ехал себе - и вдруг оказался ночью, с Берсом на бруствере, глядя на звёздное небо надо мной и беззаконие внутри неизвестно чего?

- Закон причины и следствия! - услышал я голос Берса и успокоился.

Я вспомнил тебя, моя любимая, моё солнышко. Как Берс короткометражку с тобой доснял - но это потому что араб Аля постоянно докупал коньяк, еду и, главное, гашиш, а также оплачивал звуковиков и оператора Вову. "Мясные голуби не летают" - так предлагал назвать Берс это фильм, намекая на египетское происхождение режиссёра. Но Аля назвал по-своему - всё-таки формально он был режиссёр этого фильма, это его был диплом, его гашиш и коньяк. Только видеокамера была оператора Вовы. А вся эротика - твоя.

Бля... А ведь я действительно ни хера не на раскалённой солнцем броне бэтэра! Я на бруствере, с Берсом, мы под чем-то - я и просто всё минувшее вспоминал? Но почему ночь показалась мне днём? Раньше такое было всего один раз - из-за семисот граммов абсента, выпитого тогда, майским вечерком, впервые в жизни - и продолжалось дня полтора или два. Негативное восприятие синапсами серого вещества, чёрт его знает, что за хрень.

- Берс, а почему ночь показалась мне днём?

- Потому что это день.

- Не пизди. Это ночь. Я вижу луну и звезды.

- А я вижу солнце и белые тучи на синем небе. И горы.

- Горы я тоже вижу.

- Вот сам и не пизди. Не наезжай. Я вспоминал.

- Я тоже... Так сейчас правда день?

- Да ночь, ночь. Я пошутил.

- Я так и понял...

- А знаешь, как однажды тибетские беженцы пришли к Кармапе шестнадцатому? В Индии? Они же там болели, потому что с гор спустились, а лёгкие не приспособлены к влажности. Плюс - продукты, вода, медикаменты, со всем напряг. Живут в палатках. Хорошо, что вообще приняли.

- Это я знаю. Читал.

- А Кармапа шестнадцатый это король йогов Тибета.

- Ты рассказывал.

- Ну. И вот беженцы к нему приходят и начинают жаловаться. Мол, дети умирают, туберкулёз свирепствует, погребальные костры не затухают. Лекарств нет. А Кармапа и сам всё это знает. И тогда он начинает смеяться. И постепенно все, кто пришли, начинают смеяться. Вот такая история.

- Да... Это надо уметь. А ты вообще это к чему?

- Да чтобы у тебя настроение поднялось. Ты вообще что вспоминаешь, всё подряд?

- Да... Переживаю повторный опыт. Дежа ву-у-у! Или только кажется?

- Всё кажется. Если два раза кажется - уже тенденция, однако.

- Ну. Раз уж судьба распорядилась ползать здесь за счёт государственной казны, разворованной умниками, и набивать какими-то дурацкими буквами виртуальное пространство...

- Судьба это наши действия. Нет никакой судьбы. Есть закон причины и следствия.

- Причины я не помню, а на следствие мне начхать, как и на кредитную историю, ты же меня знаешь, я анархист. Я только спонтанное насилие признаю, да всякие высшие идеалы.

- Отсутствие идеалов высший идеал.

- Значит, остаётся одно лишь спонтанное насилие?

- Вообще-то это был дзэн... Высший идеал тоже отсутствует, это имелось в виду... Но вообще, конечно, ничего не имелось...

- Вот я дебил!

- Не льсти себе. Но вообще-то, спонтанное насилие, как высшее действие и высшая мудрость, без любых там идеалов... Да, больше ничего.

- Во-во. Похоже на то...

Мы замолчали.

Я собрался постараться не вспоминать ни тебя, ни детей, чтобы не впасть в тягучую вязкую сентиментальность, которой почему-то боялся, как силы притяжения шальных пуль. Это, видать, что-то из подсознания. Мы были молодые дурак и дура, когда познакомились во ВГИКе, на сценарном. Тебе шестнадцать, мне двадцать пять, я в дебильном разводе, ты только после ялтинской школы приехала в Москву. Мы с тобой сразу же сняли квартиру и стали жить. Который раз это вспоминаю - видимо, круче поворота в моей жизни не было. Женщинам надо дарить свободу - как завещал великий шеф, как учит нас великая Тантра всех времён и направлений.

Мне также думалось, что увлечение современной молодёжи экстремальными видами спорта - ни что инее как подготовка к войне. Изнеженные жители мегаполисов должны уметь постоять за себя в третьей мировой, против мусульман или китайцев, неважно. Они уже, эта молодёжь - перерождения воинов прошлого. Приближается время Калачакры, правильно это Берс говорит. Мне тоже так кажется - я разведчик в будущее людей. Изучаю тут войну. Главное, блин, не возгордиться на эту тему. Работаю то в основном на себя. Да вон, на Зюзеля с Берсом - если формально, не для телевидения. Какого, спрашивается, ля я об этом размышляю?

Я вспомнил, как зимой 93-го, в Ингушетии, куда нашу группу журналистов привезли, чтобы мы посмотрели на ужасающие последствия вооружённого конфликта с осетинами, за Пригородный район. Собака Сталин всё подстроил, да и вообще уровень культуры населения оставляет желать выжить. Меня, например, вместе со стрингерами европейского пресс-фото агентства, кажется, возил ингушский милиционер, натурально укравший себе жену. Он был воин-интернационалист, афганец, Иса его звали. Мы с ним пили водку, и он умел виртуозно и бесплатно преодолевать блокпосты, надев милицейскую форму. Потом он возил меня и в первую чеченскую, в Грозный - завидя вертолёт, мы ныряли в лесок, благо было уже лето, и выскакивали из машины. Водку пили из горлышка - ингушская, не больше тридцати градусов, пьётся за день бутылки четыре легко. Потому что адреналина в крови по горло. Иса не мог жить без адреналина - до начало чеческой войны он постоянно возил журналистов туда, куда не следует. А с её началом совсем распоясался. И так бы и тусовал - если бы его не забрали в охрану тогдашнего президента Ингушетии Аушева, в постпредство, в Москву. Я ходил туда - там отличные сауна и бассейн. В те годы журналисты ещё не так боялись попасть в заложники, как сейчас.

Я достал из кармана и закурил сигарету "Донской табак" типа лайт. Вокруг лежали руины города Грозного - вон там знаменитая площадь "Минутка", где подорвали генерала Николаева, вон там дворец Реском, "республиканский комитет", который полгода назад окончательно сравняли с землёй. А я в нём бывал. И от гостиницы "Кавказ" ничего не осталось. Но это ещё с того штурма, на новый 1995-й год. Годы идут, но циклит на этих дурацких цифрах прошлого века. Сейчас всё будет проще - год первый, год седьмой, год двадцать четвёртый. А не какой-то там тысяча девятьсот. Правильно говорят, что от курения глупеют.

На хрен эти руины прошлого, даёшь Крым, древний город Гурзуф. Что вы там снимали, с этими придурковатыми киевскими продюсерами - какой-то, кажется, новогодний мюзикл? Я приехал из Москвы в отпуск - работал тогда в газете - на десять дней. Бухал и курил в этом Гурзуфе, шатался по кладбищам, искал могилу деда. Никаких указаний на её счёт у меня не было - я просто знал из определённых информационных источников, что она там есть. Ну, да это тёмная семейная история.

У вас на съёмочной площадке был гроб - называется "реквизит". Я в него лёг, и ты меня сфотографировала. Я, в общем, в приметы никогда не верил - считал, что у меня защита высшего уровня. Но если брать как бессознательное предзнаменование - это да. Я вернулся в Москву и через три недели погиб мой друг. Большой друг, один из немногих лучших. Много мы с ним чего выпили и употребили, и многое удалось обсудить - жаль, что не всё. Так бывает.

Мы с тобой пили шампанское и поили им виноградных улиток. Они отпадали. Когда я уезжал - ты попросила передать привет Санчесу.

Больше вы с ним не увиделись - он погиб. Через две недели после нелепого самоубийства Кащея. Погиб не глупо - просто и бессмысленно. Тут уж вообще ничего не скажешь. Разбился на машине, будучи пассажиром. Лобовое столкновение с троллейбусом - в самом троллейбусе, на счастье, никто не погиб. А Санчес погиб мгновенно, на очень быстрой скорости новенького "фолькса" с неопытным водилой за рулём. Когда мне позвонила наша общая подруга сказать об этом, я почему-то сразу вспомнил, как последние месяцы подвыпивший Санчес часто напевал из Мамонова: "Синий троллейбус с жёлтой полосой, впереди водитель такой молодой..." Подруге я об этом не сказал - глупость какая-то, человека не вернёшь, верхнюю часть черепа снесло напрочь.

Похороны и пара поминок - Санчес, приехавший в Москву из Заполярья лет пятнадцать назад, успел познакомить между собой многие десятки самых замечательных людей с более-менее адекватными взглядами, работников масс-медиа и шоу-бизнесса - прошли очень достойно. Многое после вспоминалось и вспоминается.

Лично я пил ежедневно почти месяц - а до того, как это случилось, я уже и так пил почти полмесяца, узнав про Кащея. Так что к началу этого лета сознание моё представляло из себя что-то в высшей степени абстрактное, относительно вопроса страдания как такового. "Ты больше не будешь страдать!" - говорил мне внутренний голос. То, что очень скоро и надолго брошу пить, я знал и без него. Ну и что тогда делать? Надо было определяться на эту жизнь. Может быть, она вообще единственная, кто её знает? Или - вряд ли?

Мы с Санчесом познакомились в одном некогда типа влиятельном политическом еженедельнике, куда этот иногородний первокурсник журфака принёс дебютный очерк о красоте родного Заполярья и отстреле оленей браконьерами с целью сдачи молодых рогов на валютный японский пантокрин. Выпили водки в редакционном баре, обсудили несколько последних фильмов узкоглазых Карвая и Китано, вышли к памятнику Пушкина и попали в руки стражей порядка, доставивших нас в своё паскудное отделение милиции.

Гашиш к тому времени был уже нами полностью уничтожен - и всё же, находясь в обезьяннике, Санчес кричал на ментов: "Суки! Где мои наркотики?!" Я же просто назвал себя детективом Нэшем Бриджесом и отказался от комментариев. Отпустили нас через целых - дабы не ронять честь мундира - полчаса.

Дальше мы оказались в каком-то чебуречном злачняке, где играли и пели ростовский постгероиновый рэп. Потом играли в русскую рулетку девятимиллиметровым газовым револьвером. Проиграли, но Санчес, за что-то как будто на меня обидевшись - кажется, я сказал какую-то сальную шутку, которых он не любил - или просто желая подшутить, выстрелил у меня перед лицом громким взрывом и струёю дебильного психотропа, от которого меня даже немного привставило в и без того затуманенный мозг. Остальные свидетели происшествия убежали плакать в общественный туалет. Потом мы снова бухали. Мы вообще с Санчесом в основном бухали, и ещё он читал стихи русских поэтов Серебряного Века. Такое воспитание.

Санчес был самоуверенный строчкогон, как и я, только на пять лет помоложе. Он приехал в Москву с Камчатки в шестнадцать лет. "Тот край, откуда я прибыл, Сибирью зовётся меж вами, жидами!" - говорил он мне по пьянке. Его отец был журналистом и много лет назад разбился - вместе с вертолётом, на котором летал по необъятным просторам Севера.

В Москве Санчес быстро попал в штат в этот наш якобы политический еженедельник, где я работал по "горячим точкам" и чуток по коррупции. Первый же его начальник через неделю после их знакомства тоже разбился на вертолёте, бывает же такое, офигенный мужик, двое детей осталось. На похоронах тогдашний главный редактор, урождённый одессит, подарил им путёвки в европейский Дисней-лэнд. Санчес тогда даже слегка поседел - из-за таких смертельных вертолётных совпадений. Но контору не выбирают. В газете его направили на социалку. Бездомные, наркоманы, проститутки, бандюги - он быстро находил с ними общий язык, читал им Есенина, и вместе с ними ненавидел ментов, как любой нормальный человек. Бухать приходилось постоянно - в еженедельнике был собственный бар, да и деньги платили, хоть и не большие.

Санчес был настоящий идеалист. Если бы его послали по "горячим точкам" - он бы быстренько сошёл с ума. А так я ему всё рассказывал, и мы пили. Тут разбился на вертолёте его талантливый начальник, и у Санчеса началась паранойя. Он стал бояться командировок, бросил журналистику и ушёл в рекламный бизнес, где заработал много денег и даже чуть не присел на тюремные нары.

Тогда Санчес снова пришёл в журналистику, попал на телевидение, съездил в командировку в Чечню, вернулся - сказал мне, что теперь мы во всём равны - и вдруг разбился на очень быстром автомобиле, вместе с оператором, оба насмерть. Шёл дождь, скорость их была за сто километров. Санчесу сразу снесло голову, он даже ничего не понял.

Хоронили его в Сергиевом Посаде, рядом с отцом. В церкви, когда его отпевали в закрытом гробу, какая-то бабушка сказала мне вынуть руки из карманов и перекреститься. Я сказал ей, что, скорее всего, я сатанист. Она спросила - не боюсь ли я гореть в аду? Я ответил, что и там тоже живут люди, должен же кто-нибудь ими заниматься? Бабка, крестясь, отвалила. На поминках мы все пили много водки и курили много питерской гидропоники. Нескольких видавших виды парней в тот день выносили из "гадюшника" на руках. Кстати, в этом здании происходила гражданская панихида и самого Есенина - тоже мне алкаш-суицидник, если его ЧК не мочканула, что вполне - не помню в каком году точно, в двадцатых того века. Его стихов на поминках, к счастью, не читали. И вообще никаких - так, вспомнили кое-что. Плановые люди циничны беспредельно и как следует, что прекрасно. Некоторые барышни сильно плакали - иногда, не всё время. Я же просто разговаривал с ним самим - он был там, с нами, подавая недвусмысленные знаки тем, кто понимает, как устроено сознание человека после смерти.

- Я тебе что, дилер, что ли?! - всегда орал на меня Санчес, когда я просил его замутиться. Он всегда всё доставал и всех угощал. Последний раз мы ели с ним грибы за месяц до его гибели. Можно было понять, что он предчувствует свою смерть - но я не понял. Да и что бы это дало? Хотя...

Ты, любимая, была в Крыму с дочкой, беременная сыном. Про Санчеса я сказал тебе только после родов - рожали в Ялте, вместе, без всяких врачей.

- Почему ты не сказал? Мне снился очень странный сон про Сашку. Задолго до того, как всё это случилось... - сказала ты, узнав, что он погиб ещё два месяца назад.

А Кащею ты симпатизировала не особенно. Кащей был человек нелюдимый - не то, что Санчес. Ну, ничего. Однажды мы все вдруг поймём, что являемся всем - и это всё.

Тут я понял, что в один миг оказался... Где?! Всё сияло! Чистое пустое пространство слегка жидкого, медленно играющего радужными красками, света. Я думаю медленно - это из-за недостатка ЛСД. Но я просто дурак. А тут - такое! И ни на какой я не на раскалённой чеченским солнцем броне российского бэтэра, в разбомблённом на миллениум городе Грозном - и не на ночном бруствере отряда спецназа "Ярило", с кинорежиссёром Берсом, оба под чем-то - а здесь и сейчас, вне пространства и времени, какой есть. Будда?! Скорее, демобудда. Конечно, тупо на первый взгляд - обычная химия мозга - но сверх высшая мудрость нахлобучивает и вставляет любого поверх визуальных эффектов, непосредственно личного сердца изнутри. И сам ты тоже как бы внутри сердца. То есть - я. Но здесь очень смешна вся эта концепция: ты, я.

Всё вокруг пронизано ненапряжным, очень ясным светом. Небо сверхчеловеческое - Ван Гог воскрес. Мы находимся в очень красивой местности - на манер крымской, но знаем, что это не крымская. Всюду песок - красивый, искристый, разноцветный местами - на горизонте красные горы, прямо таки марсианские.

Мы - это я, Берс, Кащей, Санчес и рядовой отряда "Ярило". Я с ним не знаком - но знаю, что зовут его рядовой Петров, коротко и ясно. На голове у Петрова каска, он всё-таки спецназовец, в военной форме, но без оружия.

- Невозможно указать на него посредством утверждения, сказав - этим он является. Невозможно указать на него посредством отрицания, сказав - этим он не является. Реальность, неподвластная рассудку - несоставная. Пусть мы найдём убеждённость в окончательном значении! - говорит Берс.

Как только он говорит эти слова - вдалеке, там, где наша нечеловеческая прерия упирается в горизонт, что-то крупное, типа полусолнца, начинает ярко светиться.

- А я вернусь? - спрашивает рядовой Петров.

- Да, - улыбается Берс, - Если, конечно, захочешь.

После этого Берс начинает горловым образом бормотать какие-то заклинания. При этом он мгновенно оказывается сидящим в полной позе лотоса - хотя до этого сидел как-то криво и по-турецки.

Санчес и Кащей ничего не говорят. Они в этой местности чувствуют себя своими. Санчес курит бодрый джойнт, передаёт его Кащею, тот возвращает ему.

- А мне? А Берсу? - спрашиваю я их.

- На вас местный не подействует, - отвечает Санчес.

- А кто мне голову приделал? - спрашивает рядовой Петров.

- Мы приделали, - говорит Кащей, - А что, жмёт?

- Да нет, вроде... - Петров смущённо улыбается и трогает свою каску.

Берс прекращает бормотать свои заклинания, мы тоже перестаём болтать. Зарево на небе уже большое-пребольшое.

- А я захочу вернуться? - спрашивает рядовой Петров Берса.

- Только когда поймёшь, что тебе некуда возвращаться, - объясняет Берс.

- Нет, - испуганно мотает головой рядовой Петров, - Я этого лучше понимать не буду.

Я с Кащеем и Санчесом общался без слов. От Берса я знал, что такое промежуточное состояние, по-тибетски бардо - а ни, судя по всему, непосредственно переживали этот опыт в данный момент. Кащей, к примеру, мысленно говорил мне, что я - вернее все мы вместе - это то ли человек из будущего в прошлом, то ли человек из прошлого в будущем, в любом случае речь идёт о вневременном скачке.

- Типичный лишний человек русской, да и любой литературы! - сказал вслух Санчес.

- А как тут вообще с литературой, в этой вашей виртуалке? - поинтересовался я.

- Она здесь всё, - сказал Кащей, - Я тебе это ещё в Москве, во дворе говорил.

- Про концентрацию ты говорил, это я помню...

- Это всё то же самое.

- Место литературы в будущем будет укрепляться. Но не для всех, - сказал Санчес.

- И кино, - добавил Берс.

- А как же я? - поинтересовался рядовой Петров.

- А ты иди, - сказали ему все, - Тебе уже пора.

Петров встал на ноги, развернулся, и молча пошёл в сторону взошедшего над горизонтом второго солнца - покрупнее, но помутнее обычного. Цвет его менялся в спектре радуги - тусклой, но ясно различимой.

Вдалеке завыл койот.

- Только Кастанеды нам тут не хватало, - улыбнулся Кащей.

Они с Санчесом успели развести маленький костерок и жарили на нём грибочки на палочках. Обычные, видать, грибочки, такие, собранные на здешней пустынной местности.

- Как вообще тут всё устроено? - спросил я.

- Ты нас спрашиваешь? - усмехнулся Санчес.

- Берс, что со мной будет после смерти? - спросил я Берса.

Рядовой Петров уходил всё дальше от нас.

- Куда он направляется? - спросил я ещё.

- У него не было Ламы, - ответил Берс - Его влечёт ветер кармы. Я сделал всё, что мог. Дальше...

- Пусть ему приснится розовый слон, - сказал Санчес.

Мы помолчали. Поднялся ветер, стал играть завихрениями песка, невдалеке от нас пролетела бумажка, типа какого-то бланка, с едва различимой печатью

- Берс, познакомишь меня с твоим Ламой? - спросил я.

- Ты с ним давно знаком. По прошлым жизням.

- Мы все тут с ним знакомы, - сказал Кащей, - Забыл?

- Ну?! - добавил Санчес.

Я задумался ненадолго, а потом спросил:

- И что, парни, вы тут совсем не бухаете?

- А то?! - засмеялся Кащей и достал из ниоткуда мутную двухлитровую бутылку со светящимся туманным пойлом.

- Пейотовка, - сказал Кащей, - Дичка...

На песке перед нами сами собой появились стаканчики. Кащей разлил.

- А вдруг это на нас тоже не подействует? - спросил я, - Как местная анаша?

- Да я пошутил, - сказал Санчес, - Просто у нас последний джойнт остался. Раста редко откидываются. А вот героина здесь завались, ясное дело.

- Но мы не по этой части, - сказал Кащей, вздыхая, - Слава богу, как бы он ни был. Ну что, бухнём за встречу?

- И чтобы не в последний раз, - сказал Берс.

И мы бухнули. Эта сволочь - якобы из пейота - подействовала термоядерно. Откуда здесь пейот? Откуда? Не надо мне ваших местных грибов - мне земных вполне хватает. И ещё это ЛСД. Хватит уже, Архип. Всё равно ведь скоро сдохнешь - об энергии подумай.

Незаметно вернулся и подсел к нам рядовой Петров. Берс на радостях выпил - он как-то личностно воспринимал этого человека, я не понимал, почему, нормальный вроде парень, как все рядовые бойцы, из глубинки, должно быть.

Последнее, что я запомнил из этой бесконечности - это как он рядовой Петров снял, наконец, каску и показал мне свой мозг, серьёзно повреждённый и напичканный микрочипами в стиле трэш-киберпанк.

- Не беспокоит? - участливо спросил Кащей.

- Чешется немного, - смущённо отвечал Петров, - Даже приятно слегка, покалывает так...

- Если посмотреть на вещи, то там нет никаких вещей, и взгляд оказывается обращён на ум. Если посмотреть на ум, то там нет никакого ума, ведь он пуст по своей сути. Если рассматривать и то, и другое, цепляние за двойственность исчезает само по себе. Пусть мы постигнем природу ума, ясный свет! - довольный всем, сообщил Берс и выпил в одиночку свой наполовину полный стакан.

Все последовали его примеру - в том числе я. Но себя я уже наблюдал как бы со стороны. Всё это я видел и слышал уже периферийными слухом и зрением - потому что растворился во всём, и нигде не нашёл ничего другого, достойного внимания, но тут и само понятие внимания стало мне в тот же самый момент бесконечно смешным. 23. Не помню, как я включился обратно в разговор с Жекой в том чеченском вагоне, который никуда не ехал. Если бы он ехал в Крым! Мы бы все в нём туда поехали - но я бы наверняка по дороге бы выпал, по закону подлости. И пошёл бы пешком, тормозя другие попутные вагоны.

Но поскольку мы никуда не ехали, было такое ощущение, что я ни из времени, ни из вагона, ни из нашего со всеми разговора и не выпадал. Мы сидели в спальном купе поезда, который никуда не ехал, и пили коньяк с Жекой, Аликом, Берсом, Зюзелем, Кастетом, Акулой и Контрразведчиком, который коньяк не пил, находясь на службе по защите отряда "Ярило" от деятельности вражеских разведок.

- Ты со мной о чём-нибудь говорил, Жека? Сейчас, здесь? - спросил я.

- Последние полчаса ты висел, глядя в никуда, - сообщил Жека.

- Мы опять тебя потеряли! - непринуждённо и радостно добавил замполит Акула.

Зюзель не обращал ни на кого внимания, рассказывая Берсу о съёмках другого клипа "Аукцыон", песня на стихи Велимира Хлебникова "Я конский череп, я на липе..."

- Представляешь, какое скотство! - веселился Зюзель, -

Денег не было, пиротехническая закладка всего одна. Гаркуша бухой, изображает поэта-самоубийцу. Ему в спину закладку и вставляем. На уровне сердца. В револьвере тоже выстрел один. Дубль тоже один. Гаркуша должен с первого раза подойти в зеркало посмотреть на себя и выстрелить в сердце - взрывается закладка, вылетает якобы пуля, он падает мёртвый. Одни дубль, чэ-бэ...

- Короче, он подходит и стреляет себе в голову. Пуля вылетает из сердца. Он падает, - говорю я, - На его месте мог бы быть любой поэт.

Тысячу раз сам рассказывал эту историю - от Зюзеля её слышал второй раз. Что-то замкнулось.

- Это надо видеть, - пожимает плечами Берс.

Мы выпиваем за что-то большое, светлое и глубокое, навроде чувства собственной небесполезности в свете вечности искусства. Андрей Платонов, кажется, считал искусство важнейшей штуковиной - максимальная польза за счёт минимального действия. Искусство выше морали - а мораль вообще придумали узурпаторы, узаконив себя.

- Ну, что, пора прощаться, - строго сказал Контрразведчик и встал на ноги, - Вы и так все здесь на нелегальном положении.

- Почему все? У меня аккредитация. Я вообще герой России, между прочим. Вы очень подозрительны, сэр! - высказался Жека.

Кастет, до этого всю дорогу молчавший и лишь изредка поддакивавший, высказался вопросом:

- А кто вообще здесь на легальном положении?

- Где? - удивился Акула.

- Что значит "на легальном"? - спросил махачкалинский шофёр Алик.

- Вот! - сказал Контрразведчик, - Вы даже слова такого никто не знаете. Не понимаете, что оно означает.

- А ты понимаешь, что ли? - удивился Акула.

Контрразведчик был зараза - он опирался на какие-то непонятные простому человеку сентенции. Стремился куда-то в нечеловеческую теорию заговора. И вообще, по-моему, в голове его была одна лишь каша от пугливого государственного термита.

- Естественно, понимаю... - пожал плечами Контрразведчик, - Давай, вставай. Пошли уже...

Мы засобирались и пошли.

- Слушай, Жека... - незаметно от всех спросил я, - А у вас телефон есть? С мобильника отсюда хер позвонишь, да мы их и не брали, для пущего отрыва от реальности...

- Конечно, есть. Целая спутниковая подстанция. Только она весь день на перегон видео херачит. Так что только ночью. Отпустит тебя этот хмырь из контрразведки?

- Да кто его спрашивать будет... - нервно сказал я.

Я нервничал. Нужно было накуриться. Нужно было срочно позвонить тебе. Я был даже рад, что сейчас этого сделать было нельзя. Наверняка в это время суток ты с детьми на море. Или не с детьми. Или не на море. В горах. С парнями. Какая на хер разница! Если я позвоню, а тебя не будет - я просто ёбнусь, и всё. Надо срочно накуриться. Что меня так тащит? И так тут страшно глупо и некомфортно - если бы не хорошая компания и интересный фактический материал - но надо к тебе! Срочно! Да это, блядь, просто перинатальная матрица, небось, у меня буксует. Не хотел рождаться к новой жизни. Вот и сейчас боюсь. Надо отпустить тебя в своём сердце. Отвернуться. Но как?

- Как, как? Каком сверху! - из размышлений меня выдернуло громкое выражение Акулы. Я не сразу понял, что оно относится не ко мне, а к Контрразведчику. Мы шли к лагерю. У меня абсолютно выпало из головы - как мы уходили из журналистского вагончика, как жали друг другу руки и смотрел ли я напоследок на дохлую крысу. Ночью её, должно быть, не особо увидишь. Хотя там наверняка включают фонарь, или какое другое освещение.

"Наверно, я сошёл с ума и вот-вот умру..." - подумал я, как обычно бывает в таких случаях.

Жить не особо и хотелось. Понятно, что ум не вещь. А что - вещь? Эти трупы скормленных свиньям младенцев с ингушских фотографий? Фотомонтаж? Люди так не поступают? Пошли все на хуй, это не люди. Я знаю, что они всегда умели играть отрезанными головами в футбол - что при ацтеках, что при Калигуле, что при Милошевиче, что при Владимире Красное Солнышко, что при ордена Ленина негре-людоеде Бокассе.

Вокруг висела тишина. Я ничего не слышал. И никого не хотел видеть. Хорошо, что здесь нет метро - я бы в него не пошёл, это уж точно. Хватит, накопались. Всё это обманка. Ни хуя там нет.

Что ценного в нашем видении? Мы как подростки из будущего - не мыслим, а плывём визуальными штампами и расхожими цитатами по пространству повторяющихся человеческих заблуждений, да и сами в них участвуем. Но, к счастью, не всецело. В чём-то да, а как иначе - а в чём-то ни при каких условиях. Война и наркотики - вещи одинаково запрещённые, но непобедимо выходящие изнутри человечества, резвящиеся в нём самом и им самим же периодически забываемые и вновь открываемые, на автомате. Вот и кино так же снимается. И так же извлекается звук познания из ниткуда. Нет, ребята - ЛСД и грибы в Чечне особо не торкают. Реально говорю. По крайней мере - грибы. Но думаю, что и ЛСД. Что сказать вам за Чечню после всего того, что там произошло? Как поведать, дети мои? Постараюсь, как минимум, коротко, будто выстрел. Мир в Чечне - да и на всей планете - должен быть установлен раз и навсегда. Раз и навсегда, на всех уровнях без особого идеализма. Наркотики и война - и то и другое полезно только в очень небольших дозах. Бесполезно что-либо запрещать человеку - накопиться и прорвётся так, что мало не покажется. А вот прививки - дело другое. Для иммунитета. И ещё, конечно, образовательный уровень свой надо, ребята, повышать.

Сентиментальность - признак отсутствия мудрости. Зарубите себе это на носу, циники - вы такие же, только ещё ранимее. Цинизма вокруг завались - только он не чистой пробы. Фальшивки и пошлые повторения. Пошлые повторения. Но и нехватка в этом мире сентиментальности заставляет, ёб ты, задуматься - а не слишком ли переоценивают себя эти будущие трупы? Хуй его знает. Один лишь хуй считает себя вечно живым. Разит наотмашь вне времён. Как можно сойти с ума, если ум - не вещь? Кто и куда сходит? Я? Ты? Кто здесь?

Неохота было вспоминать и наблюдать никакую войну - охота было сваливать отсюда. К мирным людям, какими бы глупыми кретинами они не были. А не лучше. Но что-то интересное должно было случиться, что-то важное - не зря же я здесь. Или уже случилось? Что со мной было - пока я смотрел в никуда, нажравшись галлюцингенных грибов? Что видел, где был? То же, что и везде, там же, где и всегда. Какая разница?

Я пошёл и накурился в гордом одиночестве. Навестил чёрного хряка и отрядную собаченцию Виолетту - почесал обоим за ухом. Я был как бы в бреду, плюс меня всё как будто шатало. Даже спирт от Акулы не помог.

Контрразведчик сразу врубился, когда я покурил второй косяк и вернулся в палатку на автопилоте:

- Парень, да ведь ты себе крышу рвёшь?!

- Ясен хуй, не на рояле играю... - грустно сказал я.

На рояле я отыграл тому более двадцати лет назад. Да и поздно уже. Смеркается. На сопках Чечни лежит ночная мгла. Все укладываются спать. Никто не бухает. Куда делся мой драйв? Куда делся мой драйв? А на хуй повторять? Шизотопонимика, мать её за ногу...

Люблю я тебя!!! Ты понимаешь это?!!! Я сам не пойму!

Всё это крик в никуда. Нет никакой любви - есть только ужас и веселье избавления. И желание спрятаться... Ну не наркоман ли я? Что такое вообще злоупотреблять нарктиками - а, придурки? Топчите меня, а также и пинайте своими копытами. Кабан умирает. Ему насрать.

- Берс, - шёпотом спросил я Берса в полумгле, - Ты со мной пойдёшь?

- Пойду... - так же тихо отвечал он.

- А курить будем?

- Будем...

- А ЛСД хавать?

- Посмотрим... А много?

- Много не дам... Съедим - и дуем туда, где были. Мне надо позвонить. Вернёмся - как раз вставит. И ты дашь мне передачу. Ну, как ты это называешь. Передача? То, что дают? Когда прорубает? Чтобы отпустило?

- Замётано... - сказал Берс.

Берс всегда был и есть Берс. Человек из мрамора с улицы лётчика Фёдора Полетаева. Район Кузьминки. Типа того.

Ясен хуй, я всё осознаю. Что я мудак. Но я ведь не могу выйти из потока. Меня несёт. Держи меня крепче - говорила мне ты. А как тебя держать? Спрашивается? Все подыхаем... Кто так - кто эдак... Ну ладно, что ж, дружок. Давай, вперёд!!! Форверц! Но что-то я кроме скелетов ничего впереди и не вижу. Нижние миры пошли.

Мы выкурили косяк на бруствере. Я достал ЛСД. Треть отдал Берсу, две трети взял себе. Но почему-то одну треть есть не стал - завернул обратно в клетчатую бумажку, как было, и убрал обратно в тот же карман.

- В Крыму съешь? - смекнул Берс, - С любимой женщиной?

- Надеюсь... - я сам услышал своего голоса эхо, которое было только внутри меня.

Пошли все на хуй. И в пизду. Не перед кем извиняться. Извиняться вообще - западло. Надо говорить - благодарю...

- Помнишь клип, где все рыдают? - спросил я Берса, и пропел идеально, - Лай, лай, лай лай лай лай, лай, лай?

- Не-а... - ответил он.

Прощайте, моя любовь и моя вера в любовь. Всё это не нужное и наносное. Привет, завтрашний день. Завтра мы поедем на зачистку. Какой ужас... Где палач?

Надо был идти, звонить тебе, любимая. Пока сознание ещё хоть что-то контролирует. Тут столько адреналина, любовь моя - что с кислой надо поосторожнее. Тем более, если накануне жрал галлюциногенные грибы. А если не жрал, и всё мне лишь приснилось, как всегда - то где они сейчас, эти мои грибы? Тайничок то в куртке - распорот?

Я незаметно доел треть марки кислоты - мгновенная мысль сказала, что если я не выживу после завтрашней зачистки, то кислота эта пропадёт. Плюс её воздействие может уберечь меня от смерти во время завтрашней зачистки. Да и всех остальных - по крайней мере, попытаться. Попытка - не пытка. Палачей нам не надо. Достаточно всяческих разведчиков и контрразведчиков, со всех сторон чтобы прикрывали от виктимности мироздания. Прикрывали дефективностью, так получается? Какое я всё-таки мудило - особенно в изменённых состояниях сознания. Или не особенно? А тогда где ещё можно быть таким крутым мудилой?

Контрразведчик, небось, уже давно и мирно себе храпел, когда мы с Берсом, сожрав свой лизергин, быстрым шагом перемещались в сторону железнодорожных путей. Путей. Хорошо, что грибы так сразу не вставляют. Тем более пьяных. Наоборот, трезвят. Это то же самое, что есть люди, которым не дано чувство любви. В этом нет ничего страшного. Я сам такой.

- Берс, тебя накрыло? - спросил я прежде, чем пойти в вагончик звонить по спутниковой связи в Ялту. Берс оставался на улице курить сигарету и делать дохлой крысе отсылание сознания в чистую страну. В дневной наш сюда приход, я наблюдал за ним, вспоминая ту птицу в Моздоке, но он этого не делал - много народу и суеты - а сейчас, в сумерках, под кислой, подходил к делу осознанно.

- Знаешь, как старообрядцы считали? - ответил Берс вопросом на вопрос, - У меня бабушка была старообрядка.

- Что считали?

- Время. Они считали, что оно не линейно, как Пётр первый приказал, а куполообразно. И на него проецируется от человека сразу всё. То есть как бы единое всеобщее искупление. Или бесконечная жизнь, что одно и то же. Пусть и виртуальное...

- Ну? И в чём вопрос?

- Вопрос? - Берс задумался, - А вопрос в том, какое место отведут тогда освобождённые народы?

- Отведут место? Кому? Где, на куполе?

- Кому? Да этим... Жрецам мамоны. Деньгопоклонникам.

- Да они же просто запутавшиеся педерасты и некрофилы? Садо-мазо... - предположил я.

- А как же им тогда удаётся так долго скрывать от всех истину об отсутствии времени?

Я пожал плечами в темноте и промолчал. Не это меня волновало. Сочувствие ко всем живым существам накрывало меня волной - тяжело было побороть тошноту, следом мог придти полуэпилептический припадок, знакомый с детства. Последствия родовой травмы. С тех пор я всегда как младенец. Тета-волны, понимаешь. Остальным их глушат к четырём годам полностью. После шестидесяти они идут в обратку. Любовь переходит в войну и обратно, и наоборот. Недаром поют старые ебуржские попсовики - я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе.

Надо было идти звонить. На Чёрное море. В Крым. В Ялту. Тебе. Да, весь мир - иллюзия. Но ты - это особая иллюзия. Её никогда нельзя выпускать из виду. Не испытывая никакого страха перед полным её растворением. Навсегда. А кому легко? А старообрядец бы так не парился. Или буддист. А я парюсь. Потому что я - никто. А ты - всё.

Меня захлёстывало и колбасило. Коридор вагона показался бесконечно длинной дорогой в совмещённый рай и ад. Ум не цеплялся ни за что - ни за людей, ни за их лица, ни за их слова и поступки. Полный провис. Скоро должны были появиться первые светлячки потустороннего. Хотя хуй его знает, как это происходит в Чечне? Кто-нибудь когда-нибудь ел в Чечне грибы? Вдруг они здесь не вставляют? Может быть, мы с Берсом мало съели? Может, Берс мало съел? Или я? Может, доесть то, что осталось? А на Крым? Не-е-ет... В Крым ещё рано. На выходе из психоза я легко могу убить человека. Пусть даже он ни в чём не виноват - ты ведь заставляешь его засовывать свой член туда, где давно живёт мой? Не надо мне таких друзей. Как минимум отпизжу. Да, ты не ревнивая. Да, я ревнивый. Но я ведь приспосабливаюсь. Сам. И мозг тебе, заметь, стараюсь не ебать. После того, как избил тебя на улице Нагорной.

Не помню, кому и что я сказал - разношёрстная интернациональная команда парней в состоянии клаустрофобии, как мне показалось, молча пропустила меня к спутниковой связи. Показали где и что набирать. Дали в руки трубку. Лучше бы курительную - я так волнуюсь. Ну да хуй с ним. Поехали. Тринадцать цифр - код страны, код города, код квартиры. Код тебя? Гудки.

Ты взяла трубку. Довольно быстро. Мы не слышали друг другу неделю. Последний раз я звонил тебе из Москвы перед отъездом. Сказал, куда. Сказал, что на неделю. Не впервой. Ты давно просила меня взять тебя с собой - но как бы я это мог сделать? Привожу сам, что могу. Паранойю. Метанойю. Онто-инсё. Войну за свободу и просветление. Выбирай на свой вкус и стиль.

- Да?

Я забыл все слова.

- Кисун? Это ты?! - твой голос дрожит, или мне только кажется?!

- Я тебя люблю... - сказал я, - Я жив. Мы в Чечне. Все живы, здоровы. Я тебя люблю. Ничего не говори... Кисун, ты меня слышишь?

На другом конце связи была тишина. Тишина. Тишина.

Потом раздался глухой удар, как будто-то кто-то упал обморок и уронил при этом трубку. Профессиональное озвучание. Я подождал какое-то время и повесил трубку. Что ещё я мог сделать? Просто верить тебе и ждать тебя, где бы ты ни была. Даже когда ты рядом. Или далеко. Даже не спросил тебя, как детишки - хотя и так ясно, что кайфуют в море. И в горах. Без всяких ваххабайтов!

Оказывается, мы давно уже сидели всё там же, на бруствере. Берс молча смотрел на звёзды и курил сигарету. Оказывается, вспомнил я, у меня в кармане четыре косяка. Последние папиросы. Надо покурить. А то не сбил ли я ненароком рядового вдовца Берса в бед-трип своей лажовой песней? Сколько раз я её пропел? Хотя плох тот трип, который не хочет быть бед-трипом. Кому, как не берсу об этом знать. Они с Зюзелем столько ЛСД сожрали, ещё в начале девяностых. Жидкого. Им финские рокеры привозили. По бартеру. За клипы, гонорар. Зюзель так интересно об этом иногда вспоминает и рассказывает. Может, его тоже надо было грибами накормить? Да нет. Тогда бы у меня хрен бы чего получилось - их бы с Берсом в кино утащило, и всё. А так - кинорежиссёр и писатель. Энергия! Ты всегда хотела стать кинорежиссёром. Какого ты им до сих пор не стала? У тебя просто совпали кризис взросления и кризис возмужания. Аккумулированные сынишкой за два года твоего грудного материнства так, что... А я бухал. Чего об этом говорить? Грибочки на пике... куполообразное время...

Я начал говорить с Берсом о тибетском буддизме. Захотелось позитивной волны. Оказалось, он уже три года, как учит тибетский язык. Учит не спеша, и потому знает пока всего лишь пару десятков слов. Но зато не расстаётся с русско-тибетским карманным словарём, который тут же мне и продемонстрировал, достав из-за пазухи. Открыл на неслучайной странице и прочитал:

- Цом па по, чанг, тун да. Писатель, пиво, пистолет.

- Я-я, - вздохнул я, - так оно и есть.

- Чё. Каким всё является на самом деле.

- Да... Многозначительно...

Помолчали, выкурили ещё косяк. Такие уж мы неуёмные пограничники.

- Я думаю, - сказал Берс, - Что самая первая фальсификация случилась, когда обезьяна поела грибов. А потом пришла в себя и проголосовала за то, чтобы хоронить своих мертвецов. Ты как думаешь?

- Я не то, что не думал и не думаю. Я даже не знаю, как я принимаю решения... - сказал я, - А вообще я с Маккеной согласен. Если бы не галлюциногены, искусство не смогло бы гуманизировать людишек. Одни лишь вырванные сердца всяких майя да чучмеков.

- У всех художников женский ум в своей основе. Все великие писатели боддхисаттвы. Только они из всех мужчин могут родить что-то живое.

- Кино то же самое.

- Кино круче... - вздохнул Берс, - Просто пока цепляется за литературу, как младенец за сиську. Скоро повзрослеет.

- Тебе когда полтинник? В следующем году?

- Я живу вне времени.

Берс улыбнулся.

- Слушай, Берс. А ЛСД тебя привставило?

- Ну, так. Немного. Мы же немного съели.

- Это ведь хорошо?

- Ну.

- А ты крысу переправил в чистую страну?

- Переправил. С животными это быстро.

- А я могу научиться?

- Можешь. Каждый может всё.

- Круто.

- Ну...

Мы выкурили ещё один косяк и замолчали. Вот такой трип. Взрослый. На войне, всё-таки. А я себе в самолёте представлял всё по-другому. Мудак, что уж там говорить. Даже две радуги вокруг солнца меня не торкают. Ладно, Берс вытащит. Он уже стольким существам помог. Он много жизней всесторонне развитый Будда, не то, что некоторые. Даже может месяцами не бухать. Я, кстати, тоже могу. Важна лишь мотивация. И ничего, что здесь мы бухаем, это ничего.

В голове моей крутилось письмо к тебе. Вернее, все мои воспоминания о тебе существуют в настоящем - как письмо, которое я пишу. Нескончаемое письмо. Нулевая степень письма. Этим письмом расписан весь купол моего времени. Ты вечная женщина. Остальное хуйня.

Нашей дочке было три года, когда мы по киношным делам мотанулись на два дня в Чернигов - оказались на кармане лишние деньги и казённая машина. Чернигов красивый город. Благородный и самоотстранённый. Как спёкшаяся кровь, по которой никто не будет плакать - или все умерли, или все живы здоровы. Что-то такое.

Зашли на толкучку, не помню, зачем. В зоологическом ряду. Дочка увидела крысят. Чёрные и белые, дней десять от роду. С красными лапками и розовыми хвостами. Очень прикольные.

- Сколько они живут? - спросил я.

- Три года... Как ухаживать... - глубокомысленно улыбнулась продавщица.

- Берём? - спросил я дочку.

Она кивнула.

- Какого?

Она так же молча протянула руку и взяла крысёныша - одного из двух белых. Я расплатился.

Дочка назвала его Басявкой - за голые розовые лапки. Баська. Через две недели вырос в молодого поджарого крыса. А через год, в мае - этот вечный всеочищающий и разрушающий старое май с его вальпургиевой ночью - вы с дочкой, уже без меня, решили купить ему подружку. Купили Лилу, шоколадного цвета с белым знаком на грудке и белым брюшком. Миниатюрная девочка. Они сразу подружились. Я купил большую клетку. Скоро Лила стала беременна. Потом родила десять сыновей. Половину из них - дочерей. Они жили все вместе в одной клетке. Когда крысята только только родились - они были прозрачные. Без шерсти. Напьются молока - в пузе миниатюрная белая фасолина.

Потом ты сказала, что едешь в Крым. Я должен был, как всегда, оставаться по работе. Ты сказала, что Баська обижает своих жену и детей. Нещадно пиздит их и кусает. Они постоянно дерутся. Житья им друг с другом нет.

И ты отнесла клетку с Лилой и девятерыми крысятами - десятый сдох сразу после родов, или его Баська загрыз, я не видел, я спал - и отдала тем же людям, у которых купила, добавив пятьсот рублей. У них дома много крыс, крысят и клеток. Потом вы уехали с дочкой и Баськой в Крым. Я приехал к вам, когда Баське было уже два с половиной года. Дочке, соответственно, пять. Она уже многое понимала. Баська был жирный крыс, с одышкой, раскормленный холестериновой колбасой. После разлуки с Лилой он долго не мог спокойно общаться с людьми - всё кусался. А потом забылся в еде. Ожирел.

Умирал он долго. Несколько дней. Спрыгивал с полки, где жил, полупарализованный, и полз - то за холодильник, то к телевизору.

- Папа, а Баська уже умер? - спрашивала меня дочь, проходя мимо.

- Нет ещё. Умирает пока, - отвечал я.

Умер, гадёныш, у меня на руках. Белый и старый, с мозолями на лапах. Одну знал женщину, одну любовь и одну ненависть. И одно хобби - пожрать. Общаться с людьми любил или не любил - было непонятно. Укусил только один раз - меня. И сам же от ужаса обоссался. Благодарю тебя, Басявка. Ты многое сделал правильно. Лилу только не нужно было пиздить, и детей своих кошмарить. Или нам не надо было её покупать - остался бы ты монахом.

Мы с дочкой хоронили Баську вдвоём, без тебя - ты работала на съёмках кинокартины "Бегущая по волнам" в Севастополе. У нас был трудный период в отношениях. Я ревновал тебя ко всем мужчинам съёмочной группы. Ездил один раз к тебе в Севастополь. После съёмок - боулинг, водка. У меня была с собой анаша. Накурили замдиректора. Он набухался. Исполнительница главноё роли сексуально на меня посмотрела - если я не ошибаюсь. С утра я уехал в Ялту. Через несколько дней - один в Москву. Потом вернулся. Мы жили вместе до весны. Потом - в Москву. Потом - вы в Ялту. А потом родился Егор. Мы вместе его рожали. Хотя что я мог? В обморок не упал, пуповину перерезал. Через три дня перинатальная матрица вскрылась. Я возродился. Один одинёшенек. А ты? То же самое. Осталась одна. Я тебя оставил. Ты с ребёнком. Сейчас ему почти три года - а он всё ещё сиську сосёт. Ты в маразме, наверное. И я тоже. Иначе почему бы я был сейчас в Чечне, а вы втроём в Крыму? Так спрашивается в задаче? Проблем нет. Мы все партнёры на этом празднике жизни. Вечеринка удалась. Можно уже и не особо бухать. А можно чуть-чуть и подбухнуть! Ну, а уж накуриться - так обязательно. Если очень хочется - то можно. Все свободны. Всем спасибо. Плаценту Егора я закопал под ясенем. В двух метрах от Баськиной могилы. А всё так всегда и было в сознании. Как ещё можно знать прошлое, настоящее и будущее? Однажды ты станешь всем - и это всё...

- Однажды ты станешь всем. И это всё... - подтвердил вслух мои неслышные мысли Берс.

- Истина первого порядка не может быть ни доказана, ни опровергнута, - добавил я, - Это как рисование палочкой на воде. Всё своевременно, но растворяется сразу же в момент появления. Мы хозяева кинотеатра. Нам решать, что смотреть - комедии или трагедии. Что-то распиздился я сегодня...

- Махамудра точка ру! - рассмеялся Берс.

"Вот и передача..." - промелькнула мысль. В тот же момент и передача закончилась. Вернее - перестала заканчиваться и закончила возобновляться. Ага! Во как...

Но ты всё не выходила из головы, сердца и чёрной чакры. Я был уверен - на этот раз все ниточки порваны. Моя паранойя стала бед трипом, чтобы я как следует её осознал, переварил и начал жить обновлённым. Надо было мысленно поблагодарить тёщу, тестя, друзей - весь круг твоего общения, контакты с которым ты обрываешь. Хотя почему обрываешь? С детьми мне могут запретить видеться только по суду. Буду приезжать в Ялту четыре раза в год. Или реже. Дети вырастут - тоже будут в Москву ездить. Я буду по Европе ездить, ты тоже, небось, разовьёшься донельзя. Что выросло - то выросло. Сам же я просил небеса прислать мне богиню, которая сделает из меня писателя. Не знаю, кем стала ты. Посмотрим нам развитие детей в моё отсутствие. Крым - страна солнца. Женская планета. Много ветра, гор, моря, солнца, зелени, да и вообще всего в изобилии там. Украина - рай. Москва - да и вообще Россия - это ад. Мы все тут болеем Чечнёй. Бычимся. Уничтожаем друг друга. Жадность, тупость, беспредел - всего этого у вас нет и в помине. Просто поменьше ругайте москвичей - кого ругаешь, сам на того становишься похожим. Так наш ум работает. Извини, что немного подзаразил паранойей и шизофренией - и вас троих, да и весь ближний круг родственников и знакомых. Никто от этого, надеюсь, не умер - в небольших дозах это полезно. Как прививка. Пусть дети читают Джека Лондона. А умирает каждый сам по себе - так же, как и рождается. Закон причины и следствия. С причинами у нас всё в порядке. Страха бы поменьше перед следствием. Нет никакого следствия. И никакой правды быть не может - кроме одной, выразить которую невозможно, но не пытаться это сделать глупо.

Грибы потихоньку отпускали, ЛСД вообще свалило по-английски, не прощаясь. Захотелось пойти и написать тебе письмо по настоящему - вдруг тогда в голове появится больше просветов, чем раньше? Хотя и так уже понятно - не корми красивых девушек грибами, им от этого рано или поздно башню снесёт. Угощай грибами боевых товарищей. Пусть красивые девушки живут в Крыму со своими рабами - пока воины ведут войну. Пировать по любому будем в тёплых краях. С тобой или без тебя - воину после битвы это уже неважно. Видеть смерть и любовь только в кино да по телевизору, или мгновенным сгустком дикой энергии пережить их на личном опыте - разные вещи. Смерть не страшна - с ней не раз мы встречались в степи.

В палатке все спали. Кое-кто похрапывал - возможно, Зюзель, он это любит.

- Когда там сидели, казалось, что до неба рукой можно дотронуться, - шёпотом сообщил мне Берс, - А тут всё наоборот.

- А ты как хотел? - раздражённо сказал я, - Всё, извини, мне надо работать.

- Удачи. Спасибо за двери восприятия.

- Говно вопрос.

И Берс лёг спать.

А я стал быть с тобой. Один на один. Глаза в глаза - как любил говорить один мой соавтор по мыльным телеоперам. Что-то он сейчас поделывает? Чтобы избавиться от навязчивых идей относительно тебя, оставалось только одно сердце. Тьфу, одно средство.

Итак, я уже сидел и строчил тебе письмо по настоящему - на листочках из блокнота поручика Блаватского. Ручкой замполита Акулы. Писал тебе. Долго. Всего и не упомнишь. Заканчивалось письмо так:

"Напоследок расскажу тебе, моя любовь, как в последний раз я накушался грибов, какие ты любишь. Или не любишь? Тебе решать - здесь и сейчас. Я не могу решать - я под грибами. Помнишь, как мы с дочкой возились под грибами, когда у неё внезапно температура подскочила? Ночь. "Скорую" не вызвать - зрачки у нас расширены, колбасит в психозе. Лекарств никаких нет. Ты её стала водкой обтирать, с уксусом. Ей всего месяцев девять тогда было. Так и барахтались всю ночь, как динозавры. А под утро уже - как семья неандертальцев. Как там наша дочка? Сынок? В сотый раз уже спрашиваю.

Так вот, съел я грибов напоследок. Это ещё до Чечни. Прошлой осенью. Под Сергиевым Посадом, чур меня. Был я там с Либидосом и ди-джеем Гансом, привет тебе от обоих из Москвы.

Так вот. О грибах. Я уже давно ничего такого от грибов не ожидал. А тут ко мне явились существа из микромира и попросили отдать им моё ДНК. Первое время я ни в какую на это не соглашался - даже матерился и посылал их куда подальше. Они обещали мне, что я стану всем, и даже показывали несколько демо-версий этого состояния. Всё происходило в моём уме, двигаться я не мог, лежал на земле, а Либидос сидел где-то у костра, его не вставило. Транс ушёл в сторону старинного кладбища с девушками. Ушёл с девушками.

Любую победу даря другим людям, себе избирать поражение - признак благородного человека. Так вот, тогда я круто насмотрелся на неземной красоты реальности, демонстрируемые грибами в режиме моей нереальности - это были в основном киберпанковские страсти, типа я единственный мегашизоидный центр власти и удовольствия. А после, насмотревшись, я спросил их: если вы такие крутые, почему же у вас нет ДНК?

Потому что мы меньше ДНК, - отвечали они. Почему же вы не можете его просто у меня забрать? Мы не можем применять насилие - отвечали они. Внешний вид их казался мне ужасным. Дело происходило в блестящей неземными металлами операционной без ножей, в которой присутствовал лишь мой ум, но не тело - его разнесло по дачам в районах станций "Ашукинская" и "Заветы Ильича" ярославской железной дороги.

Зачем им, этим добрым монстрикам, вообще нужно моё ДНК, я у них спросить забыл, ну да ладно. Короче, я понял, что они добрые, раз без насилия - и сказал, что, ладно, берите ДНК. У меня. Тут я увидел в моём уме как бы компьютерную колбочку с цифровой блестящей жидкостью, которая наполнялась, мелькали проценты, и когда всё быстро закончилось, я понял, что переформатирован.

За сим откланиваюсь, и как агент влияния грибов агенту влияния грибов передаю поклон от грибов. До встречи - и удачи. Не забывай отмечать полнолуния душераздирающим воем. Ближайшее уже очень скоро. Ничейный Архип. Мы с тобою Будды, весь мир - Тантра, и пусть это передадут по всем спутниковым каналам ретрансляции. Ом таре туттаре туре соха от Берса. Респект от Зюзеля. Чечня. Отряд спецназа внутренних войск "Ярило", боевой лагерь Ханкала. Целуй детей, привет им от папульки. Я вас от всего, чего не хочешь, защищу. Гадом буду!" 24.  Я проснулся и сразу же решил побрить своё лицо. Глядя в зеркало, я неожиданно чувствами понял, что объект субъект и действие едины. Кто-то думает, что он кого-то бреет. Того, кто в зеркале. Но это далеко не так. Хотя и так - тоже.

У меня был очень старый помазок, моего папули. Я только недавно узнал, что он достался ему от отца, моего деда. А дед с ним прошёл всю войну, до Берлина, в танковой армии маршала Конева. Военный помазок, теперь и до Грозного добрался.

Я вспомнил тебя и понял, что не могу тебя потерять. Неважно где мы и кто мы. Вообще никто не может никого потерять - потому что никого не нужно искать. Никто ни от кого неотделим, до последнего бурундука. Всё появляется в пространстве из его потенциала, играет в нём и растворяется - всё спонтанно, мы открыты и с благодарностью принимаем эту любовь, какой бы она ни была. В любой форме её суть одна и та же.

Тело? Там нет даже атомов. Секс? А что не секс? Дети? А кто не дети? Живой или мёртвый? Какая на хуй разница? Гадом буду - главное не кашлять. В засаде. На охране рубежей между светом и тьмой. Огненный кабан охраняет рубеж. От кого? В том числе от самого себя. Он не хищник. Но за страдающих живых существ въебёт так, что мало не покажется. Или слушайте его и своё сердце - или проваливайте. Не до вас. Высшая мудрость не ждёт. Придёт сама, в своё время. Это зависит от связей, взгляда и терпения. Терпения не отвлекаться. Делать что-то быстро - это делать что-то медленно. Принц Гарри знает, что говорит. Теперь я знаю, что всю жизнь ошибался - как и все люди. Много жизней ошибался. Но это просто игра. Тот, кто совершает ошибку, объект ошибки и сама ошибки - это просто, как побриться. Расслабьтесь. Получите удовольствие. Продолжайте удерживать взгляд и развивать терпение. Понимание приходит с опытом. Большим собакам не нужно лаять. Змеи вообще больше молчат.

Танцовщицы и конокрады, и всяческие инопланетяне - мне немедленно нужно огрести кучу бабла и купить себе мотоцикл. Рвануть на нём по Европе. Увидеть свой ум со всех сторон. Пока есть тело. А можно прямо просто взять и открыть его здесь и сейчас. Отвернуться в своём сердце. Сконцентрировано прицелиться. И победить. Раскрыть глаза. И ничего кроме любви не увидеть. Хочешь - пользуйся её щедрость. Хочешь - бесстрашием. Кто-то хочет причинить кому-то вред? Привычка двойственного мышления. Кто-то хочет кем-то насильно манипулировать? Иудео-христианско-мусульманские заморочки - человек не может никому принадлежать. Мы в одиночестве рождаемся, в одиночестве живём и в одиночестве умираем. Хотя на самом деле у нас есть весь мир, и мы являемся всем. Да, у последней рубашки нет карманов. Последнее тело полностью обнажено, как во сне - потом уже нет ничего материального. Космические бомжи, с планеты на планету. Жизнь это гостиница - ничего нельзя взять с собой, но всем можно отважно и с любовью наслаждаться - чтобы было как модно меньше страдания и как можно больше счастья. Это отвечает состоянию ума. Прочее - временные заморочки.

Итак, Архип побрился, когда прочие ещё спали. Только Блаватский в одних плавках занимался физической культурой - бегал, нарезал круги по лагерю. Он это делал каждое утро. Огромная боевая машина для защиты. Если он бы решил стать плохим - он был бы очень плохим.

- Под старость будешь убегать от жены, как Лео Толстой! - крикнул я ему. Он молча отдал честь, как русский офицер. Толстовец.

Да нет, это не я ему крикнул - это он крикнул сам себе. Я ведь просто зеркало.

Я очень чётко вспомнил мой юношеский Крым - как я там впервые, в пятнадцать лет, посмотрел фильм Вима Вендерса "Париж-Техас". Это было в восемьдесят восьмом году. Во как меня перемкнуло. Только сейчас я врубился, как и что такое великое Кино. Апокалипсис нау. Мертвец. Сонатина. Фейерверк. Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Бразилия. Жидкое небо. Далее везде. Кино может сделать глупого придурка огненным героем - если оно снято с правильной мотивацией. Просто взять и подарить любовь на всю жизнь. Крым. Ты. Кино. Наш круг всё больше. Буду гонять по Крыму на мотоцикле. Но не как Такеши Китано или Хантер Томсон, а по-своему. С тобой, без тебя, с кем захочу. Да да да да да. Мы уже не дети. Это всего лишь песня.

Вы можете себе представить, что каждое утро бреетесь, и этому нет конца? Тарзан - сын джунглей. Старая американская книга. Почему-то американские книги в русских переводах вставляют меня сильнее, чем первоисточник. Может быть, я перерождение Германа Меллвила? Не хотелось бы конец своих лет провести, работая в таможенной конторе. Похоже на то. Хуй его знает. После первого успеха своих рассказов о мореплавателях и каннибалах, Герман Мелвилл купил себе дом в деревне и жил с женой и двумя детьми десять лет, пока не написал "Моби Дика" После этого деньги закончились, роман не купили и всё рухнуло. Кто ж знал, что через полвека он будет номер один? В школьной программе? Пора придти в себя и начинать исправлять положение. Хотя это и прямо противоположные вещи. Исправлять там нечего. Положение прекрасно. Америка - женская страна. Она всех любит. Она всё понимает с запозданием, так как основана на близком прошлом. Китай - мужская страна, её интересует только далёкое будущее. Фанатичное видение цели максимально удаляет её от достижения. Фанатичная увлечённость средствами приближает Америку к космическому ЛСД. А нас - плющит между ними. Но с течением времени всё поменяется. Чёрное, белое, точка бифуркации - никуда не денутся. Форма это пустота, пустота это форма, форма и пустота неразделимы. Сутра сердца. С утра. Россия живёт здесь и сейчас. Матка-яйка её в Киеве. Голова в Москве. Жопа в Ичкерии. Печень в Питере. Сердце где-то в районе Омска. Где же хуй? Пора распутываться. Надо хорошенько объединиться, чтобы размежеваться. Не надо быть ни трупом Ленина, ни портретом Сталина, ни черепом Мономаха, ни пресс-конференцией Буша с Мао и Тимошенко. Достаточно просто осознавать всё и ничего.

Война есть война есть война всех против всех. Любовь дарить любовь дарить любовь всем за всех. Хуй тут сойдёшь с ума - но везде опизденеешь. Пиздец!!! Ни хуя себе... Прошлое и будущее. Да и нет. Другие пространственные координаты. Другие всегда.

На хера мы сюда припёрлись? Надо спасать положение от самих себя. Пэй!!! Пей...

Ага?!

Я вошёл в палатку. Замполит Акула варил в кастрюле на микропечке какое-то варево.

- Чеченский хаш! С похмелья! Первое дело! Жирный и острый! Тут научили! - энтузиазма ему было не занимать.

- Суп из семи залуп... - ответил я задумчиво, - Шесть накрошено, одна так положена...

Акула помолчал и спросил:

- Грустишь?

- Хуй его знает... - честно признался я.

- От того, что мы все мудаки?

- Вы? Смеёшься? Это я главный мудак. Вы все золото. Золота мало. Серебра много. Кто кроме вас защитит людей от насильственной исламизации? Кто защитит свободу наших женщин, стариков и детей? Писателей, кинорежиссёров? И наркоманов, кстати? Хотя мы то за себя постоим...

- Не ссы. Прорвёмся! - пообещал мне Акула.

- Да ну его в жопу... Теизм, монотеизм... Государство, блядь... Это ж ад! Фашизм натуральный!

- Чем выше вершины, тем глубже ущелья... - вздохнул замполит Акула, - Так Блаватский говорит. А ему тут все доверяют.

- Я тоже ему доверяю.

- Попробуй ему не доверься! - засмеялся Акула.

Никогда раньше у меня не был отходняков от галлюциногенов - от них вообще отходняков не бывает. А тут, в Чечне, вдруг приключился. Не надо было столько спирту жрать. И конины. Но теперь надо было просто курнуть и отключиться. Соскочить с волны отходника - а после включиться и бухнуть. Но уже не так сильно - а так, чутьточек. И разобраться, наконец - что за херня меня подплющивает? Может быть, написать что-нибудь - какую-нибудь поэмку? Нет, столько сил у меня уже и не хватит. Дудки. С поэмами покончено много лет назад - после "Агонии Буратино". Ничего себе поэма - жаль, что я её сжёг, как и все прочие свои дебильные и на триста процентов версифицированные стишки. А как ещё к такой дури относится? Хотелось написать нормальный роман в русле Гоголя, Платонова, Мелвилла, Мамлеева, о Кафке не говорю - поскольку русские всенародные авторы, не считая тонких переводчиков, меня не сильно интересовали, в силу своей ортодоксальной христианской замшелости. Набоков мог бы стать исключением, но он убил слишком много бабочек не из-за чего. От Достоевского тошнило, хотя его уникальный опыт с расстрелом всегда будил во мне волны зависти. Вот Гайдар... Сэллинджер, Мейлер, Воннегут. Джек Лондон. Андрей Платонов? Платонов Андрей. Ну и хватит. Мне с ними уж не курнуть, не бухнуть. Разве что с Мураками да Уэльбеком - если свалю в Европу. А чё не свалить?

Тут, на тумбочке у Контрразведчика, я заметил тонкую книжку в мягкой обложке. Подошёл и посмотрел. Это был старый внедобрый китаёза Сунь Цзы - "Искусство войны", в изложении некоего Кауфмана, американского китаиста и якобы разведчика, на что туманно намекал рекламный тест на задней странице обложки. Толстый Кауфман на фотографии был в чёрных байкерских очках и с окладистой бородой.

Я открыл на заложенной странице и прочёл фразу, подчёркнутую тонкой красной линией:

"Предусмотрительный командир не отдаёт склад вооружения в руки человека, который интересуется только торговлей".

Это была чистая древняя правда. Наши отцы-генералы всех продадут - лишь бы всё глубже погружаться в своё обезьянье существование. Не надо обижать животных - они бывают гуманны. А вот если бы Гитлер взял тогда Москву, в 1941 году - и быстро, не дав эвакуироваться сталинской элите, взросшей на массовых истреблениях и унижениях себе подобных, уничтожил бы эту поганую сталинскую элиту - он бы потом долго всё равно не продержался бы, ну, пару лет, от силы, он был непоследовательный придурок... Посмотрел бы я на эти сегодняшние генеральские рожи - какими бы они были. Да их бы просто не было.

Ничего. Будет и для этих блядей своя кровавая ежовщина и румынщина. Хотя особых изменений это сразу и не принесёт - но в перспективе... Кто будет этим заниматься? Когда уже подрастут нормальные поколения людей, на этой кретинской территории, с такими богатыми ресурсами, которых ещё и не коснулся разум приличного человека? Не даёт ответа. Ладно. Помирю всех прямо здесь и сейчас. Дам существам абсолютной активности. Мне то её не занимать. Курнул тетрагидроканнабинола - и сразу на накате поделился хорошими пожеланиями со всеми существами.

Проснулся и Берс. Прочие спали. Только Блаватский всё бегал, а Акула доваривал свой суп из семи залуп. Разведчик куда-то уполз ещё ночью, наверное.

Контрразведчик открыл глаза.

- Поубивают вас всех...

- Пэй! - резко крикнул Берс.

Вдруг резко откуда-то захуярили САУ - самоходные артиллерийская установка. Прямо с утра. Раньше такого не была - при нас, по крайней мере. Сколько дней уже мы здесь торчим? Где-то пять или шесть?

После залпов САУ уже проснулись и все остальные. Мы позавтракали и сгоняли на пяти бэтэрах на зачистку. Ничего особенного. Толпа детишек откровенно над нами надсмехалась, женщины смотрели неодобрительно, если не сказать жёстче. Когда мы подъезжали к очередному дома для проверки паспортного режима - обязательно двое-трое молодых чеченов сигали через заборы и уходили огородами. Никто по нам не стрелял. Пятерых молодых чеченов увезли на вертолёте в изолятор Чернокозово - или как она там называется, эта подземная тюрьма горского народа? Неподалёку проезжали джипы кадыровцев - остановились и понаблюдали за нашими профессиональными действиями. Сами они предпочитали действовать по ночам - объяснил нам всезнающий замполит Акула.

Дни шли чередой, ничего не менялось. Все подбухивали, я бухал и ещё мы с Берсом курили. За почти неделю мы не попали ни в одну историю - хотя ежедневно ездили на какие-то сельские перекрёстки и досматривали трактора с улыбчивыми горцами предпенсионного возраста. И кинорежиссёру Зюзелю это на третий день уже не нравилось. Ну, проезжаем рынок - кто-то пускает солнечного зайчика. Вот пролетал над нами эффектным своим брюхом вертолёт - фильм то широкоэкранный предполагается, с озвучкой долби. Вот какие-то элементы пробирания бойцов через чащу с большими чеченскими колючками, такая уж тут растительность, горная - в художественном изображении напоминающая спецоперацию. Разгром дверей старого каменного сарая на отшибе всех дорог. Уничтоженная временем сноповязалка. Это вам не город Грозный зимы девяносто пятого, с ракетами средней дальности от не товарища нам Сосковца. Видимо, рассказами о своих журналистских приключениях на прошлой чеченской я и сформировал у питерского художника внутри Зюзеля ложное представление о нашем будущем фильме с рабочим названием "Внутренняя Ичкерия". Реальность оказывалась скучнее, преснее и неприступнее для трагедий, чем могло показаться по телевизору в Москве. Всё в порядке - маршал Конев и лошадки.

- Радуйтесь! - говорил нам замполит Акула, - Вам что, жить надоело?

Он немного нервничал перед поездкой на зачистку в далёкое горное селение, родовое гнездо одного из ваххабитских вождей, марионетки то ли мировой закулисы, то ли Кремля, то ли и того и другого, что ближе к истине.

До села мы тряслись на наших железяках часа три. Контрразведчик по дороге показывал нам секретную карту Чечни, где все населённые пункты были обозначены названиями европейских столиц и крупных городов. Париж, Лондон, Прага, Будапешт, Братислава, Берлин, Рим, Ницца, Хельсинки, Осло, Копенгаген. По всему выходило, что мы ехали в Куршавель.

- Это для конспирации, объяснял Контрразведчик, - Самолёты наводить.

- Тень на плетень наводить... - прокомментировал поручик Блаватский, - Если что будете эту карту жрать вместе с ним. Без запивки, на скорость. Пока бошку не отрежут.

- Дурак ты, боцман, - почти обиделся Контрразведчик, - И шутки у тебя такие же...

Блаватский не ответил. Вообще он последнее время был молчаливее обычного - лишь изредка мы вели с ним негромкие философские и религиозные дебаты.

- Ламаисты тебя до добра не доведут! - обычно говорил Блаватский, кивая на Берса.

- Смерть толстовцам! - иронично салютовал Берс.

Приятно быть на острие копья в христианско-мусульманском обществе - фигурально выражаясь, на острие копья буддизма. Которого, вообще-то нет - его как раз христиане с мусульманами и придумали, чтобы понять, о чём речь. По-другому они не понимают - только через жёсткие концепции. Не у всех получается думать своей головой, ничего не поделаешь.

- Я вам покажу видео, что с нашими пленными делают... - обещал нам майор Влад, но ничего не показывал.

- А что вы с ихними пленными делаете? - спрашивал я.

- Съёмка запрещена. Тут тебе не Ирак, - серьёзно говорил Контрразведчик.

В горах было тихо, блеяли бараны, стояли многовековые каменные башни - краса и гордость воинственных чеченских тейпов. Даже Сталин их не бомбил - когда выселял местные аулы в Казахские степи.

Пока бойцы ходили по домам со своими федеральными формальностями, мы у быстрой горной речки решили снять интервью с простым бойцом. Из тех, что остались при бэтэрах.

- Нужен синхрон на фоне дикой природы, - утверждал Зюзель, - Берс, поставишь "Бетакам", чтобы эти башни были в кадре.

- Какие будут вопросы к рядовому? - уточнил я.

- Что ему снится... - пожал плечами Зюзель.

Фамилия рядового была Петров.

Берс с Зюзелем установили "Бетакам" и "Конвас", по команде Зюзеля "мотор" плёнка застрекотала, Берс тоже нажал кнопку, и фильм продолжил своё создание.

Поначалу рядового Петрова было достаточно сложно разговорить.

- Тут не надо думать... - задумчиво говорил нам он на любой вопрос, - Тут надо выполнять приказ командира.

- А что тебе снилось? Самое яркое? - спросил я.

- Мать недавно снилась, - подумав, сказал Петров, - Будто я приехал, дембельнулся. Ну, она обрадовалась. Ну, в магазин пошли. Купили чего-то - водки, хлеба... Солнце вокруг, лето. Деревня наша. Она меня спрашивает - как служишь, сынок? А я ей - да отслужил уже, мам, ты чего? Я вернулся. Она плачет. Мы выпили водки, понемногу...

Он замолчал.

- Сколько служить осталось? - спросил Зюзель.

- Девять дней.

- Да ладно?! - удивился я, - И ты на зачистки ездишь? Решил, что ли, армии жизнь посвятить?

- Да нет... У меня мать одна, в деревне. Скоро к ней поеду.

На этом интервью закончилось.

Через час все снова расселись на бронемашины и уехали по другому адресу.

- Все в горах попрятались... - сообщил майор Влад, - Одни женщины, старики да дети.

- Полевая почта "Юность"... - подтвердил Акула.

- А теперь куда? - спросил Зюзель.

Ему всё казалось, что он недобирает материала и снимает полный отстой. Да и плёнка могла дать брак по свету - такое яркое солнце было в горах.

- А теперь мы едем уничтожать подпольный нелегальный нефтезаводик, финансирующий бандформирования, - сказал Контрразведчик.

- А разве их все не кадыровцы контролируют?

- Ни хера они не контролируют, только свои шкуры, - сказал Блаватский в несвойственной ему манере газавата, - Да деньги бюджетные пилят.

- За что ты так нефть ненавидишь? - подколол его Контрразведчик, - Она же кровь земли?

- Вот именно. Чур, я стреляю! - улыбнулся Блаватский.

До подпольного нефтезаводика в степях под Аргуном - на вид представлявшего из себя несколько грязных замасленных железнодорожных цистерн, врытых в землю и соединённых ржавыми трубами - мы добирались часа два. Заводик никто не охранял. Экология вокруг была наглухо убита - из пропитанной солярой и прочим говном земли ничего не росло метров на тридцать в диаметре. Заводик заминировали и поручик Блаватский стрельнул в него из гранатомёта. Громыхнуло как следует - можно сказать, даже эхо по степи прокатилось, хотя, возможно, оно случилось исключительно в моих обдолбанных анашой ушах.

Ничего в действии снимать нам не дали - только последствия. Вся операция заняла минут тридцать-сорок.

- И часто вы такие заводики уничтожаете? - спросил я Блаватского.

- Один и тот же по пять раз в квартал, - сказал Блаватский, - А ты как думал?

Думал? Да я давно истребил в своём мозгу всё рациональное - настолько глупыми казались мне виды человеческой жизнедеятельности - как минимум последние семь часов, которые я не курил ничего, кроме никотиновых пустышек.

Что тут думать? Нефть надо запретить, как и все машины. Что, так сложно до этого додуматься? Религия отвлекает? Или научный атеизм?

Зюзель на бойцов взбеленился - не сразу, а с задержкой, только на середине обратной дороги.

- Какого хуя вы не даёте нам снимать то, что мы хотим?! - обратился он к Акуле, майору Владу и Контрразведчику, - Мы же не мешаем вам делать свою работу?!

- Ладно, ладно, успокойся, - успокаивал его Влад, - Приедем в лагерь, бухнём, и я тебе всё объясню.

- И я, - добавлял Контрразведчик.

- Какого хуя мы вообще сюда тогда приезжали?! - не унимался Зюзель.

- Для обрезания! - непонятно к чему пошутил Блаватский.

- Советская власть кончилась! Что тут непонятного?! А вы продолжаете представлять из себя какую-то коалицию мудозвонов! - закончил разговор Зюзель, отвернулся и уставился в окно.

Может быть, хоть на одно мгновение, но мне показалось, он их пристыдил. Хотя они военные. И обрезание тут ни при чём. Хотя в "Ярило" мусульман не берут - не положено. Даже татар. Тоже мне - военная тайна.

Не понимаю обрезания, хоть ты тресни. Кому, к Аллаху с Иеговой - и, главное, что? - я могу пожертвовать своим хуем, даже частично? Монашество тоже бред - рудимент экономических трудностей. А обрезание - понятно идиоту, что это чисто гигиеническая процедура пустынной доктрины. А свинина? Мёртвая свинья быстро тухнет в жарком климате - у войска может начаться повальный понос. Где-то в иных мирах за огромным столом восседают великие военачальники и теоретики всех войн - Сунь Цзы, Магомед, Александр Македонский, Атилла и другие официальные великие мастера массовых убийств на расстоянии. Кто ещё? Барбаросса из Моздока, столицы великой Алании, Чингисхан, Тамерлан, Наполеон, Суворов, Маннергейм, Роммель, Тухачевский в противогазе, ещё живой генерал Шварцкопф, десятки других им подобных, но помельче - и у каждого в руках маленький калькулятор с тремя кнопками: ноль, минус, один. Жидкокристаллический холодный экранчик показывает всё увеличивающуюся абсолютную минус цифру.

"В нашем теле копошатся ожиревшие жуки - после смерти наступает жизнь что надо, мужики!!!" - таков вот вам привет от Зюзеля и всех питерских некрореалистов. Хотя в смысле кино, Зюзель - обычный реалист, без закидонов.

Мы невридимыми вернулись с нашей военной вылазки, поужинали и теперь пили в палатке в абсолютно мужской компании. Я, к счастью, уже накурился как следует - вместе со Стариной Хэмом, который тоже пришёл с нами побухать и курнуть - так что бойцы меня не раздражали. Накурившись, Старина Хэм стал утверждать, что он великий психолог - и я попросил его выдать мне мой психологический портрет.

- Ты же за нами наблюдаешь? Я же тебя накурил? - спрашивал я, - Вот и ты мне сообщи, что думаешь.

Он задумался, молча выпил водки, закурил сигарету и согласился.

- Ты лох чилийский, - сказал мне доктор Старина Хэм, - Невроз на неврозе, иждевенец и прихлебатель, подверженный гедонистическим пристрастиям. От всех воротишь нос, обладаешь больным самолюбием, ядовит и коварен, будто змей, один против всех, все должны тебе, а ты никому, симулянт и попрошайка, очень изредка желающий работать и кормить себя и свою семью. Под видом гениальности разыгрываешь карту социальной дезадаптации, ждёшь правительственных или иных субсидий, ищешь глупых меценатов. Пишешь, как правило, сплошную ерунду - спекулируешь на темах войны, Чечни, страдающих детишек и мёртвых фотографов. Грезишь мировым признанием и Нобелевской премией по литературе. Готов хоть в тюрьме за это отсидеть. Салманом Рушди тоже быть не хочешь. Ищешь золотую середину между кичем и трэшем. Ну, что знал - рассказал, пока всё.

- Откуда ты всё это про меня знаешь? - удивился я.

- Ты сам мне всё это рассказал, - пожал плечами доктор, - Не помнишь? На бруствере? Вы с Берсом там сидели? Берс подтвердит...

- Ну и память у тебя... - сказал Берс, - Я ни хрена не помню, в том числе тебя.

- Так это вы были под чем-то, - улыбнулся доктор, - Более серьёзным...

- Да ладно... Не может быть... - сказал Контрразведчик, не отрываясь от телевизора.

Так все по-тихому и напивались, уткнувшись в телевизор - там показывали познавательную передачу про Китай и его богатую кровопролитием историю.

- Спасибо, Архип, - сказал доктор, наливая всем спирту с "Нарзаном", - Вот она другая половина сознания, или мозга. Сознание и бессознательное.

- И кто из нас кто?

- Ты, конечно, сознание, Архип. Судя по всему, тебя в детстве переучили с левой руки на правую.

- Переучили, - сказал я.

- А у меня руки одинаково работают. Я могу одновременно обеими что-нибудь рисовать, в зеркальном отображении, - сказал Старина Хэм.

- Вот это круто! - воскликнул поручик Блаватский, - И ты никогда этого мне не говорил?!

Мы выпили за гениев и несовместимое с ними злодейство.

- Смотря, что называть злодейством, - высказался Берс.

- Гений лишь ошибка в системе, на которой учатся, - назидательно сообщил Контрразведчик.

- Многому на ваших системах научишься, - не соглашался я, - А гений и так всё видит на триста лет вперёд, а то и больше.

- Кто спорит?

- Я вам Джордано Бруно никогда не прощу, - сказал Берс.

- Кому это "нам"?

- Белой цивилизации. Христианской. И многих других, безвинно убиенных христианами, тоже не прощу, - добавил он.

- Никто себе не простит, - примирительно заметил Акула, - Меня с детства от этого колбасит. Веришь?

- Мсти, - сказал Берс, достал откуда-то внушительную сигару и закурил.

- Я думаю, - вступил я, - Что дело тут не в цивилизации и не в культуре, а в каких-то общих информационных завихрениях...

- Какие завихрения? - удивился Берс, - Они же орудие пыток носят на груди?!

- Я не христианин, я атеист, - радостно сообщил Акула, - Во втором поколении, а то и больше. Кто его знает?

- Твой атеизм простое приспособленчество и уход от конфликта, - сказал Берс, - И вся ваша цивилизация уходит от конфликта. Мерил семь раз, очень короткий, резать не стал. Жаль, не я это хокку сочинил...

- Шарикову больше водки не наливать, - пошутил Зюзель.

Он давно смотрел сквозь пальцы на то, что наш оператор Берс забухал - действительно, мало ли что бывает на войне. По любому ведь - ни хера интересного снимать нам не дают?

Так мы и напивались, часов до трёх ночи, пока телевизор не закончился, а потом все - кроме Разведчика, который ещё и не думал приползать с чеченских гор - пьяные легли спать. В моей голове шёл непрекращающийся сеанс одновременного развенчания всего сущего - непрочитанная книжка Елены Петровны Блаватской "Разоблачённая Изида", дневники православного врача экспедиции Рерихов "Развенчанный Тибет", и цитата оттуда: "Опять тибетские ламы, следующие нашим обозом, накурились гашиша и всю ночь что-то пели. Завтра опять придут ко мне просить таблеток от частого сердцебиения..."

Я ощущал, что на острие мутного болота общественной жизни тысячелетиями в охотку загибающейся нации - эволюционной гуманоидной ветке сбоку насчёт развития альтернативных схемах коммуникативных иерархий, в личностном плане паразитирующих на основных инстинктах, в целях повышения комфортности в постнатальной и предтанатосовой фазах. В ущерб, понятное дело, процессам преодоления отчуждения, если, конечно, не паразитировать и на энергии их саморазрушения - научившись создавать так называемых клонов-провокаторов.

Ничего более конкретного изнутри мне - от чего-то - не сообщалось. 25. Самый качественный мой друг для моих родителей - это кардиохирург Виталий. Вит пересаживает сердца покойников умирающим - но мои родители любят его не за это. Просто он вежлив до крайности - даже вежливее Берса, которого мои предки тоже привечают, от сердца. Особенно с пожилыми людьми. Пожилые у него в клинике, как правило, реципиенты - а молодые как раз доноры. То бишь, трупы. В России нет трансплантационной культуры, потому что совести у людей маловато. В Европе же считается почётным всегда носить с собой пластиковую карточку с перечислением личных внутренних органов, готовых к пересадке. В случае чего. Они там каждый день живут, как последний - это правильно и общественно одобряемо, особенно для молодых мотоциклистов.

Охреневая от данного цивилизационного подвига, Вит и свалил в Гермашку, лет пять назад, вместе с женой и ребёнком. Устроился нелегально работать в какой-то частной еврейской клинике для богатых, мечтающих продлить своё немыслимое без жизни богатство.

- Представляешь, - рассказывает он мне, приезжая раз в год в Москву, - Мы садимся на вертолёт и кружим над крупными городами. Они там все близко. Кружим, как стервятники. И ждём, когда кого-нибудь переедет машина. Или парень на мотоцикле врежется куда-нибудь, и с концами. Вертолёт фрахтуем за бабки у военных. Слушаем полицейскую волну. Бывает, по несколько часов кружим. Но чтобы без добычи - такого никогда не бывало. Статистика. Клиент-то ждёт... А у меня в руках чемоданчик - и в нём не сухой лёд, как здесь, а новейшая система терморегуляции... Блядь, вы тут в России живёте, как в каменном веке!

- Не... Тогда приятней было, это уж точно... - не соглашаюсь я, - Расскажи-ка лучше про Амстердам. Сколько тебе до него часов на машине?

- Три-четыре! - гордо говорит Вит, и добавляет, - А обратно семь.

- Понятно. Грибы там есть?

- А как же! Даже в одноразовых пакетиках, как чайная заварка!

Жена его с малым ребёнком не выдержала культурного барьера и реэмегрировала обратно в Москву, не продержавшись на неметчине и года. Хотя так мечтала о загранице. А теперь обзывает славный немецкий город Эссен не иначе, как "Пырловка". Даже книжку об этом написала, по типу Робски наоборот.

А Вит отказался оттуда возвращаться в наши клиники, наполненные, по его словам, в большинстве своём сплошь ворами и бездарями. Не пациентами, понятно, а врачами. Пациент вне критики. С пациентами Вит вежлив и корректен, как похоронный агент.

- По любому, немцев резать приятней... - говорит Вит, когда мы раскуриваемся, как в былые годы. Он редко приезжает в Москву.

Мы с ним познакомились лет десять тому назад через общего дилера, и тут же задружились. Сначала на тему кьеркегоровских идей о болезни к смерти, а после уже и просто так. Побухать, покурить, скушать ЛСД, поехать на его раздолбанных "Жигулях" на грибную поляну. Помню, как мы с хакером Либидосом натрескались героином на его свадьбе. Даже в милицию попали - после не относящейся к свадьбе драки со скинхедами у метро ВДНХ - но даже это не испортило настроения. Шапочку Гиппократа Вит накладывает на пробитую голову за четыре минуты, особенно пьяный и под крики "Горько!"

Не у каждого есть друг, который чуть не ежедневно копается в человеческих внутренностях. Тем более - в сердце. Это же центр вселенной. И хотя, как утверждает Берс, у вселенной нет центра и пределов - но сердце это как раз такой орган, который может снять любые логические ограничения. Сердце заведует временем - а время ведь чистый плод индивидуального сознания? Кто сказал, что крыса живёт три года? По количеству ударов сердца она живёт столько же, сколько человек. И слон. И, наверняка, столько же - динозавры. А вот у таракана и прочих насекомых - пять сердец. Так, наверное, какой-нибудь сложный математический дифференциал, чтобы время посчитать. А бактерии - те вообще линейно не живут, а только лишь делятся и делятся, без изменений, быстро и вне времени.

Сердце, как минимум человеческое, мне кажется, должно быть сильным, добрым и негромко ухахатывающимся. Все люди могут быть такими, и мой друг-кардиохирург тоже чаще всего такой, если никто в этот день не умер, не упало на кафель оттаявшее донорское сердце, подвергшись обширной гематоме и выброшенное в мусорный бак. Не рассыпались по полу, потерявшись, дорогие американские шунты. Не приснились зарезанные белые крысы. Но это бывает редко.

Чаще всего в своих снах Вит бывает счастлив, хотя и в достаточно абсурдных ситуациях. Или как раз поэтому. Иногда - он часто рассказывает этот повторяющийся сон - ему снится, что он плывёт на огромном лайнере типа "Титаник". Ночь, все спят, он выходит на палубу подышать морским бризом. И видит приближающийся гигантский айсберг - но не простой, а весь изрытый пещерами, катакомбами и ходами, прорытыми императорскими, судя по размерам, пингвинов. Большие чёрно-белые птицы кудахчут и суетятся - по ходу, это как раз они и ведут ледяную глыбину на погибель сотням белых людей всех возрастов.

Зачарованный зрелищем их слаженной жизнедеятельности, Вит моментально включает объективного учёного и забывает о всём человеческом в себе. В результате мой друг напрочь предаёт сей тонущий с мирно спящими пассажирами коммерческий дредноут - разве что не помогает жестоким птицам довершить всю грязную работу с барахтающимися в ледяной океанической воде пассажирами. Пингвины глушат их, забрасывая кусками льда, которые откалывает от своего природного дредноута. А кардиохирург просто смотрит и прётся, как пародия на Тургенева у Достоевского в "Бесах". А когда приходит пора затонуть самому - то сразу же просыпается. И ждёт этого удивительного яркого катарсического донельзя сна по новой.

Мне кажется, таким образом он снимает у себя чувство вины за всех больных, которые знали его, как врача, но всё равно взяли и умерли. Почему я так думаю? А откуда же тогда в этом сне взялись лёд и массовая гибель. А половинчатые пингвины просто олицетворяют беспринципных слуг медицинской системы. Здоровье - что дышло, мол. Куда повернёт?

Вит всегда соглашается со мной, особенно если мы уже выпили литр виски и выкурили пару-тройку добрых косяков. Он объясняет:

- Хирургия, Архип, это область медицинских знаний, в которых развитие и использование рефлексии играет одну из главенствующих ролей.

- Например?

- Например, ты думаешь, что знаешь, где и как ты должен выполнить разрез. С каким нажимом пилить лобзиком грудную кость. Все дозы препаратов подсчитаны на компьютере. Но ты даже не можешь себе представить, как на самом деле прочна кожа, и какое ощущение рукам передает скальпель, рассекая ее поверхность! Можешь себе представить?

- Не-а... Ты кури, кури, а то опьянеешь... За бухлом ещё пойдём?

- Обожди. Дай дорасскажу... В иллюстрациях медицинских атласов человеческое тело представлено как открытая книжка. Бери и переворачивай страницы. Но что делать, если эти страницы абсолютно непредсказуемы в реальности?

- Да? Что?

- Что они умеют сжиматься! Что они пульсируют! И, блядь, сука, кровоточат! А текущая кровь, заливающая рану - это ведь одна из краеугольных основ рефлексии.

- Да уж...

- Под названием "страх смерти"! Недаром ведь обряды любых народов содержат жертвоприношение, как один из древнейших культов поклонение крови.

- Да пошли они на хуй!

- Не говори... Даже абсолютно спокойный внешне человек реагирует на вид крови самым широким спектром рефлексов. Активизируются симпатическая и парасимпатические системы. Учащается дыхание и ритм сердца. Обильное слюнотечение. Волосы встают дыбом.

- Чё? Реально? У тебя?

- У всех, Архип! У всех! Да я вообще, блядь, уже лысею... Когда я впервые задумался над этим - над кровью, не над облысением - после первого года работы в операционной... У меня были проблемы с оценкой своей вменяемости. Правда, позднее пришло понимание, что и эти рефлексы могут притупляться. Не верь! Не верь сладкоголосым врачам, Архип, ты понял?

- Да я вообще никому не верю...

- Молодец! Тот врач, кто с тобой больше пятнадцати минут, просто пидорас, у которого до хуя времени, и он хочет расположить тебя к себе, чтобы поглубже залезть в твой карман.

- Да слать его на хуй!

- Шли! И всем так советуй. Приятная улыбка и внимание на лице врача, это всего лишь профессиональная маска, наработанная за не одну сотню смертельных историй... Представь - мужик, шестьдесят пять всего, и так хуево ему с сердцем... И стенки висят аккинетичные, и пробы с нагрузками положительные, абсолютно все. Ну, не хватает его сердцу кислорода, забиты его сердечные артерии атеросклеротическими бляхами. Не хуй было жрать сыто, да жопу в кабинете на мягком стуле просиживать...

- Бегать надо было?

- От нас не убежишь... Я в молодости в морге на трупах бомжей тренировался, и с удивлением обнаружил, знаешь что?

- Откуда знаю?

- Нету у них этих бляшек в сосудах сердца! Нету! Блядь, хоть диссер пиши. То ли алкоголь все порастворил, то ли житьё на свежем воздухе. И если поголовно у всех у нас к тридцати пяти бляшки есть, у бомжей их ни хуя нету. А интактные сосуды вообще, так сказать, подросткового периода... Ты понимаешь что-нибудь, Архип?

- Ну... Так...

- Вот и я не понимаю... Ещё пример. Разрез. Неприятная бабка, тяжёлая. Кожа тонкая, ткани кровучие, сосуды мелкие. В общем, сразу ясно что операция будет нуднейшая. Может, мы ей и поможем, а может... Слушай, как меня заебал этот ебанутый пиздёж российской прессы о воровстве органов.

- А что? Всем ведь интересно, что в этом мире творится...

- Идиоты! Да все пересаженные получают конкретную терапию, и расход лекарств на эту терапию четко проходит по массе реестров, проверить которые не составляет никакого труд! Так что узнать, кто кому и что пересадил, не представляется проблемой. Заводов изготовителей этих лекарств по пальцам пересчитать можно, и все они преимущественно серьезные медицинские концерны.

Да к тому же в России программа трансплантации органов, давно сдохла, как некоммерческая... Думаешь, легко на это смотреть?

- Ладно, ты не кипятись...

- Время всё рассудит... Для меня лично конкретика такая. Есть труп, мозги желе, сердце бъётся, легкие качает аппарат. Есть молодая красивая девушка, ей от силы пол года осталось. С новым сердцем может ещё лет десять - пятнадцать протянет. У меня сложные отношения с высшими инстанциями, но я считаю разумным из двух полутрупов собрать одного живого.

- Это тебе президенту нашему надо написать... Или в Рейхстаг... Что за девушка то, наша или немка там, у тебя на новой родине? Слушай, ты так материться стал в этой неметчине...

- Это из-за китаёз нелегальных. Подсиживают, суки, блядь. Ладно. Да везде одно и то же... Так о чём я?

- О двух полутрупах.

- А, ну да, ну да. Так вот. Я бы вообще снимал всю процедуру операции, и по выписке предлагал бы кассету, за бабки естественно, пациентам. Они же не в курсе того, что с ними там происходит. И тут тебе раз, и вся полнота картины. Изо рта трубки торчат, куча всяких канюлей и магистралей в вены и в артерии повтыканы, в члене катетер...

Потом мы идём в ночь, за бухлом. Потом ещё пару вечером зависаем в каких-то барах - а ему ведь надо навестить всех своих любимых медсестёр, и выпить с бывшими коллегами. Рассказать всем, как много ему платят евреи, и сколько им самим платят умирающие бюргеры, все сплошь миллионеры. И как он кружит на вертолёте бундесвера над бывшими фашистскими городами, которые много лет назад геройски атаковал его дед-танкист. И как охуенско в Амстердаме, особенно сорт "Замбези зе бест". И сколько лет ему дадут, если их нелегальную по строгим немецким законам бригаду накроет полиция.

Через пару недель Вит возвращается обратно в Гермашку, в свою холостяцкую комнату в общагу, и снова нелегально трудится в своей клинике типа хай-тэк, от зари до зари. И очень редко - не чаще раза в месяц - выезжает в Амстердам на выходные. Наедается пирожков с гашишем, звонит мне на мобильный и настойчиво зовёт в гости, причём очень срочно:

- Ты же европейская величина! Последний классик русской литературы! Без пяти минут лауреат нобелевской премии! - на самолюбие давит, гадёныш.

А у меня опять загранпаспорт утерян, а денег лишних всё нет и нет. И без любимой я не поеду, и детей нам оставить не на кого.

Но Вит не врубается - и всегда звонит, наглухо убитый голландской вольницей, и зовёт, зовёт. Иногда, видать, всё-таки-хреново ему в Гермашке - в бригаде одни китайцы да македонцы, реципиенты-бюргеры сплошь толстые и испуганные, а доноры-трупы в основном всё одни и те же пьяные и обкуренные молодые мотоциклисты, то есть наши немецкие братья. Жалко их.

Единственное, за что Виталий благодарит провидение - так это за то, что не выбрал себе специализацией детские трансплантологию и кардиохирургию.

- Сам бы уже давно лежал с инфарктом... Или вообще в могиле! - так он это объясняет.

Кому охота сгореть на работе? Пусть даже на любимой, выбранной с детства, и освоенной до инстинктивности. Такой, что побеждает рефлексию смертельных страхов нашей коротенькой, практически мгновенной, жизни...

Особенно, если для кого-нибудь твоя работа может быть последним признаком жизни в теле, оставляемом сознанием на гниение или огонь. Или поедание расчленёнки собакам и птицам, как в Тибете...

Но там, правда, нету трансплантологов. Там такое никому и в голову не придёт. Берс неоднократно объяснял Виту, что в случае трансплантации сердца, как главной чакры индивидуального человеческого ума, жить остаётся как раз сознание донора, то есть покойника.

А тот, кто оплачивает себе пересадку, и чьё изношенное сердце улетает в мусорку, и к кому потом придут радующиеся счастливому исходу родственники, вот он как раз и умирает.

- Голова ничего не решает! - Берс стучит себя по голове, - В сердце весь ум! Зря ты столько белых крыс зарезал...

- Но кого-то из этих двух мы всё-таки спасаем... - задумчиво парирует Виталик, - Пусть даже не того, кто оплатил. А какая разница? Крыс мне тоже жалко... И людей, всех. А что делать?

- Клизьму! - смеётся Берс.

Как ни крути, а в современной медицинской науке превалирует абсолютно ложная концепция человеческого здоровья. Но лично убеждаться в этом ни к чему.

Если бы не богатырское, хотя и не большое, драгоценное моё человеческое тело - долго бы я продержался на этом спирту? Да меня вообще ни разу не тошнило - кормёжка солдатская была ничего, да и порции большие-пребольшие, да и у офицеров, с которыми мы делили кров, были свои, купленные на рынке в Аргуне, продукты. Меня еда вообще не интересовала - наверное, из-за приближающегося полнолуния. И Дня Независимости. А запасы спирта были неистощимы - его где-то выменивали на казённое растительное масло.

Моральному большинству лишний раз кого-нибудь полюбить по-настоящему или некогда, или скучно - от этого на планете любви очень мало, а больше какой-то глупой сублимации. Давиловка какая-то с детства начинается, фрустрации там всякие, и пиши пропало. Хорошо ещё, если годам к сорока пяти врубишься во что-нибудь, а здоровье и терпение к тому времени ещё останутся. Но это вряд ли - экологии то пиздец. Гея начинает гневаться, и старик Вернадский вертится в гробу, вырабатывая зачем-то злорадную мёртвую волну.

Свобода от себя - что этому противопоставишь? И кто он, этот сам собой человек, создание вечной природы? Вот так грузинский философ Мамардашвили умер на скамеечке в аэропорту - и что с этого? Обыватель правит миром, и всегда правил, и нечего дёргаться - смерть всех уравняла.

Машина всегда была у власти. Потому что она и есть власть, проявленная в своей энергетически-делегированной форме. Революция - смешно, она, само собой происходит, как часть общей эволюции. Как эти маленькие чёрная с белой точки на китайском круге "инь-ян". Ведь их могло и не быть, но они там есть. И вообще этот круг на плоскости, что неверно, он ведь шар. Например, если посмотреть на татуировку "инь-ян" на бритом затылке майора Влада из нашего отряда спецназа "Ярило" - этот круг лишь проекция объёмной модели. В которой через эти места проходит поток Дао, или чего-то там. Куда проходит, и откуда - никому не ведомо, кроме разве что изобретателя точки бифуркации профессора-эмигранта Иосифа Пригожина. Вот такая получается вселенская хитросовокупительность. Если люди перестанут мудрствовать и отбросят умничанье - польза их возрастёт во сто крат. Эх, да кто бы говорил...

А в личной жизни надо быть проще. Не стоит её усложнять. Если есть любовь - понятно, почему. А если любви нет - тоже, в общем, понятно, почему не надо усложнять. Там и усложнять то нечего - хуяч сам себе по мозгам, раз в такое счастье привалило. Любовь!

Мне всегда так думалось - при загадочном приближении красивой женщины, которой я до сих пор не видел. Что-то подобное должен был чувствовать тот научный чувак, что первым раскопал гробницу Нефертити. Или какой-нибудь скифской царицы, или даже скелет женщины-неандерталки. Или кроманьонки, что гораздо прогрессивней. Они ведь, вроде как, от пришельцев произошли. У них ноги длиннее и лицо миловидней.

Если человек много лет ежедневно занимается чем-то одним и тем же - в его мозгу и натуре неминуемо есть то, чего нет у того, кто занимается чем-то другим. Это просто должно быть так. Это касается как моногамного многолетнего секса по обоюдной искренней любви - так и живой современной поэтической литературы.

И наоборот тоже верно, само собой - что бы это ни значило. Нету ни одной науки - от философского безумия через противоестественные изыскания и деконструкцию к теории реальности как единого семантического поля - которая могла бы это опровергнуть. Да и зачем? 26. В ту ночь - не накануне Дня Независимости, а перед тем днём, что был накануне - мне тоже приснился интересный сон. Живой такой, ненапряжный - но как будто не совсем и сон, а наполовину. Типа бред - тем более, что выпил я в тот вечер не так много, а вот выкурил не менее чем две вечерних нормы ганджубаса. Так уж получилось. Просто Берс не курил - лёг спать пораньше, чем-то утомлённый. А может, просто перемедитировал. Он делал это вдалеке от всех, на пригорке за какой-то хозяйственной постройкой. Ему никто не мешал. Похоже, благодаря Блаватскому и Акуле, наш отряд был образцом толерантности. А может, на всех так благотворно действовал похуизм командира, этого отъявленного фаталиста и латентного башибузука, завязавшего свои тёмные страсти в тугой узел? Раскрылась ли эта его истинная сущность в нашем интервью в первый день по прилёту - я уже не помнил.

Короче, в ту ночь сон мой был как никогда живым. Я нахожусь в какой-то квартире. И тут приходит она - Красная женщина. Обнажённая суперски красивая, не по-людски даже, но всё-таки женщина, слегка красноватого цвета. Типа индианка - но не индианка. Может, какая древняя, майя там или ещё кто. Она со мной ни о чём не говорит - но делает недвусмысленные намёки, одними глазами и всем своим непринуждённым видом вступить с ней в сексуальный контакт.

Это продолжается довольно долго. Между нами расстояние полностью зависящее от меня. И в то же время я понимаю, что от меня он уже не зависит. Не властен я над собой. Только сейчас? Но ведь раньше то мне такого не снилось.

- Ты меня прости, Красная женщина... - говорю я мысленно и смущённо, - У меня есть своя любимая женщина. У меня секс только с ней... такие дела...

Она смеётся. Тут я понимаю, что у меня с собой есть. Лезу в карман, достаю пачку сигарет - кажется, "Космос" за семьдесят копеек, советский ещё. Там оказывается только одна сигарета, да и то сломанная.

И вот я уже не в комнате, а на земле, на берегу моря, вокруг какие-то белые колоннады по типу греческих, ялтинских - и множество счастливых прогуливающихся людей в туниках. Ну просто "Кин-дза-дза". Но мне на окружающее плевать - мне жалко, что джойнт сломался. И нужно время, чтобы это исправить.

И тут на этом глупом сожалении вся земля вдруг начинает дрожать - я тут же жалею, что на таком мелком глупом сожалении попал, тем более что давно хочу, теперь уже хотел - с неба падают помпейские гигантские камни - бросить курить. Так и не бросил. Камни по нам не попадают, слава кому-нибудь! Земля быстро прекращает дрожать, с неба слышится громкий свист и со всех сторон к нашему одному солнцу подлетает ещё восемь. И у каждого нового солнца свой цвет. Они крутятся вокруг нашего солнца и по часовой стрелке, и против часовой, то слегка разлетаются, то приближаются вплотную.

"Так вот ты какой, конец света!" - мгновенно думаю я в восторге. Все, кто рядом со мной, тоже прутся не хило.

- Архип, ты спишь? - спрашивает меня Берс.

- С чего ты взял?! - кричу я, - Я прусь!

Никакого Берса тем не менее тут и рядом не стояло. Голос его раздаётся из ниоткуда, что меня нисколько не смущает.

- Да прёшься, прёшься, - говорит Берс, - Я не за этим.

- А за чем?! И в такой момент?!

И тут вдруг, так подло и неожиданно, мне по голове бьёт какой-то запоздалый, отставший от основной апокалиптической группы, булыжник! Я просыпаюсь - и вижу, что нахожусь в палатке. В палатку заглядывает Берс.

- Это ты, гад, меня сейчас ударил по голове?! - спрашиваю я его.

- Нет, это ты сам вон об ту стойку кровати ударился, - говорит Берс, - Когда на мой голос отреагировал. А я в сортир пошёл. А ты только что проснулся? Ругался ты больно громко... Снилось что?

- Конец света, - говорю я. - Ты тоже присутствовал.

- Отличный сон, - сказал Берс, - Я его часто вижу. Всегда по разному, вот что прикалывает. А однажды мне вообще такое приснилось. Как будто меня окружили мусульмане, типа гастарбайтеров, и хотят меня сжечь за то, что я якобы предал веру предков. Да, кстати, меня зовут во сне святой Пантелеймон.

- Борода есть?

- Бороды нет. У меня. У них полно. Ну, так вот, значит, я предал веру предков. А я им говорю - да вы вдумайтесь! Отец твоего отца твоего отца твоего отца однажды предал веру предков. Ведь исламу ненамного больше, чем полторы тыщи лет!

- А они?

- Ну, они испугались даже думать, решили точно меня поджечь. И тогда я полетел. И запел песню: "Стренджерс ин зе найт..." Круто?!

- Ну. А если бы это сделала мать матери матери матери? Её бы, по-твоему, сожгли?

- Что сделала? Предала бы веру предков? Да это она, небось, всё и подстроила! За то на неё паранджу и напялили.

- А сжечь то хотели тебя. Несправедливо как-то...

- Ну. Правды никто не любит. В сансаре, ясное дело.

- А в нирване?

- А в нирване всё правда. Потому она и неотделима от сансары, что в сансаре тоже правда есть. Просто её там никто не любит, пока нирваны на опыте не прочувствует.

- А что для этого надо?

- Как минимум так безбожно не бухать как вы, господа просветлённые! - прервал наш разговор вошедший поручик Блаватский, - А ну марш умываться и завтракать! Завтра День Независимости, сегодня генеральская уборная!

И мы, приободрённые, последовали его наказу.

Весь день я слонялся по лагерю. Съёмок мы не проводили - разве что подсняли, как играет на гитаре грустную песню какой-то первогодка из Читы. На закате солнца, без всяких вопросов. Песня была про маму. Подошёл рядовой Петров и тоже его послушал. Стрельнул у меня сигарету. Наркотиков я ему не предлагал. В спецназе наркотики не употребляют - только алкоголь. Потому что это более сильный враг. Он убил больше людей, чем все наркотики вместе взятые. С кем ещё, спрашивается, спецназу на этом свете потягаться? Разве что с самой смертью.

- Спать сегодня ложимся пораньше. Завтра подъём в четыре утра и на выезд, - сказал мне во время обеда Старина Хэм.

- Да ну? - не сразу понял я.

- Блаватский сказал, только наш отряд завтра посылают... К ебеням, через Аргун, вскрыть конверт на развилке дорог.

- Чушь какая... Завтра же День Независимости? Концерт? Раздача спонсорской помощи, которая летела с нами в брюхе беременной самки кита?

- Может, завтра какая засада будет? - мизантропично высказался Зюзель, - Только мне уже по хую. Снимать всё равно ничего не дадут.

- Ну, в голове то фильм уже и так готов, и без трупов... - пожал плечами Берс.

- Зюзель, - спросил я, - Мы что, обязательно завтра едем на этот идиотский выезд? Мы обязательно завтра ехать должны?

- Не хочешь, не едь... - пожал плечами Зюзель.

- Хули вы всё плечами пожимаете? - слегка разозлился я, - Вы что, не знаете, что по праздничным датам расценки на теракты поднимаются в несколько раз?

- Ну... - подтвердил Старина Хэм, с аппетитом уплетая перловку, - А бдительность падает. С другой стороны - бойцы давно крови не нюхали. Надо же их когда-нибудь обстрелять? Конечно, перед первой командировкой Влад всех салабонов по моргам таскает, чтобы привыкали. Но это ведь всё не то.

Молча слушавший всё это замполит Акула не выдержал, оторвался от компота и заявил:

- Вы что, действительно такие уроды, или только прикидываетесь? Радуйтесь, радуйтесь! Вам что, жить надоело?

- Всё равно ни хера снимать не дадут. Будут трупы, не будут. Я уже их тактику раскусил. Всё себе, ничего для искусства... - сказал Зюзель и тоже принялся за компот.

К нашему столу подошёл весёлые поручик Блаватский с майором Владом.

- Много не ешьте! - сказал Влад, - При ранении в живот это чревато! Док, скажи им.

- Я им уже всё сказал, - кивнул Старина Хэм, - Дальше пусть сами решают. Ехать, не ехать...

- Как это не ехать? Конечно, ехать! Но снимать ничего не дадим! - засмеялся Блаватский, - Всё, сегодня я вам много пить не дам, ложимся пораньше, завтра подъём в четыре утра и вперёд.

- Это называется День Независимости, - сказал Берс.

- Это называется подстава, - сказал я.

После обеда мы поспали часика три, потом сходили на ужин - и вскоре уже вернулись в палатку и накрыли на стол пораньше, дабы много не пить и проснуться в четыре более-менее сносными людьми.

После третьей рюмки замполит Акула вдруг вспомнил, что ночью ему приснился офигенный сон.

- Девка приснилась. Сексом занимались. Братва, не поверите - словил поллюцию, как в седьмом классе!

- Стареешь... - философски заметил Старина Хэм.

- Наоборот! - не согласился Акула.

- Жена то ждёт тебя? - спросил его Блаватский.

- Пошёл ты на хуй... - обиделся замполит.

Меня рассказ замполита поразил. Дело в том, что мы с ним спали на соседних койках. И, следовательно...

- Слушай, Акула... - спросил я, - А девушка твоя во сне случайно не красноватая была? Такая, слегка прозрачная?

- Да нет. Вроде нормальная. А что?

- Да так. Она сначала у меня была. Только другого цвета.

- Почему сначала у тебя? - удивился Блаватский, - Может сначала как раз у Акулы?

- А у тебя с ней было? - спросил Акула серьёзно.

- Нет.

- Не дала?

- Да нет, - смутился я, - По общечеловеческим причинам... У меня детей двое... И жена фотомодель...

- Архип своей жене даже во сне не изменяет, - сказал Блаватский, - Хороший муж. Всем бы такого.

От комментариев я уклонился.

- Или только во сне? - подколол меня Старина Хэм.

- Да я вообще импотент! - сказал я, - Ну, за хуй с нами!

Все дружно выпили. Классно выпить с классными вооружёнными до зубов ребятами. Только завтрашний выезд всё не давал мне покоя.

Тогда я решил покурить с Берсом анаши и расспросить его на тему Тантры - вдруг больше такой возможности не предвидится? Вдруг я завтра стану абсолютно не зависимым ни от чего?

Мы раскурились на обычном нашем месте. Метрах в пятидесяти от нас сука Виолетта с чего-то периодически жалобно подвывала, уже с полчаса, но когда мы раскурили косяк, вдруг резко замолчала. Видимо, кто-то наконец-то пришёл её кормить.

- Берс, будь другом, обобщи мне по буддизму... - попросил я, - Я уже по горло сыт отрывочными сведениями. Нужна система. Я много читал, но книги ничего не значат...

Он глубоко затянулся, отдал мне косяк, помолчал, выпустил дым и сказал:

- Книги? Это да. Пустое... Хорошо. Раз уж ты так настаиваешь, я познакомлю тебя со своей линий передачи. Ты спрашивал три раза, а у нас принято уходить от ответа на первые два вопроса. В принципе, организация мы не закрытая. Просто довольно дикая, и потому не многим соответствующая. Но все виды миссионерства у нас запрещены. Мы снобы и идеалисты, а не какое-нибудь там НЛП...

- Не темни, - сказал я, - При чём здесь это дебильное НЛП, от которого ничего кроме нервных тиков не дождёшься? Говори по делу. Тем более, что я совсем не помню, какие два предыдущих раза ты имеешь в виду?

- Неудивительно, - улыбнулся Берс, - Ведь мы оба раза были настолько пьяны, что я наверняка с трудом различал хинаяну от махаяны.

- Ты имеешь в виду те разговоры? В баре Дома журналистов? Но почему это ты ушёл от ответа? Ты мне битых три часа рассказывал про все эти колесницы буддизма, я только успевал водку и апельсиновый сок заказывать.

- Но про свою линию передачи я тебе тогда ничего не сказал, - снова улыбнулся Берс, - Заметь, не сказал ни слова. Итак, слушай, сам напросился. Будда нашей исторической эпохи учил две с половиной тысячи лет назад, тогда же примерно и умер. Принц Гаутама, ты про него знаешь. В двадцать девять он ушёл из дома, в тридцать пять достиг просветления и дальше сорок пять лет учил. Три типа учеников у него было - извини, что повторяюсь. Это, чтобы самому не сбиваться.

- Отлично, я ведь того то рассказа не запомнил.

- Тем лучше. Первый, эгоистический, зашуганный тип - ищет лишь освобождения для себя, и чтоб никаких страданий. Это Хинаяна, малая колесница. Для менеджеров. Далее Махаяна - великая колесница, обед бодхисаттвы, возвращаться в сансару, тащить за собой существ, пока хотя бы одно страдает и так далее. Топ-менеджеры. Методы сложнее, но и вкалывать надо больше.

- Вкалывать? Что? - пошутил я.

- Потом сам разберёшься, если захочешь. Моя линия передачи принадлежит к высшей школе, к Алмазному пути. Это уже обычный властелин мира, со всеми атрибутами. Так называемый третий тип учеников, который имеет доверие к собственным способностям и видит себя как Будду. Эти безумцы всегда хотели только медитировать и получать результаты. От этого пошла прямая передача - метод нашёптывания - когда качества учителя перенимаются путём подражания и отождествления. Западному уму это, конечно, понять сложно, но мы с тобой тибетские перерожденцы, я это знаю точно. А в Тибете только Алмазный путь - кроме гелугпинцев, которые глупые и добродетельные. Но и они не смогли с китайцами договориться. Честно говоря, ихний Далай-лама, ученик ученика... Ладно, не будем о политике... Ом мани пеме хунг, Ом мани пеме хунг, как сказали бы на санскрите.

- Так вот почему я китайцев терпеть не могу? Только по одиночке. Из-за Тибета?

- Наверняка. Хотя китайцы наши главные учителя терпения. Ладно. Так вот. В моём пути важнейшим является связь с ламой и высший взгляд. Все существа - Будды, всё чистая страна, все звуки мантры, все мысли мудрость - и всё это просто потому, что может быть. Ум - пространство, радостное и бесстрашное, поскольку не рождалось и не умрёт. Это всё, пожалуй.

- Всё так просто?! - удивился я, и аж чуть не закашлялся затяжкой, - Мне никто этого никогда не нашёптывал! Откуда же я примерно так и думал? С самого детства?

- Это в этой жизни не нашёптывал. Хотя не важно. Я нашёптываю. Ум нашёптывает сам себе. Всё - ум. Объект субъект и действие едины. Ум подобен глазу, который не видит сам себя. И ошибочно принимает своё восприятие за "я", а воспринимаемые формы, снаружи и внутри, за объекты. Их, тех, они, вы. Нравится - не нравится. Из этого получается множество эго, как временных устройств. Короче, понимай как хочешь.

- Или не понимай. И что предлагает твоя школа?

- Ничего она не предлагает. Она содержит в себе драгоценные методы, способные привести человека - с хорошими физическими и умственными возможностями - к полной реализации за одну жизнь. Минимум - к освобождению в момент смерти и удачному перерождению в будущем, с возможностями для дальнейшего развития. Наша цель - хорошо жить, хорошо умирать, хорошо перерождаться. Обет бодхисатвы, который берёт с нас Лама, для нас - страховка от глубоких падений в наших экспериментах, не более и не менее. Я после тебе расскажу, какой у нас Лама. Он распространял расширяющие сознание вещества, сидел в тюрьме за контрабанду гашиша, дрался и гонял на мотоцикле, употреблял героин и ЛСД, пил и дрался в кабаках своей родины Дании. А потом уехал в Тибет и попал в нашу линию передачи. Кармапа тронул его своим сочувствием, потому что на уровне интеллекта выпускника копенгагенского философского факультета, да ещё и накуренного отборным индийским гашишем, ничем другим тронуть потомка викингов нереально.

- Сочувствием? Звучит заманчиво... - сказал я, - Но тебя то ведь никакие школы не заставят отказаться от курения и алкоголя?

- В этой жизни, возможно, уже да, - усмехнулся Берс, - Но методы моей школы работают на много жизней вперёд. Кто хотя бы один раз услышит имя Кармапы, никогда не упадёт в нижние миры. Даже если поубивает сто брахманов. Вот это сила! А я всё время делаю пожелания родиться в следующей жизни в далёкой от алкоголя среде. Да и в этой у меня теперь умеренности всё больше - ты разве сам не заметил?

Я согласился, потому что это было истинно так.

- А ведь я всего пять лет, как практикую тантрические методы тибетского буддизма. Но вставляет как следует. Иногда перепрактикую - и нахожу себя покупающим бутылку водки у ларька. Как оделся, как вышел из дома - ничего не помню. А иногда месяцами - всё ровно, без отвлечений, как трактор Тантры. Но динамические штуки выматывают, как и статические, честно говоря. До круглого числа домотаешь - десяток тысяч там каких-нибудь мантр, не говоря о простираниях - и отдых, законный праздник. Если ещё зарплата на телеке... Тут даже иногда запой. Но давно уже не глобальный, и не в напряг. На треть от прошлого, а то и менее.

- Не больше месяца?

- Не-а... По крайней мере, не по три, как раньше... Всех людей тянет ближе к тайне смерти. А я её носитель. Поза трупа. Почему бы нет? Помогать. Помогать существам перешагивать порог. Не в смысле замедлять или ускорять, а общий дизайн всего этого действия. Чтоб клёво было. Когда умираешь. Чтоб вставляло круче, чем при рождении. Искусство умирания принадлежит богеме...

Косяк закончился.

- А что, - спросил я, - У кого-то есть такая неуверенность, что во время смерти не вставит?

- Бывает, - ответил Берс, - Не все же помнят своё рождение. Не с чем сравнивать.

- И здесь на помощь приходит машина, - сказал я, - Монитор отклонения.

- Это можно называть как угодно, - кивнул Берс, - Но в результате люди не живут, не умирают и не перерождаются как следует. И это обидно. И ни у одной религии нет основополагающего доверия к существам, каким оно должно быть на самом деле...

- Мне бы твоё доверие к существам... - сказал я.

- Это придёт... Само собой... Ну, я пошёл спать. Ты только никому ничего первым никогда не говори. Только на третий вопрос. Хорошо? - сказал мне Берс напоследок.

- В третьей мировой выживут только параноики. Хорошо, могила...

Берс глубоко вздохнул с чувством навсегда отменённого долга и отправился в палатку. Я последовал за ним, думая о Кармапе, короле йогов Тибета, и о том, не обзавестись ли мне учителем и не плюнуть ли на собственное эго? По всему выходило, что так и надо. А иначе хер ведь выберешься из этой Внутренней Ичкерии, где бы ты ни был, и кто, и бесцельный ад лишь между твоими ушами и рёбрами, в сию самую секунду. 27.  Бой с нами каких-то неизвестных - скорее всего, чеченов, или каких заезжих ваххабитов - точно закончился. Всё стихло, мы покинули штабную машину и осмотрелись. Из придорожных канав вылезали бойцы - те, кто не укрывался за бэтэрами и грузовиками, и не так отчётливо отражал пулемётную атаку с пятиэтажки, как это могло бы хотеться какому-нибудь толковому командованию. Зюзеля нигде не было видно.

- Ну, пошли, посмотрим, кто там у нас "двухсотый"... - сказал Акула, сплюнул и закурил.

- И два "трёхсотых", - добавил Влад.

- Явно не мы! - с каким-то вызовом громко сообщил Контрразведчик.

Радоваться было нечего. Мы шли смотреть на труп - во главу нашей броневой колонны, где на фугасе подорвался бронетранспортёр. Какие ещё могли быть версии мощного взрыва? Обычная засада на День Независимости - когда ставки на фугасное мясо наиболее высоки. Выше только на 23 февраля - день депортации Сталиным всех чеченов и ингушей в Казахстан. За то, что подарили Гитлеру белого жеребца - так объяснял мне один безумный дервиш во время штурма Грозного, при Ельцине с Дудаевым.

Поскольку наша штабная машина была в колонне предпоследней - идти нам пришлось метров триста, мимо семи бронемашин и нескольких грузовиков. Это были КАМАЗы с броневыми бортами, набитые "баклажанами" - каким-то ОМОНом. Вот кого мы, оказывается, охраняли, в авангарде и арьергарде, во время поездки на эту бессмысленную операцию. Я тут же понял, что "баклажаны" и Царандой - это близнецы братья на порогах войны. Но это ничего не меняет. Что вообще за операция для дебилов? "Баклажаны" весь бой в полном составе отлежались в канаве, а теперь стояли у своих машин и курили, возбуждённо обсуждая, что вообще такого с нами произошло.

На середине дороги нам попался Зюзель. Его "Конвас" стрекотал - он снимал, как на четвёртом этаже пятиэтажки женщина в платочке заливает с балкона водой из ведра горящее соседнее окно. Никакого окна, в сущности, не было, да и стену вокруг разворотило.

- Я ж говорил, что по пятиэтажке вертолёт ракетой захуярил! - сказал Влад, - Или, это ты, Акула, говорил?

- Четвёртый этаж... - отозвался Акула и выкинул бычок.

Отвлекать Зюзеля от работы никто не решался. Но тут он и сам перестал снимать, выключил камеру и обратил на нас внимание.

Берс, не расстававшийся с "Бетакамом", под прищурено улыбающимся глазом Зюзеля моментально начал снимать ту же сцену - но тут женщина убежала за новой порцией воды.

- А там что? - спросил Блаватский Зюзеля, указывая вперёд, на место взрыва.

- Фугасом БТР подорвали, - Зюзель пожал плечами, - Снимать всё равно не пускают...

По его расслабленному удовлетворённому лицу было видно, что этот хищник сегодня без добычи не остался.

Женщина снова прибежала на свой балкон с новым ведром воды и продолжила героическую борьбу с огнём.

- Да хрен с ней, не снимай... - сказал Зюзель Берсу, - На телек это не пропустят, а на плёнку я уже снял.

Берс выключил "Бетакам".

- Кто "двухсотый"? - спросил Зюзеля Акула.

- Который из люка торчал, - сказал Зюзель, - Осколок ему полголовы отрезал. Ударился сзади об крышку люка, за его спиной, срикошетил и прямо под каску, в затылок.

- Не мучился... - сказал Блаватский.

- А кто у Гоги из люка торчал? Может, он сам? - рассуждал Акула.

- Типун тебе на язык, - грубо оборвал его Влад, - Мы идём или нет?

И мы все пошли вперёд, к подорванному бэтэру.

Я вспоминал свои плохие предчувствия. Какого хрена нас погнали через этот грёбаный Аргун, на День Независимости? Независимости от мозгов, чести и совести, что ли? Из-за этих мудозвонов неизвестный мне человек потерял голову, натурально.

- Кто ж "двухсотый"? - отозвался на мои мысли замполит Акула.

Мимо колонны по дороге пронёсся крутой бронированный джип.

- Люди Горбунца приехали, - сказал Акула, - Ух ты, ёб ты... С праздничком.

- Как всегда во время, - усмехнулся Блаватский, - Чтобы всё лично зафиксировать. А может, он и сам пожаловал?

- Ага... - сказал Контрразведчик и сплюнул.

Мы подошли на место взрыва. Бэтэр стоял слегка поперёк дороги - я сразу узнал тот самый, на котором мы в первый раз ездили тогда на вылазку, на базар, за насваем. Сейчас с одного борта обгорела краска, и он был посечён мощным ударом кривых железяк из разорвавшегося снаряда, из которого враги федералов сделали фугас. Воронка от него была рядом с дорогой, в канаве, но не на дне, а в бок, поближе к потенциальным жертвам. Гусеница машины была разорвана, один трак согнут под прямым углом. Воронка от взрыва была метра два на метр и на метр в глубину. Ничего особенного, казалось бы.

Правый, обращённый к воронке, борт бэтэра был залит уже загустевшей и покрывшейся на жаре пенкой густой тёмно красной кровью. Я посмотрел на люк - в нём была большая корявая вмятина. Всё там тоже было в крови - а кроме сгустков крови я заметил желтоватые куски какого-то смешанного с кровью желе - не сразу поняв, что это мозг нашего "двухсотого".

Меня замутило. Глаза опустились с люка на побитый осколками борт, у которого я стоял - и упёрлись в большой шмат мозгов, которые я сразу не заметил. Они были совсем рядом, на них уселась большая зелёная муха. Я инстинктивно сделал шаг назад - и резко наклонился, чтобы блевануть. Но потерял координацию и сильно ебанулся о броню - блядь, об самый острый железный угол!

На какое-то время я потерял сознание, причём так и не блеванул. Кажется, меня подхватили Блаватский и Акула - но я тут же пришёл в себя, и они решили, что я просто оступился.

- Не хера меня поддерживать, я сам! - сказал я довольно грубо, и они тут же меня отпустили.

А когда заметили кровь на моей рассечённой брови - подумали, что я испачкался. Это я подумал, что они, наверное, подумали. С чего? Я честно говоря ни чём, кроме мозгов неизвестного солдата, думать не мог. И тут Акула сказал:

- Это Петрову голову отрезало... Блядь, жалко парня... Ему неделя до дембеля оставалась...

Остальные молчали.

- Гоги руку и ногу оторвало... Справа, и то, и то, блядь... Старина Хэм под огнём жгуты накладывал, всё вколол что надо, избыточной кровопотери удалось избежать. До Ростова Гоги дотянет... будет инвалид... И этому ещё кисть поцарапало, как его... Забыл фамилию... - сказал майор Влад, - Архип иди, заклейся пластырем. У тебя кровь течёт.

- Я что, на хер, цесаревич? Пусть себе течёт. Она у меня свёртывается сама, без всяких...

- Ну, пусть течёт... - миролюбиво согласился Влад.

"Гоги без руки и без ноги... - подумал я, - Он с таким удовольствием демонстрировал на камеру и отработку ударов, руками и ногами, и метание ножей, и трофейный импортный бронежилет, и любимую суку Виолетту породы мастиф, для смеху обмундированную в такой же бронежилет, такую же каску-сферу и крутые солнцезащитные очки. Как и чучело ворона, которое тогда подарили Гоги на день рождения - только у него всё миниатюрное. А собаку в человеческое одели, неподдельное. Гоги так любил её дрессировать. А теперь он без руки и без ноги. А целиком - только в нашей видеозаписи..."

Я посмотрел на Зюзеля. Мне показалось, он думал о том же самом. Я посмотрел Берса - он бормотал мантру и рассматривал солнце, приложив ладонь козырьком ко лбу.

- А труп тоже эвакуировали? - спросил Зюзель у подошедшего к нам доктора. Его руки и лицо были в крови, он оттирал её ватным тампоном и курил сигарету.

- Да, - ответил он, - На вертолёте. Вместе с Гоги. До Моздока. А Курмангалиева я ещё даже не перевязал. Он ведь раненый как рванёт вон через те кусты, и ну по крыше шарашить. Говорят, убил там одного. То ли боевика, то ли хрен его знает кого, но попал... Да кого ж ещё? В общем, показал себя с наилучшей стороны. Архип, чего это у тебя?

- Ударился случайно...

- Мозгов никогда не видел... - уточнил Блаватский.

- Петрову до дембеля неделя была, между прочим... - сказал Старина Хэм, щелчком отбросил окурок, развернулся и пошёл прочь, - Подойдёшь, Архип, я тебя пластырем заклею...

- Да ладно, херня...

- Доктору хорошо, он чистенький... - сказал майор Влад и сплюнул, - Где кстати, наш Контрразведчик? Вот, тоже, ещё один чистоплюй.

- Да ладно тебе... - сказал Акула, - Он то здесь при чём? Петрова не вернёшь.

- Хорошо, хоть не мучился... - сказал Блаватский.

- Снимать будем чего-нибудь? - спросил Берс у Зюзеля.

- А куда мы сейчас? - спросил Зюзель у Влада.

- Горбунец приказал жёсткую зачистку провести, в Аргуне. Но это уже не к нам. А мы возвращаемся в лагерь, - он посмотрел на часы, - Через сорок минут концерт Надежды Бабкиной, между прочим.

- Тоже мне "Апокалипсис Нау", русский римейк... - сказал Зюзель, - Ни хера, Берс, мы больше тут не снимаем... Мне надо подумать...

"Созрел, наконец..." - неясно к чему пришло мне в голову.

Поручик Блаватский нагнулся, подобрал и дал каждому из нас по зазубренному железному осколку - на долгую память. Видимо, главный расчёт убийц был сделан на поражение живой силы, а не на повреждение военной техники. Пока разведка лазала по близлежащим кустам, ища ваххабитские схроны и всякое такое - бэтэр привели в порядок, быстро починив гусеницы и смыв мозги и кровь. Откуда-то возник какой-то не наш мужик, в странной форме и с пижонским планшетом - военный прокурорский, кажется, работник - и уже начал снимать с бойцов и офицеров показания. Больше всего его интересовало, не было ли тут случаем миномётного обстрела? Нет, не было, это был фугас и засада, а не миномётный обстрел - утверждали бойцы. По нам стреляли из пятиэтажки - вон той, где сейчас женщина в платочке, на балконе третьего этажа, заканчивает заливать пожар от неуправляемой ракеты, пущенной с нашего вертолёта по душманам, стремительно уехавшим на жёлтом, как многим показалось, "Жигуле" девятой модели. "Жигуль" обстреляли, но бестолку. Но один кто-то остался убитым на крыше - бойцы говорили, тот который прикрывал отступление напавших на нас. Если у него было оружие. Вдруг это был просто любопытный парень, попавший под раздачу? Но это вряд ли. На звание человека, который его убил, претендовали порядка семи бойцов - но пальму первенства отдавали Курмангалиеву, поскольку он был ещё и ранен осколочком фугаса в кисть руки, что не помешало ему расстрелять два рожка у всех на глазах. Но если будет надо - никто ничего не видел.

- Горбунец приказал жёсткую зачистку по всему Аргуну... - бросил нам прошедший мимо неизвестный мне офицер.

- Да знаем, знаем... - отвечал Влад, - Что ещё он может приказать?

- Хорошо, что не нам... - сказал Акула.

- А мы будем допрашивать, - сказал Влад, - Такой порядок...

"Палачу работы хватит, - подумал я, - Аргун город большой... Петрова, конечно, не вернёшь..."

- Сколько таких Петровых? - спросил я Блаватского, - Мне говорили, два-три в неделю?

- Пиздят. Петров, он такой один... Всё. Вы, парни, идите в штабную машину. Мы скоро придём и поедем, - ласково попросил нас Блаватский, - Всё равно ведь снимать уже вам нечего. Да и нельзя...

- Ну, ладно, хорошо... - сказал Зюзель.

И мы всей съёмочной группой ушли от наших военных знакомых в штабную машину. После чего они тут же стали горячо и с пятиэтажными матюками спорить - удаляясь, мы слышали их вопли типа: "Да с Царандоя взятки гладки! Вот сам и будешь, ёбаный в рот, на совещании! Да какой, на хуй, Горбунец?! Только Путина сюда не надо приплетать! Какой, в пизду, следователь?! Скажут миномётный обстрел - будешь подписывать! В Москву захотел?!" Они ругались о таких материях и фактах, в смысле и назначении которых нам, верно, никогда уже так и не доведётся разобраться. Вскоре мы перестали их слышать. ОМОНовцы уже расселись по грузовикам и были готовы уезжать - но команды куда-либо двигаться не поступало ещё битых полчаса. За это время на жёсткую зачистку Аргуна прибыло с десяток бээмпэ и несколько грузовиков, набитых людьми в чёрных масках с прорезями для глаз. Из одного грузовика зачем-то вытащили тяжеленный полевой миномёт.

В лагерь возвращались молча, Блаватский всё читал свою "Тайную доктрину", остальные изредка перекидывались ничего не значащими замечаниями и прогнозами, как на скучных сельских похоронах какого-нибудь одинокого пьяницы-сторожа.

Зато в лагере праздник гудел во всю - ещё на подъезде до нас стали доноситься тысячекратно усиленные удалые распевы: "Русская водка, что ты натворила?! Русская водка, ты меня сгубила! Весело веселье, тяжело похмелье - русская водка, чёрный хлеб, селёдка!" И всё в таком же духе.

- Массовые культурно-зрелищные мероприятия, - сказал Акула, - Эм-Ка-Зэ-Эм.

- Бабкина, что ли? - не сразу узнал Зюзель.

- Короче, - скомандовал майор Влад, когда мы, прибыв на место, выгружались, - Помянём сегодня Петрова по русской традиции.

- А чёртов День Независимости отмечать не будем, - добавил Акула.

- Кто-нибудь пойдёт ужинать? - спросил я всех своих, - Я лично пас. Я бы лично сразу бы сейчас же и бухнул, не чокаясь.

- Пойдём, - сказал Акула, - Я за. Я тоже такой. Да все такие, кроме Блаватского.

- Не обязательно пить самому, - сказал Блаватский, - Достаточно налить в рюмку водки для свежепредставленного. Не раба. Свободного бойца.

- Ему до дембеля неделя оставалась... Обидно... - пожал плечами Влад.

- А если бы полгода оставалось, было бы не так обидно, а по-другому? - спросил Блаватский.

- Он единственный сын у матери, - сказал Берс, - Казаки таких на войну не брали, а вешали им две серьги в оба уха, чтобы случайно не увязались.

- Расскажешь об этом военкому Омского края... - сказал Влад, - От командировки в горячую точку рядовой Петров мог отказаться.

- Чем и заслужить позор товарищей... - вздохнул майор Влад и поправил свой надетый в честь праздника краповый берет, - Ладно. Пойдём, бухнём для разминки. Потом у нас с Блаватским разводка - а потом уже помянем как следует... Чтобы всё у него было хорошо...

Концерт Надежды Бабкиной и прочих клоунов был от нас довольно далеко, так что позорные звуки эти не мешали нам сидеть в палатке и поминать рядового Петрова, всё в том же нашем алкоголическом составе. Даже Разведчик беззвучно появился, как будто из воздуха - когда Акула разливал первый спирт - и молча протянул руку.

- Знаю, знаю... - сказал Разведчик.

- Ты со своих гор, что ли, увидел? - удивился Влад, - Ну и что? Хуярили по нам из миномёта? А прокурорские докажут, что из миномёта хуярили. Вот увидишь.

- Да какая разница? - пожал плечами Разведчик и выпил.

Все выпили.

- Много духов зафаршмачил? - спросил Разведчика замполит Акула.

- Ага. Сам чуть богу душу не отдал.

- Опять на "лепестках"?

- А на чём? На "растяжке", что ли?

Раньше я бы обязательно поинтересовался, что такое "лепестки" - а теперь не стал. Тем более, что мы с Берсом решили пойти, накуриться. Я полез забивать - и безразлично отметил, что травы у меня осталось от силы на три-четыре косяка.

Мы с Берсом молча курили два косяка подряд, и я вспоминал своё отрочество, лет эдак в пятнадцать - как гонял на мотоцикле и разбился мой хороший товарищ. И нас, подростков, возили опознавать его в морг. Мы опознали его по телогрейке с надписью "Металлика" и кирзовым сапогам.

- Ты чего такой? - спросил Берс.

- У меня дед в сорок пятом застрелился. На танке до Берлина дошёл. А через год чего-то с ним случилось, в Крыму, и он застрелился. Нанёс травму жене и пятерым детям. Тёмное дело.

- Может, речь шла об офицерской чести?

- Может быть. Но это ведь тоже паранойя, скажешь, нет?

- У тебя?

- Да мне то по хую... Папа, наверное, переживал...

- Самоубийце не очень хорошо после смерти, какое-то время... - задумчиво сказал Берс, - Но ничего. Рано или немногим позже всё опять налаживается.

Он присел на корточках у небольшой лужи и стал травинкой выуживать оттуда муху за мухой.

- Я тоже люблю это дело... - сказал я, - Знаешь, Берс. Есть такая лженаука, ритмодинамика. За которую нобелевские лауреаты Гинзбург с Алфёровым готовы разжечь иезуитские костры, пусть даже из холодного огня. Так вот, ритмодинамика утверждает, что всё происходит одновременно и одинаково, любые эпифеномены можно очертить в бесконечное число сочетаний, которые одновременны и одинаковы, но при этом в природе отсутствует знак равенства, это математика для мёртвых. А на самом деле НЛО прилетают не извне, а изнутри - из внутренних пространств другого ритма.

- Девять спасённых существ! - засмеялся Берс и поднялся с корточек, - Хорошая цифра. Ну, пошли бухать? Да, Архип, ты ведь сейчас о чём-то говорил? Извини. Я увлёкся...

- Да так... Нёс хуйню какую-то... - признался я.

- А... Бывает... Слова-игрушки...

- Спасение рядового брамина?

- Точно. Ну, по пустышечке?

Мы выкурили по обычной сигарете, и пошли в палатку. Мы даже и не заметили, что концерт уже закончился - а когда заметили, тут же начался салют. Криков "ура" не было - и пулемётных очередей в воздух тоже. Дисциплина - тем более ещё не был поздний вечер. Это мы бухали - а бойцы отряда только шли на ужин. Кроме, наверное, тех, кто жил с Петровым и Гоги в одних палатках. Они все тоже, ясное дело, уже, небось, пили алкоголь, как положено.

- Берс, а ты Петрова переправишь в Чистую страну? - спросил я его прежде, чем мы вернулись пить в компанию.

- Нет. Пожелания только сделаю. Буду делать семь недель пожелания. А Пхову - нет. Перенос сознания в Чистую Страну Огмин. По-тибетски означает "не вниз". Пхову или сразу надо делать, не более получаса после смерти чтоб прошло. Или через три дня, когда вырубленное сознание вернётся. И то он ещё не будет знать, что умер, недели две. И чего мне его ловить? Я с ним плохо знаком, связи нет особой. Он наверняка ведь, к тому же, христианин.

- Из деревни вроде, он рассказывал. Тогда, на берегу речки. Да какие сейчас христиане?

- Какие всегда. В пределах нормы... Короче, пожеланий достаточно. Он всё-таки свободный человек, сам развиваться должен, независимо...

Когда мы вошли в палатку, там шла оживлённая, хотя и в строгих тонах, беседа.

- Ты, Зюзель, снимай что хочешь, - говорил Акула, - Но увидишь, ребята на вас по любому теперь обозлятся.

- Да мы всю мирную-то жизнь отряда сняли уже, - сказал Зюзель, - Все синхроны. Скажи, Архип?

- Ну, - сказал я, присаживаясь на своё место и наливая себе выпивки, - Даже с этим, прыщавым, с надписью на майке "Убей всех - Бог разберётся..."

- Хорошо. Запиши, как их зовут, обязательно с отчествами, - сказал мне Зюзель, - Для титров.

- Я вам всё в Москве продиктую, - сказал Акула, - Когда вернёмся и вы мне покажете, что получилось.

- Цензура? - спросил я.

- Чистое любопытство... - сказал майор Влад.

Я выпил залпом полстаканчика спирта с "Кармадоном", закусил половиной помидора и сказал:

- И всё-таки, парни, объясните мудаку, какой идиот придумал гнать бойцов на операцию в День Независимости России? Сегодня же у ваххабитов тарифы до райских небес подскочили? У вас командование что, кретины? Или они в доле?

Все посмотрели на меня.

- У нашего начальника внутренних войск МВД по Северному Кавказу, если хочешь знать, - сообщил Разведчик, - Горбунец его фамилия... Гауляйтор Чебоксар... Так вот. Имеется собственная свиноферма. Причём, между стойлами для спанья и кадками с едой, вырыт натуральный бассейн. Плавая туда-сюда, свиньи не только соблюдают гигиену, но и превращаются в корейку с прослойками из сала и мышц.

Он порезал сало, а потом тщательно вытер белым полотенцем и убрал свой страшный зазубренный нож куда-то в аммуницию.

- Алё, это моё полотенце... - медленно возмутился Влад, отнял сальное полотенце у Разведчика и швырнул к себе на кровать, но промахнулся, и оно упало на пол. Подбирать его он не пошёл. Разведчик не обратил на это никакого внимания, выпил и закурил.

Старина Хэм молчал всю дорогу. Даже пил не особо. Просто думал. Его лицо не было злым или скучающим, или сострадательным - скорее всего, он пытался представить себя на месте Гоги, без руки и без ноги. А может быть, тосковал по своей любимой женщине. Или вообще представлял, как он явился к любимой женщине с войны - без руки и без ноги.

- Если бы подорвали Горбунца, я бы тебе сказал сколько это могло бы стоить... - задумчиво произнёс замполит Акула, - Особенно если в последний день праздника Куйбан-Байрам. Когда домашних животных умерщвляют в массовом порядке...

- Мусульманы свиней не держат... - по-крестьянски заметил Берс.

- И собак они не любят... - добавил я, - А из куриц делают насвай...

- Нет, умерщвляют в Курбан-Байрам других животных, навроде баранов... - впервые открыл рот Старина Хэм. И тут же выпил, чтобы зазря его не закрывать.

- Что он, Горбунец, дурак, в такой день куда-то ездить? - задумчиво спросил Влад сам себя.

- Вот и я не знаю... - отвечал Акула.

Тут Блаватский торжественно встал, налил себе полный стакан того же, что пили мы, и произнёс.

- Братья. Сейчас я выпью. Памяти Петрова. А вы послушайте.

Он выдержал паузу, пока все замолчат, и продолжил:

- Этот египетский папирус был написан около четырёх тысяч лет назад. Он называется "Беседа разочарованного со своим духом".

Майор Влад хмыкнул - мне показалось, по поводу слова "дух".

"Сатана есть сомнение духа в себе самом..." - почему-то вспомнил я старинные поучения розенкрейцеров. Или это опять была цитата из Блаватского?

- Это поразительная исповедь уставшего и отчаявшегося человека, пытающегося поэтическими образами убедить себя в благости смерти-утешительницы, - сказал Блаватский преамбулу, - Я наизусть не помню, так что зачитаю.

Он нагнулся, достал откуда-то из-под стола свою вечную книгу, открыл её, и стал зачитывать цитату, держа стакан в другой руке. Было странно видеть Блаватского со стаканом бухла. Такой вот был эксклюзивный момент.

"Смерть стоит передо мной сегодня подобно выздоровлению, подобно выходу после болезни. Смерть стоит передо мной сегодня подобно аромату мирры, подобно сидению под навесом в ветреный день. Смерть стоит передо мной сегодня подобно аромату лотоса, подобно сидению на берегу опьянения. Смерть стоит передо мной сегодня подобно удалению бури, подобно возвращению человека из похода к своему дому. Смерть стоит передо мной сегодня подобно тому, как желает человек увидеть свой дом после того, как он провел многие годы в заключении..."

Он закрыл книгу и медленно выпил стакан. Не закусил, не занюхал, а просто сел обратно. Убрал книгу и молча стрельнул у майора Влада сигарету. Тот также молча дал ему сигарету и поднёс зажигалку.

Дальше мы ещё пили, не включая телевизора, потом Старина Хэм притащил гитару и сыграл "Ой, то не вечер, то не вечер" - в рок-обработке, как он её себе представлял. "И сорвали волчью шапку с моей буйной головы!!!" - мы, разумеется, орали все вместе. А потом Старина Хэм ушёл вообще - по мнению Контрразведчика, он ушёл "по наркотической надобности".

- Не пиздите, а то улетите! Наш доктор не такой... - погрозил Контрразведчику пальцем Акула.

- Знаю я вас... - Контрразведчик выпил сегодня больше обычного, и его непривычно развезло, - Наркотики до добра не доведут.

- Не каркай! - сказал Блаватский, - У нас гости. У доктора самый большой стресс в таких засадах. Но и он лучше всех знает, с какими лекарствами и как обращаться. Главное не в этом. А вы, парни, наверняка уже поняли...

Он многозначительно посмотрел на Зюзеля и на нас, а потом продолжил:

- Для вашей же пользы, чтобы завтра духу вашего в лагере не было. Потому сейчас сюда проверки и комиссии нагрянут. Прокурорские проверки. Нас и так уже спонсорских подарков лишили, мне командир сказал. Ждали, ждали праздничка, и вот оно как повернулось. Если вас у нас застукают - как бы ещё хуже не вышло. Командиру, конечно, по хую, ему терять нечего, кроме своей головы и офицерской чести. Но я, как замком по личному...

- Во! - сказал Акула, - Другое дело. Выпил поручик, так сразу на человека стал похож. Поняли, парни? Завтра у нас с вами будет "хаба-хаба".

Хаба-хабой, как я уже спрашивал у Блаватского ранее, называлась срочная незапланированная посадка незапланированных людей в незапланированный вертолёт до Моздока.

"Раз так, надо всё убить..." - подумал я про траву. Берс не возражал.

- Умрешь, так меньше соврёшь... - вздохнул Акула, и налил себе и Блаватскому.

Блаватский молча показал "пас" - и Акула перелил налитое в стакан майора Влада. Тот три раза благодарно кивнул, потом сказал:

- Тяни лямку, пока не выкопают ямку!

Они с Акулой чокнулись и выпили.

Мы с Берсом вышли - звали Зюзеля, но он только махнул нам рукой, увлечённый очисткой крутого яйца.

"Слушай, зачем гризли? Так задушили! - вспомнил я старый анекдот, и одновременно подумал о Гоги. Как-то он сейчас? Долетел ли до Ростова - без руки, без ноги? Дух Петрова может его навестить. Не следовало Гоги брать с собой Петрова - ему всего неделя до дембеля оставалась. До встречи с мамой. А Гоги? Что подумает его невеста? Если она правильная... Да зависело ли от Гоги - брать Петрова или не брать? Справится ли Гоги с этим, и помогут ли ему? Грузины своих не бросают, я надеюсь. Чечены тоже, вроде. Зато русские не сдаются. Но всё это ведь неправда..."

- Дельфины разумнее, чем люди. Они вернулись в океан... - сказал Берс.

- Но и там на них уже понавешали гексогеновых шашек, твари вэпэкашные...

Мы помолчали и пошли спать. Пить дальше было невозможно. Дойти бы до койки и упасть, а то голова взорвётся. Только детский стишок там крутится, как в центрифуге: "Иду я к солнцу, а солнца нет, а вместо солнца висит скелет..."

- И на завтра ничего не осталось? - спрашивает Берс.

- И на завтра ничего не осталось... В Москве теперь уже возьмём... - отвечаю.

- Ну и х...хорошо.

Ночью мне снилось, что надо мной склонился Кащей.

Я тут же, во сне, вспомнил, что упал с дерева - но потом понял, что это, скорее, Кащей вспомнил, как я тогда упал с дерева, на грибной поляне. Когда я это понял - лес и все деревья вокруг нас рассеялись в радужную, быстро растворившуюся в пространстве сверкающую дымку. И мы с Кащеем оказались в пустынной местности, только более тусклой, чем в прошлый раз - во сне я сразу вспомнил, что я уже был тут, что мне снилось, как мы сидели здесь, только ещё были Берс, Санчес и рядовой Петров в каске. Все теперь они куда-то делись - остался лишь Кащей, да я.

- А где рядовой Петров? Который без головы? Знаешь, он ведь на фугасе подорвался, в Чечне. Мы чуть на его месте не оказались, если бы командир нас в штабную машину не пересадил...

- Знаю, он говорил... Почему без головы? Мы её ему пришили, - улыбнулся Кащей, - Санчес пришил. Кевларовыми нитками.

- А Санчесу самому-то кто её пришил? Верхнюю половину черепа?

- Я не знаю... - пожимает плечами Кащей, - Нашлись добрые люди.

- Ты ведь тут раньше оказался, чем он? Недели на две, я ведь помню? - продолжаю я свой допрос, а сам перестаю лежать на спине, поднимаюсь и сажусь, отряхивая от песка свою датскую военную куртку. Песок уже не такой радужный, как в тот раз, но зато гораздо горячее. Тепловой удар, небось, я словил.

- У меня был тепловой удар? - спрашиваю я Кащея, но он меня не слышит.

- Да нет, не так всё было... - он смущается, - Я не раньше Санчеса... Я просто... как сказать? Закружился тут, по району... не сразу в себя пришёл... я ведь... это... сам... того... Видать, поэтому... Чёрт, да ещё долго так... - он поёживается, по лицу пробегает гримаса боли.

Видать, туго ему пришлось. Туговато, в натуре, без эвфемизмов. И, небось, это Санчес его здесь после из депрессии вытащил. Он такой. Умеет. Вечно молодой, вечно пьяный.

- Не парься, Кащей, - говорю я, - Большинство живущих только умерев, понимают, что они вообще жили.

- Да... Жаль, так я и не сварил тебе фри-бэйс...

- Ничего...

Да, они все такие, мои мёртвые корифаны - и кто из них был сознательней в своём страхе и влечении к смерти, а кто бессознательней? Уже и не разберёшься. Тем более, когда курить больше нечего. Только если приснится во сне, что нередко бывает - но толком не действует, как если бы приснилась собственная смерть. А чему ещё тут было присниться? 28. Хаба-хаба у Блаватского прошла успешно, на заре, в шесть часов утра. Отоспаться нам не дали. До завтрака мы тоже не дождались - но есть особо и не хотелось. Я не был с бодуна - я был просто пьян и укурен вчерашним.

- Между прочим, ночью умер наш хряк... Боров Шалинский его звали... Чёрный, с розовым ухом... Доктор говорит, сердце не выдержало... Тут же вскрытие провёл - а там его часы, которые он в бане потерял. Бывает же такое... Вы его снимали, в смысле, борова? - грустно сообщил нам Акула.

Мы простились с нашими военными сожителями по палатке без лишних сантиментов - тем более, что Разведчик ночью опять уполз в горы, а Контрразведчик уже торчал где-то вне зоны доступа, в неких центровых штабных рекогносцировках. Майор Влад летел с нами - ему что-то срочно было нужно в Моздоке, о чём знал только он и командир отряда.

Акула, Блаватский и Старина Хэм тепло простились с каждым из нас троих. Мы все выпили по сотке спирта с простой водой - "Нарзан" закончился. Я настоял и на второй сотке - лично для нас с Берсом - обосновав это тем, что привычный съём абстиненции при помощи лёгких наркотиков нам более невозможен, из-за вчерашней жадобы до кайфа. Но и понятно - стресс после засады, последний вечер с боевыми товарищами.

Акула выдал нам в дорогу двухсотграммовую бутылочку спирта и наказал ни за что не покупать в Моздоке осетинской водки.

- А там другая есть?

- Пейте лучше портвейн... - сказал он, - Меня ведь как раз в Моздоке ранило. В жопу. Под местной водкой.

- А стрелял я... Вот из этого пистолета... - вздохнул майор Влад, достал пистолет и показал его нам.

- На спор? - спросил я.

- Да нет... Случайно...

- Случайно! А мне чуть самострел не впаяли. В сорок первом бы за такое сразу к стенке! - был видно, что Акуле смешно вспоминать тот нелепый случай.

- Мы особо подробностей не помним... - сказал Влад, - Я даже с тех пор больше никогда ни разу не напивался. Ни вообще, ни с Акулой.

- Не пизди... - сказал Акула, - Всё ты помнишь. Ты стрелял в потолок, а потом у тебя рука случайно опустилась.

- По-любому ведь на боевые всё списали... - сказал Блаватский и посмотрел на часы.

Мы с Берсом выпили по своей второй дозе и вместе ответственным за хаба-хабу Блаватским и майором Владом двинулись в путь, к вертолётам. Зюзелем мне было поручено всю дорогу блюсти и охранять сумку с отснятым материалом.

- Всё отсняли? - спросил я Зюзеля.

- Всё, что смогли. Если не будет брака по плёнке...

- А если что, бетакамовский материал можно будет перевести в лайк муви формат? Тем более - чэ-бэ? - поинтересовался я чисто из вежливости, - Надо было цифру брать...

- Да можно. Только зачем? - скептически ответил Зюзель вопросом на вопрос.

По всему было видно, что в его голове наш фильм "Внутренняя Ичкерия" уже полностью готов - остались некоторые небольшие технические моменты. Например, долететь до Москвы и не ёбнуться. Сначала до Моздока - и не ёбнуться, потом до Москвы. Вероятность то есть. Вот на таком пограничном нерве и должно делаться кино - говорило мне лицо Зюзеля.

- Чёрт, лет двадцать уже как бодуна не было... - сказал Зюзель, - И вот на тебе...

- Чем спирт будем разбавлять? - поинтересовался Берс, - В смысле, в полёте? Сейчас?

- У меня есть бутылка "Нарзана", я вчера ещё заныкал, всё хоккей, - успокоил майор Влад.

- Это я для тебя заныкал, между прочим... - откомментировал Блаватский.

- Так, а вот пиздеть команды не было... - сказал майор Влад.

Мы подошли к вертолёту. Это был уже другой Ми-8, но тоже не новый. Кроме нас и двух пилотов в нём никто никуда лететь не собирался. Влад отдал пилотам обещанный магарыч - две двухсотграммовых бутылки спирта и четыре растительного масла.

- Так не было тогда "Милоры", внучок, когда нас на Тереке чехи раком ставили! - сказал Владу дурацким голосом, как в рекламе по телеку, один из пилотов, принимая масло.

- Так, а вот пиздеть команды не было... - отвечал майор. Он был не то чтобы не в духе, а тоже, как и все мы, просто с будунища. Не все в армии могли себе позволить просто взять и бухнуть, как следует, прямо с утра - не то, что мы. Краем глаза я заметил, что Зюзель уже открыл наш спирт и выпил из горлышка, не поморщившись. И передал бутылочку Берсу.

- Кого у вас там вчера заколбасило? - спросил второй пилот, - Говорят, неделя до дембеля оставалась?

- Так, всё. Полетели. Давайте, парни. Не поминайте лихом. Увидимся в Москве. До встречи, Влад.

Блаватский обнялся с каждым из нас, хлопнул майора по плечу и быстро зашагал прочь, обратно в расположение отряда.

- Хороший он всё-таки парень... - сказал Влад, - Такого бы нам министра обороны... А я бы стал при нём министром нападения.

- Тогда Акула стал бы президентом, а Старина Хэм святейшим иерархом... - поддержал его я.

- Почему нет? - усмехнулся Влад, - Почему нет? Гоните сюда спирт, парни. Если что, у меня ещё есть. До Моздока дотянем - а там я вас в такое место свожу. Да-да, в то самое...

Он взял у Берса протянутую ему бутылочку, уже полупустую, и окончательно её осушил.

- А я? - просто так сказал я, но и этого никто не услышал, так как винты летучей железяки уже начали свою громкую работу.

Мы забрались внутрь, закрыли дверцу и расселись.

- Поехали! - сказал Берс и махнул рукой.

- С добрым утром, Чечня! И прощай! - сказал я, - И чтоб тебе пусто было! И всем нам!

- Так, а вот пиздеть команды не было! - весело сказал Влад и достал очередную бутылочку спирта.

Один только Зюзель смотрел в окно и ничего не говорил. Даже пить с нами пока отказался. Потом забрал у меня сумку с отснятым материалом и стал шебуршать кассетами и коробками с плёнкой, чего-то надписывать на них маркером. Мы выпивали. Вертолёт из Чечни летел не так, как в Чечню - пилоты не шалили, спокойно отстреливали тепловые ловушки и старались держаться свободной от "зелёнки" равнинной части, облетая любые возможные укрытия для человека с ракетой типа "земля-воздух".

- Не надо бояться! - сказал Влад, выпивая, - Боящийся несовершён в любви. А с ненавистью в сердце никогда никого не победишь. Я в этом убедился, когда чуть было не развёлся.

- Дети есть? - спросил я.

- Двое пацанов! - и он, как Черчилль, показал знак "виктори", сначала мне, а потом в иллюминатор.

- И чего тебя в армию вообще потянуло, Влад? У тебя харизма такая, и ум, и сила. Давно бы бабки заколачивал.

- Есть такая профессия - Родину зачищать... - ответил Влад, - Да какой у меня ум? Я вообще детдомовский. Если бы не армия - по тюрьмам бы пошёл. Если бы не жена - спился. Если бы не дети - застрелился. Меня вообще нет... Ого - Моздок уже прямо по курсу!

Радуг вокруг солнца больше не было. Да и само солнце спряталось за облачность. Мы приземлились на лётное поле, вылезли и пошли пешком в сторону военного городка.

- Мастдай какой-то... - бурчал Зюзель.

Кузнечики молчали, не стрекотали тыщами - видно, дело шло к дождю и слякоти, что их не слишком вдохновляло.

- Сейчас пожрём в столовке, и айда в город. Самолёт на Москву у вас завтра в шесть утра. После города вернёмся, сразу в баню и можно спать не ложиться, - задал диспозицию Влад.

- Хорошо, что ты с нами, - сказал я ему, - Без тебя мы бы в город не поехали. Нас бы там украли или отпиздили бы, как минимум.

- Да ладно... - сказал Зюзель, - Видали мы таких... Я сам кого хочешь отпизжу...

Он как будто злился - видать, начало наконец доходить, что материала отсняли недостаточно. Или просто всё ещё страдал с похмелья.

- Заебал ваш спирт... - сказал Зюзель Владу, - Виски хочу.

- "Шива Срыгал", осетинского разлива?! - засмеялся Влад, - Ты только здесь таких слов не говори. Нет, я вам в Моздоке покажу то самое место...

И он. Улыбаясь, погрузился в воспоминания. Что не помешало ему тормознуть какую-то платформу технического назначения на колёсном ходу, которая и довезла нас оставшиеся сто метров до аэродромного КПП.

- Может, ну его, в смысле, жрать в столовке? - спросил я всех, - Может, сразу в город, в нормальный кабак, там пожрём?

- Можно рассольник... - задумчиво сказал Берс.

- Замётано, - сказал Влад, - Попутку поймаем, и вперёд. Моздок удивительно дешёвый город, после Москвы.

- Мы заплатим за всё... - сообщил Зюзель.

- Да я не к тому... Выпьем хоть, как следует, а то в отряде нашем последнюю неделю почти сухой закон как будто наступил. Ну, чтобы перед вашей съёмочной группой не позориться... - пошутил Влад.

Конечно, пошутил. Да, и вправду сказать - пили мы не очень много. Это просто я всегда сильнее всех напиваюсь - хотя и курю анашу, что заметно сглаживает.

- А мне всегда все врали, что телевизионщики сплошь алкаши зашитые! - продолжал радоваться жизни Влад, - А теперь я знаю, как оно на самом деле всё обстоит!

Видимо, вылет из Чечни поднимал в крови бывалого солдата уровень эндорфинов, усиленно поступающих затем в мозг, расслабленный отсутствием сложных боевых задач.

- Мы кинодокументалисты... - буркнул Зюзель, - Я вообще почти не пил...

- А мы с Архипом только слегка подбухивали, - сказал Берс, - Видели бы вы меня в Париже или Лондоне, в былые годы богемной жизни! Не говоря уж о Питере с Москвой...

- А я закодирован от алкоголя гипнозом, поэтому мне всё равно, пью я или не пью. В этом вопросе я уже давно просто зомби, - сказал я.

- Парни, с вами очень интересно! - сказал Влад, - Честно-честно. Ну, вот и пришли. Я пойду в штаб, выбью нам домик, скинем вещи - и отдыхать. Сколько там времени? Всего-то половина одиннадцатого утра. Спать никто не хочет?

- В Москве отоспимся... - сказал Зюзель, - Поехали уже. Не виски, так хоть коньяка нормального... Башку отламывает...

- Это херня! - и Влад ушёл по начальству.

Была суббота - наверное, поэтому вокруг было так мало лётчиков и солдат, да и те сонные и расслабленные. Двое салабонов чистили памятник сверхзвуковому самолёту, наблюдающий за ними дедушка нехотя покуривал сигарету и вяло подкармливал местных голубей.

- С телека, что ль? - поинтересовался он у нас, заприметив штатив.

- С телека, с телека... Угадал... - ответил ему Зюзель без энтузиазма.

Больше контактов не было. Влад вернулся довольно быстро, с ключами. Мы забросили вещи и пешком вышли из городка на дорогу, где и стали голосовать.

- Думал в гражданку переодеться... - сказал Влад о себе и своей военной форме, - Но передумал. Вдруг патруль? Я же не в отпуске, а в служебной командировке. Секретной, если что.

Вскоре нас подобрал пожилой осетин на старой "Ниве", и ещё через полчаса мы были в центре Моздока, на площади с фонтанами.

- Здесь недалеко! - и Влад повёл нас в кабак, где когда-то им был ранен в задницу замполит Акула, - "Нарт" называется.

Кабака там уже не было - на его месте был магазин детских игрушек. Из него выходила местная женщина с двумя мальчиками - один, маленький, сидел в коляске, обнимая цветастого пластикового робота-трансформера, другой, лет пяти, энергично скакал вокруг с игрушечной винтовкой М-16, сделанной, небось китайскими политзаключёнными.

- Аллах Акбар! - кричал мальчик.

- Шамиль! - одёрнула его мать, добавив что-то на непонятном нам языке.

- Тут же осетины одни живут? - удивился я.

- Не только... - сказал Влад.

- Великая Алания от моря до моря, я читал, давно, - вспомнил я, - Легендарный осетин Фридрих Барбаросса. Типа аланы даже татаро-монголов отпиздили.

- Много чего пишут... - согласился Влад, - Ладно, пошли тогда в другой любой кабак.

- В ближайший? - уточнил Берс.

Через пять минут мы сидели за столиком в каком-то уличном шалмане, неподалёку от рынка, заказав чебуреки и какого-то портвейну. Солнце уже начинало припекать, но мы этого не боялись. Включилась внутренняя струна - с ней не развозит даже на палящем солнце. Не знаю, как у кого - а у меня эта струна включилась. Конечно, отпустило - горячая точка осталась почти уже, совсем, позади - но струна натянулась на обратке, как предчувствие всего ужасного, что могло с нами случиться, но так, тьфу-тьфу-тьфу, и не случилось. Я не суеверен, но интуиция мне всегда говорит: не концентрируйся на западле, не притягивай грустного. Не всегда это возможно - чаще химия мозга сильнее нас.

Выпили ни за что - просто выпили. Каждый пил в своём темпе, коллективизм закончился. Чебуреки приятно грели пустой до того желудок. Было непривычно пить без надежды на анашу по крайней мере ближайшие часов двадцать, это самое быстрое. Неужели я такой наркоман? Ну и что - достаточно на время переключиться на режим чистого алкаша.

- Впервые на войне-то побывали, а, парни? - спросил майор, - Понравилось хоть немного?

- Ничего... - сказал Зюзель, - Мы с Берсом впервые. Один Архип вот уже был, раньше.

- Они меня только из-за этого и взяли. Я же рассказывал уже... - сказал я, хлебнув вина.

- При мне? Ни разу... - пожал плечами Влад, _ Расскажи ещё?

- Да ничего особенного, - начал я, - Просто попал в журналистику сразу после школы, а тут как раз перестройка, войны всякие, ужасы. Впервые я побывал на войне в двадцать лет. Это был Нагорный Карабах с армянской стороны. Из войны я видел только один гроб с распухшим артиллеристом славянской внешности. Армянские добровольцы, так называемые фидаины, угощали меня зелёным самогоном, который они называли Карабахским коньяком. А в Ереване той зимой не было эллектричества, из-за энергетической блокады, вырубали деревья на растопку, водка была палёная и слабая, и мы с лидером дашнаков пошли в казино, работающее на бензиновой подстанции. Потом была Ингушетия - резня в Пригородном районе. Я прибыл уже к массовым эксгумациям. Самым неприятным были женщины, дети, животные и старики. В Назрани все таксисты слушали песню Ветлицкой "Лейла-ла, не стриги золотые косы". Местные боевики пили водку со мной и корреспондентом "Правды", бывшим воином-интернационалистом, ненавидевшим академика Сахарова. Ночью ингшушские боевики ездили вместе с нами в районы контроля внутренних войск и провоцировали. Бля, по-моему, я эту хуйню уже в сотый раз рассказываю. Или нет?

- Не важно. Главное, как они провоцировали? - уточнил Влад.

- В основном спрашивали на блок-постах: "Слушай, у тебя мать, отец есть, нет? Почему без денег тела не отдаёте? Почему их экскаваторами закопали и нам не говорят - где?" На драку напрашивались. У одного ингушского парня в багажнике даже был помповик - но нас ни разу не досматривали. У второго тоже наверно был. На второй машине за нами немецкое телевидение ездило. Потом в Азербайджане я был, во время тамошнего периода военных переворотов. Потом Чечня началась - ещё за год до войны. Там постоянно какие-то столкновения между своими проходили, помнишь? Лабазанов, Гантамиров, Сулейманов...

- Ни одного не помню, меня ведь там тогда не было, - сказал Влад, - Я же не смотрю телевизор, не читаю газет. Только своими глазами. Ты про опыт рассказывай. Самое интересное.

- Это книги не хватит, - сказал я, - Романа, а то и собрания сочинений.

- Хорошо. Дальше потом дорасскажешь, когда сам захочешь. Опиши лучше - как изменилось твоё сознание? В двух-трёх словах? После всех этих военных приключений?

- Сознание? Ну... Как? Понял, что я не я. Что всё вокруг шире меня. Увидел себя со стороны. Ведь не случайно я потом начал экспериментировать с психоделиками, оценивать те ощущения. И ту ночь под бомбёжкой. И ту собаку, глодающую кисть трупа старика, и тех вооружённых чеченцев, ищущих шпионов по домам в районе, где я жил под бомбёжками несколько дней в чеченской семье, сидя в подвале за разговорами со стариком, которого выслал Сталин, а теперь сын подарил ему пистолет, чтобы его уже никуда не вывезли, а освободили от жизни в смертельном бою. Там я научился различать запах смерти. Не только внешний запах, но и соединяющийся с тем, что изнутри. Необычная такая хренотень, ни с чем не сравнимая - кроме некоторых наркотиков. Кстати, это ведь мой собственный запах. Как и всё остальное, я умираю с самого рождения. Как и все. И ничего такого в этом процессе нет, кроме ощущения некоторой несвежести.

Я закурил сигарету и выпил.

- А что окружающие люди? Они становятся другими, когда возвращаешься? Как если бы ты вернулся из космоса, вот я о чём... - ещё спросил он.

- Ну... После первых разов, по возвращении, люди казались мне злостными дебилами, неприятными в общении и в быту, кроме отдельных алкоголических страдальцев. Но потом я научился ценить то, что Берс и прочие буддисты называют законом кармы. Какая хорошая карма у людей, не видевших войну, не попадавших в эти неприятные ситуации. Как им повезло быть вдали от этой поганой суеты, ежесекундно круче зубной боли изматывающей твою единственную психику, угрожающую тебе обрывом единственной важной связи со всем интересным. В результате, мне кажется, я научился ценить мир по-настоящему. Свой, и вообще. В мире, в котором я стараюсь жить, нет, и не может быть войны. Несправедливой, разумеется.

- Всё равно скоро снова будет... - вздохнул Влад, - Ох, блядь, справедливая...

- Потому и будет, чтобы не было... Ну, лехаим.

И мы выпили, чокнувшись, по последней. Хотелось прогуляться по базару, да и вообще - поменять базирование, посмотреть архитектуру, мирных людей, от которых даже мы, киношные проходимцы, всего за неделю в Ханкале успели как следует отвыкнуть. По крайней мере - ваш непокорный слуга Архип.

- Неприметной тропой пробираюсь к ручью... Где трава? Где трава? Где трава высока, там, где заросли кущи... - напевал Берс негромко себе под нос, когда мы ходили по базару, жадно впитывая народные колориты Северного Кавказа.

На глаза попалось такое же чучело чёрного ворона, выряженное в мини-экипировку ОМОНа - как подарили на день рождения Гоги, только, кажется, тот экземпляр был покрупнее - и с такой же точно гравировкой на подставке: "Не делай добра, не получишь зла. ОМОН". Я подумал, какое добро сделал Гоги, что остался без правых руки и ноги - наверное, какое-нибудь сделал. Чёрт. Эта херня не имеет не малейшего отношения к действительности - почему я воспринимаю её как заветную скрижаль? Вот и все скрижали таковы - одна сплошная дуалистичная ложь. А правда в том, что сегодня руки-ноги и голова целы, а завтра, может быть, уже и нет тебя, целиком или частично. А есть только чучело этого ворона, погибшего за чужое, довольно мрачное, но, вроде бы, вполне человеческое чувство юмора.

- А что? Это идея! - вдруг предложил Влад непонятно с чего, - А поедем на озеро? Тут офигенное горное озеро, неподалёку от аэродрома. Оттуда пешком потом дойдём до военгородка, и сразу в баню. А бухла и закуси сейчас накупим. Как вам такое предложение, а, парни?

Никто не возражал. Мы закупили много коньяка, всяких сыров и колбас, копчёного мяса и рыба, хлеба, помидоров и огурцов, ещё чего-то по вкусу - а потом договорились у рынка с шофёром старой чёрной "Волги" и поехали в горы, на озеро, купаться и загорать.

Вода была леденющей - это отрезвляло и позволяло пить дальше. Мы не гнали - должно было остаться на баню. Хотя Влад утверждал, что там будет.

- Там всё есть! Там же начфин! - сказал он и показал нам свой вертикально поднятый указательный палец.

- А что он там делает? - удивился я.

Я прекрасно помнил начфина, который летел с нами сюда - но был уверен, что он давно вернулся в Москву.

- Да он только сегодня из больницы выписался. У него рука сломана была. И сотрясение мозга, как обычно.

"И мне ведь тоже вечно по башке достаётся... - подумал я про себя, - А денег всё нет и нет..."

- На боевые ранения всё опять списали? - поинтересовался Берс

- Хер его знает... Алкаш он, конченый, наш Аркадий Степаныч... Почему - никто не знает. Жена, вроде, от него ушла. Он ей, небось, тоже всё пистолетом тыкал, в заложники брал.

- Может он контуженный? - спросил я.

- Кто его знает... Его к нам недавно перевели, из арбатского Пентагона. С понижением. Он там подрался по пьянке, с одним адьютантом его превосходительства...

- Собачья у вас в армии жизнь, я тебе точно говорю, Влад, - сказал Зюзель, - Бросай ты это дело.

- Есть такая профессия... - упрямо сказал Влад, - Хватит меня разлагать...

Майор выпил залпом стакан, с разбегу влетел в озеро и гордо быстро заплыл на самую середину почти идеально круглого, как огромное блюдце, чистого искристого водного пространства.

- Воины Спарты!!! Я поведу вас на дно, к дядьке Черномору!!! - орал он оттуда так, как будто провоцировал лавины.

На берегах озера было много отдыхающих - компании жарили шашлык, ловили рыбу, выпивали и купались. На Влада никто не обращал никакого внимания. Всё-таки он был сильный и свирепый, как и полагается воину специального назначения. Кинорежиссёр Зюзель издалека, наверное, весь светился тяжёлой питерской мрачностью, а Берс излучал какие-нибудь тибетские флюиды, ловко вписывавшие его в энергетическую обстановку местных гор. Что касается меня - я просто ни на что не обращал внимания, абсолютно расплылся в пространстве и ничего никакого от жизни не ждал.

Ничего и не случилось. Там был кусочек рая, и мы им воспользовались. Когда солнце начало садиться - двинулись в военгородок, тщательно убрав за собой мусор и пересчитав оставшийся коньяк. Вроде, на какое-то время ещё хватало.

- Да там всё есть, я говорю! - успокаивал Влад.

В бане действительно всё было. В предбаннике за столом сидел абсолютно пьяный начфин, замотанный полотенцем, в гипсе на левой руке и с перебинтованной головой. Из всех нас он узнал только Влада - но и этого не смог толком выразить. Кроме начфина в бане парились ещё пяток лётчиков и какой-то бедовый ординарец кого-то из аэродромного начальства. Он без умолку болтал о местных нравах и был законченным пройдохой и вообще конченым человеком. Видимо, в демократическом кругу честных солдат его терпели только за умение играть на гитаре и вменяемо петь, опираясь на врождённый слух. Начфин, приходя в себя, тут же от него требовал:

- Коля? Нашу! - и вырубался снова.

Мы выставили свои дары на стол - там уже стояла осетинская водка и лежала нехитрая закуска явно из местной столовой. Потом разделись, попарились, приняли душ, завернулись в полотенца и присоединились к отдыхающей компании. В Москву в четыре утра летели все - кроме Влада и ординарца Коли. Коля в столице вообще, по ходу, никогда не был - он был из Сыктывкара, но и там его уже никто явно не ждал.

Быстро выпив, Зюзель и Берс снова отправились в парилку. Я же попросил у Коли гитару - так, побренчать.

- Он всё уже пробухал? - строго спросил Влад Колю, кивая на спящего начфина.

- А я почём знаю... - неприятно осклабился Колян.

- Смотри у меня...

На этих словах начфин как-то умудрился воспрянуть.

- Будем знакомы! - радостно сказал он мне, едва продрав глаза, - Зови меня просто: Насралла из Эль-Фалуджи...

- Старик Похабыч, - сказал я, - Маргинальный анархический фронт.

- Кто это? - спросил начфин, аккуратно вытащил откуда-то пистолет и показал его мне, одновременно прикладывая палец к губам и косясь на Влада.

Влад встал, выпил стакан нашего коньяка и ушёл в парилку.

- Водки только осетинской не пей, Акула просил... - бросил он мне напоследок.

Начфин проводил его настороженным взором, а после снова начал болтать пистолетом влево вправо, пытаясь в воздухе изобразить некую графическую иллюстрацию своих запутанных мыслей.

- Он заряжен? - спросил я.

- На предохранителе пока... - сказал начфин, - Ну что, ты согласен пройти крещение?

- В каком смысле?

- Боевое. Прилетим, я тебе поймаю ваххабита, а ты его расстреляешь. Слабо?

- Ну, ты дурак, - сказал я, - Где я тебе в Москве ваххабита поймаю? Выпей как лучше.

- В какой Москве?! Ты в Чечню приехал, или кто?! Они же нас как баранов режут... - сказал начфин, харкая на пол слюну, - Тебе поручик Блаватский в Ханкале покажет свою видеоколлекцию, не забудь спросить... Ну, так и что ты имеешь против нашего крещения?

- У меня есть высшее крещение, - ответил я, отставляя гитару, - Вот, например, реши одну логическую задачу. Ты же в математике дока?

- Ну... И что теперь?

- А вот что. У тебя в руках пистолет. Так?

- Ну... Так... - начфин был явно не готов к тому, что я перехвачу у него инициативу, да ещё так легко и беспардонно.

- И у меня в руках пистолет. А у третьего пистолета нету.

Несколько долгих секунд начфин пытался, всё это себе представить - особенно, что у меня якобы в руках пистолет, а на место третьего подставить кого-то из присутствующих ему было несложно - а потом задал наводящий вопрос:

- Он что, пленный? Кто? Ваххабит?

- Если тебе так угодно. Ну, и расклад у нас троих следующий. Общий, но индивидуально противоположный.

- Не понял... Стоп... Понял... Вникаю...

- Один из нас без оружия. Кто-то третий. Неизвестный. Второй держит пистолет у его затылка - ты или я. Третий держит пистолет у головы второго - снова ты или я. Речь идёт о втором...

- Они все знакомы? - спросил заинтересованно начфин.

- Речь идёт о нас. Но ты зачем-то пытаешься вводить параметры следующего уровня. На этом и держится любая идеология. Вся политика - в этом. И вся религия. На параметрах высшего уровня. Они недоказуемы. Их надо просто знать всем своим существом.

- Религию не трожь... - с пьяной строгостью сказал начфин, - Ты символ веры православной знаешь наизусть?

- СВП? Ха! И не только его. На всякий случай я знаю все главные тексты основных конфессий. Так нас учили в ГРУ.

- Ого! - вытаращился уверовавший в меня начфин, - Ну, это тебе, значит, точно с Блаватским надо разговаривать...

Он налил коньяку себе и мне, выпил и спросил:

- Ну и что там с этими парнями? Которым одного пистолета не хватило?

- Да ну тебя... - я махнул рукой и тоже выпил свою дозу, - Я сам уже забыл дилемму этого второго придурка. Прям как ты. И живой, и не убил никого, и с пистолетом...

- Откуда ты знаешь, что я никого не убил? - спросил начфин.

- Думаешь, по тебе не видно?

Начфин задумался и вскоре от меня отстал. Всё остальное время он старался даже не смотреть в мою сторону - как будто решил считать несуществующим всё, о чём мы говорили. Или зашёл в логический тупик. Ясно ведь, что никого он не убил. Это должно пахнуть, и я бы почуял.

Из парилки вышли Зюзель, Берс и Влад. Увидев их довольные лица, начфин встал и тоже направился в парилку - но, как назло, вдруг резко поскользнулся на мокрой лужице и уже падал навзничь, затылком о кафель, когда Влад одним прыжком подскочил к нему и просто-напросто спас от полного уничтожения. Сам майор при этом не пострадал - только зацепил ногой за стол, с которого попадала и разбилась вся наша выпивка. Кроме заныканных начфином под столом ста грамм осетинской водки - которую он мгновенно залпом выпил прямо из горлышка, дабы излечить свой бешеный стресс от чуть не наступившего очередного, а то и окончательного, сотрясения мозга.

- Ты спаситель! - обнимал он смущённого Влада, который, казалось, вообще не понимал природы своего отчаянного поступка.

За спасение начфина пришлось откупорить неприкосновенный лётчицкий запас - под честное слово Влада, что он вскоре куда-то убежит, и быстренько, всем нам, всё, что надо в полёт до Москвы, раздобудет.

- А пиздеть команды не было! - так завершил майор Влад свою страшную клятву, которую он в ту ночь так и не исполнил.

В четыре утра мы все отправились грузиться в самолёт. Именно в этот момент мне и стало окончательно ясно, что я нахерачу обо всём происходящем подколодную книжку, беспредельно смешную и невероятно грустную сразу - а Влад уже храпел на всю военную Моздокскую баню, и ни одно оружие в мире не сумело бы его разбудить. 29. "...Выстрел грянет, ворон кружит - твой дружок в бурьяне неживой лежит... А вокруг земля дымится, чужая земля... Ветер дует, солнце встаёт, на родном пороге мать сыночка ждёт... " - крутились в голове обрывки вчерашних банных песен, которые играл на гитаре бухой ординарец Коля. Правда, в голове ни крутились уже в исполнении какого-то, наверняка, краснознамённого хора.

Двигатели военного грузового самолёта мерно гудели, когда я открыл глаза. Спал я сидя, в откидном креслице для десантуры. Рядом сидел Берс, и что-то бормотал, глядя в одну точку полуприкрытыми глазами.

Брюхо самолёта было почти пустое - летели порожняком. Не считая десятка каких-то крепких, поджарых и накачанных, но не очень больших, скорее юрких, парней - пивших шампанское и водку, и играющих в карты. В самолёте была температура почти как в холодильнике - но парни были в одних защитных штанах, без маек, и от них даже слегка шёл пар.

Зюзель спал напротив нас с Берсом, причём лёжа - на ящике с надписью "не кантовать" - и положив под голову сумку с кинокамерой "Конвас". По лицу было видно, что ему это жёстко, но понятно. На полу, опершийся спиной об этот же ящик, спал сидя перебинтованный и загипсованный начфин. В одной руке он сжимал пистолет, а в другой - пустую обойму от него. По полу перекатывались патроны.

Забавно, но ни одного банного лётчика я вокруг не увидел - возможно, они все были в кабине пилотов.

Вдруг непонятно откуда мне на руку выпрыгнул кузнечик. Небольшой, светло-зелёный - он, видать, случайно запрыгнул в самолёт, заблудился, а теперь стал сильно замёрзать - и тут, на своё счастье, совершил из последних сил спасительный прыжок мне на руку. И теперь сидел, прижавшись брюшком к теплу моей руки, и больше никуда не собирался прыгать.

- Тебе повезло, брат, - сказал я ему, - Живым доедешь, обещаю.

Из кармана начфина торчала колода карт в упаковке. Я аккуратно, стараясь не потревожить кузнечика, сидящего на тыльной стороне моей левой руки, дотянулся до них и попытался умыкнуть.

Но не тут то было. Начфин моментально проснулся и наставил на меня разряженный пистолет.

- Деньги?! Ты что?! - вскричал он, чуть не разбудив Зюзеля.

- Тихо, тихо... - опешил я, - Какие деньги? Да мне просто коробочка нужна, для кузнечика. Увидел у тебя, из-под карт. Я в Москве отдам...

И я аккуратно, чтобы не испугать кузнечика, показал его начфину. Кузнечик вроде уже отогрелся - но окружающий холод его не прельщал. Со мной ему было покойно и безопасно - насколько его умишко мог это осознавать. Да на все сто, должно быть.

- Нет... Нет... - пытаясь быть суровым, сказал мне полностью разбитый, но из злости не сдающийся начфин, - Он должен сдохнуть... Или выжить, но сам! Сам! Он сам во всём виноват! Кто его сюда звал?!

- Да ты сдурел, как он здесь выживет? Он же не ты... - попытался я его успокоить, отстранившись вместе с кузнечиком от чернушной начфиновской энергетики, - Дашь коробочку?

- Нет... - сказал начфин, покачав головой.

- Ну, и сволочь же ты... Тогда ни на что больше не надейся... - резко сказал я ему и стал ждать, когда Берс закончит свою медитацию и что-нибудь придумает для нас с зелёным братом. На начфина я больше старался не смотреть, никогда. А сам он снова заснул, предварительно собрав патроны в карман и засунув пистолет с обоймой под рубашку.

- К Москве отоспится, - сказал Берс, выходя из медитации, - Парни говорят, ещё часа четыре лететь.

- А я долго проспал?

- Минут сорок.

- Да ладно? Может, у тебя часы остановились? По состоянию непохоже...

- Только в полёте минут сорок. Просто мы ещё часа четыре не взлетали. А заснул ты сразу, как сел в это кресло.

- А... А водки нет?

- У парней есть.

- А что вообще это за парни?

- Военная разведка. Спецназ ГРУ.

- Ясно. Аквариум...

Тут кто-то из спецназовцев врубил Егора Летова. И уже не вырубал до самой Москвы. Ознакомившись с ситуацией кузнечика-беженца, Берс быстро сообразил, что ему подойдёт пустая пачка из-под сигарет, которую моментально и предоставил. У меня-то сигареты давно закончились, ещё на горном осетинском озере. Пачку с кузнечиком я аккуратно положил в карман куртки, которую повесил как можно выше, на какой-то шуруп, подальше от начфина и прочих полётных перипетий.

Моя любимая песня заставила меня немедля приступить к поиску водки.

"Плюшевый мишутка

Шёл по лесу шишки собирал

Сразу терял всё что находил

Превращался в дулю..."

Нет, подумал я, разыскивая выпивку - самое главное, что я понял через войну, так это то, что в нашей простой окружающей жизни мирной нет ни одного мало-мальски серьёзного повода, чтобы напрягаться. Вот так я и стараюсь жить. Не понимаю, откуда берётся афганский синдром? Все бы так расслабились...

Водкой бойцы меня угостили - даже не пришлось особо объяснять, что да как. Их старшой лично достал из вещмешка две бутылки осетинского производства и вручил мне со словами:

- Шампанское закончилось, извини. Стаканчики пластиковые тоже, к сожалению...

Он был очень учтив и напоминал вожатого в пионерском лагере - для детей викингов-берсерков, зачатых под мухоморами с пленной белоглазой чудью. На его плече была татуировка летучей мыши, ГРУшного бренда, и цифры 666. Он играл в карты с двумя другими бойцами, и сам пил шампанское. Водка была у него в прикупе.

- Удачи, - сказал я ему в благодарность.

- Да, - ответил татуированный, - Смотри, как я сейчас выиграю домашний кинотеатр.

И он вскрылся. Это был флэш-рояль - оказывается, ребята натурально резались в покер.

"Эти машины для убийства такую шваль, как мы, к себе бы и на порог даже не пустили... - подумалось мне, - То ли дело "Ярило", простые ребята, не испорченные... Да, правду говорят - без конфликта нет развития..."

Чем был испорчен спецназ ГРУ, в чём был его конфликт с действительностью - сформулировать у меня так и не получилось. Непосильная задача оказалась - видать, мышцы мозга не того уровня. Решил просто, что я так вижу - или не вижу - и всё. Они были приятные, эти парни - только всех прочих явно признавали за безопасных беззубых животных со спиленными когтями.

- Что касается реинкарнации... - сказал мне Берс, когда мы по очереди выпили по глотку водки, - Я тебе вот что скажу. С абсолютного уровня я понимаю всё линейно. Поскольку время там отсутствует, верней имеет только эгоистическую сущность, представить такую цепочку очень просто. Только надо учесть, что эта цепочка находится уже не на абсолютном, а на относительном уровне. Мы с тобой не можем понять отсутствие времени, потому что находимся на относительном уровне. Мы звенья в бесконечной цепи белковых молекул. Не ломай голову. Хотя сломать её невозможно - в отсутствии времени там уже торчит следующая голова.

- Вот так ты объяснил гораздо понятнее... Чем в прошлый раз, на бруствере...

- Случайность. Это чистое искусство, как рисование на воде. Всё чудесно, но растворяется в тот же самый момент, как появляется. При этом ты имей в виду, моя трактовка событий может вдруг остаться в веках и не совпадать с трактовкой Зюзеля, которая останется в веках без всяких на то сомнений. Раньше я хотел изменить мир - и у меня ничего не получалось. Теперь я хочу изменить себя. Кое-что начинает изменяться.

- Измена похожа на верность?

- Похожа, само собой.

- В КГБ об этом расскажи...

Он замолчал, выпил водки, угостил меня сигаретой и мы закурили. Хорошо, что в грузовых самолётах можно пить, курить и разговаривать на неприземлённые темы. Да на любые.

Я проверил, не спит ли кузнечик - как они вообще спят, кто-нибудь видел? Потом я подумал, что если кто при мне убьёт таракана или человека - я либо вступлю в открытый конфликт, либо ограничусь наблюдением. Потому что нет обобщающих мыслей и объединяющих действий. Истина неописуема - но её поиск чем забавней, тем краше. Даже если людишки и ошибаются на каждом шагу - что поистине невозможно, за то и неизмеримо смешней.

Кто-то из спецназовцев выключил магнитофон, перемотал - и снова поставил "Плюшевого мишутку". Видимо, не один я в этом военном самолёте был фанатом этого эпического гимна экзистенциальному сопротивлению:

"Плюшевый мишутка

Шёл войною прямо на Берлин

Смело ломал каждый мостик перед собой

Превращался в дуло

Чтобы поседел волос

Чтобы почернел палец

Чтобы опалил дождик

Чтобы кто-то там тронул

Чтобы кто-то там дунул

Чтобы кто-то там...

на стол накрыл

машинку починил

платочком махнул

ветку нагнул..."

Я пошёл отлить в задний отсек - размышляя про путинский апгрейд России, и про то, что смерть помогает сохранить необходимое равновесие в целой популяции, не позволяя ей слишком разрастись и стать неуправляемой. Не будь смерти, мир завоевали бы организмы, размножающиеся быстрее остальных. Одна маленькая невидимая бактерия может самостоятельно произвести за несколько часов огромное потомство, равное весу человека - а каждый грамм почвы содержит сто миллионов таких потенциальных патриархов. Менее чем за два дня вся поверхность Земли была бы покрыта зловонными дюнами бактерий всех цветов радуги. Беспрепятственно размножаясь, простейшие дадут нам такую же картину за сорок дней. Комнатной мухе потребуется четыре года, крысе - восемь лет, растения клевера смогут покрыть всю Землю за одиннадцать лет. Но прежде, чем нас вытеснят слоны, пройдет не меньше века. Эту информацию каждый технически обеспеченный чел может легко выудить в Интернете и использовать - но что она ему даст? С информацией надо ещё работать научиться. Вот так и наша Внутренняя Ичкерия - на том же пассионарном уровне, где и расстрелянные большевистскими подонками рыцари, вроде Николая Гумилёва, или оболганные львы святого панмонголизма, вроде барона фон Унгерна. Кто знает правду о войне? На войне правды вообще быть не может.

Я уже лет пятнадцать, как привык, что её нет и быть не может вообще ни о чём. Какая реальность, когда все выдуманные частицы уходят в свет и туда же приходят и провокацию наводят? Я знал об этом с самого детства, таково моё честное слово.

- Ты служил? - спрашивал Берса проснувшийся начфин, уже вполне так вменяемый.

- Я учился в хабаровском лётном училище, три курса, - отвечал ему Берс, - Человек, прошедший вторую мировую войну, учил меня и моих одногруппников убивать другого человека резиновым ножом.

- На себе?

- Сначала на себе, потом друг на друге. Считалось, что боевому лётчику этот навык необходим. А я не собирался летать - я готовился стать наземным диспетчером, но потом бросил и уехал в Питер, учиться на киномеханика. Мы там вот с ним познакомились...

Он указал на Зюзеля. Зюзель проснулся и посмотрел на нас строгим взглядом гениального кинематографиста.

- А в Москве, представьте, я последним получил квартиру от коммунистов! - продолжал Берс, - На первом этаже, как отец одиночка. На следующий день после получения мною ордера случился август 91-го.

- Я от коммунистов ничего не получил, кроме бесплатного режиссёрского образования и отвращения к социальной жизни... - цинично сказал Зюзель.

- А ты, Архип? Тебя вообще учили? Вот как ты пишешь? - спросил

- Я? Пишу запоем... - я отхлебнул водки, - Да, учили, ещё в школе. В основном я сам учился, по книжкам. Образования в общем понимании у меня нет. Десять лет средней экспериментальной школы, год экономического факультета инженеров транспорта, три месяца на историческом, в универе, год на сценарном во ВГИКе. Работа мешала получить диплом, и, конечно, дети. И вообще как-то всегда не о том думалось. И диплома никакого не хотелось, и школу бы бросил, если б знал, что это поможет в будущем...

- Пьянка тебе мешала, и наркомания, - сказал Зюзель с пониманием в голосе, - И анархическое отрицание бюрократической иерархии.

- Как способ академической адаптации в искусственной вечности... - не предположил, но просто сымпровизировал Берс.

- Ну, да, - сказал я, - Само собой. Дураку ясно...

Начфин ничего не мог добавить к нашему разговору - он давно уже нас не слушал, а сосредоточенно вставлял патроны в магазин пистолета, и его пальцы слушались так себе, на троечку.

- Дайте водки, что ли... - сказал Зюзель, - Скоро мы вообще прилетим-то?

- Часа через полтора! - оживился начфин, - И мне тоже дайте водки. А то скоро прилетим, а я ещё не нажрался. А трезвым в общагу ехать - это себя не уважать...

Я действительно никогда ещё не видел начфина таким трезвым. Мы неспешно допивали водку и слушали старинные песни "Гражданской обороны".

"Плюшевый мишутка

Лез на небо прямо по сосне

Грозно рычал, прутиком грозил

Превращался в точку

Значит кто-то там знает

Значит кто-то там верит

Значит кто-то там помнит

Значит кто-то там любит

Значит кто-то там..."

Помню, в какой-то момент я ещё раз ходил к спецназовцам за водкой - и они дали мне ещё бутылку.

- Слушайте, парни... А у вас есть "Отряд не заметил потери бойца?" - спрашивал я их про музыкальный репертуар.

- Была, но на другом диске. В Шатое забыли, на базе... - отвечал один из бойцов, сосредоточенно глядя в карты.

- Секретную информацию разглашать?! Стрит! - и старшой снова удачно вскрывал свою покерную комбинацию.

- Жаль... - я-то имел в виду отсутствие любимой песни.

- Ни хуя себе жаль?! Да тут первый взнос на "Мицубиши"! - с хохотом взрывался грушник.

- Удачи! - и я пошёл к своим, гражданским. Хотя уже даже слегка обстрелянным - но всё равно, чёртовым хиппи. Но я - чистый панк, я готов взять в руки оружие, если что. За свободу и женщин, против подоночных кретинов - всегда, пожалуйста. Но не тороплюсь - пока бухаю. Но скоро буду завязывать.

Самолёт совершил мягкую посадку. Мы вышли на лётное поле. Светило солнце, в поле за взлётными полосами стрекотали целые тыщи кузнечиков. И когда мы все, пёхом, допёрлись до этой живой травы военного аэродрома - я достал из кармана пустую пачку с их чеченским братом и выпустил его туда, к таким же, как он. 30. В Москве я резко бросил бухать - для этого пришлось срочно замутить иранского гашиша. Принц Гарри, ди-джей Ганс и хакер Либидос ссудили меня деньгами - и через какие-то двое суток я уже был в Симферополе, воротах Крыма - а потом уже и в Ялте, в своём раю.

Конечно, война так просто не отпускала - на пике абстиненции, на площади трёх вокзалов, я подрался с водителем эвакуатора, который вероломно перекрыл проезд мирному троллейбусу, а потом ещё обиделся на мой выкрик в свой адрес:

- Да что вы за пидарасы прокремлёвские?!

- Ты кого пидарасом назвал?!

Подрались мы не очень сильно - и хотя в какой-то момент эвакуатор, хотя и был где-то в два раза крупнее меня, начал звать милицию, потому что я пару раз саданул ему кедом в широкую грудину - в моём сознании не было ни агрессии, ни страха. Только быстро-быстро проносился отрывок из карело-финского эпоса "Калевала", который в детстве мне читала бабушка:

"Кто погиб, тот жить не будет!

Брось его в поток холодный -

Пусть он там тюленем станет,

Пусть в кита он обратится!

Кровь, довольно изливаться!

Ты не бей струёй горячей

Перестань на лоб мне брызгать!

Обливать мне грудь потоком!

Успокойся, стой недвижно

Как река стоит в запруде

Как во мху стоит осока

Как скала средь водопада!

Если ж надо непременно

Чтобы вечно ты струилась -

Ну, так двигайся по мышцам,

Пробегай по жилам быстро -

Но рекой не лейся в землю

И не смешивайся с пылью!

Обитать должна ты в сердце,

В лёгких погреб свой устроить!

Возвратись туда скорее,

Поспеши домой обратно!"

Честно вспоминая, никакой особой крови в моем сражении с прихвостнем беспредельного столичного правительства - изымающего чужую собственность без суда и следствия, подобно ворью - не случилось. Однако этот внутренний зов предков-викингов - вброшенный в советском переводе моей шестилетней детской памятью - в той дурацкой безоружной битве мне конкретно помог. Я победил, да и ментов так и не объявилось. Эвакуатор в гневной трясучке ретировался, не ожидав такой боевой прыти от пьяного - но, к его несчастью, ещё и удолбанного мощнейшим гаштетом - очкарика. Можно было бы представить себе так и не осуществившийся милицейский протокол моего на то время бешеного состояния:

"...на предложение пройти медицинскую экспертизу, задержанный показал трёхгодичной давности справку из психиатрической больницы имени Кащенко, назвался пишущим и разговаривающим репортёром, участником прошлой и настоящей чеченской войны, рассказывал об употреблении различных наркотиков, а также самостоятельно предъявил какие-то свежие грибы, рекомендовав настоять на них компот в столовой дивизии имени Дзержинского и пообещав как результат скорейшую смену политического курса в стране. Кроме того, неоднократно называл себя детективом Нэшем Бриджесом, работающим под прикрытием ряда зарубежных информационных агентств и потерявшим все соответствующие удостоверения в баре Дома журналистов..."

Мне было не до ментов - меня ждали любовь, жена, дети и полуостров Крым. Накануне отъезда на поезде, мной специально были куплены дорогие не китайские, а тайваньские кеды, и я чувствовал себя на пороге новой жизни. Крым благодаря хорошей карме и драгоценной жене стал мне второй родиной, которая за минувшие одиннадцать лет всё больше снимала с меня психозы родины настоящей.

На всю Ялту широко рекламировалось какое-то шоу сорока аллигаторов и одного крокодила-альбиноса.

Ты меня ждала и очень ругалась, что я не выходил на связь. Какое, на хер, спецзадание, у тебя дети или кто!? Даже дала мне по башке моим любимым кулаком - но не со злости, а от избытка чувств.

Ты всю нашу общую жизнь учила меня свободе. Я безумно люблю искать всяческую свободу - за просто так её не получишь, хоть она и во всём. Если тратить на этот поиск всё свое время - это сильно. Если ищут сразу и одновременно больше двух особей - это круче и быстрей. А если эти две особи - собственные термоядерные противоположности, ищущие свободу по следам безумных внесистемных взрывов - тогда вообще пиздец.

Вот так оно всё у нас и получилось. А потому что надо уметь держать себя в руках. Неслыханные слова рождаются самостоятельно. Кто пытается заменить Великого Мастера, хватаясь за его топор - вряд ли останется в дружбе со своей головой. Потому что спать надо поменьше, а думать - бессмысленно.

И так мы все вчетвером были реально счастливы. Мы сидели на берегу моря, наши дети строили замки на песке. Я рассказал тебе историю от Берса - про Будду Вайрочану, как он однажды по ряду причин пожелал родиться некрасивым.

- Мне недавно снился Санчес... Причём он знал, что он мёртвый... - сказала ты.

- Ясное дело, знал... Когда снился? С 10 на 11 июня?

- Не помню. Недавно.

- Ну, луна то полная была?

- Да, вроде... Ещё на следующий день толпа кришнаитов всё по набережной рассекала. Реально.

- Понятно... А Кащей тебе не снился?

- Нет.

- А Берс?

- Вроде, нет... Ещё какая-то говорящая собака... Французский бульдог...

- А... Это Берс и был... Слушай, а что это там за шоу с аллигаторами на набережной?

- Не знаю... Дети заинтересованности не изъявляли. Хрень какая-нибудь... Жалко мне что-то этих крокодилов.

Я закурил сигарету. А ты, оказывается, за период моего отсутствия рядом с тобой успела окончательно побороть никотиновую зависимость. Только каннабис - да и тот в мизерных дозах. Какое у тебя всё-таки здоровое сознание.

- Я понял, почему я тебя люблю, - сказал я, - Ты похожа на мою бабушку. Такая же красивая - длинная, мудрая и худая.

- А ты на моего дедушку, которому на войне ногу оторвало, - сказало ты, - Ну чего, страшно в Чечне?

- Да нет там ни хуя страшного, в этой Чечне. Я бы опять поехал.

- Без меня больше никогда. Ты это понял?

- Да не поеду я, больше. Чего я там не видал?

- Вот именно. Пиши лучше книжки.

- И киносценарии, вместе с тобой?

- Да. Может, хоть денег заплатят. А за фильм? Чего Зюзель с Берсом говорят?

- Да я и сам знаю, что всем нам заплатят, твари... За всё заплатят. Да куда они денутся?

- Ты только не злись больше. Хорошо?

- Да на кого?!

Кисунчик, любовь моя! Да я уже давным-давно понял, что любить львицу можно только на её условиях.

- Мама, папа, пошли купаться! - зовут нас сын и дочка.

И мы всем сверкающим семейством идём плавать в Чёрное море. Я представляю его наполненным кровью - и, на мулах и лошадях, по колено в крови, по этому кровавому морю едут ужасные тибетские демоны, с третьим глазом высшей мудрости во лбу, с огнемётами "Шмель" и гранатомётами "Муха". Готовые защитить нас от любых личных проекций невероятной и жестокой глупости - в которой всё живое инстинктивно и вечно барахтается.

Единственное, что может родить мужик - это артефакт культуры. Культ Ура - это поклонение Солнцу, если кто не в курсе. Сочинить книгу или фильм - и чтобы герой и мир был таким, каким это необходимо, с невозможно удаляющейся перспективой смешного бессмертия.

А вот прокатная судьба фильма "Внутренняя Ичкерия" так пока и не сложилась. Вернее, всё получилось, как только и могло произойти, с полным доверием к ещё не произошедшему. Как в недоделанном, дешёвом, арт-хаусном, но всё ж таки гениальном кино.

Нет, на телеке-то мы всё смонтировали, Зюзель, в одно рыло отстрелялся - не помню уже, как они его там назвали, продюсеры с пустыми глазами. Там всё вышло, как они хотели - про воинский дух, боевое братство и прочую ерунду. Странно, но в финале работы Зюзель даже не набил морду ни одному из копродюсеров, чтобы не задерживали наши кровные бабки - так что бабок настоящих мы так и не получили. Одни копейки, смешные какие-то.

Никогда не унывающий Берс вообще уехал в Амстердам - строить тамошний буддийский центр и окончательно отказаться от алкоголя и наркотиков. Действительно, где богеме это делать ещё, как не в Амстердаме?

Мы же вернулись из Крыма в Москву - каникулы закончились, начиналась дочкина школа. Куда и я ходил в восьмидесятые годы прошлого века - экспериментальная, академии наук.

Японцы очень рано приучают детей к горшку - отсюда и путь самурая, и чудовищно жестокие комиксы манга. Ты кормишь нашего сына грудью почти уже три года. Здоровый балбес, носится по двору, рубит всех пластмассовым мечом - а потом возвращается к тебе с командным криком "Мама! Сися!" Тут то ты сисю и достаёшь.

Мы с тобой сидим на скамейке. Перед нами огромный сталинский дом, напоминающий контурами тибетский дворец Потала. За спиной - стена следственного изолятора "Матросская тишина", где томятся люди с тёмной полосой в жизни. Нас это не волнует - мы свободны.

Значит, надо прорываться в космическую богему. Ей принадлежит искусство. В том числе искусство счастливой материальной жизни. Надо помочь Берсу и Зюзелю, и прорваться туда всем вместе. Можно уехать жить в Европу. Сказать тамошним обывателям правду - о главных и самых важных задачах современности. Научить других людей говорить правду. Чем больше в жизни комфорта - тем больше можно сделать. Но в начале пути по любому обеспечен дискомфорт - чем он больше, тем дальше полетишь, преобразуя статику в кинетику. Чем глубже ущелья - тем выше вершины. Нет, решено - уехать в Европу и жить то в Лондоне, то в Альпах, то в Каннах, а то и в Копенгагене. Или - вообще махнуть в Австралию. Посещать экзотические, но правильные места. Оградить себя и всех своих от животного мира, общаться с ним с позиции разума и силы. Не жрать, и не быть сожранным - и то, и то. Такова мудрость алмазных свиней из Текстильщиков и Кузьминок, с улиц Докукина, маршала Конева, Преображенки, Матросской тишины, Сокольников, Крыма и всех прочих точек бифуркации.

Когда документальный кинофильм "Внутренняя Ичкерия" был наконец смонтирован, в плёнке, для широкоэкранного показа - озвучили его ди-джей Транс и ряд классических немецких композиторов девятнадцатого века. Но все фестивали Европы тоже отвергли наш фильм, назвав его шовинистическим, как и наши. Наверное, из-за монологов накаченного полуголого Влада в краповом берете. Или доктора, который цитировал Наполеона и Хемингуэя. Или рассуждения других офицеров - про то, что любой отряд сплачивается кровью, а любой солдат рождается, чтобы умереть на поле боя. В Европе это, видать, не понравилось. Это в чеченской жизни-то отряда специальных ментов "Ярило" они нашли шовинизм? Вообще не понятно, что такое шовинизм в таком случае, как не обычные трагические последствия коррупции в высших эшелонах. Да, в фильме нет ни одного высказывания чеченца, и вообще нет никаких чеченцев, только жизнь отряда - потому что нам ведь не всё давали снимать. Нас охраняли со всех сторон на тяжёлой технике. А в результате втянули в засаду, на День Независимости России, хотя в лагере Ханкала был назначен зажигательный концерт.

В общем, так или иначе, но ваш непокорный слуга Архип решил подзавязать с бухлом и наркотой. Даже дал тантрический обет всем Ламам и Бодхисаттвам. Что такое этот обет - отдельная песня. Завяжу ль теперь бухать? С большой долей вероятности. То есть уже наверняка - если раньше не сдохну. Хотя, в общем, обет у меня нестрогий. Освобожу ли всех существ? Само собой. Да их никто и не пленял - кроме бессмертной игры сознания. Чем ещё заниматься? Да просто окончательно расслабиться.

Гадом буду, удачи - и кармапаченно. ТНЕ ЕND

август 1999-го - сентябрь 2007-го года об авторе: 0x01 graphic

Ухлин Дмитрий Юрьевич

Родился в 1971 году, в Москве, в семье беспартийных инженеров.

В 1989 году окончил экспериментальную школу при АПН СССР.

С 1992 по 1995 годы работал в еженедельнике "Московские новости" - корреспондент отделов "расследования" и "национальная политика", неоднократные командировки в "горячие точки", в том числе на Северный Кавказ (Чечня, Ингушетия, Осетия, Дагестан) и в Закавказье (Армения, Азербайджан) в 1992-96 гг, съёмки документального фильма в Чечне в 2000 году. Сотрудничал с радио "Свобода", журналами "Newsweek" (США), "Focus" (Германия) и др.

В 1993 году посетил с неофициальным визитом столицу Поднебесной, город Пекин.

В 1996 году поступил во ВГИК, сценарная мастерская Валентина Черныха.

1997 год - победитель всероссийского конкурса "Зеркало для молодых" альманаха "Киносценарии", председатель жюри Алексей Герман-старший - с полнометражным киносценарием "Макс-стрингер мёртв", о журналистах на чеченской войне (не реализован). Сценарий написан по авторскому рассказу "Снять нельзя воскресить", который в русскоязычном интернете за десять лет прочли тысячи читателей (дублирован на многих литературных сайтах, отмечен локальными конкурсными наградами).

С 1996 по 1998 год - сценарист телепередач "Национальный интерес" РТР, "Тема" ОРТ, "Куклы" НТВ и др.

С 1998 по 2000 год - обозреватель еженедельника "Общая газета", отдел "проблемы масс-медиа".

С 2001 года - автор сценариев разнообразных отечественных телесериалов.

С 2003 года - вступил в Гильдию сценаристов кино и телевидения (председатель Эдуард Володарский).

книга "ГАДОМ БУДУ чеченские хроники" является авторским дебютом в прозаическом жанре романа

141

____________________________________________________________

© Ухлин Дмитрий Юрьевич. Гадом буду

Origin: http://samlib.ru/u/uhlin_dmitrij_jurxewich/gadombudu.shtml

Создан: 01/07/2009, изменен: 01/07/2009, 685k

Роман: Юмор