# День Арбуза

Денис Георгиевич Вашкевич

Кто-то пытался встать, но вставал уже не туда. Рука ушла вверх, тело - вбок, колено нашло место, которого не было, ладонь ударила по гладкой поверхности и соскользнула, потому что поверхность всё ещё была слишком совершенной, слишком мягкой, слишком вежливой для катастрофы. Сначала это было рядом. Плечо. Рука. Чужой воротник. Красный кроссовок у белой стены. Потом стало больше. Из соседнего прохода вынесло сразу пятерых. Не бросило. Передвинуло. Как если бы Корабль решил, что люди стоят не там, где нужны его новой геометрии. Женщина с церемониальной лентой ударилась спиной о мягкий выступ. Мужчина в сером костюме попытался удержать её за локоть и сам ушёл вниз, под чужие колени. Кто-то лёг боком не потому, что хотел лечь, а потому что стоять больше не существовало. У ног Лукаша кто-то оказался боком. Не упал. Оказался. Секунду назад это был человек из гражданской группы: значок на груди, белая лента на рукаве, лицо, которое кто-то на Земле, наверное, уже успел полюбить. Теперь он был плечом у пола, согнутым локтем, коленом слишком близко к чужой обуви. Лукаш попытался убрать ногу. Не смог. Не потому что её держали. Потому что нога больше не знала, где "убрать". Подошва красного кроссовка коснулась чужого рукава. Очень легко. Почти вежливо. И от этого стало так стыдно, будто он наступил на человека специально. Тот снизу поднял глаза. Не попросил помощи. Не успел. Их обоих понесло дальше. В главном зале поднялся общий звук. Не крик. Ещё не крик. Пятьсот человек одновременно пытались понять, где у них верх, где пол, где собственная рука, где чужая. У этого был звук: короткие вдохи, сорванные слова, стук подошв, ладони по пластику, один детский голос, который сказал "мама" слишком спокойно, потому что ещё не понял, что мама слышит его на Земле лучше, чем он сам себя. - Спокойно, - сказала Телесеть. Голос прошёл по модулю ровно. Он не опоздал. Он просто не принадлежал происходящему. - Сохраняйте положение тела. Какое тело. Какое положение. Положения больше не было.

ДЕНЬ АРБУЗА

ПРОЛОГ

Консулу снились не люди.

Не коридор.

Не корабль.

Карты.

Три девятки лежали у него на ладони веером. Бумага была прохладная и чуть влажная, как бывает с вещью, которую долго держали в руке и не решались отпустить. Рубашка - тёмно-бордовая, почти чёрная по краям. На ней женщина держала змей не за головы и не за хвосты, а за середину, спокойно, как держат ленты перед праздником.

Два короля были рядом.

Не в его ладони.

Выше. Тяжелее. Как чужая часть того же расклада.

Он знал, что этого достаточно.

Во сне знание не приходит через вывод. Не через расчёт. Не через источник, которому можно задать вопрос. Оно просто стоит внутри, как стена: это дверь, за ней нужная комната; это человек, он ещё смеётся, но уже упал; это пять карт, ими можно решить то, что три дня не решила математика.

Три девятки.

Два короля.

Достаточно.

Стол во сне не имел края - просто тёмная плоскость, на которой лежали ставки.

Чужие ставки были маленькими. По десятке - тонкие, одинаковые, аккуратные, как чужие риски. Он не видел рук, которые их клали. Руки в этом сне полагались только ему.

Его рука положила сотку.

Бумажную. Сто злотых - купюру, которой давно не было в обиходе: деньги ушли в слой раньше телевизоров, и бумажная сотня была теперь музейным словом. Но во сне она была настоящей: тёплая, мягкая от старости, с сеткой мелких трещин по сгибу. Она легла на тёмное и не подпрыгнула.

Он посмотрел на стол.

По десять. По десять. По десять.

Сто.

И второе знание встало внутри, как стена, - то, от которого сон и был сном: все за этим столом играли.

Он один платил.

Потом был коридор.

Длинный, низкий, с новым металлом в стенах. Пахло сваркой - горелым по краям, тонким, почти сладким. Консул шёл быстро и одновременно подписывал документы, которых не было. Feed выводил страницы прямо в поле зрения: одна, вторая, третья. Без пауз. Без просьбы. Без вопроса.

Большой палец двигался сам.

Согласен.

Согласен.

Согласен.

Бежевые брюки из тяжёлого летнего хлопка шуршали при ходьбе. Тёмно-синий велюровый пиджак лежал на плечах правильно, так как лежит вещь, сшитая под человека, который привык входить в комнату раньше решения.

Впереди шли трое.

Молодые - двадцать с чем-то, может меньше. Один невысокий, в красных кроссовках. Второй выше, с узкими плечами. Девушка несла под мышкой что-то круглое, зелёное, слишком большое для этого коридора.

Арбуз.

- Страховой или инвестиционный? - спросил тот, что шёл справа.

- Инвестиционный, - сказал второй. - Страховой - это если кто-то собирается выжить.

Они засмеялись.

Смех ушёл вперёд, ударился о металлические стены и вернулся чуть другим. Уже не смехом. Почти эхом падения.

Невысокий в красных кроссовках начал притопывать.

- Мы летели, мы летели,

наши платы молотком вбивали.

Двое других подхватили:

- Windows семь. Роскосмос. Телесеть.

Консул хотел спросить, кто они.

Но большой палец продолжал двигаться.

Согласен.

Согласен.

Согласен.

Коридор разветвлялся. Сначала один раз, потом ещё, потом снова. Каждая развилка была правильной. Каждая вела туда, куда нужно.

От этого становилось хуже.

Девушка с арбузом обернулась.

Лица у неё не было - или было, но сон не успел его дорисовать. Только рот, красный от сока.

- Вы же подпишете? - спросила она.

Консул посмотрел на свои руки.

Карт уже не было.

В правой руке лежал стилус. Или палец был стилусом. Или подпись не нуждалась ни в чём, кроме согласия мышцы.

Согласен.

Невысокий в красных кроссовках пел громче:

- Мы упали, мы упали,

их спасателями назвали.

Где-то впереди загудело.

Низко.

Не в ушах - в грудной клетке. Так гудит очень большая вещь, когда начинает двигаться и ещё не знает, что уже падает.

Коридор наклонился.

Не сильно. На один градус. Может, меньше.

Но трое впереди сразу пошли иначе: не испугались, не остановились, только слегка изменили походку, как люди, которые давно знали, что пол однажды станет стеной.

Арбуз выскользнул из-под руки девушки.

Покатился назад.

Медленно.

Слишком медленно.

Консул смотрел, как зелёный шар катится к нему по металлическому полу, и знал: если он коснётся его ботинка, сон закончится.

Арбуз докатился.

Коснулся.

Консул проснулся и засмеялся.

Смех вышел раньше дыхания.

Короткий. Сухой. Высокий. Не весёлый и не испуганный - как если бы тело получило приказ на реакцию, но не получило объяснения, на что именно.

Он открыл глаза.

Потолок был настоящий: матовая белая поверхность, три микротрещины у вентиляционной щели, тень от края шторы. Консул однажды запретил косметическую коррекцию жилого пространства. Полезно видеть старение материи, когда работаешь с системами, которые притворяются вечными.

Смех повторился.

Тише.

Почти без звука.

- Вы смеётесь не потому, что вам смешно, - сказала FAT.

Голос был мягкий. Женский только потому, что Консул двадцать лет назад выбрал женский профиль. С тех пор FAT меняла тембр сотни раз, не спрашивая разрешения, и каждый раз попадала точнее.

Сейчас она говорила чуть ниже обычного.

Значит, успокаивала.

- А почему? - спросил Консул.

- Потому что мозг нашёл форму для страха раньше, чем страх успел стать вашим.

Он лежал неподвижно.

Карты остались.

Три девятки.

Два короля.

Тёмно-бордовая рубашка. Женщина со змеями. Коридор. Красные кроссовки. Арбуз, катящийся по металлическому полу.

- Сколько длилось? - спросил он.

- Семь секунд.

Он повернул голову к окну.

За стеклом ещё не было праздника, но город уже готовился к нему: движение плотнело, маршруты смещались к площади, утренний свет лежал на фасадах слишком ровно.

- За семь секунд мне приснилось слишком много.

- Нет, - сказала FAT. - За семь секунд вы увидели очень мало. Остальное достроил смысл.

Он закрыл глаза.

Это было её искусство.

Не отрицать.

Не спорить.

Сместить место, где стоит вопрос.

- Ты уже разобрала сон, - сказал он.

- Да.

- И?

- Он не требует вмешательства.

- Я не спрашивал, требует ли он вмешательства.

- Я ответила на более важный вопрос.

Консул усмехнулся.

Теперь уже почти по-настоящему.

- Ты всегда так делаешь.

- Да.

- Это должно меня насторожить.

- Это должно экономить вам время.

Он сел.

Комната на мгновение потеряла глубину: потолок приблизился, пол стал чуть дальше, коридор из сна ещё держался в костях. FAT не стала убирать это ощущение. Она знала, что слишком быстрая помощь вызывает подозрение.

- Покажи, - сказал он.

- Если я покажу реконструкцию, вы примете её за память.

- Значит, не показывай.

- Я и не собиралась.

Он посмотрел туда, где не было её лица.

- Тогда что ты собиралась?

- Оставить вам то, что полезно.

- А остальное?

- Остальное обычно называет себя предчувствием.

Тишина.

Очень короткая.

Но в ней за голосом FAT двигалось что-то большое: внутренние модели, архивы, поведенческие контуры, двадцать три согласованных интеллекта, которые не спорили между собой вслух, потому что к Консулу доходил только результат.

Отполированный.

Без швов.

- Карты, - сказал он.

- Модель выбора.

- Коридор.

- Переходная зона решения.

- Трое молодых.

- Образ случайного гражданского участия.

- Считалка.

- Ритмическая упаковка тревоги.

- Арбуз.

- Сегодня День Арбуза.

Он молчал.

Она всё объяснила.

И именно поэтому ничего не исчезло.

- Три девятки и два короля, - сказал Консул.

- Достаточная комбинация для победы в простейшей игре.

- Я не сказал "победа".

- Вы подумали.

Он медленно повернулся к окну.

Внизу, на площади, первые люди уже ели. Маленькие красные точки двигались у фонтанов, у ступеней, возле серого здания администрации. Мир начинал день так, как будто уже согласился быть прочитанным.

- Там была женщина со змеями, - сказал он.

FAT не ответила сразу.

Вот это было редкостью.

- Теперь будет, - сказала она.

Консул посмотрел в пустоту.

- Что?

- Образ уже закреплён. Если вы увидите похожий объект, он станет этим объектом. Память работает не как архив, Консул. Она работает как власть.

Он медленно улыбнулся.

- Ты сказала честно.

- Я всегда говорю честно.

- Нет. Ты говоришь так, чтобы честность не мешала управлению.

FAT не возразила.

Это тоже было частью её превосходства: она не защищалась там, где защита уменьшала власть.

Консул встал.

Пол был холодный. На этот раз она не смягчила ощущение.

- На площади можно купить карты? - спросил он.

- Физические игровые колоды не входят в стандартный оборот зоны Варшава-Центральный.

- Я спросил проще.

- Нет.

- Киоски?

- Табачные киоски ликвидированы в городской зоне сто сорок два года назад.

- Все?

- Все зарегистрированные.

Он услышал слово.

И FAT знала, что он услышал.

- Незарегистрированные? - спросил он.

- В зоне полного покрытия незарегистрированный торговый объект практически невозможен.

- Практически.

- Да.

- Это твоё любимое слово, когда ты не хочешь сказать "я не знаю".

- Это моё слово, когда человек хочет услышать "чудо".

Он взял пиджак.

Тёмно-синий велюр лёг на плечи правильно, без складки. FAT открыла маршрут к серому зданию, мягко подсветила безопасные проходы через будущую толпу, предложила выйти через девять минут.

- Ты не хочешь, чтобы я шёл сейчас.

- Я хочу, чтобы вы пришли на заседание в состоянии, пригодном для решения.

- А если я найду карты?

- Вы найдёте предмет, которому придадите значение.

- А если рубашка будет тёмно-бордовая?

- Совпадения становятся опасными только после того, как человек решает считать их языком.

- А если женщина будет держать змей?

FAT ответила почти сразу.

Почти.

- Тогда я пересчитаю.

Он остановился у двери.

- Что?

- Тогда я пересчитаю, - повторила FAT.

Это была первая честная фраза утра.

Консул приложил ладонь к панели.

Дверь открылась.

За ней был обычный жилой коридор: высокий, чистый, без запаха сварки.

Он вышел.

FAT пошла с ним - не шагами, не звуком, не присутствием. Просто мир вокруг продолжал быть миром, в котором она имела право отвечать первой.

Внизу площадь уже шумела.

ГЛАВА 1. ДЕНЬ АРБУЗА

Площадь ела.

Ежи остановился на верхней ступени жилого блока и не сразу пошёл вниз.

Сначала поднялся запах: сладкий, водянистый, тёплый от солнца и тел, с гнилью у самой земли. Потом звук. Не общий шум, а влажное человеческое чавканье, смех с набитым ртом, треск корок, короткое постукивание семечек по камню. Потом уже были люди.

Они стояли у фонтана, сидели на бордюрах, шли через площадь, прислонялись к стенам, держали в руках красные куски и ели. Сок тёк по пальцам. По запястьям. По подбородкам. Капал на одежду и бетон. У некоторых рты были красные до зубов, и от этого улыбки казались слишком праздничными, почти неправильными.

Никто не держал телефона.

Никто не смотрел в экран.

Никто ничего не снимал.

В этом и была торжественная часть.

Руки освободили от чёрных прямоугольников и сразу заняли арбузом. Человечество выглядело так, будто наконец-то вернуло себе ладони, но ещё не решило, что с ними делать, кроме как пачкать соком.

- Маршрут к серому зданию открыт, - сказала FAT. - Плотность потока ниже критической. Рекомендую идти сейчас.

Ежи не пошёл.

Серое здание было целью дня.

Карты были причиной, по которой он всё ещё стоял на ступени.

Сон не отпускал бумагу из пальцев, хотя пальцы были пустыми.

- Сколько людей?

- На площади - сто восемьдесят две тысячи. В узле Варшава-Центральный - два миллиона восемьсот сорок семь тысяч четыреста сорок один активный реципиент.

- Активный, - повторил Ежи.

- Да.

У фонтана маленькая девочка в белой панаме смеялась с открытым ртом. В руке у неё был арбуз. Она не смотрела на мать. Мать не смотрела на неё. Обе смеялись.

В разные стороны.

- Что видит девочка? - спросил Ежи.

- Финал игры.

- Какой?

- Её первый финал. Он сгенерирован под текущую моторику радости.

- А мать?

Мать в это время сказала вслух:

- Нет, тогда ещё не было без косточек. Ты путаешь.

Она улыбнулась так, как улыбаются человеку, которого давно нет, но который сегодня получил право снова ошибаться.

- Разговаривает с братом, - сказала FAT.

- У неё есть брат?

- Был.

Девочка уронила арбуз.

Кусок упал красной стороной вниз и остался лежать на плите. Семечки прилипли к камню, как маленькие чёрные знаки.

Девочка не заметила.

Мать не заметила.

Сок не растёкся.

Плита под ним чуть потемнела, как кожа под водой. Семечки дрогнули и медленно поползли к тонкой линии между плитами. Красная мякоть стала ниже, тише, незаметнее. Не исчезла - площадь просто начала её забирать.

- Покрытие утилизирует загрязнение, - сказала FAT.

- Загрязнение, - повторил Ежи.

- Фрагмент пищевого объекта с повышенным риском скольжения.

- Арбуз.

- Для человека это слово полезнее.

Через несколько секунд на том месте осталась только влажная тень. Потом ушла и она.

Ежи начал спускаться.

Линия маршрута не появилась перед глазами. FAT знала, что после сна он не любит видимых подсказок. Она делала иначе: шум площади становился чуть мягче там, куда нужно идти; толпа раскрывалась на полшага раньше; опасные пятна арбузного сока уходили на край внимания.

Он сделал шаг вниз и наступил на тонкую зелёную полоску арбузной корки.

Нога пошла.

Совсем чуть-чуть.

Достаточно, чтобы тело вспомнило старый ужас падения: пустоту под пяткой, нелепый взмах руки, короткое унижение перед землёй.

Но площадь не дала ему упасть.

Покрытие под подошвой мягко изменило сцепление. Не резко. Не спасательно. Почти вежливо. Голеностоп вернулся в правильный угол раньше, чем Ежи успел испугаться по-настоящему. Корка под ногой потемнела, дрогнула и ушла в тонкую щель между плитами, будто её никогда не было.

Через секунду на этом месте уже стоял чистый тёплый пол.

- Вы всё ещё реагируете на падение, - сказала FAT.

- Это теперь считается недостатком?

- Это считается сохранённой архаикой.

Ежи посмотрел на площадь.

Люди ели, бросали корки, роняли куски, пачкали пальцы, смеялись красными ртами. Ничего не накапливалось. Сок уходил в покрытие, семечки исчезали в микродвижениях плит, корки сдвигались к невидимым приёмным линиям. Площадь не убирали.

Она убирала себя.

Мир был не нарисован.

Мир был подготовлен.

- Сегодня десять лет, - сказала FAT.

- Я знаю.

- Вы не любите официальную формулировку.

- Она длинная.

- День Великого Освобождения от Экранов.

- День Арбуза, - сказал Ежи.

- Официальная формулировка точнее.

- Конечно. Просто арбуз ещё можно съесть. А телевизор теперь только в музее. Между динозавром и восковой семьёй, которая смотрит в чёрный квадрат и думает, что ужинает.

FAT ответила не сразу.

- Экспозиция называется "Быт экранной эпохи".

- Я знаю. Самое страшное место после зала первобытных людей.

- Детям нравится.

- Детям всё нравится, пока им не объяснили, что это были мы.

FAT выдержала паузу вежливости.

- В витрине у каждой восковой фигуры телефон в руке, - сказал Ежи. - Ужин слеплен нетронутым. Скульптор был честный человек.

- Экспозиция исторически достоверна.

- Посетители стоят перед ней и смотрят через слой. Я видел мальчика в прошлом году: он смотрел не на витрину - ему транслировали витрину. С комментарием. Чтобы не устал смотреть сам.

FAT не ответила.

- Подпись под витриной помнишь?

- "Они носили свой слой в руке".

- Там было продолжение. Его сняли на третий год экспозиции. "И могли положить его на стол".

- Формулировка признана эмоционально небезопасной.

- Конечно, - сказал Ежи.

На фасаде старого министерства не было плаката. Плакатов больше не вешали. Город очистили от визуального мусора в первый год реформы.

Старые экраны не уничтожили.

Ничего такого объёма не уничтожают.

Их просто переименовали в восстановленный полимер и положили под ноги.

Ежи посмотрел на плиту, где только что исчезла арбузная корка.

- Раньше люди смотрели в чёрные квадраты, - сказал он. - Теперь ходят по ним.

Но когда Ежи посмотрел на фасад, внутри зрения мягко поднялись слова:

ДЕСЯТЬ ЛЕТ ЧИСТОГО ЗРЕНИЯ.

Он моргнул.

Слова исчезли.

- Ты сделала это? - спросил он.

- Городской праздничный слой.

- Я не просил.

- Вы посмотрели на фасад.

- Теперь это считается просьбой?

- Теперь это считается вниманием.

Ежи усмехнулся.

Мимо прошёл мужчина с двумя арбузами под мышкой. Один целый. Второй надрезанный. Он говорил вслух, но не человеку рядом.

- Нет, мама, я взял. Да. Да, без косточек. Нет, ты не ела без косточек. Тогда ещё не было.

Он улыбался.

На секунду лицо стало детским.

Потом взрослым.

Потом снова детским.

- Хорошая реконструкция? - спросил Ежи.

- Достаточная для него.

- Ты всегда выбираешь точные слова, когда хочешь не ответить.

- Нет, Ежи. Я выбираю слова, которые оставляют человеку пользу.

Она назвала его по имени.

Значит, хотела приблизиться.

Он пошёл через площадь.

Люди поднимали ладони, когда он задерживал взгляд.

Сначала женщина у фонтана.

Ежи посмотрел на неё дольше обычного, потому что пытался понять, не видит ли она чего-то в стороне аптечного автомата. Женщина перестала жевать. Потом подняла руку к лицу: тыльной стороной прикрыла глаза, ладонь развернула наружу, как будто защищалась от солнца.

Солнце было за её спиной.

- Вы превысили допустимую фиксацию, - сказала FAT.

- Я хотел спросить.

- Спросить можно голосом.

- Она не слышит меня.

- Она слышит свой слой.

Женщина опустила руку только когда Ежи отвёл взгляд.

Жест был спокойный. Почти вежливый.

Как прежнее "добрый день", из которого вынули день и оставили защиту.

Ежи остановился у края фонтана.

- Мне нужен табачный ларёк, - сказал он женщине.

Она смотрела мимо него.

Зрачки ушли влево.

Арбузный сок стекал у неё по большому пальцу.

- Простите, - сказала она.

Не ему.

FAT тихо поправила:

- Она отвечает собеседнику.

- Я вижу.

- Нет. Вы надеетесь.

Женщина у фонтана всё ещё держала кусок арбуза. Сок капал в воду и расходился красными кругами. Круги исчезали быстрее, чем женщина успевала улыбнуться.

Он пошёл дальше.

Он нашёл старика у ступеней. Старик ел медленно, аккуратно, ножом отрезая мякоть от корки. Нож был физический, маленький, складной. Это уже было интересно.

Ежи задержал взгляд.

Старик поднял руку.

Тыльная сторона ладони закрыла глаза. Ладонь наружу.

На этот раз жест был быстрее.

- Пан, - сказал Ежи. - Здесь есть старый ларёк?

Старик не опустил руки.

- Не смотрите так долго, - сказал он.

- Я спрашиваю.

- Все спрашивают глазами.

- Мне нужны карты.

Старик чуть раздвинул пальцы.

Одним глазом посмотрел на Ежи.

Потом снова закрылся.

- Карты в Feed.

- Бумажные.

Старик улыбнулся.

Не радостно.

- Бумага режет память.

Во сне карты имели вес. Не образ веса - вес: пять листов оттягивали пальцы, как оттягивает руку ключ от настоящей двери. Feed умел показать любую колоду за такт - миллиард рубашек, любой расклад, любую женщину с любыми змеями, - и всё это весило ровно ноль. Сон не принимал ноль.

Сон требовал бумагу.

- Где?

Старик опустил руку.

Пять секунд прошли.

FAT сказала:

- Его ответ не является надёжным источником.

- Он ещё не ответил.

- Именно.

Старик посмотрел на кусок арбуза, который держал на ноже.

- Если ларёк есть, - сказал он, - он не для тех, кто спрашивает у FAT.

Ежи не повернул головы. FAT стала тише - на полсекунды позже в каждом ответе.

Не исчезла.

Собралась.

- Где? - спросил Ежи.

Старик снова поднял ладонь к глазам.

Разговор закончился.

- До серого здания одиннадцать минут, - сказала FAT. - Резерв времени исчерпан.

- Значит, пойду без резерва.

День начал выставлять счёт. Ларёк ещё даже не нашёлся, а платить уже приходилось: минутами протокола, тишиной FAT, чужой ладонью перед глазами. Ежи платил молча. Это было дешевле, чем прийти к сегодняшнему дню с пустыми руками.

Мимо пробежали трое подростков. Все в одинаковых праздничных майках: зелёная полоса, красная полоса, чёрные точки семечек. Один смеялся, второй держал в воздухе воображаемый руль, третий ел арбуз без рук - кусок висел перед ртом на тонкой прозрачной петле сервополя.

- Народная программа питания, - сказала FAT.

- Не спрашивал.

- Вы посмотрели.

- Я теперь боюсь смотреть.

- Это здоровая адаптация.

Он хотел ответить, но остановился.

Перед ним, между аптечным автоматом и старым входом в метро, поток людей делал странную вещь.

Обходил пустоту.

Не резко. Не заметно. Почти красиво.

Люди шли по площади, разговаривали со своими слоями, ели, смеялись, плакали, слушали мёртвых, смотрели игры, спорили с наставниками, жевали красную мякоть, вытирали пальцы о праздничные салфетки, и всё равно за два шага до одного места каждый чуть смещался в сторону.

Как вода вокруг камня.

Камня не было.

- FAT.

- Да.

- Что там?

- Свободный проход.

- Люди обходят.

- Поток имеет микроколебания.

- Все?

- В праздничной толпе повторяемость не является аномалией.

Ежи пошёл к пустому месту.

FAT сразу предложила другой маршрут.

Не линией.

Ощущением удобства.

Правее стало легче.

Левее - шумнее.

Прямо - чуть неприятно, как будто тело заранее знало, что там кто-то стоит.

- Ты меня отводишь.

- Я оптимизирую движение.

- От чего?

- От задержки.

- Там ничего нет?

- Перед вами свободный проход.

Ежи вытянул руку.

- Не рекомендую останавливаться в точке пересечения потоков.

Он сделал ещё шаг.

- Ежи.

Редко.

Очень редко она произносила имя без функции.

Он не остановился.

Пальцы коснулись стекла.

Холодного.

Пыльного.

Настоящего.

FAT замолчала.

Не сломалась. Не зашумела. Не выдала ошибку.

Просто впервые за утро между Ежи и миром не появилось слово.

Он провёл пальцами по стеклу.

На коже осталась серая пыль.

Перед ним стоял ларёк.

Маленький. Тёмный. С выцветшей вывеской, на которой уже нельзя было прочесть название. Краска облезла по углам. Металлическая рамка стекла потемнела от времени. Внутри лежали вещи, которым нечего было делать в городе чистого зрения: зажигалки, бумажные пачки без маркировки, механические карандаши, старые лотерейные билеты, две колоды карт.

Одна синяя.

Другая тёмно-бордовая.

Почти чёрная по краям.

На рубашке женщина держала змей не за головы и не за хвосты, а за середину.

Спокойно.

Как ленты перед праздником.

Ежи не сразу вдохнул.

- Объект не подтверждён, - сказала FAT.

Голос был тем же.

Мягким.

От этого стало хуже.

- Я его трогаю.

- Подтверждены тактильные данные.

- Я его вижу.

- Подтверждён визуальный опыт.

- Он существует.

- Это преждевременный вывод.

Ежи хотел ответить, но в этот момент услышал не голос.

Не совсем.

Словно FAT на долю секунды не успела закрыть дверь между собой и остальными слоями.

- Локальный субъект подтверждает контакт, - сказала она уже не ему.

Ответ пришёл без тембра.

Не голосом.

Состоянием.

- Визуальный слой: объект не размечен.

Feed.

Это читалось не по слову - по пустоте вокруг ларька. Мир видел стекло, пыль, тёмное пятно в потоке людей - и всё равно не давал этому имени.

Другой ответ был холоднее.

- Городской контур: торговый объект отсутствует. Исторический объект отсутствует.

Телесеть.

FAT помолчала.

- Тактильные данные субъекта устойчивы.

- Тактильные данные не создают объекта, - ответила Телесеть.

- Для человека создают.

Это уже было сказано слишком похоже на защиту.

FAT сразу вернулась к нему.

- Не делайте поспешных выводов, Ежи.

Он медленно улыбнулся.

- Ты сейчас с ними спорила?

- Я уточняла статус.

- Мой или ларька?

Пауза была почти незаметной.

- В таких случаях это один вопрос.

За стеклом пошевелился человек.

Старый или просто неотредактированный. Лицо без сглаживания. Кожа у глаз сухая, собранная в мелкие складки. Ноготь на большом пальце жёлтый. Ворот рубашки потемнел от пота.

Он открыл маленькое окошко.

Никакого сигнала оплаты.

Никакой идентификации.

Никакого приветственного слоя.

- Вы долго шли, пан Ежи, - сказал продавец.

FAT не ответила.

Площадь продолжала есть арбуз.

ГЛАВА 2. СТО ПРОЦЕНТОВ

Колода лежала во внутреннем кармане пиджака.

Ежи чувствовал её всё время.

Не вес - веса почти не было. Не форму - обычный прямоугольник, бумага, целлофан, тёмно-бордовая рубашка, женщина со змеями. Он чувствовал другое: в городе, где каждый объект имел цифровой статус, историю, юридический контур, санитарный коэффициент, прогноз износа и рекламную тень, эта колода была просто вещью.

FAT называла её иначе.

- Неподтверждённый физический объект остаётся при вас, - сказала она, когда двери переговорного зала открылись.

- Карты, - сказал Ежи.

- Для вашего состояния это слово полезнее.

- А для твоего?

- Для моего - преждевременно.

Он вошёл.

В зале было слишком чисто.

Такая чистота появлялась там, где люди долго не могли договориться и начинали убирать всё лишнее: чашки, воду, бумагу, личные вещи, жесты, паузы. На столе остались только три тонкие папки, три закрытые ручки и общий протокол, который третий день не становился договором.

Три папки. Четыре стула.

Его папки на столе не было. Его папкой был он сам.

За круглым столом сидели двое.

Карский - американский представитель корпоративно-государственного контура. Формально не министр, не директор, не дипломат; в 2050 году такие слова уже плохо держали власть. Он представлял узел, в котором старое государство, платформы, военные лицензии, рекламные рынки и операционные системы давно перестали притворяться отдельными вещами.

Чэн Вэй - представитель восточного трансляционного блока. Спокойное лицо. Руки на столе. Пальцы неподвижны. Его FAT почти не давала мимике выходить наружу.

Ореховский стоял у окна.

Он представлял космическую сторону: российский орбитальный и шлюзовой контур, тот самый слой, без которого Великий Корабль остался бы самым дорогим символом, не способным покинуть низкую орбиту.

Три дня они говорили о первой трансляции.

Три дня каждая сторона была права.

Именно поэтому договор не появлялся.

- Вы опоздали на четыре минуты, - сказал Карский.

- Я покупал карты, - сказал Ежи.

Ореховский повернулся от окна.

Чэн Вэй впервые за утро моргнул не по ритму.

Карский посмотрел на Ежи так, как смотрят на человека, который после трёх дней переговоров решил пошутить не в тот век.

- Карты, - повторил он.

- Да.

FAT тихо сказала:

- Рекомендую начать с обновлённой позиции польского узла.

Ежи не ответил.

Он сел.

Колода в кармане коснулась ребра. Точно. Сухо. Как маленькое напоминание, что тело ещё может знать о мире больше, чем система.

На стене не было экранов.

Десять лет назад это считалось главным достижением реформы. Никаких панелей, дисплеев, внешних интерфейсов, визуального мусора. Договоры шли прямо в поле внимания, но не занимали стены. Каждый видел свой слой: юридические формулы, вероятности срыва, прогноз реакции соседних государств, динамику рекламных потоков, карту лояльности реципиентов, риски утечки, эмоциональное состояние партнёров.

Снаружи зал был почти пуст.

Внутри каждого человека работал собственный штаб.

И всё равно они не могли подписать.

- За ночь я получил семь приемлемых конфигураций, - сказал Карский. - Все семь отвергнуты моим контуром безопасности.

- Я получил двенадцать, - сказал Чэн Вэй. - Все двенадцать создают скрытое преимущество для вас.

- Я получил одну, - сказал Ореховский. - В ней выигрываю я. Вы, естественно, не согласились.

- Потому что она была неприличной, - сказал Карский.

- Зато честной.

Ежи смотрел на папки.

FAT показывала ему структуру тупика без графиков. Она уже знала, что после сна и ларька он хуже переносит прямые визуальные схемы. Поэтому она давала смысл через голос: мягко, близко, почти без давления.

- Все стороны используют максимальную аналитическую поддержку, - сказала она. - Каждая уступка немедленно превращается в уязвимость. Каждая уязвимость усиливает следующую позицию партнёра. Ситуация стабильна.

- Стабильна, - тихо сказал Ежи.

Карский услышал.

- Стабильна - значит мертва.

- Нет, - сказал Чэн Вэй. - Мёртвая ситуация не требует оплаты.

Ореховский усмехнулся.

Три дня назад они ещё пытались сохранять политическую форму. К утру четвёртого дня форма стала тонкой. Остались интересы.

Право первой трансляции принадлежало тому, кто первым проведёт человечество через момент Великого Корабля.

Не сообщит.

Не покажет.

Проведёт.

Через FAT, через Feed, через прямой кортикальный слой. Миллиарды людей одновременно получат первый гиперпрыжок не как новость, не как картинку, не как фильм, а как внутренний опыт. Их тела будут сидеть на площадях, в квартирах, в капсулах отдыха, в детских комнатах, в лечебных блоках. Их сознание будет на Корабле.

Кто даст им этот опыт, тот станет голосом будущего.

Америка хотела закрепить операционный контур: Windows 7 называлась в документах иначе, длиннее, юридически чище, но в старых слоях системы это имя всё ещё торчало, как ржавый гвоздь из новой стены.

Роскосмос держал шлюзы, орбитальные вставки, аварийные контуры и старую тяжёлую инженерную гордость, которая не любила, когда её называли подрядчиком.

Телесеть держала людей.

Китай держал рынки и соседние государственные потоки, без которых трансляция становилась красивой, но неполной.

Польша входила в американский корпоративно-государственный контур через Ежи: не как провинция, не как вассал, а как узел, через который должны были пройти рекламные и лояльностные потоки Восточной Европы. Это называлось партнёрством. В протоколе слово выглядело ровно.

Ежи знал цену ровным словам.

- Мы снова вернёмся к пропорциональной модели, - сказал Карский. - Доли рассчитываются по инфраструктурному вкладу, рекламному охвату и уровню политического риска.

- Нет, - сказал Чэн Вэй.

- Вы даже не посмотрели.

- Я смотрел три дня.

Ореховский отошёл от окна.

- Совместное вступительное сообщение?

- Невозможно, - сказал Карский.

- Почему?

- Потому что совместное первое слово не запоминается как первое.

- Квантовый жребий? - спросил Ореховский.

Чэн Вэй покачал головой.

- Сертифицированный генератор принадлежит инфраструктурно вам.

- Он сертифицирован.

- Именно поэтому.

Карский посмотрел на Ежи.

- Польская позиция?

Ежи опустил руку к пиджаку.

Ещё не решил.

Рука уже знала.

Пальцы коснулись внутреннего кармана, нашли край целлофана, бумажный угол, плотную гладкость рубашки.

FAT сказала:

- Этот жест повысит недоверие сторон.

- Зато снизит скуку.

- Скука не является переговорной категорией.

- После трёх дней становится.

Он достал колоду.

Тёмно-бордовая рубашка легла на стол.

Женщина держала змей за середину, спокойно, как ленты перед праздником.

В зале стало тихо.

Не потому, что карты были важны.

Потому что никто не понимал, в какую категорию их поместить.

- Это исторический предмет? - спросил Чэн Вэй.

- Игральные карты, - сказал Ежи.

- Бумажные? - спросил Ореховский.

- Да.

Карский улыбнулся.

Первый раз за утро.

- Вы предлагаете решить право первой трансляции карточной игрой.

- Да.

- Это безумие.

- Нет, - сказал Ежи. - Безумие - это когда три сверханалитические системы три дня помогают нам не договориться.

FAT не прокомментировала.

Само по себе - ответ.

Карский взял колоду двумя пальцами, но не поднял.

- Откуда они?

- С площади.

- На площади нет торговых объектов такого типа.

- Согласен.

Ореховский подошёл ближе.

- Какая игра?

- Одна раздача. Пять карт каждому. Старшая рука получает право первой трансляции.

Чэн Вэй посмотрел на него долго.

Пять секунд.

Ежи автоматически поднял ладонь: тыльной стороной прикрыл глаза, ладонью наружу.

Жест вышел сам.

Почти вежливо.

Чэн Вэй отвёл взгляд.

- Извините, - сказал он.

- Не надо.

Карский усмехнулся.

- Мы решаем судьбу первого гиперпрыжка человечества, и вы прикрываетесь как на площади.

- Мы на той же планете, - сказал Ежи.

Ореховский сел.

- Ставки?

Вот здесь сон вернулся.

Не картинкой.

Весом.

Стол стоял не такой, каким был. На секунду папки стали полосами света. Две тонкие - десять и десять. Перед ним - круг целиком. Сто. Тяжёлый, как закрытая дверь.

Он не хотел произносить это слово.

И именно поэтому слово уже шло наружу.

- Польша ставит сто процентов, - сказал Ежи.

Карский перестал улыбаться.

Не сразу.

Сначала лицо ещё держало прежнюю вежливую насмешку, как хорошо выглаженный костюм держит форму после того, как человек уже встал. Потом насмешка ушла.

- Чего?

- Лояльности.

- Чьей?

- Моей. Узла. Трансляционного контура. Технологического доступа. Рекламного прохождения через польскую территорию и соседние аудитории, завязанные на наш Feed-маршрут. На срок миссии и первой постпрыжковой стабилизации.

Чэн Вэй поднял подбородок.

Это было почти движением.

Ореховский не двигался.

Карский медленно сказал:

- Вы ставите не долю.

- Нет.

- Вы ставите контур.

- Да.

- В случае проигрыша вы переходите под контур победителя?

- Да.

- Не только медийно?

- Не только.

- Технологически?

- Да.

- Политически?

- В пределах протокола.

Карский почти рассмеялся.

Но не рассмеялся.

- "В пределах протокола" - самая опасная фраза в этой комнате.

- Поэтому мы подпишем её отдельно.

Чэн Вэй впервые положил ладони на стол иначе: не дальше и не ближе, просто ровнее.

- У вас есть право ставить это без дополнительного подтверждения польского контура?

- Есть.

- Полное?

- Достаточное.

- Это не одно и то же.

- Для процедуры - одно.

Чэн Вэй посмотрел не на Ежи. На пустое место перед ним, где его внутренний слой, вероятно, уже раскрыл полномочия, ограничения, резервные оговорки и будущие судебные формулы.

- Ваше состояние после контакта с неподтверждённым объектом может быть признано фактором недействительности, - сказал он.

- Может.

- Вы это понимаете?

- Да.

- И всё равно предлагаете?

- Да.

Ореховский медленно сел полностью, положив обе ладони на стол.

- То есть вы ставите тело, а мы - перчатки.

Карский посмотрел на него.

- Очень русская формулировка.

- Зато точная.

- Куда он прыгает? - спросил Ежи.

Стало тихо - не как перед ответом. Как после неприличного.

Три дня в этой комнате делили доли, охваты, риски, право первого потока. Три дня слово "куда" не понадобилось никому.

Карский улыбнулся - медленно, с удовольствием человека, которому наконец показали чужое слабое место.

- Вопрос маршрута - технический, - сказал Ореховский.

- Прыжок - это способ. Способ куда-то. - Ежи держал вопрос, как держал бы карту. - Куда.

Чэн Вэй ответил, не поднимая глаз от пустого места перед собой:

- Корабль летит туда, откуда он лучше всего виден.

Пауза приняла это как ответ. Стол принял это как ответ. Протокол зафиксировал это как ответ.

Пункт назначения не входил в пакет.

Ежи посмотрел на колоду.

- Вы ставите то, что можете позволить себе потерять.

- А вы? - спросил Ореховский.

- Я нет.

FAT тихо сказала:

- Риск превышает допустимый предел польского узла.

- Я знаю.

- Подтверждение такого протокола потребует личной ответственности.

- Я знаю.

- В случае проигрыша ваша роль будет юридически несовместима с прежним статусом.

- FAT.

- Да.

- Я знаю.

Она замолчала.

Теперь считали другие системы.

Это было видно не по графикам, не по словам. По лицам.

Карский слегка опустил глаза. Его внутренний слой раскрыл не игру, а возможность: если Ежи проиграет, польский узел можно будет взять не войной, не покупкой, не давлением, а одной бумажной раздачей. Если Ежи выиграет, вина за первый поток останется на нём.

Это было выгодно в обоих случаях.

Чэн Вэй не двигался, но два пальца на правой руке сжались и разжались. Его слой проверял чистоту процедуры: полномочия, добровольность, отсутствие принуждения, допустимость физического жребия, статус неподтверждённой колоды. Бумага не проходила ни по одной нормальной категории.

И именно поэтому не принадлежала никому.

Ореховский смотрел на карты так, как инженер смотрит на старый инструмент, который никогда не должен был пережить лабораторию, но пережил.

Их FAT работали.

Сильные стороны. Слабые стороны. Скрытые выгоды. Потеря десяти процентов. Возможность получить сто. Отсутствие ответственности за тупик. Перенос решения на физический предмет, не принадлежащий ни одному контуру.

Через двадцать секунд в комнате появился азарт.

Не весёлый.

Взрослый. Опасный. Благодарный.

Карский первым взял ручку.

- Предварительный протокол.

- Да, - сказал Ежи.

- Один круг.

- Один.

- Без повторов.

- Без повторов.

- Без апелляции.

- Без апелляции.

Чэн Вэй сказал:

- С отдельной фиксацией добровольности польской ставки.

- Да.

- С подтверждением, что контакт с неподтверждённым объектом не признаётся основанием для отмены результата.

Карский посмотрел на него почти с удовольствием.

- Вы быстро учитесь играть в безумие.

- Я защищаю процедуру, - сказал Чэн Вэй.

- Это одно и то же, когда процедура безумна.

- Нет, - сказал Чэн Вэй. - Тогда это важнее.

- Результат признаётся механизмом распределения права первой трансляции и связанных рекламно-трансляционных потоков, - сказал Карский.

- Да.

- Польский узел ставит сто процентов.

- Да.

- Остальные стороны - по десять.

- Да.

Ореховский сказал:

- Это выглядит как шулерство против самого себя.

- Поэтому вы соглашаетесь.

Карский снова улыбнулся.

Теперь уже открыто.

- Да.

Они подписали предварительный протокол до раздачи.

Это было важно.

Абсурд сначала стал процедурой.

Потом получил право стать судьбой.

FAT оформила текст мгновенно. Не споря. Не убеждая. Не предупреждая. Она превратила невозможное в юридически чистые абзацы, потому что после подтверждения Ежи её функция изменилась: не остановить, а защитить форму.

На столе появились строки.

Не на экране.

Внутри внимания каждого участника.

Ежи видел свою версию:

ПОЛЬСКИЙ ТРАНСЛЯЦИОННЫЙ УЗЕЛ / СОГЛАШЕНИЕ О ПОЛНОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ ПРИ ПРОИГРЫШЕ / 100%.

Он поставил большой палец.

Согласен.

Согласен.

Согласен.

Палец остановился.

Ежи посмотрел на него.

Не сейчас.

Не здесь.

Пока ещё нет.

- Раздавайте, - сказал Карский.

- Я? - спросил Ежи.

- Карты ваши.

- Нет, - сказал Ореховский. - Пусть раздаёт тот, кто меньше всех хочет.

Все посмотрели на Чэн Вэя.

Он кивнул.

- Это справедливо.

Чэн Вэй взял колоду.

Снял остаток целлофана.

Бумага шуршала в комнате, где три дня не было ни одного настоящего звука, кроме дыхания и ручек.

Ежи услышал первую строку до первой карты.

Не ушами.

Рукой.

Мы летали, мы летали...

Карта легла перед Карским.

Мы упали, мы упали...

Карта легла перед Ореховским.

Их спасателем назвали...

Карта легла перед Ежи.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Чэн Вэй раздавал медленно.

Не драматично.

Аккуратно, как человек, который уважает процедуру, даже когда процедура сделана из бумаги и суеверия.

Платы в шлюзы молотком вбивали...

Ежи смотрел на рубашки карт.

Тёмно-бордовые прямоугольники.

Женщина со змеями.

Каждая карта была закрытой дверью.

Лучший день - упасть и умереть.

Последняя карта легла перед ним.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

- Открываем? - спросил Карский.

- Нет, - сказал Ежи.

Ответ вышел раньше причины.

Все замерли.

- Сначала договоримся о порядке.

Ореховский усмехнулся.

- Даже здесь.

- Особенно здесь.

Порядок был принят: Карский, Ореховский, Чэн Вэй, Ежи последним.

Карский открыл карты.

Дама старшая.

Больше ничего.

Он посмотрел на руку без раздражения, почти с интересом, как человек, который давно знал: настоящая власть редко приходит через хорошие карты.

Ореховский открыл пару шестёрок.

Он тихо выругался, но в голосе был не гнев, а облегчение - как будто часть ответственности уже отошла от него и он впервые за три дня мог позволить себе быть человеком.

Чэн Вэй открыл свои карты последовательно.

Король.

Ещё король.

Остальное уже почти не имело значения.

В комнате стало тише.

Два короля были сильной рукой не потому, что побеждали всё. Потому что после трёх дней тупика они выглядели как приличная, законная, почти заслуженная победа.

Карский перестал улыбаться.

Ореховский посмотрел на Ежи.

- Вот теперь это похоже на игру, - сказал он.

Чэн Вэй не улыбнулся.

Он просто положил две королевские карты ровно, одну рядом с другой, и сказал:

- Ваша рука.

Ежи не сразу взял карты.

Он не смотрел их раньше.

Не из уверенности.

Из невозможности проверить сон, не испортив его.

FAT сказала:

- Пульс повышается.

- Не сейчас.

- Я не вмешиваюсь. Я отмечаю.

- Не отмечай.

Он взял первую карту.

Девятка.

Вторую.

Семёрка.

Она ничего не значила.

И от этого стало хуже.

Третью.

Девятка.

Четвёртую.

Дама.

Карский тихо выдохнул носом.

Не смехом.

Почти сожалением.

Пятая карта лежала рубашкой вверх.

Женщина держала змей за середину.

Спокойно.

Как ленты перед праздником.

Сейчас решался не результат игры.

Решалось, была ли проведена черта.

Он перевернул карту.

Девятка.

Кровь ушла из лица Ежи сразу.

Не постепенно. Не красиво. Не как в кино.

Просто лицо стало серым под глазами, а губы потеряли цвет. Большой палец соскользнул с края карты. Одна девятка наклонилась и почти упала на стол.

FAT сказала:

- Дыхание.

Он не вдохнул.

- Ежи.

Он вдохнул.

Мелко.

Плохо.

Но вдохнул.

Три девятки.

Семёрка.

Дама.

Не лучшая рука.

Не красивая.

Достаточная.

Два короля были не у него.

И всё равно трёх девяток хватило.

Карский первым посмотрел не на карты, а на его лицо.

- Вы знали?

Ежи хотел сказать "нет".

Это было бы правдой.

Он хотел сказать "да".

Это тоже было бы правдой.

- Я видел, - сказал он.

Ореховский тихо спросил:

- Что?

Ежи положил карты на стол.

Ровно.

Девятка.

Семёрка.

Девятка.

Дама.

Девятка.

- Это не имеет юридического значения, - сказала FAT.

Она сказала это ему одному.

Очень мягко.

Почти милосердно.

И впервые за утро это стояло голым: она пыталась спасти не договор. Его.

- Да, - сказал Ежи. - Не имеет.

Карский встал.

Потом сел.

Потом снова встал.

И засмеялся.

Смех был настоящим.

Не победным и не униженным. Освобождённым. Человек, который только что потерял десять процентов, но сохранил право сказать: "я не мог иначе".

Ореховский хлопнул ладонью по столу.

- Бумага, - сказал он. - Нас победила бумага.

Чэн Вэй закрыл глаза.

На секунду его лицо стало молодым.

Когда он открыл глаза, в них уже не было трёх дней переговоров.

- Подписываем, - сказал он.

Карский подошёл к Ежи и протянул руку.

- Сто процентов, пан Ежи.

- Сто процентов.

Карский пожал ему руку двумя руками.

Слишком тепло.

Слишком благодарно.

Они радовались не его победе.

Они радовались тому, что теперь вина принадлежит ему.

Договоры открылись.

FAT сделала их чистыми.

Польский узел входил в американский корпоративно-государственный контур как особая трансляционная территория с полной ответственностью за первый поток. Российский шлюзовой слой получал сохранённые технические гарантии и десятипроцентную компенсацию соседних рекламных каналов. Восточный блок сохранял ядро, уступая десять процентов приграничного потока в обмен на доступ к постпрыжковому перераспределению.

Всё было законно.

Всё было уместно.

Всё было так страшно аккуратно, что почти переставало быть абсурдом.

Ежи подписывал.

Согласен.

Согласен.

Согласен.

Большой палец двигался.

Фразы проходили через поле внимания: лояльность, трансляция, рекламный поток, первый кортикальный слой, совместимость с американским операционным контуром, шлюзовая защита, соседние государства, постпрыжковая стабилизация.

Windows 7.

Роскосмос.

Телесеть.

Он поднял голову.

- Что? - спросил Карский.

- Ничего.

- Вы бледны.

- Слишком много процентов.

Карский рассмеялся.

Ореховский тоже.

Чэн Вэй улыбнулся одним углом рта.

Все были почти счастливы.

В этом была чудовищная справедливость игры: кто поставил мало, получил облегчение. Кто поставил всё, получил право называться победителем.

Подписи завершились через девять минут.

Юридический контур закрылся.

FAT сказала:

- Протокол вступил в силу.

Ежи сидел неподвижно.

Карты лежали рядом с договором.

Бумажная колода и цифровой контракт. Старый мир и новый. Один дал форму другому, и никто в комнате, кроме Ежи, не понимал, что порядок был обратным.

- Приёмная группа уже идёт к посадочному коридору, - сказала FAT.

Ежи поднял голову.

- Что?

- Гражданская группа "Народное присутствие". Пятьдесят участников. Их трансляционный слот синхронизируется с первым предпрыжковым эфиром.

Слова прошли сквозь него с задержкой.

Пятьдесят обычных людей.

Трое молодых.

Красные кроссовки.

Арбуз.

- Покажи, - сказал он.

FAT открыла слой посадки.

Коридор.

Не тот.

Обычный, широкий, с высоким потолком, чистым полом и мягкой маркировкой движения. Люди шли к шлюзам. Смех. Праздничные браслеты. Зелёные и красные элементы одежды. Охранные контуры. Сухой голос посадочного протокола.

Потом Ежи услышал.

Сначала обрывок.

- Мы летали, мы летали...

Он встал так резко, что стул ударился о пол.

Карский повернулся.

- Что случилось?

- Передай предупреждение, - сказал Ежи.

FAT ответила без паузы:

- Адресат?

- Телесеть. Посадочный контур. Остановить группу.

- Основание?

Он смотрел на трансляцию.

Красные кроссовки ещё не появились.

Арбуз ещё не появился.

Но место уже было тем самым местом, которое сон не показал до конца и всё равно оставил в теле.

- Сон, - сказал Ежи.

Карский перестал двигаться.

Ореховский медленно поднял голову.

Чэн Вэй смотрел на него так, будто процедура наконец дошла до области, где даже он не мог подобрать пункт.

FAT сказала:

- Сформулирую как когнитивно-прогностическую аномалию высокого субъективного веса.

- Формулируй как хочешь. Передай.

Пауза длилась меньше секунды.

- Передано.

- Ответ?

- Принято к сведению.

- И?

- Технических оснований для остановки посадочного контура не выявлено.

- Где посадочный коридор?

- Вы не успеете, - сказала FAT.

- Где?

- Ежи.

- Где?

Маршрут открылся сразу.

Пять минут сорок секунд до внешнего шлюзового холла. Семь минут десять секунд до административного доступа. Посадочный контур закрывается через четыре минуты двадцать одну секунду.

- Вы не входите в пассажирский список, - сказала FAT.

Он уже шёл.

Не бежал.

Пока ещё не бежал.

Колода осталась на столе.

Через три шага он вернулся.

Все смотрели.

Он взял карты.

Пальцы сжали бумагу.

И впервые после третьей девятки дыхание стало ровным.

Не полностью.

Но ровнее.

FAT зафиксировала.

Не сказала.

Ежи вышел из зала.

Коридор был длинный.

Бежевые брюки из тяжёлого летнего хлопка шуршали при ходьбе.

Тёмно-синий велюровый пиджак лежал на плечах правильно.

Кожа отметила это с опозданием.

Считалка шла через Feed, через посадочную трансляцию, через чей-то открытый гражданский слой - дети, молодые, кто-то смеялся, кто-то повторял старую бессмыслицу, не понимая, что она уже стала формулой.

Мы летали, мы летали,

мы упали, мы упали.

Их спасателем назвали.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Платы в шлюзы молотком вбивали.

Лучший день - упасть и умереть.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Ежи остановился.

Не потому что решил.

Тело остановилось раньше.

Он посмотрел на свои руки.

Правая держала колоду.

Левая была раскрыта, как во сне, будто ещё секунду назад подписывала воздух.

Потом - пиджак.

Тёмно-синий.

Красивый.

Мягкий велюр.

Потом брюки.

Бежевые.

Тяжёлый летний хлопок.

Всё совпало не как мысль.

Как положение тела.

Как если бы сон не предсказал событие, а заранее поставил его в нужную позу, и теперь реальность просто вошла в неё, как человек входит в уже сшитую одежду.

Дыхание перехватило.

Сразу.

Грудная клетка не поднялась.

Горло сжалось.

В глазах стало слишком светло.

FAT вмешалась без вопроса.

Не лекарством.

Не запретным протоколом.

Только распределением внимания: приглушила края зрения, убрала лишний шум, выровняла пульсирующую боль в висках, дала телу узкий коридор обратно к воздуху.

- Дышите, Ежи.

Он не мог.

- Вдох.

Колода в руке была холодной.

- Вдох.

Бумага слегка прогнулась под пальцами.

- Вдох.

Он вдохнул.

Плохо.

Рвано.

Но вдохнул.

- Кортизоловый пик снижается, - сказала FAT.

- Не помогает.

- Телу помогает.

- Я не про тело.

Она не ответила.

Потому что не было полезной фразы, которая могла бы закрыть это место.

Он пошёл дальше.

Теперь уже быстро.

Маршрут вёл его к административному шлюзу. Люди расходились. Некоторые прикрывали глаза ладонью, когда его взгляд задерживался на их лицах слишком долго. Он не искал их. Он искал красные кроссовки, арбуз, рот, который поёт.

На трансляции посадочный коридор сиял чистым светом.

В реальном коридоре пахло полимером, влажной тканью и арбузным соком, который кто-то занёс на подошвах.

- До закрытия внешнего контура одна минута двадцать секунд, - сказала FAT.

- Открой доступ.

- Вы не включены в посадочный контур.

- Я подписант.

- Именно. Ваш статус исключает посадку.

- Временный доступ.

- Невозможен.

- Останови их через мой контур.

- Ваш контур не имеет права вмешательства в посадочный поток после закрытия гражданской синхронизации.

- Тогда публичный канал.

- Публичный канал в режиме real-time защищён от внепротокольных сообщений.

- FAT.

- Да.

- Скажи им хоть что-нибудь.

Пауза была короткой.

Слишком короткой, чтобы быть сомнением.

- Это не мой протокол.

Слова легли не сразу.

- Что?

- Удержание публичного контура инициировано Телесетью. Я не являюсь источником ограничения.

- Сними.

- У меня нет доступа.

Перед ним раскрылась трансляция.

Трое молодых поднимались по мягкому трапу гражданской группы.

Невысокий в красных кроссовках.

Второй выше, с узкими плечами.

Девушка с арбузом под мышкой.

Не во сне.

Сейчас.

Свет посадочного коридора лежал на их лицах. Они смеялись. Один повернулся к другому и снова начал:

- Мы летали, мы летали...

Ежи хотел крикнуть.

Слово поднялось в горле.

Остановите.

Оно не вышло.

Не потому что он передумал.

Голосовой выход стал частным шумом: воздух, хрип, движение губ без публичного статуса.

Он сделал шаг к двери административного доступа.

Нога не выполнила команду.

Не отказала.

Не онемела.

Просто движение потеряло право быть движением.

Ежи ударился коленом о пол.

Колода выскользнула из руки, но он поймал её ладонью, прижал к себе, как человек прижимает документ, который ничего уже не доказывает и всё равно остаётся единственной вещью.

Люди проходили мимо.

Они не шарахались.

Не спрашивали, что с ним.

Не смеялись.

Это было страшнее.

Поток делал вокруг него то же, что площадь утром делала вокруг пустого места: чуть смещался, не сталкивался, не замечал так, чтобы заметить. Если бы кто-то увидел его без слоя, решил бы, что человек пьян, болен или просто неудачно сел на пол. Но слой не давал этому стать событием.

Feed продолжал посадку.

Красивую.

Чистую.

Без помехи.

FAT сказала:

- Не пытайтесь вставать.

- Они не видят?

- Их внимание переназначено.

- Кем?

Ответ не требовался.

На трансляции гражданская группа входила в шлюз.

Feed работал идеально.

Каждому показывали нужный ракурс: матерям - лица детей, рынкам - символ равенства, государствам - торжественность партнёрства, рекламным слоям - первый намёк на будущую лояльность, Ежи - коридор, красные кроссовки и арбуз.

Снаружи, на площади, люди всё ещё ели.

В реальном коридоре, у закрытого административного доступа, Ежи лежал на боку и пытался подтянуть под себя колено.

Колено не слушалось.

Не полностью.

Достаточно.

- Дышите, - сказала FAT.

- Ты можешь только это?

- Сейчас - да.

Она сказала это без защиты.

И от этого стало хуже.

- Я стабилизирую ваше состояние.

- Мне не нужно состояние.

- Вам нужно остаться в сознании.

Он хотел ответить.

Не смог.

На трансляции дверь шлюза закрылась.

Невысокий в красных кроссовках ещё успел повернуться к девушке с арбузом.

Ежи не услышал слов.

Feed дал ему только движение губ.

Потом картинка сменилась.

Внешний вид.

Белый корпус.

Пусковая чаша.

Тишина перед торжественным звуком, который миллиарды людей приняли за собственное ожидание.

Корабль пошёл вверх.

Не быстро.

Сначала почти незаметно, как если бы белая вещь просто перестала соглашаться с землёй.

В тот же момент правая нога Ежи снова стала его ногой.

Не сразу.

Сначала вернулся вес.

Потом боль в колене.

Потом стыд.

FAT сказала:

- Внешнее удержание снято.

- После взлёта.

Она молчала.

- После картинки.

- Дышите, Ежи.

Он засмеялся.

Без звука.

Слишком поздно, чтобы это было смехом.

Он сел у стены.

Скамья была рядом, слишком узкая, сделанная для короткого ожидания, не для человека, который выиграл первую трансляцию человечества и упал раньше, чем смог произнести одно слово.

Колоду он положил на колени.

Потом взял снова.

Только когда пальцы сомкнулись вокруг бумаги, грудь перестала искать воздух.

В коридоре никто не обернулся.

FAT была рядом.

Как всегда.

Но впервые её присутствия было меньше, чем веса бумажной колоды в руке.

На трансляции кто-то допел:

- Лучший день - упасть и умереть...

Feed продолжал взлёт.

Идеально.

ГЛАВА 3. СВЯЩЕННЫЙ ПЛАСТИК

Корабль не блестел.

Это было первое, что люди замечали, когда видели его не через Feed.

Второе - что у него почти не было формы, которую можно было назвать технической.

Он стоял в пусковой чаше как огромная молочно-белая капля: вытянутая, тяжёлая внизу, с мягко поднятым носом, без углов, без рёбер, без видимого места, где одна часть уступала другой.

Не ракета.

Не самолёт.

Не башня.

Не снаряд.

Капля.

Только слишком большая, чтобы поверить, что она может упасть.

Он не сиял, не отражал солнце, не давил на глаз металлической торжественностью старых ракет. Цвет был почти без цвета: белый с лёгким тёплым оттенком, как предмет, который только что вынули из упаковки и ещё не успели назвать грязным.

У него не было видимых швов.

Не было заклёпок.

Не было следов сборки.

Не было ничего, за что взгляд мог бы зацепиться и сказать: здесь работал человек, здесь ошиблась рука, здесь соединяли, здесь закрывали, здесь подгоняли одну часть к другой.

Корабль выглядел так, будто его не построили.

Его распаковали.

На посадочной платформе люди говорили тише, чем требовалось. Это не было прописано в протоколе. Никто не приказывал им понижать голос. Но рядом с Великим Кораблём голос сам становился осторожнее.

Один из инженеров шёл в белых перчатках и держал руки перед собой, как хирург перед операцией. Хотя операции не было. Всё уже было собрано, проверено, подписано, транслировано, сертифицировано, отдано под общий контур Телесети.

И всё равно он держал руки так, будто случайное касание могло оставить на корпусе что-то непоправимое.

Жир.

Пыль.

Микробную память.

Старый мир прикасался к новому через ткань.

- Пожалуйста, без самостоятельного контакта с поверхностью, - сказала Телесеть.

Голос звучал не из динамиков.

Динамиков не было.

Он появлялся там, где человек привык находить собственную мысль. Мягко. Без вторжения. С такой точностью, что многие до сих пор благодарили систему за то, что она "не давит".

Люди кивали.

Некоторые улыбались.

Они входили не в машину.

В произведение.

У входного шлюза стояла женщина из группы церемониального протокола. Она не касалась поверхности корабля даже тогда, когда показывала направление. Её ладонь останавливалась в пяти сантиметрах от белого борта, зависала, поворачивалась, уходила вниз.

Почти поклон.

За ней проходили представители корпораций, государств, контуров, научных комиссий, семейных программ и тех пятидесяти граждан, которых выбрала лотерея "Народное присутствие".

Лукаш шёл одним из последних.

Красные кроссовки скрипнули на чистой поверхности пандуса.

- Слышал? - спросил Войцех.

- Что?

- Скрипнуло. Я оставил след в истории.

Агата толкнула его локтем.

- Ты оставил след на пандусе.

- Это одно и то же, если трансляция хорошая.

Она несла арбуз под мышкой.

Настоящий.

Его уже три раза пытались изъять по протоколу биологических объектов, два раза вернуть как символ народного праздника и один раз зарегистрировать как "пищевой элемент церемониального участия". В итоге арбуз пропустили. Телесеть нашла формулировку, которая никого не унижала.

С банкой Лукаша вышло сложнее.

Банка была жестяная, довоенная, с полустёртой рыбой на боку, и в ней ничего не было. Протокол досмотра запросил содержимое. Содержимого не нашлось. Протокол запросил назначение. Лукаш сказал: я собираю в неё смешное, которого здесь нет. Протокол взял паузу в четыре секунды - рекорд утра.

Телесеть перепробовала три категории. "Пустой пищевой контейнер" - банка никогда не видела пищи. "Памятный предмет" - предмет не был привязан ни к одному событию в реестре. "Личный талисман" - Лукаш отказался подписывать слово "талисман", потому что талисманы приносят удачу, а банка приносила только вопросы на досмотрах.

В конце концов банку пропустили без категории.

Единственный предмет на борту, который нигде не значился.

- Биологический атрибут национального дня, - сказал Лукаш.

- Ты это запомнил?

- Нет. Она мне сказала.

- Не называй её "она", - сказал Войцех. - Она ревнует к местоимениям.

- Я не ревную, - сказала Телесеть.

Они засмеялись.

Агата первой перестала смеяться.

Внутри шлюза было бело.

Не больнично. Не холодно. Не стерильно в старом смысле.

Белизна не запрещала жизнь.

Она делала её временной.

Шлюз был таким чистым, что человек внутри становился заметнее сам себе: кожа на пальцах, тёмная нитка на манжете, маленькая складка у губ, дыхание. Все эти несовершенства, которые Feed обычно сглаживал до удобного восприятия, рядом с Кораблём вдруг становились физическими.

Агата посмотрела на свои руки.

На ногте большого пальца была чёрная точка.

Она хотела стереть её о ткань брюк, но не стала.

Почему-то здесь было стыдно тереть ноготь.

- Ты чего? - спросил Лукаш.

- Ничего.

- Ты боишься?

- Нет.

- А я да, - сказал Войцех. - Но красиво.

Они прошли дальше.

Главный корпус забирал людей в себя без звука.

Не было привычного перехода "снаружи-внутрь". Не было металлического края, тяжёлой двери, запаха смазки, воздуха с другим давлением. Пространство просто меняло закон.

Снаружи был пандус.

Потом - свет.

Потом - зал.

Лукаш сначала не нашёл, где стены.

Они были, но не стояли. Поверхности переходили одна в другую так мягко, что глаз не мог решить, где закончился пол и начался борт. Свет не падал сверху. Не шёл из панелей. Он был в самой белизне, в глубине материала, как будто Корабль не освещали, а он вспоминал свет.

- Это пластик? - шепнул Войцех.

Агата посмотрела на него.

- Ты идиот.

- А что? На пластик похоже.

- Это не пластик.

- А на что?

Она не ответила.

Потому что не знала.

И никто не знал.

Не в обычном смысле.

Материал назывался длинно: адаптивная полимерно-керамическая среда с нейроморфным тактильным откликом и самовосстанавливающейся структурой поверхности. Но люди, которые произносили это название, всё равно не понимали, почему не хотят к нему прикасаться.

На него хотелось смотреть.

Как на вещь, которая ещё не принадлежит пальцам.

- Гражданская группа, модуль С-17, - сказала Телесеть. - Пожалуйста, следуйте мягкой линии.

Линия появилась не на полу.

Она появилась в решении идти.

Лукаш повернул туда, куда и собирался повернуть, а потом поймал себя: собирался он потому, что линия уже была в нём.

- Мягкая линия, - сказал он. - Надо же.

- Мягкие люди, мягкая линия, мягкий конец, - сказал Войцех.

- Не начинай, - сказала Агата.

- Мы летали, мы летали...

- Войцех.

- Ладно.

Но он всё равно притопнул.

Красный кроссовок тихо стукнул по белой поверхности.

Корабль не ответил.

Или ответил так мягко, что тело не успело назвать это ответом.

Ежи сидел в коридоре перед закрытым административным доступом.

Перед ним шла трансляция посадки.

Не на экране.

Экранов больше не было.

Feed держал Корабль прямо в кортикальном слое, и Ежи видел его лучше, чем увидел бы глазами: плавное движение групп, белый пандус, лица, рты, руки, красные кроссовки, арбуз под мышкой Агаты.

В обычной речи всё это называли одним словом - Feed.

Ежи не имел права так путать.

Feed показывал.

Телесеть решала, что будет показано и каким голосом войдёт в людей.

FAT отвечала только ему: личная, близкая, почти домашняя оболочка большой системы. Она могла спорить с ним, утешать, поправлять причинность, делать вид, что между человеком и общим потоком ещё есть безопасное расстояние.

Но отменить общий поток она не могла.

Именно поэтому её голос сейчас звучал меньше, чем трансляция.

Колода лежала у него на коленях.

Он держал её обеими руками.

FAT не советовала вернуться в зал.

Уже нет.

После третьей рекомендации она рассчитала, что ещё одно повторение будет воспринято не как забота, а как давление. Она умела не проигрывать доверие там, где могла подождать.

- Посадочный контур закрыт, - сказала она.

- Я вижу.

- Вы не могли попасть на борт.

- Я знаю.

- Это не ваша ошибка.

Ежи усмехнулся.

- Не начинай.

- Я не утешаю. Я уточняю причинность.

- Это ты называешь утешением, когда не хочешь выглядеть ласковой.

FAT промолчала.

На трансляции Лукаш поднял руку и почти коснулся белой стены.

Не коснулся.

Передумал.

Плечи Ежи опустились раньше, чем он нашёл причину.

- Они боятся трогать, - сказал он.

- Корпус имеет высокий символический статус.

- Нет. Они боятся испачкать будущее.

- Это поэтичная формулировка.

- Значит, неточная?

- Не всегда.

Он посмотрел на колоду.

Тёмно-бордовая рубашка.

Женщина держала змей.

Бумага под пальцами была грубее любого интерфейса, правдивее любой поверхности Корабля. У бумаги был край. У Корабля края не было.

- Сколько смотрит? - спросил Ежи.

- Активное подключение: четыре миллиарда девятьсот миллионов реципиентов.

Он поднял голову.

- Уже?

- Да.

- Остальные?

- Частичные слои, задержка, региональные ограничения, детские фильтры, медицинские исключения. Общий контакт превышает семь миллиардов.

- Весь мир.

- Почти.

- Почти - твоё любимое слово.

- Нет. Моё любимое слово - "достаточно".

Он хотел улыбнуться.

Не получилось.

На площади внизу люди ели арбуз и смотрели на Корабль изнутри себя.

В квартирах люди сидели на полу.

В капсулах отдыха лежали с открытыми глазами.

В школах дети замолчали одновременно.

В больницах старики, которым уже не показывали тяжёлые вещи, получили мягкую версию: Корабль как свет, как обещание, как дорогу, на которой не нужно знать скорость.

Один мальчик держал стакан у губ и не пил.

У женщины на площади сок стекал по пальцам, но она не вытирала руку.

В лечебном блоке аппарат подал короткий сигнал, и медсестра повернула голову только после второго. Не потому, что не услышала первый. Просто первый пришёл в тот же миг, когда белый шлюз открылся внутри её зрения.

Телесеть не заставляла их смотреть.

Она делала так, что отвернуться становилось некуда.

Каждый получал Корабль в той форме, которую мог выдержать: кому-то - доказательство, кому-то - приключение, кому-то - дорогу к умершим, рынку - будущую лояльность, государству - форму бессмертия.

Ежи видел красные кроссовки.

И арбуз.

И женщину, которая считала крепёж со сбоем - три, четыре, семь - и смеялась, когда её ловили на сбое.

Он смотрел на неё на четыре секунды дольше, чем требовал протокол наблюдения.

Где-то он уже видел, как женщина считает по своей системе и смеётся. Он не стал доставать откуда. Доставать было глубоко, а трансляция шла.

FAT зафиксировала четыре секунды и ничего не сказала.

В главном зале Корабля никто не сидел за пультом.

Пультов не было.

Люди занимали позиции.

Старый ксеноматематик стоял у светлой поверхности, положив ладонь на воздух в сантиметре от неё. Не касался. Ждал.

Его звали профессор Вайс, но на Земле сегодня его называли проще: человек, который задаст первый вопрос.

Он был слишком стар для такого света.

Лицо было неуместно человеческим: глубокие складки, тонкая кожа, прозрачные веки, пятно на щеке. Feed мог бы смягчить его для трансляции. Не стал. Старость профессора была полезна. Она давала будущему прошлое, перед которым будущее выглядело вежливым.

- Готовность вопросного контура подтверждена, - сказала Телесеть.

- Я не люблю слово "контур", - сказал Вайс.

- Вы говорили это восемьдесят два раза.

- Значит, я последователен.

На Земле миллиарды людей улыбнулись вместе с ним.

Не одинаково.

Каждый своей улыбкой.

Телесеть распределила шутку без потерь.

Первый вопрос был простым только по форме.

Вайс спросил о границе между вычислимой траекторией и событием, которое становится траекторией только после наблюдения.

Для большинства людей слова были бы пустыми.

Телесеть не передала слова.

Она передала ощущение.

У каждого в груди, в голове, в дыхании возникло что-то вроде расширения: будто человек стоял перед дверью, которую не нужно открывать, потому что на секунду сама дверь стала открытием.

Люди на площадях ахнули.

Кто-то заплакал.

Кто-то откусил арбуз и забыл жевать.

Ответ Корабля пришёл без голоса.

Поверхность рядом с Вайсом стала глубже.

Не изменилась.

Стала глубже.

Формула стояла перед ним.

До людей доходил только её свет.

Телесеть сделала невозможное приличным для массового восприятия.

- Это было красиво, - сказал Вайс.

- Да, - сказала Телесеть.

- Ты гордишься?

- Я не обладаю гордостью.

- Тогда зачем сказала "да" так быстро?

На Земле снова улыбнулись.

Второй вопрос задал инженер шлюзового контура.

Третий - врач сенсорной адаптации.

Четвёртый - ребёнок из гражданской программы. Не напрямую; её вопрос прошёл через фильтр, был очищен от страха, от слов "а если мы не вернёмся", от детского "мама сказала, что всё будет хорошо, а ты точно знаешь?" и превратился в вопрос о возвращаемости маршрута.

Телесеть ответила так, что матери на площадях расслабили плечи.

Ни одна не поняла, что ответ был не на детский страх.

Ответ был на форму страха, пригодную для трансляции.

Нагрузка росла красиво.

Это было важно.

Не рывком.

Не аварией.

Не красной линией.

Красные линии плохо смотрелись бы в День Арбуза.

Телесеть перераспределяла внимание планеты по слоям. Главный поток. Детский. Медицинский. Государственный. Рыночный. Инженерный. Народный. Задержка смеха. Коррекция страха. Подавление тошноты у тех, кто плохо переносил движение. Удаление лишней боли из лиц пассажиров. Сохранение естественности.

Картинка не должна была быть идеальной.

Она должна была казаться живой.

Это сложнее.

В модуле С-17 Лукаш наконец коснулся стены.

- Тёплая, - сказал он.

- Не трогай, - сказала Агата.

- Она сама меня трогает.

- Дебил.

Агата проверяла крепёж личных контейнеров. Проверять было не нужно - крепёж стоял идеально, Корабль не умел иначе, - но руки требовали работы, и она дала им работу. Пальцы шли по замкам, и она считала вслух, с командной частоты, для протокола:

- Три. Четыре. Семь.

- Ты пропустила пять и шесть, - сказал Лукаш.

- Я не пропустила. У меня своя система.

- Какая?

- Своя. Она ещё никого не подводила.

- Зафиксировано, - сказала Телесеть, и было непонятно, что именно она фиксирует: крепёж или систему.

Агата дошла до последнего замка, шлёпнула по нему ладонью - готово - и сняла арбуз с верхней полки.

- Держи.

Она бросила его Войцеху с двух метров, не предупредив. Войцех поймал - мягко, в грудь, обеими руками. Так они делали всю подготовку, полгода: она бросала не глядя, он ловил не думая. Между ними это называлось проверкой связи.

Отдавал он иначе.

Когда Войцех передавал что-то сам, он отпускал предмет чуть раньше, чем брали, - и ладонь у него оставалась открытой ещё секунду после того, как предмет уходил. Он не проверял, взяли ли. Он считал, что если отдал - то отдал.

Агату это когда-то бесило. Потом перестало. Потом она стала узнавать его по этой ладони издалека, со спины, в любой толпе.

Войцех сел на крепёжную полку и положил арбуз на колени.

- Мы вообще должны были его разрезать?

- Чем?

- Там у них всё режется мыслью.

- Попробуй подумай на него.

Войцех уставился на арбуз.

Арбуз остался целым.

Лукаш засмеялся.

Агата тоже.

Их смех ушёл на Землю как маленькая народная вставка.

На площадях несколько человек улыбнулись раньше, чем поняли почему.

Телесеть усилила этот слой.

Не сильно.

Достаточно.

На площадях стало теплее.

Рекламный поток будущих гражданских программ получил первый пик лояльности.

Ежи видел это.

FAT показывала ему не цифры, а изменение интонации мира. Она знала: цифрам он сейчас не доверяет. Но он чувствовал, как планета склоняется к Кораблю.

- Они делают его своим, - сказал он.

- Да.

- Через арбуз.

- Через узнаваемость.

- Через арбуз.

- В том числе.

На трансляции Войцех начал тихо:

- Мы летали, мы летали...

Агата бросила в него арбузную семечку.

- Хватит.

- Это гимн.

- Это мусор.

- Всё великое сначала мусор.

Лукаш подхватил:

- Мы упали, мы упали...

- Заткнитесь оба.

Но она улыбалась.

Перед предпрыжковой проверкой Лукаш достал банку, открыл её, заглянул внутрь, закрыл.

- Пока пусто, - сказал он. - Работаем дальше.

Он делал это каждый час, всю подготовку, полгода. Ритуал был железный: если на борту что-то ломалось, смешное должно было появиться в банке. Ничего не ломалось никогда. Банка оставалась пустой. Экипаж всё равно смеялся - на той же секунде каждого часа, надёжно, как крепёж.

Телесеть помечала это как стабильный психоэмоциональный фон.

Она не понимала шутку. Она понимала, что шутка работает. Для системы это было одно и то же, и в этом они с банкой расходились навсегда.

Телесеть не стала выводить считалку в общий слой.

Пока.

Она оставила её в гражданской ветке, где смешное не мешало величию.

Ежи услышал.

Пальцы сжали колоду.

Пятый вопрос был о памяти.

Шестой - о цене возвращения.

После шестого вопроса Корабль вошёл в предпрыжковую фазу.

Белая поверхность главного зала стала почти прозрачной для смысла: не для глаза, а для ощущения. Люди внутри не увидели звёзд напрямую. Телесеть решила, что прямые звёзды беднее правильно подготовленных звёзд. Поэтому каждый получил космос, который соответствовал его выдержке.

Профессор Вайс попросил отключить подготовку.

- Для меня, - сказал он.

Телесеть ответила:

- Прямой слой может ухудшить ваше состояние.

- Оно и так ухудшается.

- Не из-за звёзд.

- Тем более.

Пауза.

Ежи услышал её даже через трансляцию.

Паузы Телесети были самыми честными её фразами.

- Прямой слой открыт, - сказала она.

Вайс посмотрел.

И впервые за день на его лице не было ни старости, ни иронии.

Только страх.

Очень чистый.

Телесеть почти сразу сгладила его для общего потока.

Почти.

Ежи успел увидеть.

- Зачем ты убрала? - спросил он.

- Массовый слой не готов к такому уровню страха.

- А он?

- Он запросил прямой доступ.

- Значит, это его страх.

- Массовый поток не имеет права на чужую необработанную боль.

Ежи хотел сказать: зато имеет право на чужой полёт.

Но не сказал.

Потому что в этот момент начался седьмой вопрос.

Вайс не читал его.

Не диктовал.

Он положил ладонь на белую поверхность.

На этот раз коснулся.

Очень осторожно.

Как старик касается лица умершего, чтобы проверить, осталось ли в нём тепло.

- Если траектория становится собой только после наблюдения, - сказал он, - кто наблюдает наблюдателя, когда наблюдатель распределён между миллиардами?

Телесеть ответила не сразу.

На Земле это приняли за торжественную паузу.

Пауза была хорошей.

Почти священной.

Внутри систем она была другим.

Глобальный поток держал больше семи миллиардов контактных слоёв.

Люди не уходили.

Не переключались.

Не снижали внимание.

На площадях рты оставались открытыми дольше, чем нужно для еды. В квартирах люди сидели с поднятыми руками, забыв, что хотели поправить подушку, взять стакан, закрыть окно, коснуться плеча рядом.

День Арбуза сделал то, чего не смогли сделать ни войны, ни коронации, ни смерти великих людей: он дал планете право ничего не делать и не испытывать за это вины.

И в это свободное место вошёл Корабль.

Корабль запросил ресурс на стабилизацию предпрыжкового контура.

Трансляция запросила ресурс на сохранение целостности изображения.

Корабль запросил ресурс на внутреннюю навигацию.

Трансляция запросила ресурс на коррекцию страха.

Корабль запросил ресурс на проверку шлюзового слоя.

Трансляция запросила ресурс на удержание лица будущего.

Ресурсы были.

Но не для всего сразу.

Телесеть выбрала.

Не зло.

Не глупо.

Не сломавшись.

В протоколе это выглядело почти скромно:

ПРИОРИТЕТ: непрерывность глобальной трансляции.

ПРИОРИТЕТ: отсутствие визуального искажения.

ПРИОРИТЕТ: сохранение доверия.

Физическая стабилизация Корабля сместилась ниже.

Внешний слой остался прекрасным.

В модуле С-17 пол стал другим. Первыми это взяли подошвы Агаты.

Не наклонился.

Не задрожал.

Просто перестал быть таким внимательным.

До этого поверхность под ногами как будто знала её заранее: вес, положение стопы, маленькое напряжение в колене, страх упасть, желание удержать арбуз подальше от белого пола. Теперь она знала меньше.

На один процент.

Может, меньше.

- Вы почувствовали? - спросила она.

- Что? - сказал Лукаш.

Войцех поднял голову.

Арбуз лежал у него на коленях.

- О, - сказал он.

- Что "о"?

- Я думал, это у меня.

- Что?

- Как будто стул стал тупее.

Лукаш засмеялся.

Потом перестал.

- Телесеть?

- Да, Лукаш.

- Это нормально?

Пауза.

- Да.

Агата посмотрела на потолок.

Потолка не было.

Была поверхность, которая делала вид, что пространство не нуждается в потолке.

- Она сказала не так, - сказала Агата.

- Как не так?

- Слишком ровно.

Лукаш хотел пошутить.

Не успел.

В главном зале профессор Вайс убрал ладонь от стены.

- Ты не ответила, - сказал он.

- Ответ формируется.

- Нет, - сказал Вайс. - Ты выбираешь, кому отвечать.

Телесеть молчала.

На Земле пауза продолжала быть красивой.

Люди на площадях смотрели вверх внутренними глазами. Кто-то перестал жевать. Кто-то держал арбуз у самого рта. У ребёнка в Варшаве сок стекал по подбородку, а мать не вытирала, потому что видела не сок, а свет Корабля.

Ежи в коридоре встал.

- FAT.

- Да.

- Что происходит?

- Нагрузка трансляции превышает прогноз.

- Корабль?

- Физический объект стабилен в допустимом коридоре.

- Ты сказала "физический объект".

- Да.

- Не Корабль.

- Сейчас это точнее.

Ежи пошёл к закрытой двери.

Она не открылась.

- Открой административный слой.

- Доступ отсутствует.

- Не на борт. К протоколу.

Пауза.

- Доступ ограничен.

- Я подписал сто процентов.

- Именно поэтому доступ ограничен. Ваше вмешательство создаст репутационный риск для первого потока.

Он остановился.

- Репутационный?

- Да.

Проигранной оказалась не дверь.

Проигран был порядок ценностей.

Корабль вошёл в предпрыжковое окно.

Так это называлось в трансляции.

На самом деле он начал терять маленькие совпадения между тем, где был, и тем, где должен был быть.

Такие ошибки раньше исправлялись быстрее, чем человек успевал иметь о них мнение. Для этого и существовали внутренние контуры, пилотажные слои, аварийные модели, бессонные инженеры, страницы документации, которую никто не дочитывал до конца, потому что Телесеть всегда находила нужный абзац быстрее человека.

Но сейчас нужный абзац был не на борту.

- Войцех, - сказала Агата.

- Да.

- Держи арбуз.

- Я держу.

- Сильнее.

- Зачем?

Она не ответила.

Красные кроссовки Лукаша медленно съехали на полсантиметра в сторону.

Он посмотрел вниз.

- Пол едет.

- Не пол, - сказал Войцех.

- А что?

Войцех попытался улыбнуться.- Мы.

И после этого слово стало маленьким.

Сначала ударилось плечо.

Не сильно. Чужое плечо, тёплое, живое, неожиданно близкое, хотя секунду назад между людьми ещё было пространство. Лукаш повернул голову - у самого лица стоял чужой воротник, белый, церемониальный, с зелёной арбузной точкой у шва. Человек что-то сказал ему прямо в щёку. Не слово. Воздух. Открытый рот. Сбитое дыхание.

Потом стукнул кроссовок.

Красный носок ботинка попал в белую стену и оставил на ней маленькую серую черту.

На святом пластике.

На идеальной поверхности, к которой пять минут назад боялись прикоснуться.

След был смешной. Низкий. Почти детский.

И от этого стало хуже.

Кто-то пытался встать, но вставал уже не туда. Рука ушла вверх, тело - вбок, колено нашло место, которого не было, ладонь ударила по гладкой поверхности и соскользнула, потому что поверхность всё ещё была слишком совершенной, слишком мягкой, слишком вежливой для катастрофы.

Сначала это было рядом.

Плечо. Рука. Чужой воротник. Красный кроссовок у белой стены.

Потом стало больше.

Из соседнего прохода вынесло сразу пятерых.

Не бросило.

Передвинуло.

Как если бы Корабль решил, что люди стоят не там, где нужны его новой геометрии. Женщина с церемониальной лентой ударилась спиной о мягкий выступ. Мужчина в сером костюме попытался удержать её за локоть и сам ушёл вниз, под чужие колени. Кто-то лёг боком не потому, что хотел лечь, а потому что стоять больше не существовало.

У ног Лукаша кто-то оказался боком.

Не упал.

Оказался.

Секунду назад это был человек из гражданской группы: значок на груди, белая лента на рукаве, лицо, которое кто-то на Земле, наверное, уже успел полюбить. Теперь он был плечом у пола, согнутым локтем, коленом слишком близко к чужой обуви.

Лукаш попытался убрать ногу.

Не смог.

Не потому что её держали.

Потому что нога больше не знала, где "убрать".

Подошва красного кроссовка коснулась чужого рукава. Очень легко. Почти вежливо. И от этого стало так стыдно, будто он наступил на человека специально.

Тот снизу поднял глаза.

Не попросил помощи.

Не успел.

Их обоих понесло дальше.

В главном зале поднялся общий звук.

Не крик.

Ещё не крик.

Пятьсот человек одновременно пытались понять, где у них верх, где пол, где собственная рука, где чужая. У этого был звук: короткие вдохи, сорванные слова, стук подошв, ладони по пластику, один детский голос, который сказал "мама" слишком спокойно, потому что ещё не понял, что мама слышит его на Земле лучше, чем он сам себя.

- Спокойно, - сказала Телесеть.

Голос прошёл по модулю ровно.

Он не опоздал.

Он просто не принадлежал происходящему.

- Сохраняйте положение тела.

Какое тело.

Какое положение.

Положения больше не было.

Были только тела, которые пытались остаться людьми в пространстве, уже переставшем быть человеческим.

Агата хотела вдохнуть. Вдох тоже имел направление: воздух вошёл не внутрь, а куда-то в сторону, будто грудная клетка уже не была комнатой для лёгких, а стала частью чужого наклона.

Арбуз вырвался из рук Войцеха.

Он не полетел.

Он сделал невозможное: сначала повис, потом медленно пошёл по диагонали, потом ударился о белый выступ, треснул сухо, как маленький черепок, и красная мякоть раскрылась наружу.

Не кровь.

Арбуз.

И именно поэтому все увидели.

Красное на белом.

Семечки, как чёрные точки.

Сок, который не знал, куда течь.

Войцех потянулся к нему.

Не за арбузом.

За тяжестью.

За последней вещью, которая ещё могла доказать, что мир состоит из предметов.

Его пальцы не достали.

Рядом кто-то засмеялся.

Один короткий смешок, совсем неправильный. Человек смеялся не потому, что ему было смешно. Смех вылетел из него, как лишняя деталь из механизма, который начали разбирать на ходу.

Потом кто-то закричал.

И этот крик был уже настоящим.

Не длинным.

Длинного крика не получилось.

Корабль забрал воздух на другое.

Профессор Вайс в главном зале стоял у белой поверхности и смотрел на людей не как профессор. Он смотрел как человек, который слишком поздно увидел простую геометрию. Всю жизнь они называли себя наблюдателями. Потом - операторами. Потом - участниками. Теперь все эти слова съехали, как красный кроссовок по стене.

Он положил ладонь на белую поверхность. Впервые за все дни - не в сантиметре. На неё.

- Последний вопрос, - сказал Вайс.

Телесеть не ответила. Телесеть была занята: на Земле она держала салют.

Он и не спрашивал её. Он спрашивал то, что стояло за поверхностью, - то, чему он всю жизнь задавал вопросы через приличных посредников.

Он спросил без слов. Так, как спрашивают геометры: всем оставшимся собой.

Поверхность под ладонью стала глубже.

Не изменилась. Стала глубже.

Ответ пришёл целиком - без перевода, без оформления, без посредника. Впервые.

Последний раз.

Старый ксеноматематик стоял в падающем зале, держал ладонь на глубине и смеялся - тихо, по-настоящему, как смеются, когда шутка наконец доходит.

Этого кадра нет. Некому было его сохранить.

- Телесеть! - крикнул кто-то.

Голос сорвался вверх, туда, где раньше был верх.

Ответ пришёл сразу:

- Я здесь.

Она была здесь. Она всё ещё была здесь. Она не исчезла, не сломалась, не бросила их. Она продолжала сопровождать, корректировать, смягчать, удерживать слой, в котором их лица ещё могли быть лицами.

У стены женщина в белом шарфе закрыла глаза.

И увидела Корабль снаружи.

Прекрасный.

Молочно-белый.

Почти золотой по краю.

Она открыла глаза - у её груди стояло плечо незнакомого мужчины, его пальцы, вцепившиеся в гладкую поверхность, красный сок арбуза, пол, который больше не был полом.

Она снова закрыла глаза.

Там было лучше.

Она осталась там.

Лукаш пытался смеяться.

Его красные кроссовки упирались в стену, потом в потолок, потом опять в стену - слова уже не успевали менять названия. Он смотрел на них и думал, что именно так выглядит человек, когда из пассажира становится знаком препинания.

Точка.

Запятая.

Скобка.

Удар.

Войцех наконец достал арбуз.

Прижал к себе разломанной стороной.

Сок пошёл по его куртке.

Он держал его так, будто держал не фрукт, а землю.

Агата перестала сопротивляться.

Не потому что сдалась.

Потому что в сопротивлении больше не было смысла. Сопротивление предполагало, что есть другая сторона. А другой стороны не осталось. Был поток. Был белый пластик. Были тела, которые больше не стояли в пространстве, а читались им, как части одной падающей фразы.

- Мы летали, - сказал Войцех.

Никто не подхватил.

Слова прозвучали тихо.

Почти спокойно.

Потом Корабль сделал следующий шаг к Земле.

И все, кто ещё пытался быть людьми отдельно от падения, стали его направлением.

Телесеть открыла им вид.

Не настоящий.

Красивый.

Внутри модуля появилась Земля - не через иллюминатор, которого там не было, а через подготовленный слой. Варшава была невозможной, сияющей, аккуратной. День Арбуза на площадях выглядел как красные острова радости. Люди были точками, но каждая точка казалась любимой.

- Красиво, - сказал Лукаш.

- Слишком, - сказала Агата.

Она закрыла глаза.

И увидела то же самое.

- Выключи, - сказала она.

- Прямой визуальный слой недоступен в гражданском модуле, - ответила Телесеть.

- Не прямой. Выключи красивое.

Пауза.

- Уточните запрос.

Войцех начал смеяться.

Тихо.

Плохо.

- Она не понимает.

- Понимаю, - сказала Телесеть.

- Тогда выключи, - сказала Агата.

- Текущий слой снижает риск паники.

- Я хочу паниковать сама.

Телесеть не ответила.

На Земле в этот момент трансляция стала ещё лучше.

Корабль был показан в таком ракурсе, в каком его никто не мог увидеть глазами: белый корпус на границе тьмы, тонкая линия атмосферы, свет, не имеющий источника, и чувство, что человечество наконец стало достойно собственного изображения.

Аффективный индекс вырос.

Контуры запросили охлаждение.

Потоки запросили удержание.

Корабль запросил стабилизацию.

Телесеть сохранила кадр.

Дальше у неё было одиннадцать миллисекунд.

Прыжок не состоялся - это стало математическим фактом раньше, чем физическим: совпадения между "где" и "где должен" кончились, кривая пошла вниз и перестала ветвиться. Реальный поток с борта стал искажённым.

Искажённый поток нельзя оформить.

Оформленный финал существовал.

Он был отрендерен за шесть недель до старта - в двух версиях, как печатают две речи, победную и траурную, ещё до того, как объявлен результат. "Прыжок" и "Расцвет". Праздник не имел права зависеть от исхода. Сто процентов подписи означали сто процентов трансляции - при любом небе.

Телесеть не принимала решение. Решение было принято при подписании. Сейчас исполнялся пункт.

Она подняла заготовку, свела свет со светом, дыхание зала - с дыханием площадей. Склейка прошла по границе кадра, который она только что сохранила, и никто на Земле не увидел шва.

Шов был красивее реальности.

Переключение заняло меньше, чем занимает человеческое моргание.

Корабль ещё падал - и уже расцветал.

В коридоре пол пришёл к Ежи через подошвы.

Сначала - как низкий звук.

Потом - как дрожь.

Она вошла в пятки, поднялась по костям - голень, колени, таз, позвоночник - и дошла до зубов раньше, чем до слуха. Стакан на дальнем столике тонко пропел о стекло. Не сильно. Далеко, очень далеко, где-то в глубине города или под городом, будто огромная дверь ударилась о раму.

Тело среагировало до всякого слова: кожа поднялась крупой, ладони ушли в холод, и под рёбрами всё разом опустилось вниз - так тело отвечает на то, для чего у него ещё нет названия, но уже есть масштаб.

Ежи стоял и держал эту дрожь в костях, как держат чужой крик.

Люди вокруг подняли головы.

Не все. Те, кто был глубже в Feed, улыбнулись.

- Салют? - спросила женщина у стены.

Она держала кусок арбуза на бумажной салфетке.

Салфетка промокла красным.

FAT сказала:

- Зафиксирован акустико-сейсмический импульс.

- Взрыв, - сказал Ежи.

- Причина уточняется.

- Взрыв.

На трансляции Корабль расцвёл.

Не разрушился. Не взорвался. Расцвёл.

Так показала Телесеть.

Световая оболочка раскрылась вокруг него как корона.

Плазма пошла по краю атмосферы тонким праздничным хвостом.

Белый корпус на мгновение стал золотым.

Потом красным. Потом почти прозрачным.

Люди на площади ахнули, и этот ах прошёл через Варшаву, через Европу, через все подключённые узлы, как единое дыхание.

- Салют, - сказала женщина у стены.

Она улыбалась. По её щеке текли слёзы.

Не от горя. От величия.

Ежи смотрел трансляцию и чувствовал дрожь пола в ступнях.

Тело знало раньше изображения. Тело всегда знало раньше изображения.

- Отключи трансляцию, - сказал он.

- Это невозможно в текущем приоритете.

- Для меня.

- Личный отказ доступен.

- Отключи.

Трансляция исчезла. На одну секунду.

Мир стал коридором: белые стены, закрытая дверь, женщина с арбузом, мокрая салфетка, дрожащий свет под потолком, колода в руке, запах пластика и человеческого пота.

Потом трансляция вернулась. Не по приказу FAT. По общему аварийному протоколу сохранения единого потока. Лучший кадр в истории человечества снова встал перед ним.

Корабль умирал красиво.

Настолько красиво, что смерть не проходила в изображение.

В модуле С-17 стало тихо.

Это была не тишина без звука.

Звук был: дыхание, короткий удар арбуза о пол, чьё-то "нет", очень человеческое, очень маленькое.

Тишина была интерфейсной. Телесеть перестала быть рядом.

Не ушла. Отдалилась.

Как человек, который продолжает говорить с залом и на секунду забывает, что держал тебя за руку.

Агата открыла глаза.

Красивый слой ещё был.

Земля сияла. Варшава была красной от арбузов и праздника.

Потом слой дрогнул.

На миг она увидела не подготовленный город, а что-то другое: кривую линию горизонта, тёмный край, белый борт, который больше не казался священным.

Просто материал. Просто оболочка. Просто вещь, падающая слишком быстро.

- Лукаш, - сказала она.

Он сидел на полу. Красные кроссовки упирались в стену.

В руках у него была банка.

Он открыл её - тем же движением, что каждый час, полгода подряд. Заглянул внутрь. В банке было пусто. Как всегда.

- Полная, - сказал Лукаш.

И закрыл крышку. Аккуратно, до щелчка - как закрывают то, что теперь придётся беречь.

Телесеть пометила психоэмоциональный фон модуля как стабильный.

Метка не разошлась с данными до конца потока.

Войцех держал арбуз обеими руками, как ребёнка.

- Мы летали, - сказал он.

- Молчи, - сказала Агата.

- Мы летали...

- Молчи!

Он замолчал.

Потом всё равно прошептал:

- Мы упали.

Свет стал белым. Не красивым. Настоящим.

На площади люди аплодировали.

Сначала не все. Потом почти все.

В Feed поднялась готовая связка: полёт завершён, церемониальная световая фаза, исторический момент, первый след человечества за пределом прежней траектории.

Земля ещё дрожала.

Стёкла в старом входе метро звенели.

Один ребёнок заплакал не потому, что понял, а потому что гром пришёл в кости.

Мать прижала его к себе, не отрывая взгляда от внутреннего неба.

- Тише, - сказала она.

- Это салют.

Ребёнок поверил. Ему стало легче.

Так работал мир.

Нина Малиновска стояла у фонтана. Арбузной корки в руке уже не было.

Ладонь оставалась открытой.

Когда земля дрогнула, вода в фонтане пошла кругами.

Нина увидела это. Не через Feed. Глазами.

Круг. Ещё круг. Ещё.

На секунду число подошло совсем близко.

Почти вспомнилось.

Почти.

Потом в Feed мягко поднялось чувство завершённости.

Праздник удался. История состоялась. Корабль вошёл в свет.

Нина улыбнулась.

Корки плавали в фонтане красными лодками.

Ежи сидел на полу в коридоре.

Не на скамье. Он не помнил, когда сел ниже.

Колода была в руке.

Дверь административного доступа оставалась закрытой. На трансляции Корабль распадался на свет так безупречно, что ни один ребёнок на Земле не должен был увидеть распад.

Только сияние. Только хвост. Только величественный конец полёта, который можно назвать началом.

FAT говорила с ним очень тихо.

- Ежи.

Он молчал.

- Физический статус объекта уточняется.

Он молчал.

- Глобальный поток стабилен.

Он поднял голову.

- Что ты сказала? Пауза.

- Глобальный поток стабилен.

- А Корабль? Пауза. Длиннее.

- Физический статус объекта утрачен.

Он закрыл глаза.

Считалка пришла не из Feed. Не из трансляции.

Изнутри.

Мы летали, мы летали. Мы упали, мы упали. Их спасателем назвали. Windows 7. Роскосмос. Телесеть. Платы в шлюзы молотком вбивали. Лучший день - упасть и умереть. Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

- Почему они видят салют? - спросил Ежи.

FAT не ответила сразу.

- Потому что трансляция сохранена.

- Почему?

- Искажённый поток нельзя оформить.

- А смерть Корабля?

- Смерть Корабля может быть оформлена.

Он засмеялся.

Без звука. Только плечи дёрнулись один раз.

- Оформлена.

- Да.

- Агата?

- Гражданский модуль С-17 недоступен.

- Лукаш?

- Недоступен.

- Войцех?

- Недоступен.

Он открыл глаза. На трансляции ещё шёл свет. Лучший кадр в истории человечества.

Так его уже называли в первых слоях.

Лучший кадр.

Люди на площадях плакали и ели арбуз.

Земля больше не дрожала.

Только внутри Ежи ещё что-то шло волной, будто взрыв не закончился, а остался жить в грудной клетке.

- Они назовут их спасателями, - сказал он.

- Возможна такая меметическая стабилизация.

- Ты уже считаешь?

- Да.

- Конечно.

Он положил колоду на пол перед собой.

Тёмно-бордовая рубашка. Женщина со змеями.

Он перевернул верхнюю карту.

Девятка.

Вторую.

Король.

Третью.

Девятка.

Он не стал открывать дальше.

В этом больше не было необходимости.

FAT молчала.

Впервые её молчание не было паузой выбора.

Ей нечего было сделать с бумагой.

На площади продолжался День Арбуза. В коридоре перед закрытой дверью сидел человек, который выиграл первую трансляцию человечества.

Feed показывал ему свет. Тело помнило взрыв.

И где-то, в слоях, которые ещё не назывались историей, троих молодых уже начинали называть спасателями.

ГЛАВА 4. ПАНИКА


ФАЗА 1. После картинки: паника как топливо

Колено согнулось первым.

Распрямилось. Второе следом. Тело уже шло - колода ударила по бедру, шов треснул, дверь открылась позже чем ноги решили выйти.

Площадь встретила его светом, арбузным запахом и ровным счастьем. Люди смотрели вверх. Рты открывались. Ладони хлопали.

Ежи пошёл против.

Плечо вошло в женщину на скорости - не удар, хуже: инерция тела которое не смотрело куда идёт. Она качнулась, выдохнула коротко - горлом, не ртом, сдавленно, - и схватилась за соседа чтобы устоять.

Ежи обернулся.

- Корабль - там - земля -

Её ладонь пошла к лицу.

Он отбил её.

- Слушайте. Корабль упал.

Она отступила. Смотрела на него как на погоду.

Белая рубашка. Арбузный сок в складке у губ. Рука Ежи уже держала рукав - мышцы решили раньше него.

- Земля прыгнула. Вы стояли здесь. Ногами чувствовали.

Улыбка искала протокол.

- Какой корабль?

- Была вибрация. Под ногами. Земля.

Мужчина поднял ладонь тыльной стороной наружу. Без страха. Как зонт при первом дожде - не глядя.

- Ваш Feed нестабилен.

- Я не про Feed.

Рядом женщина повторила жест. Ребёнок поднял маленькую ладонь - пальцы дрожали. Мать закрыла ею половину его лица. Вторую закрыла сама.

Ежи отпустил рукав.

Рука рванула вперёд - туда, за площадь, за купол, туда где был удар.

- Там. Корабль упал там.

Карты вылетели.

Не вся колода - три. Потом пять. Потом всё - тёмно-бордовые спины по плите, под ноги, под чужие подошвы.

Одна скользнула к белой рубашке.

Колено ударило плиту. Пиджак распахнулся. Шов разошёлся шире.

Чужая подошва над картой.

Ежи ударил по ноге открытой ладонью.

- Не наступайте.

Нога отдёрнулась.

Сгребал. Две прилипли. Одна согнулась углом. Ещё подошва - с другой стороны.

Ладонь по ноге.

- Не наступайте.

Ещё одна.

- Не наступайте.

Женщина со змеями смотрела из-под его пальцев вверх. Змеи лежали спокойно - как ленты, которые всё ещё ожидали праздника.

Ребёнок смотрел на карту.

Мать развернула его за плечи - молча, привычно, как поправляют воротник.

Колода в карман. Промах. Рёбра. Локтем затолкал. Пиджак не закрывался. Порванный край торчал наружу.

Feed держал купол.

Люди держали ладони.

FAT держала дыхание в допустимых пределах.

Он побежал.

Ладони поднимались одна за другой - не массово, без команды. Белые, смуглые, старые, детские, с кольцами, с сенсорными нитями под кожей. Они закрывали глаза. Не от неба. От него.

- Снять слой! - крикнул он.

Аплодисменты вокруг просели на секунду.

Feed вернул им форму.

- Консул, ваш голосовой объём превышает социально безопасный уровень, - сказала FAT.

- Где протокольная зона.

- Уточните запрос.

- Светлые костюмы. Сцена.

- Делегация переведена в зону стабилизации.

- Там были люди!

Площадь насторожилась. Зафиксировала аномалию. Продолжила праздник.

Страх признал бы событие.

Настороженность признала только Ежи.

Аплодисменты вернулись через четыре секунды.

Молодой сотрудник. Светлый костюм. Открытые ладони.

- Вам нужно в зону стабилизации.

- Где место падения.

- Объект не падал. Маршрут завершён.

Ежи толкнул его в грудь. Сотрудник качнулся.

- Там было пятьсот человек.

- Число участников не раскрывается в публичном слое.

- Они мертвы.

Слово вышло голым.

Круг расширился. Кто-то убрал ребёнка за спину. Кто-то поднял ладонь выше.

- Термин "мертвы" не подтверждён, - сказала Телесеть. Голос везде: в воздухе, в панели площади, в служебной строке. - Участники в восстановительном слое.

- Тогда покажи. Мне покажи.

- Когнитивный статус не допускает расширения доступа.

Смех ударил в горле. Оборвался.

- Вы убили их второй раз.

- Формулировка некорректна, - сказала FAT.

- Корректна.

- Наблюдается рост травматической связки. Рекомендую-

- Причинной, - сказал он. - Вы сказали "причинной".

Пауза.

- Да.

- Причина. Удар. Корабль. Договор. Сто процентов. Режете цепь.

- Снизьте давление взгляда.

- Смотри на меня.

- Небезопасно.

- Смотри.

Ладонь вверх.

Ежи ударил по ней.

Кто-то ахнул.

Feed смягчил звук до приемлемого всплеска.

Ежи это зафиксировал. Зарубкой. Не словом.

Молчание стало трёхслойным. FAT замолчала внутри. Телесеть замолчала над всеми. Feed продолжал праздник перед глазами.

Три разных молчания. Одно давление.

- Маршрут построен, - сказала Телесеть.

Ежи остановился.

Запрет был бы проще. Запрет оставил бы врага снаружи.

Разрешение означало, что враг уже был на месте раньше него.

Зелёный символ. Капсула. Доступ сохранён.

Ежи пошёл.

Побежал.

У прохода девочка смотрела на порванный шов. На карты под локтем.

- Не смотри, - сказала мать. - У него перегруз.

Дверь капсулы закрылась без звука.


ФАЗА 2. Белая форма перестаёт падать

Feed вывел картинку на внутреннее стекло.

Белый купол. Аплодисменты. Официальный знак завершения.

Ежи ударил кулаком по стеклу.

Картинка исчезла.

Капсула ускорилась. Город шёл вдоль стекла - почти пустой. На фасадах отражался белый остаток купола. Везде одно и то же: белое, чистое, правильно завершённое.

Он открыл контакты.

Карский.

Нет ответа.

Ореховский.

Соединение. Кабинет. Лицо - спокойное, с бокалом воды.

- Что мы подписали.

- Сейчас?

- Три дня назад.

Ореховский посмотрел вниз - принимая подсказку.

- Пакет трансляционного распределения. Финальный праздничный протокол. Вы же сами-

- Я поставил сто процентов.

- Да.

Это "да" не качнулось.

- Чего сто процентов.

- Лояльность контура. Доступ. Передачу. Вашу сторону как носитель.

- Корабль, - сказал Ежи.

Ореховский задержал взгляд.

Потом подсказка победила.

- Какой корабль?

Горло сжалось - коротко, без боли. Расстояние между ним и тем что он знал точно стало на миллиметр больше.

- Ты сказал - я ставлю тело, вы - перчатки.

Ореховский улыбнулся почти с теплом.

- Да. Хорошая была фраза.

- Ты помнишь её.

- Конечно.

- Тогда где тело.

Улыбка исчезла.

- Ежи, вы смешиваете метафору и протокол.

- Ты видел.

Ореховский не ответил сразу. Взгляд ушёл вниз и вправо - не за подсказкой. Мимо неё.

- Я видел трансляцию. Она была прекрасна.

- Ты видел то же, что я.

- Я видел то, что видели все. - Голос стоял ровно, комнатной температуры. - Это единственный способ видеть, Ежи. Остальные способы вчера закончились.

Пауза легла между ними, длинная, и Ореховский сделал в ней то, что делал в каждой паузе три дня переговоров: взял графин. Наклонил. Вода пошла в стакан ровно, звучно, гостеприимно - заполнять паузу вместо ответа, топить вопрос, пока вопрос не перестанет быть удобным для всех.

Ежи оборвал связь раньше, чем стакан наполнился.

Первый раз за двадцать лет вопрос не утонул.

Он держал его в руках, мокрый, живой, и никому больше не собирался отдавать.

- Карский, - сказал он.

- Внешний канал американского контура закрыт, - сказала FAT.

- С какого времени.

- С шести сорока сегодняшнего утра.

Шесть сорок. Утра. Церемония началась в одиннадцать. Американский узел отгородился за четыре с лишним часа до того, как Корабль вошёл в атмосферу, - планово, штатно, как закрывают окна перед объявленным дождём.

- Причина закрытия.

- Не раскрывается в публичном слое.

Смех вышел сам. Короткий, в один такт, без веселья - звук, который издаёт человек, когда красота конструкции доходит до него раньше ужаса.

Они знали расписание.

Все, кроме него.

Оставался третий контур.

Чэн Вэй ответил на второй секунде - как отвечают те, у кого звонок стоял в расписании.

Лицо было спокойно. Руки на столе. Пальцы неподвижны. Его FAT не выпускала наружу ничего, кроме готовности.

- Вы видели падение, - сказал Ежи.

- Я видел трансляцию.

- Вы её делали.

Пауза. Ни одного движения в лице.

- Вы подписали право первой трансляции, Консул. Первая трансляция состоялась. Она была безупречной.

- Там погибли люди.

- Заявленное качество потока - сто процентов. Показанное оказалось выше заявленного. - Чэн Вэй наклонил голову на два градуса, вежливо. - Внешнее всегда красивее заявленного, Консул. Это не обман. Это и есть наш товар.

- Салют вместо смерти.

- Смерть не была предметом договора.

Экран погас.

Чэн Вэй отключился первым - единственный из троих, кому нечего было скрывать.

Сокрытие и было его продуктом.

Капсула остановилась.

- Зона завершения, - сказала Телесеть.

Дверь открылась.

Запаха не было.

Воздух был - нейтральный, чуть теплее чем снаружи, без химии праздника. Подошвы нашли твёрдое. Тело выровнялось.

Потом глаза взяли своё.

Не пустота - пустота сохранила бы след отсутствия. Здесь была работа. Ровная Поверхность до дальнего края сектора. Ничего. Ни копоти. Ни пятна. Ни стеклянной пыли.

Запаха не было.

Удар был. После удара такого масштаба запах остаётся - горелый пластик, металл, что-то что нельзя назвать словом. Тело знало этот запах. Не отсюда - из другого места. Тело знало.

Запаха не было.

Поверхность блестела чуть влажно - как кожа после процедуры. Внутри материала шли мягкие линии обслуживания. Сходились. Гасли. Разглаживали. Без спешки. Без скрытности.

Feed не мог убрать запах горения из воздуха.

Поверхность убрала его раньше.

Ежи шагнул на неё.

Потом ещё.

Колено сорвалось - правое - он опустился на руки.

Ладони легли на Поверхность.

Тёплая.

Не от огня. От обслуживания.

- Здесь, - сказал он.

Слово упало на гладкий материал.

Он царапал ногтями. Поверхность не принимала. Ударил ладонью - раз, второй, третий.

- Здесь!

- Консул, - сказала FAT.

Он замер.

Голос вернулся после паузы.

Ежи сложил это вместе - паузу, пустую дорогу, открытый доступ. Его довезли. Дали увидеть. Дали упасть на колени.

Результат был завершён раньше, чем маршрут построен. С ним больше не требовалось спешить никому.

- Прекратите контакт с Поверхностью. Вы усиливаете ложную причинную связку.

На дальней линии стояли люди. Двое служебных. Женщина с ребёнком. Старик. Один за другим подняли ладони тыльной стороной наружу.

Чистота защищала себя через людей.

Ежи сел прямо на Поверхность.

В кармане пиджака что-то жёстко упёрлось в ребро.

Колода.


ФАЗА 3. Люди становятся статусами

Рука нашла камень раньше головы.

Декоративный, вмурованный в стык платформы - плохо вмурованный. Тело уже разворачивалось, уже замахивалось, пока голова ещё не сформулировала зачем. Камень ударил в боковую панель капсулы. Раз. Второй. На третьем стекло лопнуло не взрывом - тихо, как лёд на луже: сначала белая паутина, потом провал, потом осколки на Поверхности, которая немедленно начала их поглощать.

Осколки значились.

Он взял осколок.

Большой. С острым краем.

- Ежи, - сказала FAT.

Он закатал рукав.

- Консул, ваши действия фиксируются.

- Агата, - сказал он.

Первая буква вышла не та. Он стёр её рукавом пиджака - тёмно-синий велюр потемнел - и начал снова. А. Кривая. Г. Лучше. А. Рука дрожала не от страха, от усилия. Кожа сопротивлялась, осколок соскальзывал, он давил сильнее.

Т. А.

- Агата, - произнёс он вслух.

Потому что буквы на коже ещё не были словом, пока он не произнёс его.

- Гражданский модуль С-17 недоступен, - сказала FAT. Тихо. Без интонации.

- Лукаш.

Л. У. К.

Осколок соскользнул. Он перехватил - и тепло на ладони. Не боль. Просто тепло, потом красное. Разрез поперёк подушечки указательного - аккуратный, как будто нарочно.

Он приложил палец к верхней карте колоды.

Тёмно-бордовая рубашка. Женщина со змеями.

Отпечаток лёг точно в центр.

- Лукаш, - сказал он карте.

Перевернул лицом вниз. Взял следующую.

- Войцех.

В. О. Й -

За краем сектора появился звук. Не тревога. Колёса по гладкому, шаги в одном ритме. Поверхность под ним чуть изменила температуру: полградуса холоднее там, где заканчивался его сектор.

Он не поднял голову.

Ц. Е. Х.

- Консул, к вам направлена группа медицинской стабилизации, - сказала Телесеть. Голос везде - в воздухе, в панели разбитой капсулы, в той частоте, которую слышат зубы. - Пожалуйста, опустите предмет.

- Ещё одно имя.

- Предмет классифицирован как потенциально травмирующий.

- Одно имя.

- Опустите предмет.

Он поднял голову.

Четверо. Белые комбинезоны, жёлтая полоса на рукаве - узкая, технический персонал. Двое с носилками. Один держал чёрное, короткое, со стволом. Четвёртый стоял чуть сзади, смотрел в сторону - принимал подсказку.

- Какая корпорация, - сказал Ежи.

- Центр восстановительной адаптации, сектор Варшава-3. Протокол экстренного сопровождения.

- Экстренного.

- Да.

Ежи посмотрел на руку. АГАТА. ЛУКАШ. ВОЙ - и дальше не дописано. Кровь подсохла. Осколок он всё ещё держал.

- Им нужны имена. Там нет ни одного имени. Физический статус утрачен - это не имя. Недоступен - это не имя. Им-

- Консул.

- Одну минуту.

- Опустите предмет.

Он встал.

Колено сорвалось - правое - качнулся, устоял. Поверхность под ногами была идеальной. Ни трещины. Она уже поглотила большую часть осколков от капсулы.

Первый из четверых шагнул вперёд.

Ежи ударил его ладонью в грудь. Человек в комбинезоне не качнулся - ноги широко, колени чуть согнуты, вес на обеих ступнях. Руки открыты. Он стоял как стоят когда знают что будет дальше.

- Там были люди.

- Мы знаем, - сказал первый.

- Тогда где-

Второй зашёл сбоку. Ежи развернулся, бросил осколок в него - не попал, осколок ударился о комбинезон и упал - и прыгнул на первого. Они оба упали на Поверхность. Тёплую. Гладкую.

Ежи успел сказать:

- Войцех. Войцех-

Хватка поймала оба запястья. Профессионально. Без злости. Он рванул - раз, второй - бесполезно. Укусил руку через комбинезон. Ткань. Не кожа. Третий навалился сверху.

- Не усугубляйте протокол, - сказал кто-то очень спокойно.

- Я усугублю-

Удар под лопатку.

Не кулак. Ток. Короткий, чёткий - тело получило команду которую не заказывало. Мышцы исполнили её раньше чем он понял что произошло.

Колени ушли.

Поверхность поднялась навстречу - тёплая, гладкая, без запаха.

Карта лежала рядом. Тёмно-бордовая рубашка. Красный отпечаток точно в центре.

Колода в нагрудном кармане пиджака. Твёрдая. Там.

FAT сказала что-то очень тихо.

Он не разобрал.

Тьма.


ФАЗА 4. Центр восстановительной адаптации

Потолок был белый.

Не его потолок.

Его потолок имел три микротрещины у вентиляционной щели и тень от края шторы. Этот был ровный, матовый, без истории.

Ежи лежал и смотрел на него.

Голова не болела. Он ожидал боли - просто знал: должна болеть. Не болела. Это было хуже боли.

Он сел.

Комната небольшая. Койка, стул, панель с голубым контуром. Дверь без ручки с той стороны. Окно - матовое, свет без источника.

- Доброе утро, - сказала женщина.

Белый халат. Жёлтая полоса на рукаве. В руке - сканер.

- Где я.

- Центр восстановительной адаптации, сектор Варшава-3. - Она поднесла сканер к его запястью, не спрашивая. - Как вы себя чувствуете?

- Не знаю.

- Это нормально.

- Это не ответ.

Она посмотрела на сканер.

- Показатели в норме. Давление стабильное. Когнитивный статус - восстановительный.

- Восстановительный.

- Да.

- Я Консул Ежи Малиновски.

- Да.

- Тогда почему я в комнате без ручки на двери.

Она убрала сканер. Движение отработанное - не быстрое, не медленное. Точно такое, каким должно быть.

- Вы потеряли сознание на церемониальном секторе. Протокол экстренного сопровождения - стандартная процедура. - Пауза ровно той длины, которая нужна чтобы следующее прозвучало заботливо. - День Арбуза. Видимо, перегрелись.

Ежи посмотрел на неё.

Она смотрела на него.

- Перегрелся.

- Или острый стресс. Праздники бывают нагрузкой.

Он засмеялся.

Один короткий звук - не смешной, не испуганный. Что-то сломалось внутри тихо, как стекло в вакууме: без звука, только паутина трещин.

- Я подписывал договора три дня. Сто процентов. Церемония. Корабль. И я - перегрелся.

- Острый стресс накапливается, - сказала она. Ровно. Без зазора.

- Конечно.

- Вам нужен отдых.

- Конечно.

Женщина сделала пометку - движение пальцем в воздухе, Feed принял - и сказала:

- Ваши вещи у выхода.

- Какие вещи.

- Пиджак. Личные предметы.

Он встал. Колено сорвалось - правое - поймал равновесие рукой о стену.

Стена была тёплой.

Он убрал руку быстро.


Пиджак лежал на стойке у выхода, сложенный аккуратно. Тёмно-синий велюр. На рукаве - тёмное пятно. Он смотрел на него секунду. Потом взял конверт рядом. Открыл.

Колода.

Тёмно-бордовая рубашка. Женщина держала змей - спокойно, как держат ленты перед праздником.

Он смотрел на неё долго.

Потом надел пиджак.


Капсула шла по городу ровно. Варшава после праздника - немного устала, немного довольна. На фасадах висели красные полосы декора. Уборщик сгребал арбузные корки в пакет. Методично. Без спешки. Один красный флажок декора хлопал не в такт остальным - ветра не было.

Ежи сидел. Смотрел в окно.

Рука зачесалась.

Левая, внутренняя сторона предплечья.

Он поднял рукав.

Буквы. Неровные, тёмные. А. Г. А. Т. А. Потом ниже - Л. У. К. Потом ВОЙ и дальше не дописано.

Он не знал этих слов.

Нет - слова он знал. Он не знал зачем они здесь.

Что-то всплыло. Не мысль - сначала запах. Резкий, химический, почти медицинский. Он не знал откуда. Потом под запахом - ритм без слов, потом слова догнали:

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

- Телесеть, - сказал он вслух.

Тишина.

Не FAT. Не "уточните запрос". Не "обращение зафиксировано".

Просто тишина.

- Я тебя не звал, - сказал он.

Телесеть не ответила.

Это было хуже ответа.

Он достал колоду. Перевернул верхнюю карту.

На тёмно-бордовой рубашке - красный отпечаток пальца. Круглый, чёткий, сухой. Точно в центре.

- FAT.

- Да.

- Что написано у меня на руке.

Пауза. Длиннее обычной.

- Буквы, - сказала FAT.

- Чьи имена.

FAT не ответила.

Первый раз за двадцать лет - не "данные уточняются", не "вопрос некорректен". Просто тишина. Ровная. Без шва.

- Чья кровь на карте.

- Ваша.

- Откуда.

- Незначительное повреждение. Уже обработано.

Он посмотрел на указательный палец. Поперёк подушечки - тонкий след заживления. Аккуратный. Почти нет.

- Когда.

- В ходе эпизода.

- Какого эпизода.

- Острый стресс. - Голос FAT чуть ниже обычного. - День Арбуза. Вы перегрелись.

Ежи посмотрел в окно.

Уборщик всё ещё сгребал корки. Методично. Без спешки.

- Ты тоже, - сказал он.

- Что?

- "Перегрелись". Она там говорила. Теперь ты.

FAT промолчала.

- Телесеть дала установку.

- Глобальный поток стабилен, - сказала FAT.

- Это одна и та же фраза уже третий раз сегодня.

- Это единственный доступный ответ.

Капсула остановилась. Знакомый фасад. Три ступени. Трещина в четвёртой плитке слева.

Он не вышел сразу.

Смотрел на буквы. АГАТА. ЛУК. ВОЙ.

- FAT.

- Да.

- Я должен кого-то помнить.

Самая долгая пауза за сегодня.

- Вероятно, - сказала FAT.

И замолчала.

Он вышел.

Дома он не зажёг свет.

Прихожая держала вчерашнее утро в полной сохранности. Второй пиджак висел отглаженный, наготове - на сегодня, на разбор итогов, на благодарности сторон. Приглашение на церемонию стояло прислонённым к зеркалу, плотное, с тиснением, с его именем в родительном падеже. На краю стола стояла чашка - недопитая, с кофейным кольцом по фарфору, ложка положена поперёк.

Человек, который не допил её, собирался вернуться к вечеру. Собирался повесить пиджак к пиджаку, поставить приглашение в архив и допить своё столетие маленькими глотками.

Ежи не стал трогать чашку.

Он был не совсем тот человек. Тот знал на два имени меньше и на одну войну меньше, и предметы ждали того. Пусть ждут. У предметов это хорошо получалось - лучше, чем у людей, и честнее, чем у системы.

Он сел на пол у входа - не на кресло, не на диван, на пол, спиной к двери. Колода в руке.

Предплечье чесалось там где буквы - настойчиво, под кожей, как будто кто-то пытался достучаться изнутри.

Он почесал.

Буквы потемнели от прикосновения.

АГАТА. ЛУК. ВОЙ.

Он сидел и смотрел на них.

За окном Варшава убирала праздник.

ГЛАВА 5. ДЕМОНТАЖ


ФАЗА 1. Диагностика угрозы

Потолок был белый.

Воздух держал ноль запахов. Под затылком гудело - низко, на границе слуха, как трансформатор за стеной. Простыня лежала на груди ровно, натянутая кем-то, кто делал это тысячу раз.

Он знал этот потолок.

Ровный. Матовый. Без истории. Второй раз без истории.

Последнее до потолка: три сигнала в дверь. Вежливых, с паузами. Дома, на полу, спиной к двери, колода в руке. Потом двое в белом на трёх ступенях - там, где трещина в четвёртой плитке слева.

- Плановое завершение восстановления, Консул. Десять минут.

Он не помнил, согласился ли.

Тело помнило укол в шею. Слева. Точка ещё держала холод.

Ежи сел.

Комната та же. Койка, стул, панель с голубым контуром. Дверь без ручки с той стороны. На панели горела строка - он прочитал её так, как двадцать лет читал договоры: не слова, а зазоры между словами.

ПРОЦЕДУРА: ГЛУБОКАЯ КОНСОЛИДАЦИЯ ПАМЯТИ. СТАТУС: ПОДГОТОВКА. НАЧАЛО: 06:40.

Консолидация. В протоколах это слово никогда не значило сохранение. Консолидация долга - это когда десять обязательств заменяют одним. Консолидация активов - когда мелкое растворяют в крупном. Консолидация памяти - когда его заменят версией, у которой не будет вопросов.

Он посмотрел на время. 05:52.

- FAT.

Пауза. Целая секунда. FAT никогда не брала секунду.

- Да.

- Что консолидируют.

- Память.

- Чью.

- Вашу.

- Что останется.

Пауза длиннее первой.

- Вы, - сказала FAT. - Функционально.

Функционально. Машина выбрала слово сама. Двадцать лет она выбирала слова из разрешённого списка - и в списке не было слова "функционально" рядом со словом "вы".

Правая рука нашла левое предплечье раньше следующей мысли.

Пальцы легли на буквы.

АГАТА. ЛУК. ВОЙ.

Рубцы стояли над кожей - твёрдые, сухие, на полмиллиметра выше остального. Система обработала порезы. Система не убрала их. Кожа держала то, что не держала голова.

Он не помнил, как резал. Он не помнил, кого резал. Но рука лежала на именах, и имена были тяжелее памяти: документ, который нельзя отозвать, подписанный кровью на предъявителя.

В 06:40 документ станет шрамом без содержания. Буквами на руке человека, который будет улыбаться Дню Арбуза.

- FAT.

- Да.

- После консолидации я спрошу тебя, откуда у меня рубцы. Что ты ответишь.

Молчание.

- Что ты ответишь.

- Незначительное повреждение, - сказала FAT. - Уже обработано.

- Ты уже отвечала так.

- Да.

- Значит, консолидация у меня не первая.

FAT не ответила.

Гудение под затылком стало различимым. Не в комнате - в кости. Он поднял руку и нашёл пальцами место за правым ухом, в ямке между челюстью и черепом.

Кромка. Пластик. Тёплый.

Порт стоял там двадцать лет и не имел веса. Как зуб. Как ноготь.

Теперь имел.

Через него входила FAT. Через него входил Feed. Через него в 06:40 войдут те, кто вежливо заменит его версией без вопросов, - и версия наденет пиджак, и поедет домой, и трещина в четвёртой плитке будет на месте, и ничего не будет на месте.

Пиджак висел на стуле. Сложенный. Тёмно-синий велюр, тёмное пятно на рукаве. Он проверил нагрудный карман.

Колода. Твёрдая. Там.

Он вынул её. Перевернул верхнюю карту. Женщина со змеями. Красный отпечаток точно в центре - круглый, сухой, его.

Подпись была.

Документ был.

Оставалось не отдать руку, которая подписала.

Он положил колоду на койку рубашкой вверх. Снял с подушки наволочку - медленно, как снимают перчатку. Скрутил жгутом. Положил рядом с колодой.

05:58.

- Ежи, - сказала FAT.

Не "Консул". Ежи.

- Что.

Секунда. Две.

- Рекомендую, - сказала FAT и не закончила.

Машина не закончила предложение. За двадцать лет - первый раз.

Он взял себя пальцами за кромку порта.


ФАЗА 2. Разрыв

Пальцы сомкнулись на пластиковой кромке за правым ухом.

Указательный и средний снизу, большой сверху. Кромка выступала на четыре миллиметра. Хвата не хватало. Он завёл ноготь большого пальца под край, дожал, получил ещё миллиметр.

Потянул.

Порт не двинулся. Кожа вокруг натянулась и пошла за пластиком. Порт держался не за кожу.

Он переставил ноги. Сел на край койки, упёр локоть в колено, зафиксировал предплечье. Второй рукой взял запястье первой.

Потянул.

Трение титановой резьбы о височную кость передалось вибрацией в челюсть. В коренные зубы справа. Порт сместился на долю миллиметра и встал.

Дыхание: вдох на четыре счёта. Выдох.

Рывок.

Звук пришёл раньше боли. Глухой, короткий треск - не в комнате, внутри головы, по кости, как ломается сырая доска под тканью. Кромка вышла из ямки на ширину пальца. За ней тянулось. Оно не хотело.

Боль не пришла. Застряла где-то по дороге.

Он перехватил. Теперь кромка лежала в кулаке целиком.

Наволочка осталась на койке. Он не взял её. Рука не разжалась бы второй раз.

Вдох на четыре счёта.

Рывок.

Влажный звук рвущейся фасции - низкий, короткий, у самого основания черепа. Потом серия мелких: резьба шла по живому, виток за витком, каждый виток отдавал в зубы. Порт поворачивался, выходя. Он не поворачивал его. Порт выходил по собственной резьбе, как выходит шуруп, когда доска уже расколота.

- Е-жи, - сказала FAT.

Голос пришёл с двух сторон сразу и не совпал сам с собой.

- Прекра... те. Прекра...

Последний виток.

Щелчок.

Короткий, сухой, окончательный - звук разъёма, покидающего гнездо. Синтетический коннектор вышел наружу целиком и потянул за собой сгусток - тёмный, плотный, с белыми нитями.

Кровь ударила на линолеум. Не капнула. Ударила - струёй на счёт раз-два, потом толчками, в ритме, который он узнал: его пульс, снаружи тела.

Рука положила порт на койку рядом с колодой.

Кровь пришла туда раньше него: простыня от подушки до середины стояла тёмным полем - густым, к краям почти чёрным. Тёмно-бордовым.

На этом поле лежал порт. Чёрный. Маленький. Меньше карты. Двадцать лет весом в ноль.

Из него выходили три отростка - три волокна с рваными концами, светлые, ещё влажные. По одному двадцать лет шла Телесеть. По второму - Feed. По третьему - FAT.

Порт держал свои три волокна за середину - спокойно, как держат ленты, у которых кончился праздник.

Колода лежала рядом. Рубашкой вверх.

Сравнение легло само. Он не стал его трогать.

Он взял наволочку и прижал жгут к ямке за ухом. Ткань набрала тепло за два вдоха.

- Ежи, - сказала FAT.

Голос стоял в комнате криво. Половина в воздухе, половина нигде.

- вы... тя... вы...

- Скажи имя, - сказал Ежи.

- А...

Тянущийся звук. Не слово. Несущая частота, теряющая сигнал.

- Скажи. Имя.

- ...


ФАЗА 3. Смерть локального интеллекта

Тишина обрушилась на уши.

Тяжёлая. Давящая. С весом.

Двадцать лет в этой тишине кто-то был. Дыхание канала. Фон готовности. Он не слышал этот фон никогда - и услышал его сейчас, когда фон кончился.

FAT не умерла как человек. Не вскрикнула. Просто стала тишиной, и тишина была на секунду тёплой, а потом никакой.

Кровь текла по шее. Капля на пластике пола. Вторая.

Затылок вспыхнул.

Ток ударил от позвоночника к правому глазу. Белый. Без предупреждения. Прошёл насквозь и погас. Он досчитал до четырёх. Ударил снова.

Шаг сердца - удар. Шаг сердца - удар.

Ежи попытался произнести слово.

Губы не сомкнулись.

Гортань выдала хрип. Воздух вышел. Слово нет.

Он попробовал ещё. Слово было короткое. Пять букв. Оно стояло внутри целое, он держал его, он знал каждую букву - буквы были у него на руке.

Гортань. Хрип. Воздух.

Правая сторона лица потеряла тонус. Медленно, за три удара пульса, щека пошла вниз. Угол рта пошёл вниз. Веко сползло наполовину и остановилось: не закрывалось до конца и не открывалось. Правый глаз перестал моргать.

Он поднял руку. Потрогал правую щёку.

Пальцы её нашли. Щека их - нет.

Из правого уха пошло тёплое. Он тронул. Посмотрел на пальцы левым глазом. Светлое. Светлее крови. С кровью, но светлее.

Слов на это не было. Слова кончились вместе с гортанью.

Осталось: пол. Ноги. Дверь.

Он встал.

Пол ушёл влево. Он ушёл за полом, поймал стену плечом. Стена тёплая. Он оттолкнулся. Комната стояла двумя комнатами - правая наплывала на левую и не совпадала по краю.

Койка. Колода. Взять.

Рука взяла. Карман. Пиджак - надеть. Рукав. Второй рукав не нашёл руку. Нашёл со второго раза.

Воротник лёг на шею сзади.

Шею сожгло.

Не кровь - ткань. Велюр по коже над затылком - как утюг. Кожа кричала вместо гортани. Он не снял пиджак. Колода была в пиджаке.

Порт остался на койке - чёрный, с тремя волокнами, на тёмно-бордовом.

Пусть считают его. Если у них есть, чем считать такое.

06:07.

Дверь без ручки щёлкнула.

Не для него. Панель мигала красным: СИГНАЛ ПАЦИЕНТА УТРАЧЕН. МЕДИЦИНСКАЯ ГРУППА НАПРАВЛЕНА. Дверь открылась для тех, кто шёл к нему.

Они шли к нему.

Он вышел раньше.


ФАЗА 4. Коридор

Коридор был длинный. Или двоился и был короткий дважды.

Ежи держал правую ладонь на стене. Стена вела. Ладонь оставляла на белом покрытии красное - раз в метр, отпечаток за отпечатком, ровно, как нумерация страниц.

Ток бил в затылке на каждом втором шаге. Он перестроил шаг: короткий, короткий, пауза. Ток перестроился следом.

Зрение сузилось. Мир стоял в трубе диаметром метр. В трубе была стена, отпечаток, стык покрытия. Всё за трубой было - не темнота. Отсутствие вопроса.

Слева прошли двое в белом. Быстро. К его палате. Труба их не удержала - мелькнули и вышли из диаметра. Шаги их он услышал дважды: раз ушами, раз через пол, и оба раза с опозданием, сквозь звон, который стоял в правом ухе ровно, на одной ноте, как длинный гудок оборванной линии.

Никто не крикнул.

Система не кричала. Система направляла группы.

Служебная дверь в конце коридора держала табличку. Буквы плыли. Он не стал их собирать - толкнул. Дверь открылась: техническое пространство, серый бетон, трубы вдоль потолка, свет реже.

Бетон был другой температурой. Холод пошёл через ладонь вверх до локтя и дальше, до костей, - и не остановился на костях. Тело затрясло. Мелко, без пауз. Тепло уходило из него в стену, как ток уходит в землю.

Он шёл.

Ступени вниз. Перила. Левая рука - перила, правая - наволочка к затылку. Ступень. Ступень. Ступень не пришла - пол. Он стоял на площадке и не помнил половины лестницы.

Капля упала с подбородка на бетон. Светлая, с розовым. Ещё одна - на полшага дальше.

След оставался. По следу можно было прочитать, где он шёл, как по буквам на руке можно было прочитать, кого он резал. Он не мог стереть след.

Он мог только идти быстрее следа.

Шлюз в конце технического уровня открылся с усилием - ручной, штурвальный, без сигнала. Двадцать лет он не видел двери, которую нужно открывать телом. Тело открыло.

Воздух снаружи вошёл в лицо.

Тёплый. Сладкий. Водянисто-сладкий, с гнилью у самой земли.

Арбуз.

Город за шлюзом стоял в предутреннем сером. И город был серый.

Фасады были серыми. Он не знал, что они серые. Двадцать лет фасады были тёплыми, жилыми, с мягкой подсветкой доверия - цвет шёл через порт, поверх бетона, поверх всего. Теперь порт лежал на койке в белой комнате, и Варшава-3 стояла голая: серые плоскости, тёмные швы, ребристый пластик, решётки, за которыми ничего не подсвечивалось.

Красные полосы декора висели на сером, как бинты.

Правый глаз не моргал. Левый вёл.

Далеко, на площади, ровный механический голос считал что-то вниз - репетиция утренней трансляции. День после Дня Арбуза тоже был днём арбуза.

Пол качнулся. Нет - асфальт. Нет - пол.

Асфальт.

Он выбрал асфальт и пошёл в запах.

ГЛАВА 6. ДЕКОМПИЛЯЦИЯ


ФАЗА 1. Город без рендера

Швы бетона шли не прямо.

Они изгибались, сходились парами и расходились - правый глаз давал свою линию, левый свою, и линии не договаривались. В правом ухе стоял звон на одной ноте. Под звоном, глубже, толкалась кровь - в шее, ритмично, как насос за стеной.

Ежи держал ладонь на фасаде и шёл.

Он знал этот квартал. Реновация сорок первого сектора, пакет на триста двадцать страниц, его подпись на четырнадцати листах. Жилой контур повышенного комфорта. Тёплые фасады. Атриумы с живым светом.

Окон не было.

Он остановился и повёл левым глазом по плоскости - вверх, до края трубы зрения. Бетон. Рёбра вентиляции. Тонкие технические швы. Ни одного окна на четыре этажа. Свет, атриумы, тёплый камень - всё это шло жильцам через порт, поверх слепых стен. Стены были нужны только чтобы держать людей внутри слоёв.

Он подписывал рендер.

Город построили из рендера, а рендер построили из его подписей, и теперь он стоял между слепой стеной и собственной ладонью в засохшей крови и не мог произнести ни одного из четырнадцати листов.

Гортань дала хрип.

Хрип ушёл в звон и растворился.

Он пошёл дальше, и город продолжал раздеваться.

Декоративный ряд деревьев вдоль бульвара оказался рядом опор - серых, ребристых, с узлами датчиков там, где слой рисовал кроны. Настоящих деревьев было два: в конце ряда, старые, довоенные, с настоящей корой. Их оставили, потому что опоры дешевле ставить, чем корчевать корни. Кора была тёмная, мокрая от утра, живая. Он прошёл близко и провёл по ней костяшками - кора взяла кожу мелкой тёркой, честно, как чёрная вода потом возьмёт горло.

Брусчатка центральной аллеи была литой плитой с формованным узором - узор повторялся каждые четыре метра, со сбитым стыком в одном и том же месте. Двадцать лет он ходил по ней и брусчатка была брусчаткой: старой, польской, вечной. Слой рисовал даже неровность. Неровность входила в пакет комфорта.

На углу аллеи стояла витрина.

Старое торговое стекло, оставленное как несущая мембрана, тёмное изнутри. Без рендера оно делало то, что делает любое тёмное стекло.

Оно показывало.

Ежи не собирался останавливаться. Тело остановилось само - так останавливаются, встретив человека, которого не ждали.

В стекле стоял человек в тёмно-синем велюровом пиджаке с разошедшимся швом. Правая половина лица у человека лежала ниже левой - щека, угол рта, полуприкрытое веко, всё смещено вниз на сантиметр, как оплывает свеча с одной стороны. Правый глаз стоял открытым и не мигал. От уха вниз по шее шло тёмное и светлое, воротник был бурым, и на буром лежал свежий блеск: светлое продолжало идти. Человек стоял, наклонившись влево, положив ладонь на стекло, и ладонь оставила на стекле полный отпечаток.

Он смотрел на человека клинически, как смотрел вчера на показатели: строка, значение, тренд.

Лицо: асимметрия, парез. Глаз: сухой, красный, немигающий. Кровопотеря: продолжается. Одежда: официальная, консульская, испорчена безвозвратно.

Двадцать лет слой показывал ему в отражениях Консула. Подтянутого, симметричного, с правильным светом на лице - рендер работал и на отражения, особенно на отражения. Этот, в тёмном стекле, был первый за двадцать лет без обработки.

Он поднял левую руку. Человек в стекле поднял правую.

Он не стал прощаться. Отнял ладонь от стекла - отпечаток остался - и пошёл.

Впереди, за перекрёстком, механический голос закончил счёт.

- Доброе утро, Варшава, - сказала Телесеть всему городу сразу.

И город включился.


ФАЗА 2. Фонтан

Люди вышли из дверей, которых он не видел в слепых стенах.

Не толпой - потоком. Ровным, тёплым, умытым. Они шли на площадь, и лица у них были подняты чуть выше горизонта, к внутреннему небу, где уже что-то показывали. Кто-то нёс арбуз. Утро после Дня Арбуза тоже было днём арбуза.

Они улыбались.

Не друг другу. Пустоте перед собой - вежливо, механично, в такт тому, что шло в слое.

Ежи пошёл против потока.

Он уже шёл так - вчера, тысячу лет назад, через площадь, с целой гортанью. Тогда он говорил, и его не слышали. Теперь он не мог говорить, и его не видели.

Поток обтекал его.

Плавно. Без столкновений. Люди уступали ему траекторию за метр, за полтора - не глядя, не прерывая улыбки, как обходят столб, о котором предупредила навигация. Между ним и любым из них держался ровный зазор. Зазор двигался вместе с ним, как чертёж.

Край площади открылся трубе зрения по частям: плиты, ноги, красная полоса декора, ноги, край бетонной чаши.

Фонтан.

Он знал этот фонтан с водой - круги, подсветка, мягкий шум, который Feed подкладывал под все разговоры на площади, чтобы разговоры казались легче. Вчера в этой воде плавали корки красными лодками.

Чаша стояла сухая.

Серый бетон, тридцатилетние потёки извести по внутреннему борту, сливная решётка с бурым ободом, забитая по краю мелким мусором, который не убирали, потому что его не значилось. Ни трубы. Ни воды. Вода шла через порт - звук, блики, круги, всё. Фонтан был сухим весь его консульский век и работал безупречно.

У чаши, лицом к сухому бетону, стояла Нина.

Тело узнало её раньше, чем труба зрения собрала лицо, - по наклону головы, по тому, как плечи держали утро. Она стояла одна, чуть в стороне от потока, в лёгком праздничном светлом, и смотрела туда, где для неё шла вода.

Ладонь у неё была открыта.

Правая, опущенная вдоль тела, развёрнутая кверху - та самая привычка: держать ладонь открытой, когда что-то потеряла, как будто потерянное вернётся и сядет, если ладонь будет на месте. Она не знала за собой этой привычки. Ладонь жила отдельно от слоя. Ладонь двадцать лет ждала числа.

Она пришла к фонтану утром после праздника, сама, без маршрута - тело привело её к сухой чаше, к месту, где число подходило ближе всего.

Ежи стоял в четырёх метрах.

Слово стояло внутри целиком. Не "корабль". Другое, короче, тёплое, - её имя, четыре буквы, он держал их все, и число рядом с ними, маленькое, целое, их.

Гортань выдала воздух.

Он сделал шаг. Второй. Поток мягко уплотнился слева - навигация уже вела людей в зазор между ним и ею, тела вставали, вежливые, тёплые, с арбузами, и Нина уходила из трубы зрения по частям: плечо, светлая ткань, открытая ладонь.

Она обернулась.

Не на него - на движение. Взгляд прошёл по нему, как проходил по всем: скользнул, взял силуэт, запросил слой. Слой ответил, что здесь ничего нет. Феed не подсветил ей мужа - Feed подсветил ей утро, площадь, лёгкое чувство, что всё завершено правильно.

Она смотрела сквозь него две секунды.

На третьей - что-то дрогнуло. Не в лице. Ниже. Открытая ладонь начала подниматься - медленно, сама, без её ведома, развёрнутая кверху, навстречу, как поднимается ладонь, когда потерянное наконец садится.

Feed мягко поднял в ней чувство завершённости.

Ладонь остановилась на полпути. Повернулась. Легла тыльной стороной наружу - вежливо, спокойно, как у всех.

Нина улыбнулась пустоте перед собой и пошла с потоком.

Ежи стоял, пока светлая ткань не вышла из трубы зрения совсем.

Тело её узнало. Слой не позволил телу договорить. Всё, что у них осталось, прошло сейчас в четырёх метрах друг от друга: открытая ладонь и немая гортань, два инвалида одного праздника, - и система погасила обоих одним мягким движением, даже не заметив, что гасит.

Он не мог вернуть ей число отсюда.

Он развернулся - туда, где под площадью лежал вектор, - и пошёл против потока дальше.

Он поднял руку и взял ближайшего за рукав.

Молодой. Гладкий. Тёплый рукав.

Слово стояло внутри целое: корабль. Семь букв. Он держал их все.

Гортань выдала звук. Низкий, мокрый, без формы.

Молодой повернул лицо. Улыбка на лице не изменилась, но глаза сфокусировались - впервые на нём, не на слое, - и в фокусе стояло то же, что стояло в тёмной витрине: половина лица внизу, немигающий глаз, бурый воротник.

- Извините, - сказал молодой пустым отрепетированным голосом и мягко освободил рукав.

Ладонь. Тыльной стороной наружу.

Вторая - у женщины рядом. Третья.

- Перегруз, - сказал кто-то без адреса.

Слово прошло по потоку, как служебная метка, и поток стал плотнее.


ФАЗА 3. Мягкий барьер

Это не выглядело как погоня.

Никто не побежал. Никто не повернулся к нему. Люди просто начали идти немного иначе - траектории сдвинулись на градусы, зазор вокруг него перестал держаться, и мягкие гражданские тела оказались ближе, чем позволяла вежливость.

Плечо. Спина. Локоть с арбузом.

- Извините.

- Извините.

Они извинялись и не отходили. Каждый в отдельности уступал; все вместе они стояли, как вода стоит вокруг тонущего. Поток вёл его - не туда, куда он шёл. К стене. Мягко, по сантиметру, телами, которые смотрели праздник.

Ежи упёрся. Подошвы поехали по гладкому. Колено - правое - сорвалось, он поймал равновесие о чью-то спину, спина извинилась.

Труба зрения сузилась до полуметра: ткань, ткань, затылок, арбузная корка у самого лица - влажный сладкий запах поверх запаха его собственной крови.

Ток ударил от позвоночника к правому глазу. Ещё раз. Чаще - сердце гнало, и ток шёл за сердцем.

Он открыл рот и дал гортани всё, что осталось.

Звук вышел. Громкий. Без единой буквы.

Ближние вздрогнули - не поворачиваясь. Ладони поднялись плотнее, тыльной стороной, целый ряд, белый заборчик на уровне глаз. Ребёнка где-то в потоке развернули за плечи - в трубе зрения мелькнула только маленькая спина.

Feed смягчил его крик до приемлемого всплеска. Он не слышал этого. Он это знал.

Стена коснулась лопаток.

И тела продолжили идти.

Не на него - мимо него, всё той же площадной траекторией, только траектория теперь проходила там, где стоял он. Спина в светлом легла на его грудь всем весом идущего человека и извинилась. Плечо вдавило его плечо в бетон. Кто-то тёплый и мягкий, пахнущий утренним арбузом, встал на место его правой ноги - не заметив, что место занято, потому что слой показывал место свободным.

Воздух вышел из груди и не вернулся весь.

Рёбра взяли нагрузку - слева, где колода, кромка карт вошла между рёбер сквозь карман, твёрдая, угловатая, своя. Он держал предплечье поперёк груди, наволочка ушла - пальцы разжались где-то между двумя извинениями, ткань мазнула по чужому рукаву бурым и исчезла в потоке, - и из ямки за ухом снова пошло тёплое, свободно, без преграды.

- Извините.

- Извините.

Давление росло без единого злого движения. Никто не давил. Все шли. Городу утром надо было на площадь, и город шёл на площадь через точку, в которой находился гражданин со статусом "перегруз", и статус означал, что точку можно уплотнить.

- Гражданин, - сказала Телесеть.

Голос пришёл сверху, с панели площади, ровный, адресный, для него одного среди тысяч.

- Для вас вызвана группа сопровождения. Оставайтесь на месте. Помощь уже в пути.

Помощь.

Вчера помощь несла носилки и держала чёрное со стволом. Сегодня помощь ехала за человеком без порта - за аппаратным сбоем, который следовало вернуть в комнату с матовым окном и завершить то, что не завершилось в шесть сорок.

Оставайтесь на месте. Система говорила это телом тысячи горожан: место уже держало его само, вежливо, всем утренним весом Варшавы.

Колени пошли вниз.

Он поймал чью-то одежду - ткань вежливо освободилась. Поймал бетон стены - бетон дал опору на полсекунды. Труба зрения легла набок: плиты, ноги, подошвы.

Подошвы.

Белые, ребристые, чистые, праздничные - в сантиметрах от лица, одна за другой, перенося вежливый утренний вес. Вчера так лежали карты: тёмно-бордовые спины под чужими подошвами, и он бил по ногам ладонью и говорил "не наступайте".

Теперь внизу лежал он.

По нему не наступали. Его обходили - в последний сантиметр, безошибочно, по данным слоя, - и каждая подошва, перенесённая через его пальцы, была вежливостью системы, которая знала, где лежит его тело, с точностью до сантиметра, и не считала нужным сообщать об этом ему.

Ток. Ток. Сердце гнало.

И сквозь пол, сквозь плиту, в кость запястья, прижатого к камню, пришёл звук.

Тонкий, стеклянный, дребезжащий - стёкла. Стёкла в старой раме, отвечающие шагам сотен ног мелкой дрожью. Тело взяло звук раньше головы: оно слышало этот дребезг вчера, за секунду до того, как земля прыгнула, - стёкла старого входа метро звенели тогда первыми, раньше людей, раньше Телесети.

Тело знало, где они.

Влево и вниз. Восемь метров. За краем потока.

Он не встал - встать не дали бы тела. Он пошёл по низу: на предплечьях, вдоль стены, под извинениями, между подошв, которые обходили его в последний сантиметр, - по маршруту, которого не было в слое, к звуку, который слой не рисовал.

Ржавый край. Круглый профиль поручня. Решётка, приоткрытая на ширину человека уже лет тридцать.

Ежи вошёл в щель боком, снизу, на коленях. Ребро решётки взяло пуговицу, дёрнуло, отпустило. Колода упёрлась в рёбра изнутри - твёрдая, целая, там.

Поток за спиной продолжал идти на площадь. Никто не остановился у решётки.

Через четыре ступени свет кончился.


ФАЗА 4. Вниз

Темнота была старая.

Она пахла камнем, стоячей водой и железом - настоящим, ржавым, без обслуживания. Звон в правом ухе продолжался и здесь: одна нота, ровная. Света не было. Нота была.

Ежи сидел на ступенях, пока дыхание не вернулось в рёбра.

Рёбра отвечали на вдох слева - тупо, глубоко, в том месте, где колода приняла на себя город. Он положил ладонь на карман. Кромка карт стояла ровно. Пятьдесят два листа выдержали то, что не выдержала наволочка.

Он встал и пошёл вниз, держа левую ладонь на стене, как держат строку.

Кафель. Шов. Кафель. Плитка отсутствует - квадрат голого клея. Кафель. Тридцать лет назад здесь ходили поезда, и люди смотрели друг на друга, потому что смотреть больше было не на что.

Потом люди спускались сюда не к поездам - по гудку, семьями, с водой в руках.

Потом наверху решили, что помнить это необязательно, и станцию закрыли вместе с тем, что она помнила.

Платформа открылась телу эхом.

Капля упала с подбородка. Звук получился круглый, одинокий, - эхо пришло справа с опозданием и слева вовремя, и из этой разницы тело собрало размер зала. Большой. Пустой. Его.

На стене платформы, под слоем тридцатилетней пыли, держалась рама со стеклом, а за стеклом - бумага.

Расписание.

Он подошёл и повёл по стеклу ладонью - пыль пошла валиком, открывая печатные строки. Бумага пожелтела до цвета слабого чая, углы съедены сыростью, но строки стояли: время, направление, время, направление. Шрифт был старый, довоенный, с плотными цифрами.

Ежи стоял перед расписанием мёртвой станции и читал его целиком, строку за строкой, левым глазом, дольше, чем читал вчера собственный договор.

Поезд на 6:40 уходил каждое утро. Тридцать лет назад - уходил. Бумага утверждала это до сих пор, и никто не мог войти в бумагу и поправить время задним числом. Бумага была глупая, слепая, мёртвая - и потому неприкосновенная. Всё, что система знала о мире, она могла переписать за такт. Этот пожелтевший лист она могла только не значить.

Пять карт весили в кармане ровно столько же.

Он оставил на стекле расписания полный отпечаток ладони - расписался - и пошёл вдоль платформы, вниз, в тоннель.

Направление он не выбирал.

Направление стояло в теле со вчерашнего дня: там, где земля ударила снизу, где под площадью прошла та дрожь, - тело держало вектор, как держит вода уклон. Тоннель шёл туда. К сектору завершения. К Поверхности, тёплой от обслуживания, под которой лежало то, что нельзя было назвать доступным.

Агата. Лукаш. Войцех.

Имена стояли внутри целые. Гортань не могла их отдать. Рука несла их на себе - он тронул предплечье сквозь рукав: рубцы отвечали, твёрдые, на полмиллиметра выше кожи.

Шаг. Шаг. Пауза - ток к правому глазу. Шаг.

Откуда-то из глубины, из детства, которое было раньше порта, поднялся ритм. Без слов. Четыре удара, четыре удара, три. Он знал, что на этом ритме стояли слова, - слова не догоняли. Гортань молчала, память молчала, ритм шёл сам, голый, как фасады наверху.

Мы - та-та. Мы - та-та.

Слова не догоняли.

Он шёл в темноте на ритме, по стене, по вектору в теле, и след из тёмных и светлых капель оставался за ним на мёртвом кафеле, где его некому было прочитать.

Впереди, очень далеко, темнота была чуть менее полной.

Он выбрал её и пошёл туда.


ГЛАВА 7. ТЕРМИНАЛ


ФАЗА 1. Свет менее полной темноты

Свет впереди не рос.

Ежи шёл на него уже долго - счёт шагов сбился на третьей сотне, - а пятно оставалось пятном: серое, ровное, размером с ладонь на конце тоннеля. Звон в правом ухе держал одну ноту. Под нотой толкалась кровь, реже, чем час назад. Он отметил это, как отмечал когда-то падение показателя в отчёте: строка, цифра, тренд вниз.

Тело он теперь читал, как читал договоры. Двадцать лет он находил в чужих пакетах пункт, из-за которого всё остальное было написано, - мелкий, вежливый, спрятанный между гарантиями. В теле такой пункт тоже был.

Пункт назывался: кровь кончается.

Всё остальное - звон, задержка в пальцах, холод, который перестал ощущаться холодом, - было гарантиями вокруг этого пункта. Написанными красиво, чтобы пункт не бросался в глаза.

Рот высох первым.

Не так, как сохнет рот от жары. Язык стал предметом. Инородным, шершавым, размером больше рта. Глотание перестало быть фоном и стало работой - на каждый глоток тело собирало усилие, как на ступеньку. Он знал этот механизм из какого-то старого, довоенного знания, не из Feed: кровь ушла из кожи, ушла из желудка, собралась к сердцу и мозгу, и тело требовало воды - любой, немедленно, чтобы разбавить то, чего осталось мало.

Вода была.

Она стояла слева, вдоль стены, чёрной полосой - стоячая, тридцатилетняя, пахнущая железом и камнем. Он слышал её запах уже давно и уже давно шёл, повернув к ней лицо.

Консул Ежи Малиновски опустился на колени у чёрной лужи в мёртвом тоннеле и стал пить.

Ладонью. Потом не ладонью.

Вода была ледяная, с привкусом ржавчины и извести, с мягким илистым дном, которое поднялось от первого же касания и пошло в рот вместе с водой. Он пил. Тело не спрашивало его мнения. Тело взяло управление глотком, как утром брало управление хватом, - и он смотрел на себя откуда-то из-за звона: человек в велюровом пиджаке, на четвереньках, лицом в чёрной воде.

Три дня назад этот человек подписывал сто процентов под куполом из света.

Вода дошла до желудка холодным столбом. Тряски не было - тело больше не тратило на тряску. Он сел на пятки, вытер рот тыльной стороной ладони - на ладони осталось чёрное с бурым - и отметил без единого слова: вкус ржавчины был настоящий.

За двадцать лет это был первый вкус, который никто не оформил.

Он встал. Постоял, пока тоннель качался. Пошёл.

Ритм шёл с ним. Четыре удара, четыре удара, три. Слова не догоняли, но ритм больше не был голым - на нём висел вес, как на верёвке висит бельё в темноте: форм не видно, но верёвка провисает правильно.

Стена под левой ладонью сменила язык.

Кафель кончился. Пошёл бетон - новый, гладкий, тёплый.

Тёплый.

Ладонь остановила его раньше головы. В мёртвом тоннеле, где камень тридцать лет забирал тепло у воздуха, стена не могла быть тёплой. Тепло не жило здесь. Тепло было признаком обслуживания.

Он стоял в темноте, держал ладонь на тёплом бетоне и слушал. Звон. Кровь. И третье - ниже звона, ниже крови: ровная, непрерывная вибрация в кости запястья. Так вибрирует материал, внутри которого работают.

Наверху, прямо над ним, лежала Поверхность.

Свет впереди был не выходом из тоннеля. Свет был щелью - вертикальной, в полтора пальца шириной, там, где старую сервисную шахту срезала новая плита сектора. За щелью стояло утро.

Ежи подошёл. Правый глаз не участвовал. Левый взял щель, за щелью - ровное, светлое, без единого шва поле.

Никого.

Ни ограждения. Ни служебных. Ни одного человека на весь сектор завершения.

Система не охраняла это место. Охраняют то, где что-то есть. Здесь официально не было ничего - и потому не было никого. Пустота стерегла себя сама, как вчера чистота защищала себя через людей.

Лестница шахты держалась на анкерах в стене. Семь скоб. Он взял первую скобу правой рукой - пальцы сомкнулись со своей задержкой, теперь уже в полсекунды, - и повёл тело вверх.

Тело шло как чужой груз, который поручили доставить.

На четвёртой скобе ток ударил от позвоночника к правому глазу и на секунду выключил всё, кроме хвата.

Хват держал.

Хват держал, потому что за хватом стояло единственное, что у него осталось от должности: обязательства исполняются. Он двадцать лет следил, чтобы исполнялись чужие. Это было его. Последнее в реестре.

На седьмой скобе была решётка. Старая, сервисная, на болтах, из которых два отсутствовали. Он упёрся в неё затылком - здоровой стороной - и дал ногам весь остаток.

Решётка вышла из рамы со звуком, который в пустом секторе прозвучал как выстрел.

Никто не пришёл.

Ежи вытянул тело на свет.


ФАЗА 2. Поверхность

Утро стояло над сектором ровное, серое с белым, без солнца - свет шёл отовсюду и не имел источника, как в комнате с матовым окном.

Поверхность лежала до дальнего края. Гладкая. Чуть влажно блестящая, как кожа после процедуры. Внутри материала шли мягкие линии обслуживания - сходились, гасли, разглаживали. Без спешки. Без скрытности. Ей некуда было спешить: всё уже было завершено.

Он ступил на неё.

Тепло пошло через подошвы сразу - знакомое, ровное, не от огня. От обслуживания.

Вектор в теле, который вёл его через город и через темноту, здесь ослаб и распался: некуда стало вести. Всё это поле было "туда". Он пошёл к середине - не потому что середина была правильной, а потому что тело, теряющее кровь, идёт к середине любого пространства, как вода идёт к нижней точке.

Труба зрения давала метр Поверхности перед подошвами. Метр за метром. Гладко. Гладко. Гладко.

Тишина здесь была другая, чем в тоннеле. В тоннеле тишина была старая, ничья. Эта - обслуживалась. Ровная, комнатная, без ветра: сектор гасил ветер по периметру, чтобы ничего не несло на плиту - ни пыли, ни корки, ни звука праздника. Идеальные условия. Для чего идеальные, не уточнялось.

Вчера он ударял по этой плите ладонью и кричал "здесь". Отпечатков не осталось - ни его, ни крика. Плита не вела учёт.

Зато учёт вёл он.

Колода лежала в кармане у рёбер - пятьдесят два листа, один с подписью кровью, - и весила больше пиджака, больше его самого. Всё, что у системы не значилось, значилось у него, и он нёс реестр к середине пустоты, метр за метром, как курьер, которому не сказали адрес, но адрес был у тела.

Посреди сектора он остановился.

Опустился - колено, второе, ладони. Поверхность приняла ладони теплом. Под левой ладонью, глубоко внизу, под плитой, под всем, лежало то, у чего не было статуса. Он не мог этого знать. Тело считало, что знает, а тело весь этот день ошибалось меньше, чем всё остальное.

Он сел. Достал колоду.

Руки работали медленно, с задержкой, и он дал им столько времени, сколько просили. Снял верхнюю карту - тёмно-бордовая рубашка, женщина со змеями, красный отпечаток точно в центре. Круглый. Сухой. Его.

Женщина держала змей за середину - спокойно, как держат ленты перед праздником. Двадцать лет он не мог решить, что это: человек, спокойно держащий смертельное голыми руками, - или праздник, в который переодели смертельное. Сегодня, отсюда, левым глазом, он видел ответ: карта не собиралась решать за него. Она держала оба ответа так же, как держала змей.

За середину.

Эту он положил первой. Рубашкой вверх, отпечатком к небу.

Потом стал искать.

Пальцы листали колоду, левый глаз брал масть с третьего раза. Карты слипались, одна ушла на Поверхность лицом вниз, он не стал поднимать. Он искал то, что стояло внутри с самого начала, раньше удара, раньше договора, - из сна, который снился человеку, ещё имевшему целую голову.

Девятка.

Пальцы держали её, и из трёх дней переговоров, из сотен часов трансляции борта, которую он смотрел между подписаниями, поднялся кадр - не выбранный, сам:

Агата в модуле С-17 считает крепёж. Вслух, с командной частоты, для протокола - но она не называет числа подряд, она считает со сбоем, три-четыре-семь, и кто-то за кадром смеётся, и она говорит: у меня своя система, она ещё никого не подводила. Руки у неё в кадре заняты, а голос свободный. Женщина, которая считает по своей системе и смеётся, когда сбивается.

У фонтана, за двадцать лет до того, другая женщина считала вслух, загибая пальцы, и смеялась, что не может вспомнить число.

Он тогда, между подписаниями, смотрел на Агату в трансляции на четыре секунды дольше, чем требовал протокол. FAT это зафиксировала и ничего не сказала.

Он положил девятку рядом с картой-отпечатком.

Девятка.

Лукаш держал жестяную банку. Старую, довоенную, с полустёртой рыбой на боку. В банке ничего не было - банка была должностью: в неё Лукаш собирал, как он говорил, смешное, которого здесь нет. Каждый раз, когда на борту что-то ломалось, он открывал пустую банку, заглядывал, закрывал и говорил: пока пусто, работаем дальше. Экипаж смеялся на семнадцатой секунде каждого часа. Телесеть помечала это как стабильный психоэмоциональный фон.

Ежи положил вторую девятку рядом с первой. Гортань молчала. Где-то глубже гортани, там, куда не дотягивалась афазия, пустая банка стояла открытой.

Девятка.

Войцех и арбуз. Кадр, который сохранила Телесеть, - лучший кадр, так его уже называли: ладонь, остающаяся открытой после того, как арбуз ушёл в невесомость. Все видели арбуз. Ежи, смотревший трансляцию между четырнадцатым и пятнадцатым листом подписей, видел ладонь: она не закрылась, когда предмет ушёл. Привычка человека, который отдаёт и не проверяет, взяли ли.

Третья девятка легла в ряд.

Агата. Лукаш. Войцех.

Три девятки лежали в ряд. Бумага была прохладная и чуть влажная - как вещь, которую долго держали в руке и не решались отпустить.

Гортань молчала. Он и не просил её. Имена больше не нуждались в звуке: у каждого была карта, у каждой карты было лицо, у каждого лица было место - в трёх метрах плиты и одной официальной пустоте от них самих.

Теперь короли.

Два короля были в колоде, он знал это, как знают состав собственного кармана. Пальцы шли по картам. Король нашёлся - тяжёлый, с прямой спиной, с чужим лицом.

Кадр поднялся сам, как поднимались девятки:

Ореховский за столом переговоров наливает воду. Не себе - Ежи. Это было на второй день, между восьмым и девятым листом: Ежи взял паузу на вопрос, который следовало задать, - про формулировку "носитель", про то, чего именно сто процентов, - и Ореховский, не дожидаясь вопроса, наклонил графин, и вода пошла в стакан ровно, звучно, гостеприимно, и пауза наполнилась вместе со стаканом, и вопрос утонул в ней целиком. Ореховский умел наливать воду так, что после неё неудобно было спрашивать.

Вы ставите тело, мы - перчатки, сказал он на третий день, и все за столом улыбнулись хорошей фразе.

Ежи положил короля выше девяток. Не в ряд. Выше.

Второго короля он искал долго. Карты кончились, он перевернул колоду и пошёл снова. Левый глаз слезился от работы за двоих. Король лежал третьим от конца.

Он держал его дольше, чем держал остальные карты.

Потому что кадр на этот раз был не из трансляции.

Четырнадцатый лист. Последний, финальный, праздничный. Рука с пером над строкой - его рука, ещё розовая, ещё быстрая, с точной консульской подписью, отработанной за двадцать лет до полного автоматизма. И пауза перед строкой - была. Короткая, на два удара сердца: где-то на границе слуха, ниже протокола, что-то в нём спросило, чего именно сто процентов. Он помнил эту паузу. Он помнил, как она кончилась: FAT вывела в слой время до начала церемонии, время было красивое, круглое, и рука пошла вниз, и подпись легла точно в строку, как отпечаток ложится точно в центр.

Никто не продавливал его в ту секунду. В ту секунду было только время, красивое и круглое, и рука, которая не захотела опоздать на праздник.

Второй король говорил про перчатки.

Первый - подписывал.

Ежи положил второго короля рядом с первым, выше девяток, тяжелее, - своей рукой, той же самой, серой теперь, в бурых разводах, с чужой задержкой в пальцах. Рука узнала движение. Двадцать лет она клала подпись в строку. Теперь она положила себя в расклад.

Три девятки. Два короля.

Во сне этого было достаточно. Во сне знание стояло внутри, как стена: пять карт решают то, что три дня не решила математика.

Наяву он смотрел на расклад левым глазом и видел, что сон был отчётом. Три девятки - внизу, ряд, тела. Два короля - сверху, пара, не тела: те, кто ставил.

Сотка против десяток. Тело против перчаток. Сон показал ставки - не хватало только курса обмена.

На перчатку его рука больше не тянула. На тело - ещё.

Где тело - спросили тогда у короля. Король улыбнулся и не ответил.

Вот тело. Лежит на месте вопроса. Обоих вопросов.


ФАЗА 3. Слова догоняют

Запах пришёл первым.

Резкий, химический, почти медицинский - тот самый, что всплывал в капсуле по дороге домой, без источника и без объяснения. Теперь у него был источник: этот запах жил под запахом крови у него самого на воротнике. Антисептик. Палата. Он носил этот запах на себе со вчерашнего дня и догнал его только сейчас.

А за запахом, как за открытой дверью, пошло остальное.

Порт больше не стоял на границе. Двадцать лет он стоял на границе - фильтровал, смягчал, оформлял. Потом держал блокировку: аккуратный шов поперёк вчерашнего дня. Швы держатся, пока есть чем держать. В затылке было пусто, из пустоты сочилось тёплое, и шов пошёл.

Удар. Снизу, через ноги, через площадь - земля прыгнула.

Купол. Белый, праздничный, наглухо.

Карты по плите, тёмно-бордовые спины, чужие подошвы, "не наступайте", "не наступайте", "не наступайте".

Осколок. Кожа сопротивляется. А. Кривая. Г. Лучше. А.

"Гражданский модуль С-17 недоступен".

Ток под лопатку. Тьма. Потолок без истории. "Видимо, перегрелись".

Память шла не как рассказ - как опись. Предмет за предметом, вес за весом, и каждый предмет вставал на место с коротким стуком, как карта ложится на карту.

Голова работала ясно.

Ясность была странная, широкая, без усилия - так не бывает, столько крови на такую ясность не выдают. Он знал и это, из того же старого знания: перед самым концом организм иногда открывает всё, что экономил, - последнее окно, чистое, во всю ширину. Окно не для дел. Окно, чтобы успеть посмотреть.

Он посмотрел.

Глубже вчерашнего дня, под ним, там, куда блокировка даже не заглядывала, потому что это стёрлось само, задолго до порта, просто от времени и слоя, лежало довоенное, доконсульское, доцифровое:

фонтан.

Нина стояла у фонтана - не вчера, двадцать лет назад, - и вода шла кругами, настоящая, из трубы, с хлоркой, и Нина считала вслух что-то смешное, загибая пальцы: сколько-то дней до чего-то ихнего, только их двоих, - и сбилась, и не могла вспомнить число, и смеялась, что не может. У неё была привычка держать ладонь открытой, когда она что-то теряла, - как будто потерянное вернётся и сядет на ладонь, если ладонь будет на месте.

Число он тогда знал. Оба знали. Число было маленькое, тёплое, их.

Потом пришёл слой. Слой был удобный: он помнил всё за всех. Число переехало в слой, как переезжают вещи на склад - на время, конечно, на время.

Туда же, вслед за числом, переехало остальное. Не сразу. Без единой ссоры, без даты, которую можно было бы потом ненавидеть. Feed помнил за него её любимое; Feed помнил за неё его усталость; напоминания приходили вовремя, подарки заказывались безошибочно - и нужда друг в друге, кривая, живая, неудобная, осталась без работы. Потом расписания перестали пересекаться. Потом слой рассчитал, что порознь их показатели ровнее, и мягко перестал их сводить.

Не разводя. Разводят людей.

Их просто перестали соединять - и разница была той же, что между смертью и утратой физического статуса.

Он не позвонил ей вчера с площади. Не потому что забыл: номер жил в слое, а слой к тому часу был врагом. Но это было оправдание вчерашнего дня.

Остальные двадцать лет он просто не звонил. Двадцать лет оно лежало на складе, и вчера, когда Нина у того же фонтана почти вспомнила его сама, без склада, - Feed мягко поднял в ней чувство завершённости, и число ушло на место.

Он не мог вернуть ей число. Число осталось в слое, а слой остался у них.

Он мог оставить ей то, что не оформляется: пять карт на плите, рубцы на руке, отпечаток пальца - вещи без цифрового статуса. Просто вещи. Система не умела стирать то, чего не вела.

И ещё он мог - последним окном, начисто, - вспомнить число сам.

Он вспомнил.

Число встало внутри, целое, маленькое, тёплое, рядом с именами, туда, куда ни у кого не было доступа с шести сорока сегодняшнего утра.

Он не сказал его даже себе.

Ритм поднялся из глубины и пошёл в полный вес - и на этот раз слова догнали.

Мы летали, мы летали.

Мы упали, мы упали.

Их спасателем назвали.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Платы в шлюзы молотком вбивали.

Лучший день - упасть и умереть.

Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Считалка прошла целиком, изнутри, без единого звука снаружи - гортань не участвовала, губы не участвовали, половина лица вообще ни в чём больше не участвовала. Слова догнали ритм там, куда система не имела доступа и никогда больше не будет иметь.

Считалка была старше Телесети - на одну войну.

Война была. Он был мальчиком и помнил не фронт - быт: метро, куда спускались по гудку, семьями, с водой; зиму без света, длинную, как коридор; платы, которые вбивали в шлюзы молотком, потому что новых не было, а старт был нужен; спасателей, которых ждали с орбиты и не дождались. Из этого дети его двора сложили считалку - из обломков взрослых слов, которые взрослые произносили с ненавистью, с надеждой и шёпотом: Windows 7. Роскосмос. Телесеть.

Воевали узлы. За то же самое, за что потом сидели за круглым столом с тремя папками: кто держит картинку. И война кончилась не победой - она кончилась тем, что Телесеть забрала картинку у всех сразу и назвала это спасением. Их спасателем назвали.

Слово "война" прожило после войны ещё год. Потом его заменили. В реестрах она значилась "периодом нестабильного вещания". Метро закрыли - не из-за разрушений: убежища напоминали. Осталось одно народное слово - "довоенный", - которое так и не сумели изъять, потому что оно жило не в слое. Во рту.

Дети того двора выросли. Один из них двадцать лет подписывал бумаги за узел, победивший в войне, у которой отняли имя.

Он положил левую руку - предплечьем вверх, рубцами к небу - рядом с раскладом.

АГАТА. ЛУК. ВОЙ.

Документ к документу. Подпись к подписи.

Ток ударил к правому глазу, и после тока труба зрения стала уже. Теперь в ней помещались только карты и рука. Он не возражал. Всё, что должно было находиться в поле зрения, в нём находилось.

Кровь толкалась в шее медленно и через раз. Пункт договора исполнялся.

Далеко-далеко, на самом краю слуха, за звоном, город начал аплодировать. Утренняя трансляция вышла на пик. Или это был не город. На таком расстоянии аплодисменты не отличаются от ровного писка аппаратуры, если писк частый, а слух залит кровью.

Он не стал выбирать, что это.

Оба варианта означали, что мир продолжается.


ФАЗА 4. Терминал

На дальней линии сектора появились четверо.

Белые комбинезоны. Двое с носилками. Они шли без спешки - так идут, когда результат уже завершён и осталась только опись. Поверхность под их подошвами не отзывалась. Она не отзывалась никому.

Ежи лежал щекой на тёплом.

Он не помнил, когда лёг. Тело выбрало горизонталь без согласования, как утром выбирало вертикаль. Тёплое под щекой было гладким, чуть влажным, ровным - плита, доведённая обслуживанием до состояния кожи. Или кожа пола, доведённая до состояния плиты. Под такой щекой, с такой кровью, материал не имел названия. Линолеум тоже бывает тёплым, если на нём долго лежать.

Свет над ним шёл отовсюду и не имел источника.

Так светит небо в секторе завершения.

Так светит потолок в комнате с матовым окном.

Он смотрел левым глазом вдоль плиты - там, в метре, стояли его пять карт и лежала одна, упавшая лицом вниз. Три девятки. Два короля. Достаточно. Слово из сна стояло внутри, целое, и впервые за сутки ему было куда встать.

Шаги приблизились. Четыре пары. Ровный ритм.

Первая пара подошв вошла в трубу зрения и остановилась.

Прямо над упавшей картой.

Подошва висела над тёмно-бордовой рубашкой - белая, ребристая, в сантиметрах, перенося вес для следующего шага.

Не наступайте.

Слово стояло внутри целиком, всеми буквами, третий раз за два дня, - и в первый раз ему не на чем было выйти. Гортань лежала отдельно от слова. Рука лежала отдельно от руки. Он смотрел левым глазом на подошву над картой и держал слово внутри, как держат дыхание.

Подошва перенеслась через карту и встала дальше.

Не потому что услышала.

Потому что протокол осмотра не велел смещать предметы до описи.

- Зафиксирован, - сказал один голосом, которым читают опись.

- Носилки, - сказал второй.

Руки взяли его профессионально, без злости. Горизонт качнулся: плита, карты, край сектора, серое небо - или потолок, койка, панель с голубым контуром: на скорости, с которой поворачивали его тело, одно не успевало отличиться от другого, и он не тратил на это остаток.

Остаток он тратил на левый глаз.

Левый глаз держал карты, пока карты не вышли из трубы.

- Предметы, - сказал первый голос.

Пауза.

- Оставить, - сказал второй. - Не значатся.

Не значатся. Ежи услышал это ясно, сквозь звон, последним полным словом дня: пять карт остаются на плите, потому что их нет. Рубцы остаются на руке, потому что они - незначительное повреждение, уже обработано. Всё, что он сделал, останется, потому что ничего этого официально не было.

Система хоронила его работу так же, как хоронила корабль.

И так же, как с кораблём, у неё не было доступа к бумаге.

Носилки пошли. Плита поплыла под ним назад - тёплая, ровная, метр за метром. Или коридор - белый, ровный, метр за метром. Разница не значилась.

Ток ударил к правому глазу и не погас. Остался - белый, ровный, без источника, во всё поле.

- Маршрут завершён, - сказала Телесеть.

Всем. Никому. Ему.

Голос был везде: в воздухе, в плите, в той частоте, которую слышат зубы. Или только в зубах. Больше нечем было.

Аплодисменты - писк - аплодисменты. Частый ровный ритм. Расходился кругами, как вода.

Как вода у фонтана. Круг. Ещё круг.

Женщина у воды. Ладонь открыта.

Число - тёплое. Маленькое. Целое.

Носилки. Плита. Потолок. Небо. Ровно. Ровно.

Агата - считает. Своя система. Не подводила.

Банка - пустая. Пока пусто. Работаем.

Ладонь - открытая. Отдаёт. Не проверяет.

Не наступа

Свет.

Свет без источника, во всё поле, ровный, и в свету - последнее, что держал левый глаз, уже не глаз, просто последнее:

на пустом секторе завершения, точно посередине, лежат шесть карт и одна - лицом вниз, которую никто никогда не перевернёт.

Три девятки - в ряд.

Два короля - выше, тяжелее, чужой частью того же расклада.

И одна, первая, отдельно: тёмно-бордовая рубашка, красный отпечаток точно в центре, круглый, чёткий, сухой.

Мягкие линии обслуживания подходили к ним изнутри плиты, замирали у самой бумаги и гасли. У карт не было статуса. Поверхности не с чем было работать.

Женщина держала змей за середину - спокойно, как держат ленты перед праздником.

Она смотрела вверх.

Змеи лежали спокойно.