# Двойник

Денис Георгиевич Вашкевич

Что, если все обещания о посмертном воздаянии - лишь способ забрать вашу энергию здесь и сейчас? Что, если настоящий мир скрыт под тонким, невидимым стеклом повседневности, и чтобы разбить его, не нужна слепая вера, а нужна жесткая, механическая дисциплина? Главный герой этой книги дошел до точки абсолютной пустоты и разочарования в духовных суррогатах. Отказавшись от красивых иллюзий, он выбирает путь прямого эксперимента. Через строгие практики концентрации и контроля дыхания он тестирует собственное сознание на прочность. Преодолев животный страх смерти и вырвавшись за пределы физического тела, он обнаруживает, что астральный план - это не метафора, а объективная реальность со своими законами физики. Но главное потрясение ждет его впереди. В этом многомерном пространстве он встречает Калена - своего Двойника. Существо с его лицом, живущее на уровень выше, которое использует человеческие мечты и мысли как инженерное "техническое задание" для создания миров. "Двойник" - это не просто мистический роман. Это инструкция по выходу из матрицы. Книга вскрывает механику осознанных сновидений, природу информационного поля и концепцию "Песочницы Творца", показывая, как наши внутренние образы буквально формируют коллективное бессознательное. Это история о том, как перестать отдавать свой ресурс чужим системам и стать Архитектором собственной реальности. Никаких просьб верить. Просто: сиди прямо, дыши и смотри, что будет.

Двойник


ГЛАВА 1. Пустота

Утром я просыпался и несколько секунд лежал с закрытыми глазами, прежде чем вспоминал, что живу.

Не в смысле - хотел умереть. Просто не было причины, по которой стоило открывать глаза. День был впереди как пустая комната, в которую меня никто не звал. Я открывал глаза. Смотрел в потолок. Потолок был белым.

Вставал. Умывался. Пил чай, потому что так делают люди по утрам.


Я работал, ел, иногда разговаривал с людьми. Всё это я делал правильно - в нужное время, нужными словами. Но было ощущение, что между мной и всем этим - стекло. Тонкое, прозрачное, не заметное никому, кроме меня. Я касался вещей - стекло. Слушал людей - стекло. Иногда посреди разговора я думал: они не чувствуют его. Они не знают, что я здесь - за стеклом. Кивают моему отражению.

Мне не было плохо. Вот что странно. Плохо - это когда больно, когда есть что-то конкретное, от чего хочется убежать. У меня не было ничего конкретного. У меня было отсутствие. Как комната, из которой вынесли всю мебель, и ты ходишь по ней, и шаги гулкие, и стены голые, и ты думаешь: здесь раньше что-то стояло. Но не помнишь - что.

Я чувствовал, что мир - другой. Не этот. Что под этой поверхностью - ещё один слой, настоящий, и все живут поверх него, не зная. Или зная, но молча. Или их устраивает поверхность.

Меня не устраивала.


Первую церковь мне посоветовал человек с работы. Хороший человек, говорил тихо, никогда не повышал голос. Он сказал: попробуй, там что-то есть. Я пошёл в воскресенье.

Хор пел так, что под потолком дрожал воздух. Женские голоса уходили вверх и там растворялись - я думал: вот, может здесь. Может это и есть тот слой под поверхностью, только завёрнутый в слова. Пастор говорил о Боге, о любви, о том, что всё имеет смысл.

Потом попросил денег.

Нет, не так - он не просил. Он объяснял: Господь умножит. Вложи сейчас - получишь потом. Я смотрел, как люди достают конверты. Пастор складывал их стопкой - аккуратно, левый угол к левому углу, большой палец разглаживал сгиб. В зале было человек восемьдесят, и все они только что сложили туда что-то своё, и он складывал их стопкой и говорил о Царстве.

Царство будет. Потом.

Я вышел. Постоял на улице. Закурил чужую сигарету - кто-то угостил на крыльце.

Подумал: они меняют что-то настоящее сейчас на обещание чего-то потом. И считают это верой.

Я не пошёл туда больше.


Библия у меня была с тремя видами закладок. Жёлтые - вопросы. Синие - противоречия. Красные - места, которые я когда-то думал, что понял.

Красных было меньше всего.

Я читал внимательно. Очень внимательно - так, как читают инструкцию к чему-то важному, боясь пропустить строчку. И находил в ней великие вещи, подлинные, живые - и сразу рядом находил то, что этим великим вещам противоречило. Или слова, которые можно было повернуть в любую сторону. Или главы, которые, судя по всему, писали разные люди в разное время о разном, и потом переплели вместе, и никто не заметил швов - или заметили, но не стали трогать.

Я однажды спросил пастора - другого уже, во второй церкви - о конкретном противоречии. Он ответил долго и красиво. Я слушал и понимал: он не отвечает на вопрос. Он строит вокруг него красивую изгородь из слов, чтобы вопрос выглядел неважным.

Во второй церкви говорили, что Бог хочет, чтобы ты был богат. Приводили цитаты. Цитаты звучали убедительно, если не открывать оригинал.

В третьей исцеляли. Я смотрел внимательно и не видел ни одного исцелённого. Видел людей, которые очень хотели быть исцелёнными - это другое. Это отчаяние, завёрнутое в надежду. Я понимал это отчаяние. Но разделить надежду не мог.

Четвёртую не досидел.


Я лежал на полу своей комнаты и смотрел в потолок. Не на диване - диван казался слишком мягким. Пол был твёрдый и холодный через рубашку, и это было честнее.

Я думал: вот в чём проблема. Они все говорят: верь. Верь в то, чего не видишь. Верь в то, чего не чувствуешь. Верь - и тогда почувствуешь, потом, после смерти, в другом месте, не здесь.

Но я не верю в свет от лампочки.

Я знаю, что она горит.

Я нажимаю выключатель - она загорается. Это не вера, это факт. Я не хожу в церковь лампочки, не пою ей гимны, не кладу деньги в конверт. Она просто горит, и я это знаю, и мне этого достаточно.

Я хотел такого же от всего остального. Нажать - загорится. Попробовать - почувствую. Не потом. Сейчас.

А мне давали конверты и просили верить.

Я лежал на полу и слышал за стеной телевизор. Он говорил что-то про скидки. Потом про погоду. Потом снова про скидки.

Я закрыл глаза.

Темнота за веками была ровная, без краёв.

Я подумал: может просто так и есть. Может стекло между мной и миром - это не болезнь и не знак. Может просто так устроены некоторые люди. Рождаются за стеклом и живут за стеклом, и умирают за стеклом, и никто не замечает - ни они, ни другие.

Может это нормально.

Но я не мог заставить себя в это поверить.

Не потому что надеялся на что-то другое. А потому что слишком ясно чувствовал: слой под поверхностью - есть. Не как идея. Как ощущение под рёбрами, когда долго смотришь на небо или на огонь. Что-то там есть. Что-то настоящее. Только все инструменты, которые мне давали, чтобы до него добраться - не работали.

Они были красивые. Некоторые очень старые. Но они не работали.


Книгу я купил на развале между домами - там старик раз в неделю раскладывал на картонке всё подряд: советские учебники, детективы в мягких обложках, что-то про огород, что-то про здоровье, однажды - том энциклопедии с буквами 'Мо - На'.

Я проходил мимо, иногда останавливался. В тот раз взял в руку тонкую книжку в бумажной обложке с отклеивающимся корешком. 'Восемь лекций по йоге'. Алистер Кроули. Старик сказал: двадцать рублей. Я дал двадцать рублей, потому что было неловко положить обратно.

Несколько дней она лежала на столе среди других книг. Я смотрел на неё без интереса. Кроули - я знал это имя краем сознания, что-то оккультное, тёмное, пугающее людей, которых легко пугать.

Потом однажды ночью, когда телевизор за стеной замолчал и стало совсем тихо, я взял её и начал читать.

Кроули писал не про магию. Он писал про тело. Про дыхание. Про то, как работает сознание, - не как должно работать по мнению церкви или философии, а как оно устроено на самом деле, механически, как машина. Он писал раздражённо, как человек, которому надоело объяснять одно и то же, но он объясняет - потому что больше некому.

Я читал и думал: он не просит верить. Он говорит: попробуй - и узнаешь.

Как лампочка.

Я листал дальше. Были иллюстрации - несколько поз, несколько схем дыхания. Я пробегал глазами.

На одной из страниц - человек сидел прямо. Не просто прямо - с геометрической точностью. Спина вертикальна. Руки на коленях - горизонталь. Угол между позвоночником и предплечьями - девяносто градусов. Ровно. Без поправки на комфорт.

Под иллюстрацией: 'Поза Бога'.

Я смотрел на неё долго.

Не потому что было красиво. Потому что в этой позе не было ничего потом. Только прямо сейчас, только этот угол, только это тело - здесь, на этом стуле, в эту минуту.

Я перечитал раздел про дыхание. Кроули писал коротко: вдох - задержка - выдох - задержка. Ритм строгий. Не расслабляться ни на одной фазе. Задержка на вдохе такая же важная, как сам вдох. Задержка на выдохе - как выдох.

Я понял это не как инструкцию. Как чертёж.

Закрыл книгу.

Было почти два ночи.

Я встал, придвинул к стене табурет без спинки, сел. Выпрямил спину. Положил руки на колени. Проверил угол. Закрыл глаза.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Спина начала ныть на четвёртой минуте. На восьмой я открыл глаза, посмотрел на стену, закрыл снова. За окном прошла машина - свет от фар медленно прополз по потолку.

Ничего не произошло.

Я сидел ещё. Спина болела, левая нога начала неметь. Я думал: может это ещё одна красивая пустышка. Может завтра я положу книгу обратно на стол и через неделю забуду, что она была.

Но в этой позе было что-то, что не давало встать.

Никакого обещания рая. Никакой просьбы верить. Просто: сиди прямо, дыши вот так, и посмотри, что будет.

Как с лампочкой.

Я просидел тридцать минут. Потом лёг спать.

Утром проснулся, несколько секунд лежал с закрытыми глазами. Потолок был белым.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Придвинул табурет к стене.

Сел.

Девяносто градусов. Вдох - задержка - выдох - задержка.

Завтра я сяду снова.

Это было единственное, что я знал точно.

ГЛАВА 2. Поза Бога

На третий день левая нога немела на двенадцатой минуте.

Я засекал. У меня был будильник на телефоне - тридцать минут, вибрация, без звука. Я ставил его на пол рядом с табуретом экраном вниз, чтобы не смотреть, сколько осталось. Но всё равно смотрел. На пятой минуте. На девятой. Потом давал себе слово не смотреть - и смотрел на четырнадцатой.

Нога немела, начиная с колена. Сначала щекотка, потом тяжесть, потом как будто ногу отрезали и поставили рядом - она есть, но не моя. Я думал: может, поза неправильная. Может, я неправильно понял иллюстрацию. Перечитывал раздел у Кроули - он писал скупо, без объяснений анатомии: сиди прямо, угол девяносто градусов, не сутулиться, не расслабляться. Про онемение ноги - ничего.

Я решил, что нужно терпеть.

На четвёртый день нога онемела на девятой минуте, зато спина болела меньше. Я думал: значит, что-то перестраивается. Мышцы, позвонки, что-то там внутри находит своё место. Это не слова из книги - это я сам так решил, чтобы не бросать.

На пятый день я сидел и думал про работу. Про разговор с коллегой, который меня раздражал ещё в среду. Прокручивал его заново, придумывал, что надо было ответить. Придумал хороший ответ. Почувствовал удовлетворение от хорошего ответа, которого не было. Потом вспомнил, что сижу медитировать.

Кроули не писал, что делать с мыслями. Просто - вдох, задержка, выдох, задержка.

Я вернулся к дыханию.

Мысли вернулись через минуту. Другие - про магазин, про то, что надо купить масло, про фильм, который видел полгода назад и вдруг вспомнил один кадр. Я снова возвращался к дыханию. Мысли снова приходили. Это было как пытаться удержать воду в сложенных ладонях - пока смотришь, держится, отвлёкся - уже вытекла.

Я думал: может это и есть практика. Не пустота в голове, а это - возвращаться. Снова и снова возвращаться к дыханию, как возвращают собаку с поводка: не злясь, просто - сюда, ко мне, снова.

Будильник вибрировал.

Тридцать минут.

Я вставал, разминал ногу, шёл на кухню. Пил воду. Смотрел в окно. Там была улица, деревья, машины, обычное утро. Всё то же самое, что вчера. Ничего не изменилось.

Я садился завтракать.


На второй неделе я начал просыпаться по-другому.

Не резко - не от будильника, не от звука за окном. Медленно, слоями, как всплываешь со дна. И пока всплывал - помнил. Сны не рассыпались, не исчезали в первые секунды, как обычно. Они оставались.

Первый раз я лежал минут десять и не шевелился - боялся спугнуть. Сон был про город, которого не существует, с улицами, идущими под неправильными углами. Я там шёл куда-то и знал дорогу. Я помнил запах - что-то сырое, каменное, после дождя. Помнил цвет неба - не голубой, а белёсый, как бумага на просвет. Помнил лицо человека, которого встретил на перекрёстке, - незнакомое, но в нём было что-то знакомое, как бывает с лицами людей, которых видел в другой жизни и не помнишь, где именно.

Я лежал и держал это. Потом встал и записал в телефон - торопливо, пока не рассыпалось.

Это было что-то новое.

До этого я не помнил снов. Вообще - просыпался в пустоте, ощущение что ночь просто выключила меня и включила обратно. Иногда оставалось какое-то эмоциональное послевкусие - тревога без причины, или наоборот, необъяснимое спокойствие, - но самого содержания не было. Как будто кино шло, а экран был выключен.

Теперь экран включился.

Я записывал каждое утро. Сначала в телефон, потом купил тетрадь - обычную, в клетку, за сорок рублей. Писал сразу, не поднимаясь с кровати, пока образы ещё держались. Писал всё подряд - детали, цвета, ощущения, людей, здания, слова, которые кто-то говорил. Почерк был плохой, некоторые слова потом не мог прочитать. Не важно.

Важно было - помнить.


Депрессия отступала не как болезнь отступает от таблеток - резко, с датой. Она уходила как уходит туман, когда смотришь на него в упор: смотришь - вроде ещё есть, отвернулся - а его уже чуть меньше. Однажды утром, где-то на десятый день, я поймал себя на том, что думаю о завтраке - просто думаю о завтраке, что сделать яичницу или кашу, - и в этой мысли не было стекла. Она была просто мыслью про еду.

Я поел яичницу.

После каждой медитации - особенно заметно это стало к концу первой недели - было что-то, что я не сразу нашёл как назвать. Не радость. Не облегчение. Что-то физическое, как будто кто-то открыл форточку в комнате, где долго не открывали. Не свежесть - просто движение воздуха. Просто что воздух - есть.

Я вставал с табурета и чувствовал это движение воздуха.

Оно длилось минут двадцать, потом уходило. На следующее утро я садился снова, в том числе - чтобы снова почувствовать его.

Это была первая вещь за долгое время, которую я хотел повторить.


Тридцать минут в день - это не много. Меньше серии какого-нибудь сериала. Меньше времени, которое я тратил на то, чтобы смотреть в потолок, не думая ни о чём конкретном.

Но в этих тридцати минутах было усилие.

Не физическое - хотя и физическое тоже, спина привыкала медленно. Другое усилие. Я не умею точно его назвать - что-то вроде усилия присутствовать. Быть здесь, на этом табурете, в этой позе, с этим дыханием - а не где-то ещё, не в разговоре из прошлой среды, не в списке дел, не в тревоге про будущее, которого ещё нет.

Мозг не хотел оставаться здесь. Он хотел куда угодно - в прошлое, в будущее, в придуманные разговоры, в воспоминания о людях, которых я давно не видел. Он уходил с проворностью кота, которому открыли дверь, - бесшумно, мгновенно, и ты не замечаешь, пока не спохватишься.

Я возвращал его.

Вдох. Пауза - лёгкие полные, не дышать, держать. Выдох. Пауза - лёгкие пустые, пустота внутри груди, держать. Вдох.

Это был ритм. Простой и жёсткий, как метроном. Пока я его держал - мозг никуда не уходил. Стоило отвлечься на мысль - ритм рассыпался, дыхание становилось обычным, бесконтрольным, и мозг уже был в другом месте.

Я возвращал его.

Это и было практикой. Не достижение пустоты. Не просветление. Просто - возвращать. Снова и снова. Каждый день, тридцать минут, на табурете с прямой спиной.


На пятнадцатый день приснилось что-то такое, от чего я проснулся и несколько секунд не мог понять, где нахожусь.

Не потому что было страшно. Потому что было слишком отчётливо.

Я был в месте, которое узнал как свою комнату, хотя оно не выглядело как моя комната - потолок был выше, окно в другой стене, мебель не та. Но я знал: это моя комната. Так бывает во сне - знание без обоснования, просто - знаешь, и всё.

И в этой комнате было ощущение.

Я не могу его описать точно. Что-то смотрело. Не страшно - не так, как смотрит что-то опасное. Иначе. Как смотрит кто-то, кто ждёт, пока ты обернёшься. Не торопит, не требует - просто - ждёт.

Я обернулся.

Никого не было.

Но ощущение осталось. Оно было в воздухе, в стенах, в тишине комнаты. Не снаружи - изнутри пространства, если это вообще можно так сказать.

Я проснулся.

Лежал. Сердце было обычным - не учащённым, не испуганным. Просто лежал и держал это ощущение в голове, пока оно не растаяло. Записал в тетрадь: кто-то смотрел. Не страшно. Ждал.

Встал. Сделал чай. Сел на табурет.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.


К концу третьей недели характер снов изменился полностью.

Это трудно объяснить человеку, который не следил за своими снами - у него нет точки сравнения. Я могу только сказать: раньше сны были моими. В том смысле - собранными из моего дня, моих мыслей, моих тревог. Тревожился про работу - снилась работа в каком-то искажённом виде. Думал о чём-то перед сном - это лезло в сон трансформированным, перемешанным, но узнаваемым. Мозг переваривал своё.

Теперь сны стали другими.

Там появлялись вещи, которых не было в моём дне. Не просто места, которых я не знаю, - это бывало и раньше. Другое: ощущение, что сон идёт по своей логике, независимо от меня. Что в нём что-то происходит, что было бы и без меня. Что я туда - прихожу.

Это было странное ощущение - быть гостем в собственном сне.

Однажды я это осознал прямо внутри сна. Подумал: я сейчас сплю. Подумал это так же ясно, как думаешь это сейчас, читая эти слова. Не сквозь вату полусознания - ясно, чётко, полным умом.

Я сплю.

Сон не рассыпался - я ожидал, что рассыплется. Я продолжал стоять там, где стоял, - в каком-то коридоре с высоким потолком. Стены были каменными, между камнями - мох. Пахло холодом и чем-то старым.

Я поднял руку и посмотрел на неё.

Рука была моей рукой. Пять пальцев, линии на ладони. Я её чувствовал - не как образ, а как руку. Сжал - почувствовал, как пальцы давят на ладонь.

Потом проснулся.

Сел в кровати. Было раннее утро - за окном светало, но не рассвело ещё, небо было серым. Я сидел и понимал, что только что произошло что-то, у чего ещё нет названия в моём словаре.

Не просветление - я не знал, что это такое. Не видение - слишком простое слово. Просто: я был там, с работающим сознанием, и знал, что там.

Я записал в тетрадь: осознал, что сплю. Рука. Мох на стенах. Не испугался.

Потом сел на табурет.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.


Они появились на двадцать шестой день.

Я веду счёт точно, потому что считал тогда - каждое утро маленькая чёрточка на полях тетради. Двадцать шесть чёрточек. Двадцать шесть раз табурет, спина, девяносто градусов.

Сон начался обычно - я шёл куда-то, был какой-то город, какие-то люди. Потом - я это теперь умел - я понял, что сплю. Остановился. Огляделся.

Они стояли у стены.

Двое. Худые - не болезненно, а как будто лишнего нет совсем, только то, что нужно. Коричневые - не загар, не цвет кожи какой-то национальности, а именно коричневые, как дерево, как земля. Они смотрели на меня. Не угрожающе. Как смотрят на кого-то, кого давно ждали и вот - дождались.

Я почувствовал страх.

Не панику - именно страх. Холодная волна от затылка вниз по спине. Инстинктивный, первобытный, тот страх, который не думает, а просто - бей или беги.

Я выбрал беги.

Проснулся резко, как выдернутый. Сердце быстрое. Комната тёмная. Часы на телефоне - четыре утра.

Я лежал и думал: кто они.

Не - что это было, не - приснилось. Именно - кто они. Потому что они были живые. Не образы, не символы. Живые.


На следующий день я сидел на табурете и думал про них. Думал - и терял ритм дыхания. Возвращался к ритму - и снова думал. Тридцать минут прошли в этой борьбе.

Ночью они появились снова.

Я опять понял во сне, что сплю. Они снова стояли - теперь ближе, в той же комнате, где я. Один из них смотрел прямо, без улыбки, без выражения. Другой - чуть сбоку.

Страх пришёл снова. Тот же холод от затылка.

Первый - который смотрел прямо - сделал что-то. Не шагнул, не двинулся. Просто как-то изменился воздух вокруг него, или моё восприятие изменилось - и страх ударил сильнее. Не в два раза сильнее - в другой мере вообще, как будто кто-то взял регулятор и повернул до конца.

Я почувствовал, что умираю.

Не в смысле - подумал про смерть. В смысле - тело знало. Та часть, которая не рассуждает - она знала: это конец. Всё.

Я закричал.

Во сне кричал - беззвучно, как всегда во сне, рот открыт, а звука нет. И в этот момент - рука. Кто-то держал меня. Крепко, но не грубо. Второй из них - тот, что стоял сбоку.

И голос. Низкий, ровный, без интонации - не добрый, не злой:

- Остановись. Это не реально. Ты думаешь, что умираешь. Ты не умираешь.

Я слышал его - не ушами, иначе. Как будто слова появлялись прямо в голове, минуя воздух.

- Это ментальная реальность. Страх - твоя реакция. Не смерть. Реакция. Останови реакцию.

Я не мог остановить реакцию. Тело - то, что было телом там, в этом месте - тряслось. Холод от затылка не уходил.

- Держись, - сказал голос. - Просто держись.

Я держался.

Не потому что умел. Просто держался, потому что рука держала меня, и пока она держала - я не падал.

Страх не ушёл. Но я не убежал.

Через какое-то время - я не знаю сколько, время там работает иначе - первый из них сделал что-то обратное. Воздух изменился в другую сторону. Страх отступил. Не сразу - как морская волна отступает: сначала медленно тянет назад, потом быстрее, потом уходит.

Я стоял. Дышал. То есть - то, что было дыханием там.

Второй отпустил руку.

Они оба смотрели на меня. Первый - без выражения. Второй - мне показалось, с чем-то похожим на одобрение. Или это я хотел так думать.

Никто ничего не говорил.

Я проснулся.


Я не рассказывал никому.

Не потому что боялся, что не поверят - я сам не знал, что это. Не знал, как поставить это в ряд с тем, что считается реальным и что нет. Это было реальнее многих вещей из моего дня - реальнее разговоров на работе, реальнее телевизора за стеной, реальнее списка в магазине. По плотности ощущений - реальнее.

Но я не знал, что с этим делать.

Продолжал садиться на табурет. Каждое утро. Девяносто градусов, вдох-задержка-выдох-задержка.

Они появлялись каждую ночь.

Не всегда с этим прямым страхом - иногда просто присутствовали. Стояли где-то в пространстве сна, пока я ходил по нему, осознавая, что сплю. Иногда говорили что-то - коротко, без объяснений. Один раз первый из них показал мне что-то: я не могу описать что, у этого нет аналогов в обычном языке. Какую-то структуру пространства, что ли. Как оно работает здесь, в этом месте, - не как в физическом мире.

Я не понял всего. Но что-то зацепилось.

Второй иногда задавал вопросы. Странные вопросы - не про меня, не про мою жизнь. Про то, что я воспринимаю прямо сейчас, в этот момент, в этом месте: что я чувствую под ногами, что вижу на периферии, что слышу. Как будто тренировал внимание.

Я отвечал. Он слушал. Иногда кивал. Иногда говорил: ещё раз, внимательнее.

Я не знал их имён. Не спрашивал - казалось неуместным. Они не представлялись.


Страх они использовали как инструмент.

Я понял это не сразу - сначала думал, что они просто пугают, и злился, и несколько раз просыпался с желанием не возвращаться туда больше. Потом начал замечать структуру.

Всякий раз, когда страх приходил с их помощью - это было тогда, когда я начинал уходить. Не физически уходить - сознание начинало тускнеть, терять ясность, соскальзывать обратно в обычный сон, где ты не знаешь, что спишь. И в этот момент - страх. Как пощёчина, как резкий свет - сознание вспыхивало снова, становилось отчётливым.

Страх удерживал ясность.

Это было жёстко. Это было некомфортно. Но это работало.

Я начал держаться дольше. Первые осознанные сны у меня длились секунды - двадцать, тридцать, потом я проваливался обратно или просыпался. Теперь я мог держаться минуту. Три. Однажды - очень долго, я не знаю сколько точно, но долго.

Они всё время были рядом. Не мешали - именно рядом, как кто-то, кто страхует, но не делает за тебя.

Говорили мало. Только когда я начинал паниковать - тогда голос: не бойся, остановись, это ментальная реальность, держись. Всегда одни и те же слова, почти дословно. Как инструкция, которую повторяют, пока не войдёт в автоматизм.

Я думал иногда: кто они. Откуда. Зачем им это.

Они не отвечали на такие вопросы. Либо я не спрашивал вслух - в этих снах граница между подумал и сказал была нечёткой.


На тридцать восьмой день они не пришли.

Я понял это посреди сна - стоял где-то, осознавал, что сплю, и ждал их. Огляделся. Никого. Пространство было пустым - не страшно, просто пустым.

Я подождал. Прошёлся. Снова огляделся.

Их не было.

Я был один в осознанном сне - впервые по-настоящему один, без страховки, без голоса, который скажет: держись.

Первая реакция была - испугаться. Не острый страх, тот, который они вызывали намеренно, - другой, фоновый: а вдруг я не удержусь один. Вдруг соскользну.

Я остановился.

Вспомнил голос: это ментальная реальность. Страх - твоя реакция. Не смерть. Реакция.

Постоял.

Сознание держалось.

Я сделал шаг. Пространство отозвалось - не изменилось, просто отозвалось, как отзывается комната, когда ты в ней один и она знает об этом.

Я пошёл.

Куда - не важно. Просто шёл, смотрел, слушал. Воздух был тёплым и чуть влажным. Под ногами - что-то твёрдое, не камень, не земля, что-то среднее. Вдалеке был свет - не солнечный, ровный, без источника.

Я дошёл до этого света.

Там ничего особенного не было. Просто - светлее. Я постоял в этом светлее.

Потом проснулся.


Утром я сел на табурет и думал, пока выставлял будильник: они подготовили меня. Именно это. Две недели - не случайный срок. Они пришли, когда я был готов их воспринять, и ушли, когда я был готов идти один.

Я не знал, правда ли это. Может, я придумываю логику там, где её нет. Может, они просто перестали приходить.

Но я думал: нет. Это была подготовка.

Я закрыл глаза. Выпрямил спину.

Вдох.

Задержка - лёгкие полные, секунда, две, три, держать.

Выдох.

Задержка - пустота внутри, пять секунд, шесть, семь.

Вдох.

Спина не болела теперь. Нога немела только на двадцать второй, двадцать третьей минуте. Мозг уходил - я его возвращал. Это стало привычным, почти автоматическим: ушёл - вернул. Без злости, без усилия. Просто - сюда, ко мне.

В какой-то момент - я не мог сказать когда именно, будильник ещё не вибрировал - мысли перестали приходить. Совсем. Не было коридора с мхом, не было первого существа с его холодным взглядом, не было коллеги со среды и хорошего ответа, который я придумал постфактум. Не было ничего.

Было только дыхание.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Я не знал, сколько это длилось. Будильник вибрировал - я не услышал сразу, почувствовал через несколько секунд, как будто возвращался издалека.

Открыл глаза.

Комната была той же комнатой. Стол, книги, старый след от чашки. Окно, за ним - дерево, за деревом - небо.

Но что-то было иначе.

Не в комнате - во мне. Не то движение воздуха, которое я чувствовал с первых дней. Что-то тише и глубже. Как будто в той комнате, из которой вынесли всю мебель, - появился свет. Не мебель. Просто свет.

Я встал. Разминал ногу.

Подумал про завтрак.

Подумал про яичницу или кашу.

Выбрал яичницу.

И в этом маленьком выборе про яичницу было что-то, чего давно не было. Не радость - слишком громкое слово. Просто - нормально. Просто - здесь.

Просто - живу.


Через несколько дней я увеличил время до часа.

Не сразу - сначала попробовал сорок пять минут, посмотрел, как это. Нормально. Потом час. Нога немела, но я научился двигаться с ней, менять положение чуть-чуть, не нарушая позу. Спина держалась.

Час в день - это уже серьёзно. Это уже не просто попробовать. Это решение.

Я принял его без торжественности. Просто поставил будильник на час и сел.

Сны становились всё плотнее. Всё длиннее - в том смысле, что я мог дольше удерживать осознанность. Иногда я экспериментировал: пробовал изменить что-то в пространстве сна - посмотреть, получится ли. Иногда получалось. Протягивал руку к стене, стена становилась мягкой под пальцами, как ткань. Смотрел на дверь и думал: пусть она откроется, - дверь открывалась.

Иногда не получалось - и я просто шёл, просто смотрел, просто был там.

Двух существ не было. Но их не нужно было - я уже знал, что делать. Держаться. Не реагировать на страх. Возвращаться к ясности, как возвращаешься к дыханию.


Однажды ночью, примерно на сорок пятый день, я стоял в осознанном сне и смотрел на что-то большое.

Не могу сказать, что именно - у этого не было чёткой формы. Что-то тёмное и огромное впереди, как туча, но не туча, как стена, но без края. Оно не приближалось. Просто было там.

Я стоял и смотрел.

Страха не было. Было что-то другое - не восхищение, не любопытство. Что-то старше этих слов. Как будто часть меня знала это место и этот вид. Как будто я уже стоял здесь, очень давно, в другой жизни или вне жизни.

Я стоял долго.

Потом проснулся.

За окном рассветало. Деревья были серыми, небо - розовым у горизонта. Я лежал и держал это ощущение, пока оно не растаяло.

Записал в тетрадь одно слово: знакомо.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Придвинул табурет к стене. Сел.

Спина прямая. Угол девяносто градусов. Руки на коленях.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

За окном дотаивал розовый.

Сорок шестой день.


ГЛАВА 3. Наставники

Первое, что я понял про них - они не были добрыми.

Я долго пытался их классифицировать. Ангелы - нет, слишком холодные. Демоны - нет, не было желания навредить. Учителя - ближе, но учителя обычно объясняют. Эти не объясняли. Они делали что-то с пространством вокруг тебя, и ты учился через то, что происходило с твоим телом, с твоим страхом, с твоей способностью не убегать.

Доброта тут была ни при чём.

Они появлялись каждую ночь. Я уже писал про первый раз - как испугался и выскочил из сна. Потом вернулся. Подошёл. Они ждали.

Теперь - про то, что было дальше.


На второй день один из них - тот, что стоял прямо и смотрел без выражения, я называл его про себя Первым - сделал что-то странное.

Я стоял в осознанном сне, держался, пытался не потерять ясность. Первый вдруг сказал:

- Ты сейчас упадёшь.

Я не понял. Спросил: как упаду, куда.

Он не ответил. Просто смотрел.

И я упал.

Не физически - я не двигался, стоял на том же месте. Но что-то внутри пространства изменилось, как будто пол ушёл из-под ног, хотя пол был на месте. Как в лифте, когда трос лопается - секунда невесомости, и желудок уходит вверх, и тело знает: всё.

Паника была мгновенной и полной.

Второй - тот, что стоял сбоку, Второй - взял меня за плечо. Крепко. Не нежно, а именно крепко - так берут, когда нужно, чтобы человек не убежал.

- Стой, - сказал он. - Ты не падаешь. Посмотри вниз.

Я посмотрел. Пол был там. Твёрдый, никуда не делся.

- То, что ты чувствуешь - не падение. Это мысль о падении. Они разные.

Я дышал - то есть делал то, что было дыханием там. Паника не уходила.

- Ты всё ещё стоишь, - сказал Второй. - Считай: ты стоишь одну секунду. Считай.

Я считал.

Одна. Две. Три.

Паника начала рассыпаться - не уходить, а именно рассыпаться, как рассыпается что-то, что потеряло форму. Четыре. Пять.

На восьмой я проснулся - не от страха, а от усилия удержать ясность. Просто вышли ресурсы.

Но я не убежал. Впервые - не убежал.


Они шутили.

Это звучит странно в контексте всего остального, но это так. У них был юмор - очень специфический, без улыбки, без интонации. Чистая констатация нелепого.

Однажды я появился в осознанном сне на краю чего-то высокого - я сразу не понял, что это, потом разобрался: крыша, очень высокая, и внизу было далеко. Первый стоял рядом.

Я почувствовал знакомое - холод от затылка, инстинктивный шаг назад.

- Высота? - спросил Первый тем же ровным голосом, которым сообщают температуру воздуха.

- Да, - сказал я, или подумал, или и то и другое.

- Интересно, - сказал он. - В прошлый раз ты боялся пространства без пола. Сегодня - пространства с полом, но слишком высоко над землёй. Ты боишься пространства вообще.

Пауза.

- Это неудобно, - добавил он.

Это была шутка. Я понял это, только проснувшись. Там, в моменте, мне было не до юмора - я цеплялся за ясность, считал секунды, держался. Но потом, уже утром, за чаем, я вспомнил его интонацию - это неудобно - и засмеялся. Впервые за несколько месяцев засмеялся один, на кухне, без причины, которую можно было бы объяснить другому человеку.


Их методы работали по одному принципу.

Они находили то, что вызывало у меня страх - не общий, размытый страх, который фоном существовал в моей жизни всегда, а конкретный, острый, - и подносили к нему вплотную. Не давали убежать. Держали рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы я почувствовал: я не умираю. Страх - есть, он настоящий, он работает в полную силу - но я не умираю.

Это была очень простая мысль. Невозможно сложная для тела.

Тело не умеет в логику, когда страшно. Тело умеет в одно: уйди. Немедленно. Любой ценой. Неважно откуда - из комнаты, из сна, из разговора, из жизни, - уйди, прямо сейчас.

Они учили не уходить.

Не храбрости - это другое слово, там есть что-то про самоуважение, про героизм. Просто - оставаться. Физически, буквально, секунду за секундой оставаться в месте, где страшно, и убеждаться: я всё ещё здесь. Страх всё ещё здесь. Мы оба здесь, и пока ничего не произошло.


Одна ночь была особенной. Я не знаю, на какой день это было - сбился со счёта в середине их присутствия. Но помню отчётливо.

Я вошёл в осознанный сон и сразу почувствовал: что-то не так. Не страх - что-то глубже страха. Пространство было другим. Обычно оно было нейтральным - ни тёплым, ни холодным, просто существовало. Сейчас оно давило. Не физически - иначе. Как бывает в комнате, где только что поругались люди, и люди ушли, а давление осталось.

Первый и Второй стояли в обычных своих местах, но выглядели иначе. Не визуально - я не могу сказать, что именно изменилось во внешнем виде. Что-то в том, как они стояли. Плотнее. Как будто готовились.

- Сегодня другое, - сказал Первый.

Я спросил: что другое.

Он не ответил. Просто - то давление, которое было в воздухе, стало сильнее.

Я не мог его описать иначе как - присутствие чего-то очень большого. Не существа, не опасности - именно масштаба. Как если смотреть на горы в первый раз, и мозг сначала отказывается обрабатывать, потому что у него нет системы измерений для такого размера. Паника, которая приходит от столкновения с тем, что тебя несоразмерно больше.

Тело хотело уйти.

Я слышал Второго - спокойно, у самого уха, хотя он стоял в метре:

- Дыши. Медленно. Вдох-задержка. Ты знаешь как.

Я не мог дышать - там не было дыхания в физическом смысле. Но я понял: он говорит не про лёгкие. Он говорит про ритм. Вдох-задержка - это не воздух, это структура. Войди в структуру.

Я вошёл в структуру.

Давление не уменьшилось. Оно осталось таким же. Но я перестал с ним бороться - просто стоял в нём, как стоят в очень сильном ветре, не пытаясь бороться, а просто - стоя.

Это длилось долго.

Потом Первый сказал:

- Достаточно.

И давление ушло - мгновенно, как отключают звук.

Я проснулся.

Лежал в темноте. Сердце было обычным. Дыхание обычным.

Я думал: что это было. Не кто - что. Что это за масштаб, который они мне показали. Зачем.

Не нашёл ответа. Записал в тетрадь: большое. Стоял. Не ушёл.


Страх имеет слои. Это я понял с ними.

Верхний слой - страх конкретного. Упасть. Темнота. Что-то за спиной. Этот слой они разобрали быстро - за первые несколько дней. Подносили вплотную, держали, я убеждался, что не умираю. Слой истончался.

Под ним - страх потери контроля. Страх, что мой ум не мой. Что решения, которые я считаю своими, принимает что-то другое. Это было сложнее - тут не помогало просто стоять. Тут нужно было наблюдать. Смотреть, как мысль возникает, и видеть, что ты - не мысль. Мысль - это то, что происходит в тебе. Не ты сам.

Они не объясняли это словами. Они создавали ситуации, где я это видел сам.

Один раз Первый что-то сделал - и я несколько секунд думал, что я - он. Не метафорически. Буквально: я смотрел из его глаз, думал его мыслями, и в этом не было ничего ужасного, просто - это был не я. Потом это прошло, я вернулся в себя.

Первый спросил - без интонации, как всегда:

- Где ты был только что?

- Там, - сказал я.

- Ты помнишь, что ты - это ты?

- Да.

- Значит, ты не терялся. Ты путешествовал.

Пауза.

- Это разные вещи, - добавил он, тем же голосом. - Хотя выглядят похоже.


Под страхом потери контроля был ещё один слой.

Самый глубокий. Я не уверен, что у него есть название - по крайней мере, я не нашёл слова, которое бы точно подходило.

Это был страх настоящего.

Не будущего - про будущее все говорят, что нужно его не бояться. Именно настоящего. Страх быть здесь, прямо сейчас, полностью, без буфера между собой и тем, что есть. Без стекла.

Я жил за стеклом много лет - я уже писал об этом. Стекло защищало. Когда они начали убирать слои страха один за другим, стекло начало таять. И под ним оказалось - просто мир. Без фильтра. Слишком громкий, слишком яркий, слишком настоящий.

Это было страшнее всего остального.

Один раз, где-то в середине второй недели, я стоял в осознанном сне, и Второй сказал что-то, что я помню дословно:

- Ты не боишься умереть. Ты боишься жить полностью. Это другой страх. Его нельзя перестоять - его нужно выбрать.

Я спросил: что выбрать.

- Быть здесь, - сказал он. - Без половины себя за стеклом.

Я тогда не понял до конца. Слова были простые, но что-то в них было такое, что я не мог взять сразу, как не берёшь сразу очень горячее - держишь, пока не остынет до той температуры, которую можно держать.

Я нёс это несколько дней.


На тринадцатый день - я точно знаю, тринадцатый, потому что специально считал, чувствовал, что заканчивается что-то - они пришли другими.

Не внешне. Но как-то иначе. Как человек, который собрался уходить, ещё не встал, но уже собрался - это видно в том, как он сидит, как смотрит, в небольшом отстранении, которое появляется раньше, чем движение.

Они были отстранены.

Я ничего не спрашивал - инстинктивно не хотел произносить вслух то, что чувствовал. Мы работали как всегда: они создавали ситуацию, я оставался, считал секунды, убеждался, держался. Всё то же самое. Но что-то сдвинулось.

В конце - Первый сказал:

- Ты держишься достаточно долго.

Это была оценка. Первая за тринадцать дней. Он никогда раньше не оценивал - просто делал следующее, и следующее, и следующее.

Я хотел спросить: достаточно для чего. Не спросил.

Второй положил руку на плечо - не чтобы удержать, как раньше, иначе. Как прощаются.

Я проснулся с этим.


На четырнадцатый день их не было.

Я вошёл в осознанный сон - всё получилось быстро, почти привычно, - и огляделся. Пусто. Пространство было нейтральным, без давления, без присутствия.

Я ждал. Ходил. Возвращался.

Никого.

Первая мысль - что-то пошло не так. Вторая - может завтра. Третья - нет. Не завтра. Они закончили.

Я стоял в пустом пространстве своего осознанного сна и думал: всё. Теперь один.

Страх был другим. Не тот острый, с холодом от затылка, который они так старательно учили меня не бояться. Другой - тихий, медленный, как вода прибывает. Страх одиночества. Страх того, что страховки больше нет.

Что если я соскользну. Что если не удержусь. Что если то большое, которое они мне показали - я встречу его один, без Второго рядом, без его руки на плече.

Я стоял.

Вспомнил: это ментальная реальность. Страх - твоя реакция. Не смерть. Реакция.

Вслух - или не вслух, там это одно и то же - произнёс это сам. Своим голосом.

Это ментальная реальность. Страх - твоя реакция.

Постоял ещё.

Сделал шаг вперёд. Без них. Один.

Пространство отозвалось - просто отозвалось, как отзывается, когда ты в нём есть.

Я шёл. Не знал куда. Просто шёл.

И держался.


Утром записал в тетрадь: ушли. 14 дней. Один.

Три слова.

Поставил чайник. Смотрел в окно. Деревья были без листьев - я не заметил, когда облетели. Значит, давно. Несколько недель я не замечал деревьев за окном - только табурет, только дыхание, только сны.

Чайник закипел.

Я налил чай, сел за стол, не за табурет - просто за стол, по-человечески, с кружкой. Смотрел на стол. На след от кружки - старый, и новый, который появлялся прямо сейчас.

Думал: они подготовили меня к чему-то. Это точно. Четырнадцать дней - не случайный срок. Они пришли с какой-то целью, выполнили её и ушли. Как люди, которых нанимают на конкретную работу - закончили, ушли.

Я не знал, к чему именно.

Но что-то внутри знало, что дальше будет сложнее. Что то, к чему они готовили - это не упражнение. Это что-то настоящее.

Я допил чай.

Придвинул табурет к стене.

Девяносто градусов. Вдох. Задержка.

Снаружи ветер двигал голые ветки деревьев. Они качались без листьев - только ветки, тонкие, тёмные на сером небе.

Выдох. Задержка.

Один.

ГЛАВА 4. Первобытный мир

Это случилось не тогда, когда я ждал.

Я ждал каждую ночь. Ложился, закрывал глаза, и где-то в задней части головы было это ожидание - как человек ждёт письма, зная, что оно когда-нибудь придёт, и каждый раз, когда открывает ящик, на секунду задерживает дыхание. Каждую ночь - задержка дыхания, каждую ночь - обычный сон. Ничего особенного. Иногда осознанный, чаще нет. Я работал с тем, что было, не торопил.

Наставники ушли десять дней назад. Или двенадцать - я сбился.

Без них было иначе. Не хуже - просто иначе, как иначе ходишь по квартире, когда знаешь, что один, не потому что одиноко, а потому что по-другому слышишь свои шаги. Я входил в осознанный сон и шёл - куда-то, по пространству, которое каждый раз было разным. Иногда знакомым, иногда нет. Изучал. Смотрел. Трогал поверхности - в этом месте видение работало через касание, я это уже знал.

Держался долго - дольше, чем раньше. Иногда очень долго.

Но не то. Всё не то.

Я не мог сформулировать, чего жду, - только чувствовал, что это будет понятно сразу, когда придёт. Как узнают погоду по воздуху до дождя, ещё без единой капли.


В ту ночь я лёг позже обычного.

Не специально - просто засиделся. Читал что-то, потом смотрел в окно, потом просто сидел на кухне с пустой кружкой. За окном был город в час ночи: редкие машины, жёлтые фонари, один освещённый прямоугольник в доме напротив - кто-то тоже не спал. Мы не знали друг о друге. Просто два огня в темноте.

Я лёг. Не садился на табурет - время было уже неподходящее, это нарушило бы тело. Просто лёг, накрылся, закрыл глаза.

Думал ни о чём конкретном. Прокручивал день - обычное, рабочее, незначительное. Мозг жевал это вяло, без интереса. Я чувствовал, как тело тяжелеет - сначала ноги, потом спина, потом плечи. Дыхание становилось медленнее.

Я засыпал.

Момент перехода - я теперь умел его чувствовать, как умеют чувствовать момент, когда машина переключает передачу, не видя рычага, а по звуку и вибрации. Сознание не выключалось - оно менялось. Переходило в другой режим. Как экран, который не гаснет, а меняет источник сигнала.

В этот раз переход был другим.

Не резким - плавным. Очень плавным, почти незаметным, как вода, которая так медленно прибывает, что не замечаешь, пока не стоишь по колено. Я засыпал - и не засыпал. Я был в промежутке, в том месте между, для которого нет точного слова: ещё слышу своё дыхание, ещё чувствую матрас под спиной - и уже там, в другом пространстве, тоже присутствую.

Потом матрас исчез.

Не резко - просто перестал быть. Дыхание осталось, но уже не как физический процесс, а как что-то другое, как ритм, который есть, но не требует лёгких.

Я был на балконе.


Наш балкон - я знал его наизусть. Старые перила, крашенные несколько раз поверх старой краски, она вспучилась пузырями в одном месте, я иногда ковырял их пальцем. Пластиковые стулья, один из которых качался на трёх ногах. Ящик из-под чего-то, в котором жили инструменты и ничего больше. Вид на двор: детская площадка, четыре машины, дерево с обломанной нижней веткой.

Я стоял на этом балконе.

Ночь. Фонарь во дворе горел. Машины стояли. Всё как должно быть.

Я посмотрел внутрь - через стеклянную дверь в комнату. Там горел ночник, маленький, оранжевый. И на кровати - я.

Я спал.

Видел себя со стороны: лежащий человек под одеялом, тёмные волосы на подушке, рука свесилась с края кровати. Абсолютно неподвижный. Грудь медленно поднималась и опускалась.

Я смотрел на себя спящего и думал - не испуганно, не удивлённо, а с каким-то спокойным любопытством, как смотрят на интересный предмет в витрине: вот значит как это выглядит снаружи. Вот это тело, которое я ношу. Вот оно - без меня в нём.

Оно выглядело обычно. Просто спящий человек.

Я отвернулся от него.


Посмотрел через перила вниз - двор был тот же, фонарь, машины. Посмотрел вправо - соседский балкон, на нём сохло что-то белое. Всё правильно. Всё знакомо.

Потом я посмотрел прямо.

И там - за тем местом, где должны были быть крыши соседних домов, за тем горизонтом, который я видел каждый день - было что-то другое.

Не сразу понял. Сначала думал: туман. Или дым. Или просто ночное небо странно легло над городом. Щурился - не потому что плохо видел, а потому что мозг не сразу разрешал себе принять то, что видел.

Там не было города.

За нашим двором, за детской площадкой и четырьмя машинами, за тем расстоянием, которое я мог бы пройти пешком за пятнадцать минут, - начинался другой мир.

Зелёный. Весь зелёный - не как парк, не как поле, иначе. Живой зелёный, плотный, не равномерный, а такой, какой бывает, когда зелень растёт сама, не зная ни о каких городах и дорогах. Деревья - огромные, с такими кронами, что одно дерево занимало бы половину нашего двора. Трава между ними - не газонная трава, другая, высокая, тёмная в тени деревьев, светлая там, куда падал свет.

Но света не было - ночь. Или не ночь - освещение там было другим, не солнечным, не лунным. Как будто сам воздух немного светился. Достаточно, чтобы видеть.

Я держался за перила обеими руками.

Смотрел.


Сначала я услышал их.

Звук, который я не умею описать точно - что-то очень низкое, почти инфразвуковое, как будто земля разговаривала сама с собой. Не угрожающе - просто очень большое. Размер, переведённый в звук. Я его чувствовал не столько ушами, сколько грудной клеткой - как чувствуют очень мощный бас.

Потом увидел.

Они шли между деревьями - медленно, не торопясь, как ходят очень большие животные, которым некуда торопиться. Первый выступил из тени, и я увидел бивни - белые, изогнутые, длиной с половину его же туловища. Шерсть была тёмно-рыжей, длинной, волновалась при каждом шаге.

Мамонт.

Живой мамонт.

Я смотрел и не дышал - то есть не делал того, что было там дыханием. Просто стоял, вцепившись в перила, и смотрел.

Он шёл. Земля чуть вздрагивала при каждом шаге - я чувствовал это через перила, через ноги. Голова огромная, покачивается в такт движению. Хобот чуть опущен, не тревожно - спокойно, как опускают руки, когда идут и ни о чём не думают.

Он не замечал меня. Или замечал, но я был незначительным - маленькое существо на маленьком балконе маленького здания, которое вообще-то здесь ни при чём.

За первым мамонтом вышел второй. Потом третий.

Они шли куда-то - у них было направление, у них было дело, у них была жизнь, которая шла своим ходом задолго до меня и продолжится после.

Потом - из-под огромного бока одного из них - выступил маленький.

Мамонтёнок.

Я не был готов к мамонтёнку.


Он был маленьким относительно них - но всё равно большим, наверное, с молодую лошадь. Шерсть была такой же рыжей, но светлее, как бывает светлее у детёнышей. Он шёл рядом со взрослым, почти касаясь его бока - не из страха, из близости, из того инстинкта, который говорит: я рядом с тем, кто больше, и это правильно.

Время от времени он смотрел по сторонам - с тем особенным детским любопытством, которое одинаково у всех детёнышей всех видов: мир огромный и весь интересный, и непонятно, куда смотреть сначала. Он поднял хобот - исследовал воздух. Потом опустил. Потом снова поднял.

Я засмеялся.

Не потому что решил засмеяться. Просто засмеялся - само, изнутри, как выходит воздух из лёгких, когда на них давят. Это было неудержимо и никак не связано с тем, что обычно называют смешным. Это было что-то другое - что-то, что приходит, когда видишь что-то настолько живое, настолько настоящее, настолько не обязанное существовать, но существующее.

Потом я понял, что плачу.

Не вместо смеха - вместе с ним. Одновременно. Я смеялся и у меня текли слёзы - там, где были слёзы в этом пространстве, я не знаю, был ли это физический процесс или что-то другое, но ощущение было точно таким же, как когда плачешь по-настоящему. Грудь сжимается. Горло. Что-то слишком большое, чтобы поместиться внутри.

Я держался за перила и смеялся и плакал и смотрел на мамонтёнка, который исследовал воздух хоботом в первобытном лесу за нашим двором.


Их было больше, чем я сначала увидел.

Когда первые три прошли дальше и немного открылось пространство между деревьями, я увидел ещё. Пять. Семь. Целое стадо - они двигались не в линию, а как-то более сложно, как движутся животные, у которых есть социальная структура, есть отношения, есть то, что нельзя назвать иначе как жизнь. Один остановился у дерева, потрогал его хоботом. Два других шли рядом, плечо к плечу - или то, что у мамонтов вместо плеча. Ещё один где-то в тени, видны только бивни.

И несколько маленьких. Не один мамонтёнок - несколько.

Один из них забежал вперёд взрослого - не убегая, а именно забежал, как дети забегают вперёд и оглядываются. Взрослый не ускорился, просто шёл. Мамонтёнок постоял, дождался, пошёл рядом снова.

Я смотрел.

Я не думал ни о чём - это важно сказать. Обычно у меня в голове что-то происходит, какой-то фоновый процесс, какое-то жевание мыслей. Сейчас - нет. Была только эта картина, этот звук - низкое, земляное, живое - и я на балконе над этим.

Стекла не было.

Я понял это не как умозаключение - как физическое ощущение. Вот уже сколько лет стекло между мной и миром. Сейчас его не было. Не потому что я его разбил или растворил. Просто здесь его никогда не было - здесь, в этом месте, в этой реальности оно не существовало как категория.

Здесь всё было прямым контактом.

Воздух на коже - на том, что было кожей. Запах - влажный, густой, живой, запах мира, который не знает асфальта. Звук этих шагов в земле. Всё это приходило без буфера. Прямо. Как лампочка.


Я не знаю, сколько смотрел.

Время там работало не так. Не быстрее и не медленнее - просто иначе, без тревоги, которую время обычно тащит за собой. Без ощущения, что оно кончается. Просто - было.

Стадо двигалось. Медленно уходило в глубину леса, в ту зелёную плотность, откуда они пришли. Мамонтята шли рядом со взрослыми. Тот, который забегал вперёд, теперь шёл рядом и держался ближе - устал, может, или просто насмотрелся на мир.

Последний из взрослых остановился на секунду перед тем, как уйти в тень.

Я мог поклясться, что он смотрел на меня.

Не точно - может, смотрел в мою сторону. Может, просто остановился по своей причине. Но секунду мы смотрели друг на друга - огромное рыжее существо из прошлого мира и маленькое существо с балкона, которое не должно было здесь быть.

Потом он ушёл.

Деревья закрыли его. Звук шагов ещё немного держался в воздухе, потом затих.

Лес был там - живой, тёмный, светящийся изнутри своим воздухом. Но стадо ушло вглубь, и пространство между деревьями снова было пустым.

Я стоял на балконе.

За спиной, через стекло, я спал на кровати.


Я не хотел уходить.

Это было новым ощущением - обычно выход из осознанного сна был или вынужденным (страх, усталость, потеря ясности) или нейтральным (просто заканчивалось). Сейчас я стоял и думал: не сейчас. Ещё немного.

Смотрел на лес. Лес был. Воздух был. Тишина после стада - особая тишина, которая бывает, когда большое живое ушло, и остался след его присутствия в воздухе.

Я думал: они живут там. Это не картинка, не декорация. Это мир, в котором они живут. У них есть куда идти. У них есть что делать. Этот мир существует - сейчас, в эту минуту, пока я сплю на кровати за стеклянной дверью.

Думал: сколько таких миров.

Думал: я нашёл выключатель. Не понял ещё, к чему он. Но нашёл. И лампочка - горит.

Не потому что верю. Потому что вижу.


Я не помню, как закончился этот сон.

Не потому что провалился в обычный сон и потерял нить - нет. Просто в какой-то момент я был на балконе, а в следующий - я лежал в кровати с открытыми глазами и смотрел в потолок.

Тот же потолок. Белый, абсолютно обычный.

Ночник оранжевый. Рука - та самая, которую я видел свешенной с края кровати - лежала поверх одеяла. Мои пальцы. Я пошевелил ими.

Было тихо.

Я лежал и держал то, что было со мной секунду назад - балкон, перила, лес, мамонт в полную величину, мамонтёнок с поднятым хоботом, запах влажного первобытного воздуха, низкий земляной звук шагов.

Всё было на месте.

Я помнил каждую секунду - от момента, когда лежал и засыпал, думал о ни о чём конкретном, чувствовал как тяжелеют ноги, - до этой секунды, когда лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок.

Всё подряд. Без пропусков.

Переход в сон - помню. Балкон - помню. Себя, спящего на кровати - помню. Первые звуки, первый мамонт из тени, бивни, рыжая шерсть, мамонтёнок, воздух без стекла, последний мамонт, который, может быть, смотрел на меня. Всё помню. Подряд, одной нитью, без единого разрыва.

Я ждал, пока это рассыплется - как всегда рассыпаются сны, как утренний туман. Ждал секунду, две, три.

Не рассыпалось.


Встал.

Подошёл к балконной двери - медленно, как подходят к чему-то, чего немного боятся. Открыл её.

Ночной воздух. Прохладный, городской - выхлоп, немного пыли, где-то далеко готовили что-то, запах жареного лука из открытого окна в соседнем доме.

Двор внизу: фонарь, четыре машины, детская площадка, дерево с обломанной веткой.

Ничего другого.

Никакого леса. Никаких деревьев с кронами в половину двора. Горизонт был городским - крыши, антенны, далёкие огни.

Всё правильно. Всё на месте.

Я стоял на том же балконе - с теми же вспученными перилами, с тем же пластиковым стулом на трёх ногах - и знал: я только что был здесь. На этом же балконе. И смотрел туда, где сейчас городские крыши.

Оба раза - настоящие.

Это была мысль, которая не помещалась в привычную логику - но я не стал её в неё запихивать. Просто держал. Как держат что-то хрупкое - не сжимая, а ладонями под низ.


Я не пошёл спать.

Сел на кухне. Налил воды - не чай, просто воду. Смотрел в темноту окна, за которым была ночь.

Думал о непрерывности.

Всю мою жизнь - то, что я называл жизнью - было разрезано на куски. День и ночь. Бодрствование и сон. Здесь и там. Сознательное и бессознательное. Каждое утро я просыпался, и ночь была вычеркнута, как вычеркивают то, чего не было. Восемь часов небытия. Треть жизни - в никуда.

Сейчас этой вычеркнутости не было.

Я помнил, как засыпал. Как переходил. Как был там. Как вернулся. Это был один непрерывный опыт - не прерванный сном, а продолженный через него.

Я думал: значит, сознание не выключается. Оно меняет место - но не выключается.

Думал: значит, та треть жизни была не небытием. Она была - только я не помнил. Как не помнишь то, на что не обращал внимания.

Думал: и если я не помнил - сколько всего было там, в этой трети, которую я прожил без памяти. Сколько мест, которые я посещал, не зная. Сколько существ, с которыми, может, встречался. Сколько всего - в промежутке, который я всегда считал пустым.

Вода в стакане была комнатной температуры.

Я выпил её медленно, до дна.


На рассвете я взял тетрадь.

Написал дату. Потом - несколько страниц подряд, не останавливаясь: всё, что помнил. Мамонты - каждую деталь. Рыжую шерсть, белые бивни, низкий земляной звук, тот последний, что остановился. Мамонтёнка, который поднял хобот. Запах того воздуха - я пытался найти слова для него и написал: влажный, живой, без человека.

Написал про балкон. Про себя, спящего. Про то, как выглядело моё тело со стороны - обычно, просто человек под одеялом.

Написал про стекло, которого там не было.

Написал про непрерывность - долго, несколькими попытками, потому что не мог сразу найти точные слова. В итоге написал просто: от засыпания до открытых глаз - одна нить. Не оборвалась. Первый раз в жизни - не оборвалась.

Потом поставил точку. Посмотрел на написанное.

Встал. Придвинул табурет.

Сел. Выпрямил спину. Угол девяносто градусов. Руки на коленях.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

За окном рассветало. Небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом серым, потом - в той полосе у горизонта, где заканчивались крыши, - слабо-розовым.

Я сидел и дышал.

Думал одну простую вещь.

Религии говорили мне: истина - потом. После смерти. В другом месте. Верь сейчас, получишь потом. Я ходил от церкви к церкви и везде слышал одно: потом, потом, потом.

Прошлой ночью я стоял на своём балконе и смотрел на живых мамонтов.

Сейчас.

Не потом.

Не после смерти, не в раю, не в награду за правильную веру. Сейчас, в эту ночь, в этом теле, на этом балконе с вспученными перилами.

Это было не вера.

Это было - знание.

Как с лампочкой.


Несколько дней я ходил с этим внутри.

Не рассказывал никому - не потому что нечего было рассказать, а потому что не было слов, которые бы передали точно. Любые слова делали из этого что-то меньше. Приснился сон - нет, это не сон. Вышел в астрал - слова из книг, не мои слова. Видел мамонтов - звучит как сумасшествие.

Я держал это сам.

И замечал, как что-то изменилось в обычной жизни. Не драматически - маленькими сдвигами. Я смотрел на людей в метро и думал: вот они едут, и треть своей жизни каждую ночь куда-то уходят, и не помнят. Что там у них. Куда они ходят. Что видят. Они не знают - и, может, это нормально, может, не всем нужно знать. Но я теперь знаю, что это есть.

Смотрел на деревья - те самые, за окном, с которых облетели листья. Думал: у этого дерева есть своя частота. Своё место на каком-то плане, в каком-то пространстве. Я видел это у кота - бирюзовые полосы. Может, у дерева тоже что-то есть. Просто я ещё не умею смотреть так.

Мир стал другим - не потому что изменился. Потому что у него появилась глубина, которой я раньше не видел.

Как у картины с двойным изображением - долго смотришь и видишь одно, потом что-то щёлкает в голове, и вдруг видишь второе, и потом уже невозможно не видеть его, невозможно вернуться к первому.

Я видел второе.


Практику я не бросал. Каждое утро - табурет, дыхание, тридцать минут, иногда час. Ночью - осознанные сны. Уже привычные, уже рабочие. Я ходил там, смотрел, исследовал.

Но то, что случилось в ту ночь - это стояло отдельно.

Не как вершина, которую нужно снова покорить. Как точка отсчёта. До неё я искал доказательства, что слой под поверхностью существует - пробовал, смотрел, не был уверен. После - уверен. Доказательства есть. Теперь вопрос другой: что дальше.

Я думал об этом, сидя на табурете.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Что дальше - я не знал. Но первый раз за очень долгое время это незнание не было тревожным. Оно было просто - открытым. Как дверь, которую ещё не открыл, но знаешь, что она там, знаешь, что она откроется.

Я буду открывать дальше.


Однажды вечером - уже через несколько дней после той ночи - я сидел на кухне и смотрел в окно. Деревья без листьев, серое небо, один фонарь на углу.

Думал: я вырос в мире, где все вокруг знали правила. Работай, плати, верь в то, что тебе говорят. Что будет потом - никто не знал, но все делали вид, что знают, и это как-то помогало жить. Я не мог делать этот вид. Не получалось.

Теперь я знал одно: мир другой. Не в смысле - параллельные вселенные, не в смысле - фантастика. Просто: то, что кажется единственным - не единственное. То, что кажется границей - не граница. То, что кажется небытием - не небытие.

И добраться до этого можно. Не после смерти.

Сейчас.

Через тело, через дыхание, через тридцать минут каждое утро на табурете с прямой спиной.

Через жертву - это я тоже уже знал. Не денег, не веры в то, чего не понимаешь. Другой жертвы. Чего именно - ещё не знал. Но чувствовал, что впереди есть цена. Что это, всё это - только начало, и дальше будет стоить дороже.

Встал. Вымыл кружку. Выключил свет на кухне.

Лёг.

Закрыл глаза.

Вдох - медленно. Задержка. Выдох - медленно. Задержка.

Заснул - зная, что не исчезну. Что буду там. Что утром вернусь и буду помнить.

Шва больше не было.

ГЛАВА 5. ЗЕБРА

На сорок восьмой день я решил увеличить время.

Не потому что тридцать минут казались мало. Потому что мамонты всё ещё стояли у меня за рёбрами - плотные, живые, с этим низким земляным звуком, - и я думал: если за тридцать минут открывается это, то за час откроется дальше. За два - ещё дальше. Логика человека, который нашёл дверь и хочет пройти сквозь стену.

Я начал с часа. Выдержал. Со следующей недели - полтора.

Нога немела сильнее, спина держалась. Сны уплотнились. Ничего экстраординарного - просто плотнее, как сгущается молоко, если его долго греть. Осознанные выходы стали длиннее. Я ходил там, смотрел, трогал поверхности. Иногда получалось что-то изменить - стена становилась мягкой под пальцами, как замша. Иногда нет. Я не злился на 'нет' - просто шёл дальше.

На пятьдесят шестой день я поставил будильник на три часа.

Не решение. Импульс. Я проснулся в четыре утра и не смог заснуть - лежал, смотрел в потолок, и вдруг встал, придвинул табурет и сел. Три часа - это было просто число, которое пришло в голову. Как иногда приходит в голову поднять что-то тяжёлое, потому что хочется знать - смогу.

Первый час - привычно. Нога, дыхание, мысли туда-обратно, возвращение. Второй час - тяжелее, но выдержимо, спина начала болеть по-другому, глубже, не мышцы, что-то внутри позвонков. Я не встал.

В начале третьего часа произошло что-то с воздухом.

Не постепенно. Сразу - как будто кто-то сменил температуру комнаты, только температура была не воздуха, а чего-то другого, без слова. Дыхание стало чужим. Вдох приходил, но не приходил так, как обычно - он приходил как будто не ко мне, а куда-то рядом. Задержка - пустая. Выдох - и в нём что-то сдвинулось.

Я не понял, что происходит.

Потом понял - уже потом, уже после.

Тело стояло внизу.

Не я стоял и смотрел на тело. Тело стояло. Я был выше - немного, на высоту роста, примерно. Нет - не примерно. Я не умею измерять расстояние без тела, потому что тело - это и есть мера, это метр семьдесят восемь, это длина руки, это вес. Без тела расстояние не измеряется. Просто - выше.

Я смотрел вниз.

Там, где должен был быть человек на табурете - спина прямая, руки на коленях, угол девяносто градусов - было существо из полосок.

Полоски были разных цветов. Синяя, жёлтая, зелёная, красная, коричневая. Они шли горизонтально, чуть-чуть двигались - не быстро, медленно, как движется пламя свечи в комнате без ветра, там ветра нет, а оно всё равно живое. Они просвечивали друг сквозь друга. Они были мной.

Зебра из света, думал я. Это я зебра из света.

Потом пришёл страх.

Не тот страх, который я знал от наставников - острый, холодный, с которым можно работать, который приходит из конкретного места и бьёт в конкретную точку. Этот не имел точки. Он был везде одновременно - и снаружи, и изнутри того, чем я сейчас был, и в пустоте между мной и телом из полосок. Он был раньше мысли. Тело его уже знало - то тело, из полосок, внизу - оно сжалось чуть-чуть, плечи чуть поднялись, грудная клетка сократилась.

Страх смерти.

Не страх чего-то похожего на смерть. Не страх неизвестности. Именно смерти - та часть, которая не рассуждает, никогда не рассуждает, та часть, которую не обучили и не обучат, потому что она была раньше, чем слова, она была, когда мы ещё бегали по траве и нас ели. Она знала: это - конец. Это - всё. Разделение завершилось, и возврата нет, и это навсегда.

Я кричал.

Рот открыт - и тишина. Так всегда в этом месте. Руки бьют по чему-то - не по полу, там не было пола, но что-то было, и руки по нему били, и звука не было. Ни звука.

Тело внизу, из полосок, качнулось.

Я почувствовал его - как чувствуют магнит через железо, не руками, чем-то другим. Оно тянуло. Медленно, без усилия, спокойно - как тянет вниз, когда стоишь на краю: не обрыв тянет, гравитация тянет, она всегда тянула, ты просто не замечал. Оно тянуло меня назад.

Я не сопротивлялся.

Не потому что решил не сопротивляться. Потому что страх убрал всё остальное - не осталось воли, не осталось любопытства, не осталось того, кто мог бы решать. Был только страх и тяга, и тяга была сильнее страха, или страх хотел тяги, потому что тяга - это назад, а назад - это живой.

Полоски сдвинулись.

Синяя ушла в синюю, жёлтая в жёлтую. Что-то сжалось - не больно, не как боль, иначе. Как сжимается воздух в лёгких, когда долго не дышал и наконец вдохнул - только наоборот, не раскрытие, сборка.


Я сидел на табурете.

Руки на коленях. Спина прямая. Угол девяносто градусов.

Шея мокрая. Рубашка на спине мокрая, холодная. Сердце - не быстрое, не медленное - просто очень громкое. Я слышал его в ушах, в запястьях, в висках. Сто двадцать, может, сто сорок, я не считал.

Потом я заплакал.

Не от боли. Не от испуга - испуг уже уходил, уходил быстро, как уходит волна. Я плакал от того, что выжил. Это была точная причина - не метафора, не приблизительно. Я плакал именно потому что выжил. Потому что только что там, где нет звука и нет расстояния и нет тела как меры, я знал наверняка, абсолютно наверняка - вот это конец, вот это смерть, вот сейчас. И не умер.

Слёзы были обычными. Солёными. Капали на руки на коленях.

Я сидел и плакал, и не вставал.

Комната была той же: стол, книги, старый след от чашки. За окном начинало светать - серое, без розового, просто серое, зимнее. Деревья без листьев. Один фонарь ещё горел - ему не сказали, что уже утро.

Я думал одну вещь. Одну, без вариантов.

Они говорили - потом. После смерти. В другом месте. Верь сейчас, получишь потом.

Я только что умирал - не умер, но умирал - и там, пока умирал, не было никакого потом. Не было рая, не было воздаяния, не было очереди на небо. Был этот момент, эта комната из разноцветных полосок, этот первобытный страх и это тело как магнит, которое тянет назад.

Жизнь была там.

Не потом. Там, в тот момент - живая, настоящая, страшная до животного крика без звука. Она была именно там, и её стоимость была именно там - страх смерти, лицом к лицу, без смягчения.

Я понял: это - цена. Та цена, которую я чувствовал впереди, когда думал про мамонтов и про выключатель. Не деньги в конверт. Не правильные слова в правильный день. Вот эта цена - переступить через страх смерти. Лицом к нему. И - дальше.

Лучше умереть живым в поиске, чем жить мёртвым в правильных словах.

Мысль была такой ясной, что я её не запомнил - она просто стала частью того, как я думаю. Без записи. Без тетради.

Встал. Ноги держали. Сходил умылся - долго, холодной водой, несколько раз.

Посмотрел в зеркало.

Обычное лицо. Слегка опухшие глаза. Мокрая шея.

Я думал: вот это тело, которое было там полосками. Вот эти полоски. Синяя, жёлтая, зелёная, красная, коричневая. Они не видны сейчас - но они есть. Я их видел. Я видел, как устроен человек снаружи его кожи.

Поставил чайник.

Смотрел, как нагревается.

Три часа больше не казались большим числом. Три часа - это просто столько, сколько нужно, чтобы что-то сдвинулось. Столько, сколько стоит один взгляд.

Следующей ночью я лёг и подумал: теперь я знаю, что там есть. И знаю цену. И всё равно пойду.

Не потому что смелый.

Потому что назад - нельзя. Тот, кто видел зебру из полосок и знает, что это он - он не может больше смотреть в зеркало как будто не знает. Знает. И придётся жить с этим знанием. И, значит, исследовать его дальше - единственный способ с ним жить.

Закрыл глаза.

Вдох. Задержка.

Сердце - спокойное. Ровное. Готовое.

Выдох.

ГЛАВА 6. КАСАНИЕ

После той ночи страх изменился.

Не ушёл - это важно сказать точно, потому что я сам долго не понимал, что произошло. Страх был на месте. Но он сдвинулся на шаг в сторону. Как человек, который стоял посередине прохода и мешал, и потом отошёл к стене - он есть, он рядом, но проход свободен.

На следующую ночь я лёг и стал ждать.

Не торопил - просто ждал, зная, что оно придёт. Закрыл глаза. Тридцать минут до этого сидел на табурете - вдох, задержка, выдох, задержка, - чтобы тело вошло в ритм заранее, чтобы переход был короче.

Сначала появился звук.

Всегда сначала звук - я уже знал это, но каждый раз он заставал врасплох, потому что он не был похож ни на что из обычного слуха. Начинался низко, почти ниже слышимого - гудение, ровное, без пульса, как гудит трансформатор на подстанции когда проходишь мимо в тихую погоду. Электрическое, нечеловеческое, равнодушное гудение чего-то очень мощного под высоким напряжением.

Потом оно начинало расти.

Не громче - выше. Меняло характер. Из ровного трансформаторного гула переходило в что-то с пульсом, с движением, с пузырями - и к тому моменту, когда я уже был на границе, оно звучало точно как чайник за секунду до свистка: бурление, тяжёлое, плотное, вода уже не вода, уже что-то между водой и паром, и этот звук шёл не снаружи.

Он шёл изнутри меня.

Бурление было в том, что я называл грудью - в центре, там, где в физическом теле солнечное сплетение. Оно поднималось вверх, к горлу, к голове, и в момент, когда достигало макушки - там, где у новорождённых бывает мягкое место, - переход происходил.

Не выстрел. Не рывок. Просто - вскипел.


Я был в квартире.

Той же - стол, книги, табурет у стены. Только всё было немного другим по плотности, как бывает другим один и тот же текст, если читать его после болезни. Те же буквы. Другой вес.

Я попробовал открыть глаза.

Ничего.

Не темнота - именно ничего, отсутствие самого процесса открывания. Глаза здесь не открываются. Рефлекс пробовал. Тело - то, что было телом, - не отвечало на этот рефлекс.

Тогда я протянул руку и коснулся стены.

Стена ответила.

Не словами. Не образом. Она ответила собой - своей структурой, своим составом, тем, как она устроена внутри. Бетон имел вес, который не физический вес - другой, более медленный, как будто каждая молекула знала о своей молекуле-соседке и держалась за неё. Этот держательный гул шёл изнутри наружу. Я слышал его не ушами - грудью, или тем, что было грудью. Низкий, тёмный, древний гул материи, которой не нужно двигаться.

Убрал руку.

Тишина - относительная. Гул остался на периферии, как остаётся звук большого колокола после удара.

Подошёл к деревянному столу. Положил ладонь на поверхность.

Дерево было живым.

Не в переносном смысле. Живым - прямо сейчас, в эту секунду, в этой доске: что-то вибрировало на таком мелком уровне, что у этого не было размера в обычном понимании. Быстрее, легче, воздушнее, чем бетон - у дерева была своя частота, и в ней держалось что-то, что я мог бы назвать памятью. Кольца роста, вода, лето, корень в земле - всё это не ушло никуда, просто стало медленнее.

Я стоял и слушал стол.

Потом отошёл на середину комнаты, поднял руку в воздух - не к стене, просто поднял. Потянулся. И почувствовал стену на расстоянии трёх метров. Не точно - контур, плотность, направление. Бетонный гул с дистанции.

Чем меньше страха - тем дальше слышно.

Не правило которое я вывел. Просто понял - как понимают что холодно, не через рассуждение, а через кожу.


Потом я заметил, что стою не так.

Не замечал сначала - был занят стеной и столом. Потом обратил внимание: ноги чуть-чуть не там, где должны быть. Чуть выше. Пол - под ногами, но не давит так, как давит пол. Как будто между мной и полом - что-то мягкое, не видимое, без имени.

Я наклонился и коснулся пола ладонью.

Пол был там. Твёрдый, холодный - линолеум, старый, с трещиной у ножки стола, я её помнил. Но вес тела - то, что в физическом мире прижимает подошвы к полу, то, что называется гравитацией и никогда не обсуждается, потому что она всегда есть, - этот вес был другим.

Меньше.

Не невесомость - не то ощущение, которое показывают в фильмах про космос, когда люди плавают. Другое: я был здесь, я стоял, у меня было направление вниз - но у него не было требования. Земля не требовала меня. Она была просто одним из направлений.

Я поднял ногу и поставил её на стену.

Горизонтально. Подошвой к вертикальной поверхности.

Нога держалась.

Я перенёс вес - осторожно, как проверяют лёд, одна нога на стене, вторая ещё на полу. Стена держала. Я перенёс вторую ногу.

Стоял на стене.

Не головой вниз - это важно. Не перевернулся мир. Просто стена стала полом, потому что я на ней стоял, и это было настолько просто, настолько очевидно по какой-то другой логике, что я не понял, почему раньше не пробовал.

Потом побежал.

Сначала медленно - шаг, другой, третий вдоль стены. Под ногами - шершавая побелка, слои краски, где-то вспучившийся пузырь, я его чувствовал через то, что было стопой. Потом быстрее. Потом бегом - по стене, вдоль неё, к углу, и через угол на соседнюю стену, без остановки, угол не стал препятствием, просто изменился угол пола.

На потолке остановился.

Стоял на потолке и смотрел вниз - туда, где был мой пол. Люстра была подо мной. Я присел и потрогал её снизу - металл ответил холодом, стекло плафона ответило медленной тяжестью, там внутри были маленькие пылинки, осевшие на стекле, я их чувствовал как точки.

Засмеялся.

Смех там тоже без звука. Но он был - в том, что было диафрагмой, в том, что было горлом. Тело смеялось, только тело было другое, и гравитация у него была другая, и оно стояло на потолке и смеялось в пустоту вниз.

Впервые за очень долгое время мне было хорошо.

Не 'нормально' - хорошо. Просто, без условий, без потому что. Как бывает хорошо детям, которые бегут - не к чему-то и не от чего-то, просто бегут, потому что тело умеет и это само по себе радость.

Я съехал по стене на пол, лёг в угол на стыке двух стен, и лежал там и слушал, как они гудят - каждая своим гулом, бетонным, медленным, из того времени, когда их замешивали и заливали и они становились стенами.


Через несколько ночей я решил посмотреть на кота.

Переход был тот же. Лёг. Табурет, тридцать минут, ритм дыхания. Потом - гудение трансформатора в тишине, ровное, нечеловеческое. Потом - рост, пульс, бурление поднималось от солнечного сплетения вверх, к горлу, к макушке. Вскипел.

Соседка Нина Алексеевна держала кота уже лет семь. Рыжий - не оригинальное имя, но точное. Огромный, флегматичный, с видом существа, которое давно всё поняло про этот мир и разочаровалось, но без трагедии.

Я зашёл к ней. Она спала.

Кот не спал - сидел на подоконнике, смотрел в окно. В три ночи смотреть в окно было его обычным делом.

Я подошёл и положил руку на его спину.

Кот был другим.

Не радуга - никаких синих, жёлтых, красных, коричневых полос как у меня на зебре. Только два оттенка одного цвета - светлый и тёмный, как морская вода на мели и на глубине. Бирюзовый. Оба бирюзовых, только разной плотности.

Я держал руку и думал: почему другой набор. Он живой - кровь, сердце, нервы, всё то же самое. Но состав иной. Как будто то, из чего складывается тонкое тело, зависит от чего-то, что не биология. От того, как существо относится к миру. От того, что оно знает и чего не знает. От того, есть ли в нём это - вечное жевание мыслей, этот фоновый процесс, который у меня никогда не замолкает.

У кота, судя по всему, не было фонового процесса.

Только бирюза. Чистая, без смеси.

Кот повернул голову в мою сторону.

Не на меня - в мою сторону. Знал, что кто-то рядом. Понюхал воздух. Не испугался - просто зафиксировал. Моргнул. Снова повернулся к окну.

Он не удивился.

Это я понял уже потом, уже уходя: он не удивился, потому что для него тонкий мир не был новостью. Он в нём и жил - всегда, каждую ночь у окна. Просто у него не было слов, чтобы об этом рассказать, и не было потребности в словах.

Я ушёл тихо.


Отца я хотел удивить.

Он был верующим - глубоко, без сомнений, из тех, кто не пропускает воскресений и держит Библию на прикроватной тумбочке зачитанную, с закладками. Но в душу он не верил. Это был его парадокс, который я никогда не мог распутать: Бог есть, Иисус есть, рай есть - а душа, которая всё это воспринимает, которая будет в этом рае, - её нет. Тело умирает и всё.

Я думал: вот я покажу. Не расскажу - расскажет, он не поверит. Покажу прямо: вытащу его тонкое тело, он сам увидит, сам почувствует. Доказательство без слов.

Я остался у него ночевать - специально. Лёг в соседней комнате.

Тридцать минут на полу - не было табурета, лёг на спину, вытянулся, позвоночник к полу, руки вдоль тела. Дыхание. Трансформаторный гул пришёл тише - новое место, чужие стены с чужим бетонным гулом, они немного мешали, как мешает чужой запах в комнате когда пытаешься сосредоточиться. Потом привык. Бурление поднялось. Вскипел.

Нашёл отца спящим.

Его тонкое тело было плотнее моего - значительно. Плотнее и тяжелее, неподвижное, как что-то, что давно не двигалось и уже забыло, что умеет. Он никогда не практиковал ничего подобного. Его тело не знало, что у него есть другое измерение.

Я взял его за руку и дёрнул.

Резко - я думал, что нужно резко.

Тело вышло наполовину.

Верхняя часть - плечи, голова, руки - вышла. Нижняя осталась в физическом теле. Он был разделён, и я держал его за руку, и в этот момент что-то в нём проснулось - не сознание, глубже сознания, та часть, которая не рассуждает.

Она почувствовала разделение.

И поняла его как смерть.

Он потянул меня в себя.

Не специально. Как тонущий тянет того, кто тянется помочь - инстинкт сильнее воли, рука хватается за что есть, выжить любой ценой, немедленно, сейчас. Его граница и моя граница начали смешиваться. Медленно - как входит вода в ткань, сначала по краям, потом глубже.

Я почувствовал, как начинаю входить.

Понял через тело - не подумал, именно понял, - что если войду полностью, двое не уживутся. Не метафора. Физика. Два в одном - кто-то перестанет существовать. Или оба.

Вырвался.

Резко, назад, с усилием - как вырывают руку из хватки. Его тело вернулось внутрь. Физическое тело на кровати дёрнулось - я слышал это через стену - и затихло.

Я ушёл в свою комнату. Лёг в тело.

Лежал без движения.

Физическое сердце колотилось. Сто сорок, наверное. Я считал удары - это помогало не думать. Сто сорок. Сто тридцать пять. Сто двадцать.

Думал одну вещь: я хотел ему показать. Но это было моё 'хочу'. Не его.

Он не просил. Он спал. Он верил в Бога и не верил в душу - и имел на это право, потому что это его жизнь, его ночи, его тихое одиночество у прикроватной тумбочки с Библией. Я пришёл и потащил его туда, куда он не звал меня.

Решение было простым.

Больше - никогда.

Не как обещание кому-то. Как факт про устройство мира: это знание - одиночное по природе. Его нельзя передать через демонстрацию. Нельзя запихнуть в другого человека силой, даже если хочешь добра. Туда можно идти только самому. Или с теми, кто уже идёт.

Тащить - нельзя.


Утром за завтраком отец был обычным.

Налил чай, спросил про работу, сказал что-то про погоду. Ничего не помнил - или помнил что-то смутное в той части ночи, где сны мутные и без лиц, и отнёс к обычному.

Я смотрел, как он держит кружку двумя руками - привычка, он всегда так держал, с детства.

Думал: эта рука была у меня. Несколько часов назад. Я держал её и тянул, и чуть не убил его.

Он налил себе ещё чай.

Мы ели молча.

За окном было обычное утро - серое, зимнее, деревья без листьев. Один фонарь ещё не выключился, горел в светлеющем небе как что-то забытое.

Я думал: вот ещё одна цена этого знания. Не страх смерти на зебре. Другая - тише, долгосрочнее. Ты видишь что-то, и оно меняет тебя, и рядом сидит человек, которого ты любишь, - и ты не можешь рассказать. Не потому что не поверит. Потому что слова сделают из этого что-то меньше. Потому что это нужно прожить самому, а за другого прожить нельзя.

Он убрал кружку в раковину.

Сказал: я на службу.

Оделся. Ушёл.

Я сидел за столом с остывшим чаем и думал про бирюзового кота, который смотрит в окно каждую ночь и не удивляется, и про отца, который верит в рай и не верит в душу, и про то, что между ними и мной теперь - не стекло.

Что-то другое.

Не хуже и не лучше. Просто - другое расстояние, для которого нет слова.

Я допил холодный чай.

Встал. Вымыл кружку.

Лёг спать.

ГЛАВА 7. КАЛЕН

В ту ночь переход был привычным.

Тридцать минут на табурете - вдох, задержка, выдох, задержка. Потом лёг. Тело тяжелело слоями, как всегда: сначала ноги, потом поясница, потом плечи. Потом - трансформатор.

Гудение пришло низкое, ровное, без пульса. Я его уже не боялся - просто слышал как слышат знакомый голос в соседней комнате: знаешь что это, знаешь что будет дальше. Оно начало расти. Пульс появился. Потом движение, потом пузыри, и к тому моменту когда бурление поднялось от солнечного сплетения к горлу к макушке - я уже был на границе, уже не здесь и не там.

Вскипел.


Гостиная.

Я знал её наизусть - диван, журнальный столик, кресло у окна, тумбочка у стены с книгами которые давно не читал. Между тумбочкой и креслом - узкое пространство, туда обычно закатывались ручки и мелочь.

Я стоял в этом пространстве.

Коснулся тумбочки - дерево, живое, со своей частотой, знакомое. Коснулся кресла - ткань, пыль в волокнах, железо каркаса. Всё как обычно. Чистый астрал - пустой, только мебель, только квартира в тишине.

Потом я почувствовал что не один.

Не звук. Не движение. Что-то изменилось в плотности пространства - так меняется плотность комнаты когда в неё входит человек, даже если он вошёл тихо. Воздух знает. Или то что здесь было вместо воздуха.

Я медленно обернулся.

В дальнем углу - у окна, там где темнее - что-то стояло.

Первая реакция была чистой и простой: уйти.

Чистый астрал пуст. Это правило которое я знал как знают что вода мокрая. Если здесь кто-то есть - это не должно быть здесь.

Я вернулся в тело.

Резко. Матрас, потолок, ночник оранжевый. Сердце быстрое, не испуганное. Я лежал и смотрел в потолок.

Там что-то стояло. Живое.

Страх был - но в нём было любопытство, как бывает любопытство на краю чего-то высокого, смешанное с нежеланием падать.

Я решил вернуться.

Не импульс. Сознательный выбор: там что-то стоит, и я хочу знать что. Наставников нет. Никто не держит за плечо. Я иду один - и знаю это, и иду.

Закрыл глаза. Трансформатор. Рост. Бурление. Вскипел.


Гостиная. Между тумбочкой и креслом.

Оно было там - у окна, в том же углу. Я шёл к нему медленно, касаясь мебели на ходу, ориентируясь по касанию. Подошёл. Протянул руку.

Это был человек.

Плечи, рука под моей ладонью, тепло не физическое но что-то похожее на тепло. Живое - в той же мере в которой я был живым.

Я убрал руку. Отступил на шаг.

Оно улыбнулось - без лица, в пространстве, в том как изменилась плотность вокруг него.

И в этот момент я понял чьё это лицо.

Медленно - как проявляется фотография. Пропорции. Расстояние между. Форма. То как стоит - чуть наклон головы, привычка которую я знал не потому что видел со стороны, а потому что это мой наклон, изнутри, я его чувствую когда думаю.

Это было моё лицо.

Я стоял перед собой. Не перед похожим - перед собой. Точно. Абсолютно. Как если бы зеркало отошло от стены и стало самостоятельным и ждало тебя в углу гостиной.

Только зеркало не улыбается первым.

Оно сказало - или я почувствовал слова, там граница между услышал и понял размытая:

Меня зовут Кален.

Голос был мой. Тот же тембр, та же текстура речи, то как слова ставятся друг за другом. Я никогда не слышал свой голос таким - записи на телефон всегда звучат плоско. Этот был живым.

Я спросил: кто ты.

Я живу на уровне выше. В другом мире. Но ты - это я.

Я держал это.

Ты - это я.

Потом спросил: что значит уровень выше.

Кален не ответил словами.


Квартира начала меняться.

Медленно - как медленно изменяется восприятие когда глаза привыкают к темноте. Тумбочка осталась на месте, но пространство вокруг неё расширилось. Потолок ушёл вверх - я это почувствовал через то как изменился воздух, здесь не было воздуха в физическом смысле но было что-то функционально похожее, и оно стало объёмнее. Коридор за дверью стал длиннее.

Я коснулся стены.

Стена была та же - бетонный гул, медленный, держательный - но в нём появилось что-то ещё. Глубина. Как в знакомой мелодии появляется новый инструмент которого ты раньше не слышал.

Кален сказал:

Пойдём.

Мы пошли по коридору.

Он шёл долго. Намного дольше чем мог идти коридор в моей квартире. Стены расступались - я чувствовал их через касание на расстоянии, и расстояние до них всё увеличивалось, как будто пространство добавлялось впереди с каждым шагом. Под ногами был пол - твёрдый, другой материал чем линолеум, что-то более плотное, холодное, камень или что-то похожее на камень.

Потом коридор открылся.


Я остановился.

Пространство впереди было огромным.

Не постепенно огромным - сразу, резко, как бывает когда выходишь из узкого переулка на площадь. Потолок ушёл так высоко что я не мог его почувствовать на расстоянии - слишком далеко, граница восприятия. Стены были далеко по обе стороны.

Окна.

Я их почувствовал раньше чем дошёл до них - они были огромными, от пола до потолка, и через них шло то ровное свечение без источника которое я помнил по первобытному лесу. Не солнечный свет - что-то другое, ровное, без теней, как будто само пространство светилось изнутри. Рама каждого окна была массивной - я коснулся, камень, холодный, отполированный до гладкости в которой нет ни одной поры.

За окнами было что-то большое.

Не двор с четырьмя машинами и детской площадкой. Не городские крыши. Что-то без формы в привычном смысле - масштаб без границ, живое и неподвижное одновременно.

Кален стоял рядом.

Это всё твоё, сказал он.

Я не понял.

Ты мечтал об этом. Не один раз - много раз. По кусочкам. Большое пространство. Высокие потолки. Окна которые не заканчиваются. Свет без источника. Ты думал об этом перед сном, и после работы, и когда смотрел на чужие квартиры в кино. Это всё твои мечтания. Я взял их - каждую - и использовал как техническое задание.

Я думал: значит всё то время пока я лежал и представлял себе что-то, думал ни к чему, думал просто так - это куда-то шло.

Я питаюсь твоими мечтаниями, сказал Кален. Чтобы реализовать их здесь. До конца. Так как в твоём мире они реализоваться не могут - другая физика, другие ограничения. Здесь - могут.

Потом добавил тихо, без интонации:

Ты мечтал. Но я в этом живу.


Мы пошли дальше.

Следующая дверь открылась в зал - или то что я назову залом потому что другого слова нет.

Я почувствовал его сначала через звук.

Музыка.

Не громко - правильно. Та степень громкости когда музыка существует как среда, как температура, как давление - ты в ней, она вокруг тебя, она часть пространства, а не источник раздражения. Что-то медленное, без слов, с глубоким ритмом который я чувствовал через то что было стопами - вибрация пола.

Потом - люди.

Их было много. Я почувствовал их как чувствовал стены - через плотность пространства, через то как воздух здесь иной, наполненный присутствием. Они двигались медленно, стояли группами, что-то говорили друг другу - слов я не различал, только текстуру разговора: тихую, неспешную, без напряжения.

Я протянул руку и коснулся плеча ближайшего.

Живой.

Та же плотность что у Калена. Та же степень присутствия. Не образы, не декорация - существа. Одетые в что-то - я чувствовал ткань через касание, плотную, мягкую, хорошо сшитую, без лишних деталей. Что-то в том как они держались - в осанке, в расстоянии между собой, в ритме движений - было эстетично. Правильно. Как бывает правильно когда люди знают зачем они здесь и не торопятся.

Кален сказал:

Они тоже двойники. У каждого есть своя земная версия. Своя нижняя грань.

Я думал: значит прямо сейчас - пока они здесь, на этой вечеринке в этом замке - их нижние версии спят где-то. Лежат в темноте под одеялами в разных городах. Не зная.

Или зная - но не помня утром.

Посередине зала было что-то большое - я почувствовал его через пространство раньше чем подошёл. Ванна. Отдельная, огромная - не встроенная в стену, стоящая посередине как скульптура. Материал холодный, гладкий, почти без температуры - что-то между камнем и металлом. Форма правильная, симметричная.

По периметру зала - диваны.

Длинные, низкие, мягкие - ткань под ладонью отвечала теплом, плотным, живым, как будто в ней тоже была своя частота. Красные - я не видел цвет, но чувствовал температуру материала, и она была красной, именно красной, тёплой изнутри.

На диванах сидели люди. Разговаривали. Музыка шла сквозь них как шла сквозь всё остальное - как среда.

Зеркала.

Я почувствовал их когда подошёл к стене. Огромные, от пола до потолка - и они делали что-то странное. Не просто отражали. Возвращали. Когда я поднёс руку близко к поверхности - почувствовал что-то идущее обратно. Не отражение касания, что-то другое - как будто зеркало знало кто я и возвращало мне это знание.

Я убрал руку.

Кален стоял рядом молча.

Это тоже твоё, сказал он наконец. Ты никогда не мечтал именно о вечеринке. Но ты мечтал об этом ощущении - что ты в пространстве где всё правильно. Где люди красивы не потому что стараются. Где есть музыка и она не мешает. Где можно быть и этого достаточно.

Я думал: да. Именно это. Я никогда не формулировал - но именно это.

Ты давал мне фрагменты, сказал Кален. Я собирал из них целое. Ты думал об этом по кусочкам - я живу в результате.


Потом я спросил о мусоре.

Не знаю почему именно тогда - может потому что было слишком красиво и у красоты всегда есть изнанка, или потому что я химик по природе и в каждом процессе хочу знать про отходы.

Я спросил: а что вы выбрасываете. Что остаётся ненужного.

Кален помолчал секунду.

Тёмная материя, сказал он. Нежелательная. Она образуется - здесь, как везде. Желания которые себя исчерпали. Эмоции которые отработали своё. То что вы отдаёте нам снизу - страхи, обиды, старые образы которые уже не нужны - оно приходит сюда, и его нужно куда-то деть.

Я спросил: куда.

Пойдём.


Мы ушли из зала - музыка осталась за дверью, постепенно стихла. Коридор стал уже. Потолок снизился - не низкий, но ниже чем в зале. Материал стен изменился: под рукой уже не камень - что-то плотнее, холоднее, без вибрации. Мёртвая материя. Материя которая не держит частоту.

Температура упала.

Не физический холод - холод другого рода. Как бывает холодно в комнате где давно никто не жил: не мороз, просто отсутствие тепла. Отсутствие как активное состояние.

Дверь была другой.

Я почувствовал её раньше чем мы подошли - она излучала что-то на расстоянии. Не угрозу. Нейтральность. Абсолютную нейтральность, которая сама по себе была странной - всё остальное здесь имело характер, даже бетон имел свой медленный гул. Эта дверь не имела ничего.

Кален остановился.

Внутрь не заходим, сказал он. Достаточно открыть.

Он открыл дверь.


Я почувствовал это сразу.

Тяготение. Не гравитация - то, что я назову тяготением потому что у него не было другого слова. Что-то в центре комнаты тянуло - не резко, не опасно, с той же спокойной неизбежностью с которой тянет вниз. Равнодушно. Это тяготение не знало кто я. Ему было всё равно кто я. Оно тянуло потому что такова его природа.

В центре комнаты было пятно.

Не большое - меньше чем я ожидал. Размером примерно с кулак. Не чёрное - отсутствие. Там где оно было, не было ничего - ни воздуха, ни материала, ни частоты, ни гула. Просто - нет. Абсолютное нет, стабильное, аккуратное, как дыра в ткани с обработанными краями.

Звука не было.

Это я заметил вторым - в комнате не было звука. Не тишина: тишина это когда звуки есть но тихие. Здесь звука не было как категории. Мой бетонный гул со стен - пропал. Музыка из зала - пропала ещё у двери. Ничего.

Стабилизированная микрочёрная дыра, сказал Кален - и его голос звучал тихо, как будто слова теряли часть себя по дороге до меня. Мы используем её для утилизации.

Я смотрел на пятно.

Спросил: что именно туда идёт.

Всё что больше не нужно, сказал он. Нежелательные желания. Отработанные образы. Эмоции которые уже сделали своё дело - страх который был прожит, обида которую уже не нужно хранить, старые версии себя которые ты перерос. Сюда идёт всё это.

Пауза.

И то что приходит снизу. От вас. Страхи которые вы прорабатываете - куда они уходят, как ты думаешь. Обиды которые растворяются. Те слои страха которые снимали с тебя твои наставники - они шли куда-то. Часть шла сюда.

Я думал: значит всё то что я пережил - на зебре, с отцом, с каждым ночным страхом который Первый и Второй подносили ко мне вплотную - оно куда-то уходило. Не исчезало. Уходило - сюда. В это аккуратное абсолютное нет размером с кулак.

Тяготение тянуло - равнодушно, неустанно.

Я сделал шаг назад.

Кален закрыл дверь.

Звук вернулся сразу - бетонный гул стен, далёкая музыка из зала, собственное дыхание то есть то что было дыханием.

Я стоял в коридоре и думал про маленькое аккуратное нет в центре той комнаты.

Думал: у них есть куда девать то что больше не нужно. Аккуратно, без следа, без накопления. Просто - туда, и нет.

А у нас снизу всё накапливается. Лежит в нас годами - старые страхи, отработанные обиды, версии себя которых давно нет но которые всё равно занимают место. Мы не умеем утилизировать. Мы только накапливаем и носим.

Кален шёл рядом.

Я спросил: можно ли научиться.

Ты уже учишься, сказал он. Каждый раз когда ты прорабатываешь страх - это утилизация. Медленная, неэффективная по нашим меркам. Но работающая.

Мы вернулись в зал.

Музыка была там же. Люди на красных диванах. Ванна посередине. Зеркала возвращающие знание.

Я остановился у окна - огромного, от пола до потолка - и смотрел на то большое снаружи.

Думал: всё это построено из моих мечтаний. Эти коридоры, этот зал, эта вечеринка где всё правильно и музыка не мешает. Всё это было во мне в виде кусочков - желаний, образов, ощущений перед сном. Я их выбрасывал как мелочь в щель между тумбочкой и креслом. Думал - ни к чему, просто мысли.

А здесь из этого - замок.

Ты мечтал, сказал Кален рядом. Но я в этом живу.


Я вернулся.

Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Лежал долго. Не вставал, не записывал.

За окном начинало светать. Серое небо, деревья без листьев, один фонарь ещё горел в светлеющем воздухе.

Я думал: где-то прямо сейчас - в том месте которое не выше и не дальше а просто иначе - есть замок. Есть зал с музыкой и красными диванами и людьми которые знают зачем они здесь. Есть ванна посередине как скульптура. Есть зеркала которые возвращают тебе тебя. Есть маленькая аккуратная дыра в отдельной комнате куда уходит всё лишнее.

И всё это - из меня. Из мелочи которую я думал между делом.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Смотрел как закипает - сначала тихое гудение нагревательного элемента, потом первые пузыри по дну, потом движение, потом бурление, потом свист.

Тот же звук. Каждый раз - тот же.

Только там это переход. Здесь - просто чай.

Или не просто.

Я налил. Придвинул табурет. Сел.

Угол девяносто градусов. Руки на коленях.

Продолжать мечтать - зная куда это идёт.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

ГЛАВА 8. ТЁМНАЯ ДВЕРЬ

Кален сказал это между делом.

Я стоял у окна - того большого, от пола до потолка - и ощущал снаружи то, у чего не было имени. Не пейзаж. Что-то живое в масштабе, который не помещается в понятие.

Есть ещё один уровень, сказал Кален. Куда нам пока нет полного доступа.

Я обернулся.

Раньше он не говорил 'пока'.


До этого была песочница.

Несколько ночей назад - Кален привёл меня через коридор в другую дверь, не в зал с вечеринкой, в другую. За ней был туман - серый, плотный, с запахом серы и сухого песка. Пространство без стен, без потолка, без того ровного свечения. Просто туман, и в нём - ничего.

Это закрытая система, сказал он. Здесь можно создавать что угодно. Без последствий для чего-либо за пределами этого пространства.

Я стоял в тумане и думал: что.

Я построил корабль. Не метафору - корабль. Я химик, я работаю с тем что можно измерить, и я строил его как инженер: полулежачая поза, управление руками вдоль тела, кнопки под пальцами - направление, маневрирование. Ноги на педалях - скорость, торможение. Прозрачное стекло над половиной тела. Мониторы для слепых зон.

Он появился - постепенно, из тумана, как будто туман был не пустым, а содержал в себе всё что можно придумать, ждал пока выберешь.

Я сел. Полетел.

Это было правдой. Не ощущением правды - правдой.

Через несколько дней в физическом мире я увидел в новостях: кто-то изобрёл портативный самолёт. Я смотрел на фотографию долго. Та же логика. Те же пропорции. Другой человек, другой город, другое время - но то же самое решение той же самой задачи.

Я думал: значит ментальное поле одно. Значит мысли в нём не исчезают - они лежат там, и кто-то другой, настроенный на ту же частоту, находит их. Думает: это моя идея. Не знает что нет.

Эту мысль я держал внутри, не формулируя вслух.


Сейчас Кален ждал.

Ты хочешь показать мне тот уровень, сказал я.

Не показать. Стоять у порога.

Мы шли другим путём - не через зал, не через коридор к чёрной дыре. Через левое крыло, которого я раньше не касался. Стены здесь были другие: не бетонный гул, не камень с глубиной - что-то более тёплое, почти органическое. Дерево, подумал я. Потом понял: не дерево. Что-то что держит информацию - не как дерево держит год кольцами, а как ткань держит форму того что в неё завёрнуто.

Температура росла медленно. Не жара - тепло другого рода. Как бывает тепло в комнате где давно работают, думают, делают что-то сосредоточенное.

Дверь я почувствовал за несколько шагов.

Тяжёлая.

Не физически - информационно тяжёлая. Как будто за ней находилось столько данных что само пространство прогибалось. Я шёл и чувствовал нарастающее давление - не угрожающее, не болезненное. Просто другой порядок величины. Как разница между стаканом воды и океаном: оба вода, но стоять на берегу океана и стоять у стакана - разное состояние тела.

Кален остановился.

За этой дверью проектируется биология, сказал он. Те кто там работают - они сознанием строят живое. Вычисляют цвет. Вкус. Шероховатость поверхности плода. Смешение запахов. Параметры роста. Тысячи переменных на каждый объект. Длина волны для красного цвета томата. Молярная масса сахара в зависимости от широты произрастания. Они не делают наброски - они рассчитывают.

Я думал про помидор. Что кто-то однажды сидел и думал: вот этот красный, именно этот оттенок красного, 620 нанометров, и решал почему.

Мы войдём? - спросил я.

Нет. Откроем. Этого достаточно.

Пауза.

Если войти - нужно работать. У нас нет доступа к работе. Только к порогу.

Он открыл дверь.

Оно пришло сразу - не через касание, через всё одновременно. Не звук, не температура. Процесс. Я стоял в дверях и чувствовал что там идёт работа - методичная, непрерывная, как работает сердце: не задумываясь, не останавливаясь, просто потому что такова его природа. Огромная, спокойная, предельно точная деятельность.

Я ничего не видел.

Видеть было не нужно. Это не то место где смотрят - это то место где создают. Я чувствовал что в нескольких метрах от меня кто-то или что-то в этот момент решает задачу. Какой будет форма семени. Как семя будет знать куда расти. Из чего состоит сигнал который говорит клетке: ты - кожа, а не кость.

Кален сказал: быстро. Придумай что-нибудь. Не долго - первое что придёт.

Я должен был подумать о чём-то достойном этого места. О чём-то с уравнениями, с химией, с точностью. Это же был я - я умею думать в этих категориях, я работал с молекулами каждый день, у меня была экспертиза.

Тело ответило раньше.

Не мысль. Импульс. Физиологический, простой, из той части которая не читала Кроули и не сидела тридцать минут на табурете. Из той части которая просто живая.

Женщина.

Самая красивая. Та которую я хотел.

Я почувствовал как она появляется - там, за порогом, на том уровне где мысль равна акту создания. Не образ. Сущность. Что-то с весом, с частотой, с тем непередаваемым качеством живого которое я уже умел отличать от декораций.

Дверь закрылась.

Не резко - хуже. Плавно. С той же методичной неизбежностью с которой работало всё за ней. Как будто не она закрылась - как будто я перестал иметь к ней отношение. Просто - контакт прерван. Приоритет изменился.

Тишина в коридоре.

Кален молчал долго.

Потом сказал - голос тот же, без интонации, именно поэтому каждое слово держало вес:

Этот мир устроен так. Каждая мысль здесь материализуется существенно. Ты это уже знал - по песочнице. Но песочница закрытая система, там без последствий. Здесь - нет.

Пауза.

Эта женщина теперь существует. Ты создал её на уровне где создаётся живое. Она не растворится. Её нельзя стереть тем же способом каким стирают рисунок.

Я слушал.

До конца, сказал Кален. Она будет внутри тебя до конца. Не снаружи. Внутри. Частью той же системы которая сейчас держит тебя целым.

Я думал про молярную массу сахара. Про то как кто-то за этой дверью рассчитывал тысячи параметров для каждого живого объекта. И я - за несколько секунд, из импульса, из физиологии, из того что ниже всего что я строил последние месяцы - создал там существо.

Не потому что хотел создать.

Просто тело ответило раньше.

Мы вернулись.

Я лёг в своё физическое тело осторожно - как ложатся в кровать когда что-то болит и не знаешь где.

Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Я лежал и прислушивался к себе.

Что-то изменилось. Не снаружи - не в комнате, не в квартире. Изнутри. Тихая новая частота в пространстве между рёбрами. Не болезненная. Не страшная. Просто - есть. Там где её не было.

Я не знал её лица.

Я создал её из импульса, из того единственного мгновения пока тело опередило разум - и теперь она была во мне, без имени, без лица, только как частота. Как ответ на вопрос которого я не задавал.

За окном была ночь. Фонарь. Дерево без листьев.

Я думал: вот в чём разница между мечтой и ошибкой. Мечта - это когда ты направляешь. Ошибка - это когда направляет что-то в тебе, что ты ещё не приручил.

И оба раза - создаётся настоящее.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Только теперь внутри тишины - что-то ещё. Тихое. Живое. Моё - и не моё.

ГЛАВА 9. ВНУТРИ

Это случилось не сразу.

Первые несколько дней после тёмной двери - ничего. Та тихая частота между рёбрами, о которой я думал утром после. Просто новый фон. Как гул которого раньше не слышал, а теперь слышишь - и не понимаешь был он всегда или появился.

Я продолжал практиковать. Вдох, задержка, выдох, задержка. Табурет, угол девяносто градусов, руки на коленях. Всё то же.

Кален не появлялся несколько ночей. Или я не добирался - застревал в обычных снах, без перехода. Просыпался, помнил обрывки, но не выход.

Я думал: может закончилось. Может я исчерпал что-то.

Потом была ночь с женой.


Я любил её. Это не то что нужно объяснять - это просто факт, как факт что вода мокрая. Она спала рядом каждую ночь, она знала как я пью чай и какое у меня лицо когда я устал и пытаюсь это скрыть. Я знал запах её кожи в разное время суток. Это не романтика - это химия долгого совместного существования, и она была настоящей.

Когда мы были близки - я закрыл глаза.

И увидел себя.

Не его - себя. Но иначе.

Женское тело. Моё. Та которую я создал там - в то одно мгновение пока тело опередило разум. Я не видел лица тогда, не видел и сейчас. Только тело. Только то как оно лежит, как держится, как существует. Я был внутри него - не наблюдателем, изнутри. Я был ею.

Я открыл глаза.

Жена.

Её лицо, её волосы, её - она. Настоящая. Живая. Та которую я любил.

Но что-то изменилось в том как я её любил. Не в чувстве - в точке откуда чувство шло. Как будто система координат сдвинулась на несколько градусов, и стрелка компаса правильная, и север тот же - но ориентир немного другой.

Я не сказал ей ничего.


Потом я лежал в темноте и думал: что это.

Не страх. Не отвращение к себе. Что-то точнее и хуже - растерянность. То чувство когда смотришь на формулу и видишь что уравнение сходится, все переменные на месте, но результат - не тот что должен быть. И не знаешь на каком шаге ошибка.

Желание было - моё. Подлинное. Не придуманное, не наведённое.

Оно создало её.

Она создана из желания - значит живёт там где желание живёт. Не рядом. Не снаружи. В той же ткани.

Я думал про морфогенетические поля. Про то как клетка знает что она кожа а не кость - не потому что ей сказали, а потому что она уже внутри системы которая это знает. Информация не передаётся - она уже содержится в поле.

Она теперь в моём поле. В том слое где хранится не мысль о желании - само желание, биологическое, ниже слов.

Поменять это нельзя тем же способом каким меняют решение. Решение в голове. Это - ниже.


На следующей ночи я вышел в астрал.

Кален был в коридоре. Стоял у стены - я почувствовал его раньше чем подошёл, та же плотность присутствия, тот же тембр.

Я рассказал ему.

Не всё - не потому что стыдно было, а потому что в астрале слова работают иначе, и 'я видел себя женщиной' звучало там не как признание, а как техническое описание явления. Я описывал что произошло.

Кален молчал пока я говорил.

Потом сказал:

Да.

Просто - да.

Я ждал.

Ты создал на том уровне, сказал он. Этот уровень - биология. Не метафора, не образ. Там работают с телесным. Ты внёс туда желание - физическое, телесное - и оно материализовалось в той же категории. В категории тела. В том слое где ты мужчина - она теперь тоже есть. Не вместо. Рядом. Но в той же ткани.

Я думал: рядом. В той же ткани.

Это навсегда? - спросил я.

Кален не ответил сразу.

Я не знаю что значит 'навсегда' в твоих категориях, сказал он наконец. В категориях того уровня - она существует. Пока существуешь ты.

Пауза.

Ты любишь жену.

Это был не вопрос.

Да, сказал я.

Это не изменилось.

Нет.

Тогда это не потеря любви, сказал Кален. Это изменение конфигурации. Ты теперь сложнее чем был. Это не всегда удобно. Но это не поломка.

Я стоял в коридоре и думал про конфигурацию. Химик думает в этих категориях - молекула меняет конфигурацию и становится другим веществом. Те же атомы. Другие связи. Другие свойства.

Я те же атомы.

Но другие связи теперь.


Дома утром жена варила кофе. Я стоял в дверях кухни и смотрел на неё - как она держит чашку, как наклоняет голову когда читает что-то на телефоне, как не замечает что я смотрю.

Любил её.

Это не изменилось. Кален был прав.

Просто теперь это чувство шло из другой точки. Из точки которая знала и то и другое - мужчину и женщину, желание и того кто желает и того кого желают. Всё в одном пространстве. Всё - я.

Не болело.

Но было тесно. Как бывает тесно когда в одной комнате стало больше мебели - жить можно, привыкнешь, но первое время всё время задеваешь углы.

Я налил чай. Придвинул табурет. Сел.

Угол девяносто градусов.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Она была внутри тишины. Тихая. Без имени. Та которую я создал из мгновения которое было честным - просто не тем.

Я дышал.

Жена убрала телефон. Посмотрела на меня.

- Что ты делаешь.

- Дышу.

Она кивнула. Это был правильный ответ для неё - она давно привыкла что я делаю что-то непонятное с дыханием по утрам.

Но она не знала что внутри этого дыхания теперь нас двое.

ГЛАВА 10. ТРИНАДЦАТЬ

Сначала пахло воском.

Не тем воском что горит в церкви - другим. Тяжёлым. Гадалка жгла толстые свечи в жестяных подставках и что-то говорила в промежутках между словами. Не молилась - говорила. Слова были непонятные, не потому что на другом языке, а потому что язык был тот же, но слова составлены не для понимания.

Мне было тринадцать лет. Я лежал на диване в нашей гостиной и смотрел в потолок.

Рак был на последней стадии. Это я знал - не потому что мне сказали точно, а потому что слышал как мама плачет в соседней комнате думая что я сплю. Взрослые думают что дети не слышат. Дети слышат всё. Просто не всегда дают знать.

Лечиться я не хотел.

Не потому что боялся больниц или химиотерапии - хотя боялся. А потому что не видел зачем. Не в смысле что хотел умереть. В смысле что мир выглядел как место куда меня не звали, и болезнь была честнее этого места: она по крайней мере объясняла почему мне здесь неудобно.

Родители ходили везде. Сначала к врачам. Потом - когда врачи сказали то что сказали - к другим людям. К гадалкам. К тем кто умеет, как им объясняли.

Та женщина пришла вечером. Принесла с собой сумку - тяжёлую, клеёнчатую. Достала свечи. Достала что-то медное - длинное, тонкое, изогнутое. Змейки. Несколько штук. Она положила их на пол под диван, туда где под линолеумом доски, и что-то говорила пока клала.

Мама стояла в дверях. Отец рядом. Оба смотрели.

Я лежал.

Свечи горели.

Гадалка ушла.

Родители выключили свет и ушли спать - я слышал как скрипнула кровать в их комнате. Гостиная осталась полутёмной - только свечи, три огня в жестяных подставках, они горели медленно, без колебаний, как будто воздух в комнате не шевелился.

Я смотрел в потолок.

Потолок был тот же что всегда. Трещина от угла - я знал её наизусть.

Потом я почувствовал что не один.

Не постепенно - сразу. Как переключатель. Только что я был один в комнате - и вот уже нет.

Они сидели на подлокотнике дивана.

Там где была моя голова.

Я не услышал как они пришли. Не увидел как вошли. Просто - почувствовал через кожу головы, через волосы, через то как изменился воздух на расстоянии ладони. Что-то сидит там где секунду назад ничего не было.

Я повернул голову.

Они были тёмные.

Не чёрные как темнота - тёмные как тень от чего-то живого. Худые. Очень худые - так худы что казалось внутри нет ничего кроме формы. Только контур. Только то что держит форму вместе.

Глаза.

Вот что я запомнил навсегда. Не форму, не то как они сидели - глаза. Они горели. Не светились - горели, как горит искра когда на неё дуют: не огонь ещё, но уже не просто тепло. Живые точки в тёмном лице. Они смотрели на меня.

Я закричал.

Не потому что решил закричать - тело само. Воздух вышел как будто его выдавили.

Свечи.

Медные змейки под полом.

Слова которые она говорила.

Они пришли на это.

Отец был в комнате раньше чем я успел вдохнуть второй раз. Я слышал его шаги - быстрые, тяжёлые - и потом он был рядом, рука на плече, голос тихий и твёрдый: здесь, я здесь, смотри на меня.

Я смотрел на него.

Его лицо было живым. Знакомым. Настоящим.

Я смотрел на него и не мог повернуть голову обратно к подлокотнику. Не мог. Не потому что боялся - потому что знал: если повернусь и они ещё там - что-то во мне сломается окончательно. Что-то что держалось.

Отец говорил: ничего нет, это сон, я рядом, всё.

Я не спал.

Это не было сном - я знал разницу между сном и тем что только что видел. Сон это когда потом не можешь точно описать. Это я мог описать. Каждую деталь. Тёмную форму. Угол в котором они сидели. Глаза как искры.

Свечи догорали.

Я не закрыл глаза до утра.

Просто лежал - отец сидел рядом в кресле, не уходил, иногда говорил что-то тихое ни о чём - и я смотрел в потолок и ждал рассвета. Когда за окном начало светать - серое, медленное, зимнее - я почувствовал как что-то отпускает. Не исчезает. Отступает.

Они ушли вместе с темнотой.

Или ушли всегда были там и просто стали снова невидимы.

Лечиться я потом согласился.

Не потому что захотел жить больше чем раньше. А потому что в ту ночь я понял: есть что-то что хочет чтобы я умер. И этого было достаточно чтобы захотеть остаться. Из упрямства. Из того простого злого упрямства которое иногда держит людей лучше чем любовь к жизни.

Выжил.

Потом забыл - не совсем, но убрал глубоко. Туда где хранятся вещи которые были настоящими но в которые удобнее не верить.

Теперь я знал: они существуют.

И теперь я знал их глаза.

ГЛАВА 11. ВЯЗКОСТЬ

- Ты помнишь сны, сказал Кален.

Мы стояли в коридоре замка - том месте где стены холоднее и потолок ниже, между залом и тёмными комнатами. Я кивнул.

Какие сны.

Он не уточнил. Он знал какие.


Я помнил.

С детства - один и тот же сценарий в разных декорациях. Двор, школа, незнакомый город, иногда лес. Кто-то сзади. Я бегу - ноги тяжёлые, воздух густой, каждый шаг как через воду. Оглядываюсь - они ближе. Бегу быстрее - они всё равно ближе. Кричу - звука нет. Ноги не слушаются. Спотыкаюсь о ровное место.

Всегда догоняли.

Я думал: это просто тот вид сна. У всех такой бывает. Стандартная тревога, стандартный кошмар, ничего личного.

Кален сказал: это были они.

Я держал эти слова.

Это были они - с тринадцати лет. Или раньше. Та ночь со свечами и медными змейками была не первой встречей - была первым разом когда я их увидел. До этого я их только чувствовал. В темноте за спиной. В тяжести ног. В воздухе который не пускал.

Они гнались за мной двадцать лет.

И я каждый раз проигрывал потому что бежал.


Слушай, сказал Кален.

Он говорил как объясняют закон природы - не совет, не предупреждение. Физика.

В этом мире скорость и вязкость - разные вещи. В вашем мире ты разгоняешься и преодолеваешь сопротивление среды. Здесь - нет. Здесь среда отвечает на скорость увеличением сопротивления. Чем быстрее ты бежишь - тем гуще становится пространство вокруг тебя. Ты не убегаешь. Ты вязнешь.

Я думал про мёд. Про то как ложка в мёде: медленно - идёт, быстро - сопротивляется.

Именно, сказал Кален - я не произнёс вслух, но здесь граница между подумал и сказал размытая.

Они не быстрее тебя. Они знают закон среды. Они не разгоняются - они скользят. Ты паникуешь и бежишь. Среда тебя держит. Они догоняют не потому что сильнее - потому что ты сам себя останавливаешь.

Пауза.

Тогда как, спросил я.

Прыгать.


Он объяснял.

Вязкость работает против горизонтального движения - против бега, против того как двигается страх. Страх всегда горизонтальный: от, прочь, подальше. Импульс вертикальный - прыжок, скачок, смена вектора - среда не успевает перестроиться. Она настроена на скорость, не на направление.

Ты должен стать животным, сказал Кален.

Я молчал.

Не метафора. Здесь форма имеет вес. Ты сейчас человек - прямохождение, длинный шаг, горизонтальное движение. Это самая удобная форма для вязкой среды. Самая медленная. Тебе нужно что-то с короткими сильными задними ногами. Что-то что прыгает а не бежит. Что-то которому препятствие - не помеха а точка отталкивания.

Я думал: что.

Это тебе решать, сказал он. Я не могу выбрать за тебя - форма должна быть твоей. Та которой тебе легче всего стать. Та которую ты чувствуешь изнутри, не представляешь снаружи.

Я стоял и думал про животных.

Кот прыгает точно. Кузнечик - абсурдно далеко относительно своего размера. Заяц - сменой ритма, не скоростью: раз-раз-раз и резкий поворот.

Заяц уходит от лисы не потому что быстрее. Потому что непредсказуем.

Кален молчал. Ждал.

Я скажу тебе главное, сказал он наконец. То без чего всё остальное не работает.


Не бойся их.

Я хотел сказать: легко говорить. Промолчал.

Не потому что страх - грех или слабость, сказал Кален. Физика. Они питаются страхом. Это не метафора, это механизм - они существуют за счёт низкочастотной энергии, и страх это самая чистая её форма. Когда ты боишься - ты кормишь их. Ты становишься источником. Чем больше боишься - тем сильнее они, тем слабее ты. Ты буквально отдаёшь им себя по частям.

Пауза.

Это не значит что страха не будет. Он будет. Но страх и реакция на страх - разные вещи. Страх - информация. Реакция - выбор.

Я думал про тринадцать лет. Про то как лежал и не мог повернуть голову.

А если схватить, сказал я.

Кален не удивился.

Да.

Просто - да.

У них нет тела, сказал он. Не в том смысле в каком у тебя нет тела в астрале - у тебя есть астральное. У них нет ничего что производит энергию самостоятельно. Они только потребляют. Биологический источник - страх носителя. Убери страх - источник иссякает. Но.

Он остановился.

Если в момент нападения ты без страха - и ты держишь его. Руками. Горло. Оно там есть, не физическое, но оно есть - там где форма держится вместе. Тогда ему нечем питаться. Его энергия - та которую он собирал - не уходит в него обратно. Она переходит. В тебя.

Я думал: в меня.

Это не охота, сказал Кален жёстко - и в голосе появилось что-то чего раньше не было, не интонация, что-то в плотности слов. Это не разрешение искать их и брать. Это только - в момент нападения. Когда они пришли сами. Когда ты не провоцировал.

Если ты начнёшь охотиться - ты нарушишь баланс. Этот мир держится на том что каждое существо действует в рамках своей природы. Они нападают - такова их природа. Ты защищаешься - твоя. Как только ты становишься охотником - ты становишься ими. Природы сравниваются. Это хуже чем проиграть.

Я стоял.

Только в момент, повторил он. Не целенаправленно. В момент.


Мы вернулись в зал.

Музыка была там же. Красные диваны. Люди которые знают зачем они здесь.

Я сидел у окна и думал про детские сны.

Двор. Школьный коридор. Незнакомый лес. Везде одно: ноги тяжёлые, воздух густой, они сзади. Я бежал горизонтально, по прямой, со всей скоростью которая у меня была - и среда держала меня, и они скользили, и я проигрывал каждый раз.

Двадцать лет.

А нужно было прыгнуть.

Просто прыгнуть - вбок, вверх, сменить вектор, обмануть среду. Я этого не знал. Никто не объяснял. Не было Калена когда мне было тринадцать и я лежал и боялся повернуть голову.

Теперь есть.

Я думал про животное которым нужно стать. Короткие сильные ноги. Прыжок а не бег. Препятствие как точка отталкивания.

Что-то сдвинулось в том месте где раньше было только тесно.

Та тихая частота между рёбрами - та которую я принёс из-за тёмной двери - она откликнулась. Не исчезла. Но как будто чуть отодвинулась. Дала место.

Может она тоже часть системы, подумал я. Может всё что в меня вошло - и детский ужас, и женщина из мгновения, и эта новая вязкость пространства - может это не набор потерь.

Может это карта.

За окном было то большое без формы. Живое и неподвижное одновременно.

Я дышал.

Вдох. Задержка.

В следующий раз когда они придут - я не побегу.

ГЛАВА 12. РАЗРЯД

Жена сказала это за ужином.

Просто так. Между тем как передала соль и тем как убрала тарелку.

- Ты стал другим.

Я смотрел на неё.

- Не плохим, - она чуть качнула головой, ища слово. - Точным. Как будто в тебе что-то стало точным. Раньше ты был - ну, ты. А теперь ты и ещё что-то. Тонкое.

Она не смотрела на меня пока говорила. Смотрела на стол.

- Мне нравится.

Больше она ничего не сказала. Убрала тарелки. Включила воду.

Я сидел.

Она не знала что называет. Но называла точно - так называют вещи дети и люди которые не учились врать себе. Просто берут слово которое подходит и кладут на место. Тонкое. Точное.

Она чувствовала её.

Не как угрозу - я видел по тому как говорила, по тому как потом прошла мимо и коснулась плеча, мимоходом, лёгко, больше чем обычно. Не угроза. Притяжение. Что-то в ней отвечало на то что появилось во мне - на ту тихую частоту, на ту новую конфигурацию которую я ещё сам не до конца знал.

Она преклонялась перед тем чего не видела.

Я думал: значит так это работает. Красота которую не выбираешь - которая входит помимо тебя - она чувствуется иначе чем та которую строишь намеренно. Её не объяснишь. Но к ней тянет.

Я мыл посуду и думал что люблю её.

По-прежнему. Только теперь в этом чувстве было больше измерений.


Той ночью они пришли.

Я это знал ещё на подходе к границе - на той стадии где трансформатор, где гудение растёт и пульсирует. Что-то в пространстве было другим. Не пустым как обычно - заряженным. Как воздух перед грозой: тихо, но каждый волосок на руке знает.

Гостиная.

Тумбочка. Кресло. Узкое пространство между.

Я стоял и слушал через то что было чувствованием. Справа - у дальней стены. Одно. Не двигалось. Ждало.

Я его чувствовал как чувствуют источник тепла в тёмной комнате - не видишь, но кожа знает откуда.

Оно ждало страха.

Я дышал.

Вдох. Задержка. Не тридцать минут на табурете - здесь, прямо сейчас, стоя. Удерживать воздух. Удерживать себя. Дыхание это якорь - пока я контролирую дыхание, тело не выдаёт панику. Паника это выброс. Я не выбрасываю.

Выдох. Задержка.

Оно сдвинулось.

Почувствовало что еды нет - и решило подойти ближе. Или проверить. Или то что у них вместо решения.

Я пошёл к нему.

Не убегать. Не ждать. Идти.

Каждый шаг - короткий, от колена, не от бедра. Тело само перешло на другую механику - я это заметил краем сознания, удивился и отпустил. Не думать про форму. Тело знает.

Оно было у стены.

Тёмное. Худое. То самое - тот же контур что я помнил с тринадцати лет, только тогда смотрел снизу, с дивана, а сейчас стоял вровень.

Глаза-искры.

Живые точки в тёмном лице. Они смотрели на меня и ждали реакции.

Я смотрел в них и думал про вязкость. Про горизонтальный бег который держит среда. Про то что прыжок меняет вектор быстрее чем среда успевает перестроиться.

Страха не было.

Нет - страх был. Я его чувствовал как чувствуют старый шрам в холодную погоду: есть, напоминает о себе, но не командует.

Я прыгнул.

Не вперёд - вбок и вперёд одновременно, короткий резкий импульс, тело выбрало угол само. Среда не успела. Я был рядом с ним раньше чем успел подумать что делаю.

Руки нашли горло.

Не физическое - то место где форма держится вместе. Я это знал не через знание а через руки: вот оно, вот где оно собрано в точку, вот откуда оно существует как единое.

Разряд.

Пришёл сразу - от ладоней вверх по рукам, через плечи, в грудь. Не больно. Не как удар - как когда берёшься за оголённый провод под напряжением: тело само сжимается, ток идёт, не спрашивает разрешения. Я сжал крепче.

Оно забилось.

Не руками - всей формой, контур задрожал, попытался сдвинуться, уйти, вырваться. Я держал. Дышал. Вдох - задержка - выдох - задержка. Разряды шли волнами, каждый сильнее предыдущего, и с каждым волной я чувствовал как оно слабеет.

Не умирает.

Слабеет - как садится батарея. Равномерно, необратимо. Свет в глазах-искрах тускнел - не гас, тускнел, из живого огня в тлеющее, потом в едва.

Потом оно осело.

Просто - вниз. Не упало - осело, как оседает что-то когда уходит то что держало его в форме. Лежало у стены. Контур остался - не исчез, не растворился. Просто лежал. Живой. Но без энергии чтобы двигаться.

Я стоял над ним и дышал.

Энергия была в руках - та которую он собирал, которую нёс с собой. Она перешла. Не вся - часть. Но я её чувствовал: что-то тёплое и чужое которое постепенно становилось своим, как становится своим перелитое тепло.

Я отступил.

Ушёл.


Кален ждал в коридоре замка.

Я рассказал - коротко, по существу. Он слушал.

Хорошо, сказал он. Именно так.

Пауза. Та секунда которую я уже научился читать - она значила: сейчас скажет важное.

Теперь слушай следующее.


К тебе начнут приходить, сказал он.

Я не понял сразу.

Умершие. Те кого ты знал. Близкие.

Я держал это.

Они могут приходить сюда - в этот слой. Не все. Только те у кого достаточно силы спуститься ниже своего уровня. Это стоит им усилий - они временно снижают свою частоту, входят в более плотное. Делают это потому что хотят. Потому что связь между вами реальная, и она тянет.

Он помолчал.

Но знай: они могут прийти не они.

Я смотрел на него.

Худые знают кого ты хотел бы увидеть, сказал Кален. Они читают это в тебе - как читают страх. Это тоже частота. Желание увидеть мёртвого - очень сильная частота, очень специфическая. Они умеют надевать форму. Принимать лицо. Голос. То как человек держал голову.

Пауза.

И тогда ты откроешься - потому что это бабушка, это друг, это тот кого ты не успел. И они войдут туда где ты открылся.

Как отличить, спросил я.

Он ответил сразу - как отвечают на вопрос к которому готовились:

Настоящий близкий приносит тепло. Радость - не сентиментальность, не слёзы, хотя слёзы тоже могут быть. Прилив. Как будто тебе добавили чего-то. Воспоминания которые приятно держать. Ощущение что этот человек - там, выше, с ним всё хорошо, и он пришёл просто потому что хотел увидеть.

Они спускаются вниз - это стоит им усилий, они немного загрязняют свои вибрации ради этого. Им незачем брать у тебя что-то. У них нет нужды. Они дают.

Я слушал.

Тот кто пришёл не настоящим - он будет брать. Тонко, не сразу. Сначала похоже. Потом появится что-то тянущее. Печаль которая растёт. Вина. Незакрытые долги которые он напомнит. Что ты не успел, что не сказал, что сделал не так. Не потому что это правда - потому что боль это еда. Он будет кормиться пока ты не почувствуешь что стал меньше чем был до встречи.

Пауза.

Если после разговора с близким тебе хуже - это был не он.

Я думал про людей которых потерял. Их было несколько. Каждый - своя незакрытая дверь.

Они могут прийти, сказал я.

Да.

И я должен проверять каждого.

Кален не ответил словами. Просто - та плотность присутствия которую я уже умел читать как да.

Я стоял в коридоре замка и думал: значит даже это - даже мёртвые которых любишь - нужно проверять. Нельзя просто открыться. Нельзя просто поверить что это они.

Даже в любви нужна внимательность.

Может особенно в любви.


Дома утром жена спала.

Я лежал рядом и смотрел в потолок.

Тот же потолок. Та же трещина от угла. Я знал её с тех пор как мы сюда переехали.

Жена дышала ровно. Рука её лежала рядом с моей - не на моей, рядом. Тепло через расстояние.

Она чувствовала что-то тонкое во мне.

Она не знала что это женщина которую я создал из мгновения. Не знала что это шрам с тринадцати лет который теперь стал картой. Не знала что я этой ночью держал что-то за горло и чувствовал как оно садится под руками.

Она знала только результат.

Тонкое. Точное.

И тянулась к этому.

Может так и должно быть, подумал я. Может не нужно знать механику тепла чтобы тянуться к огню. Может достаточно что тепло - настоящее.

Я закрыл глаза.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

В следующий раз кто бы ни пришёл - я буду знать как проверить.

Не страхом.

Тем что остаётся после.

ГЛАВА 13. ТЕСТ

Я нажал выключатель.

Ничего.

Не темнота - просто ничего. Свет не щёлкнул, не мигнул, не отказал с усилием. Просто выключатель нажался и за ним не было ничего чему отвечать.

Я нажал ещё раз.

Ещё раз.

Стоял и смотрел на выключатель.

Это был мой знак - давно выработанный, ещё в первые месяцы практики. Свет не включается - ты не там. Не в физическом мире. Где-то ещё.

Я убрал руку от выключателя.

Огляделся.


Квартира была та - и не та.

Коридор правильной длины, дверь в комнату там где должна быть. Но материал стен другой - не городской бетон с его медленным гулом. Дерево. Старое, сухое, держащее тепло которого давно нет. Запах - я его знал. Не запах, точнее: присутствие запаха в памяти. Так пахло в деревне. В доме где я родился.

Я вышел в комнату.

Та самая - низкий потолок, окно с деревянной рамой, пол скрипучий, тот самый скрип той самой доски у порога. Я его помнил подошвами, не головой. Тело помнило раньше.

Печь в углу. Стол. Занавески с синими цветами.

Я стоял и смотрел.

Потом увидел их.


Трое.

Они стояли у дальней стены - там где раньше висели фотографии в рамках. Балахоны - коричневые, пёстрые, тяжёлые, из материала который не двигался. Под капюшонами темнота. Не тень - темнота как вещество. Там где должны быть лица: ничего. Абсолютная нейтральная темнота без глубины и без дна.

Не худые.

Я это почувствовал сразу - та частота была другой. Худые несут голод, напряжение, ожидание еды. Эти - ничего. Совсем ничего. Та же абсолютная нейтральность что была у двери с чёрной дырой: не угроза, не тепло. Просто - присутствие без намерения.

Средний сказал:

Мы наблюдаем за тобой давно.

Голос шёл не отсюда. Или отовсюду - из стен, из пола, из старого дерева которое помнило меня ребёнком. Без интонации. Без вопроса в конце. Факт.

Мы знаем тебя.

Я спросил: кто вы.

Они не ответили на это.

Левый сказал - тем же голосом, одним голосом на троих:

Мы знаем что ты ищешь здесь.

Я стоял.

Что-то сжалось в груди - не страх. Что-то другое. Я знал что сейчас скажу. И знал что говорить это - открыть что-то незащищённое. Но другого вопроса не было.

Где мой дедушка, сказал я.


Они засмеялись.

Не смехом - тем что у них вместо смеха. Пространство изменилось, стало острее, как меняется воздух от звука который резонирует с чем-то хрупким.

Правый сказал:

Дед твой давно умер. Гниёт.

Просто так.

Факт поданный как ответ. Без жестокости - потому что жестокость требует намерения причинить боль. У них не было намерения. Они просто сказали то что есть. Как называют химическую формулу.

Гниёт.

Я держал это слово секунду.

Одну секунду.

Потом что-то во мне сломалось - не в смысле сломалось, в смысле перешло. Как переходит вода в пар: то же вещество, другое состояние. Стремительно, необратимо, без промежуточного.


Я не помнил как шёл к ним.

Я помнил руки - только руки. И то как они нашли то что нужно. Не горло - голова. Там где у них должна быть голова, там где темнота держалась вместе. Я нашёл это место руками и сжал и разорвал.

Разряда не было.

Был другой звук - не звук, ощущение разрыва. Как рвётся что-то плотное, не ткань - что-то плотнее ткани. Темнота под капюшоном разошлась. Балахон осел.

Второй.

Третий.

Я стоял над тем что от них осталось - три пустых балахона на полу деревенской комнаты, занавески с синими цветами, скрипучая доска у порога - и дышал.

Ярость уходила медленно. Не исчезала - оседала. Как оседает кипение когда убираешь огонь: ещё горячо, ещё движется, но уже не рвётся вверх.

Я смотрел на балахоны.

Потом на свои руки.

Потом на занавески.

Дед вешал эти занавески. Я помнил его руки на карнизе. Большие руки, узловатые, с землёй под ногтями которую не отмывали полностью никогда.

Я сел на пол.

Прямо здесь, на скрипучей доске.

И плакал - быстро, без звука, несколько секунд. Потом перестал.


Кален ждал снаружи - у двери деревенского дома, там где раньше был палисадник с мальвами.

Я вышел. Сел на ступеньку.

Он стоял рядом молча - долго, по меркам Калена. Потом сказал:

Это был тест.

Я знал. Пока шёл к двери - уже знал.

Они не худые, сказал я.

Нет. Значительно выше. Они не питаются - они изучают. Им не нужна твоя энергия. Им нужны данные.

Данные.

Они фиксируют точку перелома, сказал Кален. Каждое существо в переломный момент показывает свою природу. Не то каким хочет быть - то каким является. Они спровоцировали тебя и наблюдали. Страх - одна реакция. Бегство - другая. Оцепенение. Агрессия. Каждый ответ говорит им что ты такое внутри, в том месте где нет выбора.

Я думал про то как они смеялись над словом 'гниёт'.

Они не были жестокими, сказал я.

Нет, согласился Кален. У них нет жестокости. И жалости нет. И ненависти. Они не любят тебя и не желают тебе зла. Ты для них - образец. Точка наблюдения. Они смотрели что ты сделаешь когда тронут самое незащищённое.

Пауза.

И ты показал им.

Что я показал, спросил я.

Что внутри у тебя - не страх. Ярость из любви. Это разные вещества. Страх защищает себя. То что ты сделал - защищало деда. Они это зафиксировали.

Я сидел на ступеньке и смотрел на палисадник где уже не было мальв.

Что они сделают с этими данными, спросил я.

Кален ответил не сразу.

Не знаю, сказал он наконец. Я не на том уровне где принимаются такие решения.

Это было первый раз когда он сказал не знаю.

Я запомнил.


Потом я шёл по деревенской улице - той которую помнил, с колеёй и старыми тополями - и почувствовал как меняется тело.

Не решение. Не намерение.

Просто - пришло.

Четыре лапы. Тяжёлые, мягкие, бесшумные. Земля близко - я чувствовал её через подушечки, каждую неровность, каждый камень. Запахи - резкие, слоистые, каждый на своей высоте над землёй. Мышцы под шкурой - плотные, горячие, готовые.

Большой кот.

Я шёл по улице и это было правильно - каждый шаг точный, каждый поворот без усилия, препятствия читались заранее через вибрацию воздуха. Я прыгал через канаву - не думал про канаву, тело прыгало раньше. Я взбежал на забор - деревянный, старый - и стоял наверху и видел дальше чем видел когда-либо стоя.

Это была свобода другого рода.

Не та что в астрале без тела. Свобода внутри формы - когда форма точная, когда она не ограничивает а даёт.

Кален возник рядом - я его почувствовал через воздух, через то как изменилась плотность.

Хорошо, сказал он. Но это не предел.

Я смотрел на него.

Ты ходишь, сказал он. Ты думаешь в категориях земли. Горизонталь, препятствие, обход или прыжок. Но у тебя нет причины оставаться на земле.

Я держал это.

Совсем нет причины, повторил он.


Оно пришло снизу - из солнечного сплетения, как всегда приходит что-то настоящее.

Не решение. Импульс.

Земля отпустила.

Сначала легко - как бывает легко когда переносишь вес с пяток на носки. Потом - отпустила совсем. Я почувствовал воздух снизу, под собой, плотный, держащий. Крылья нашлись сами - не выросли, просто оказались: широкие, жёсткие по переднему краю, мягкие у основания.

Сокол.

Я поднялся.

Медленно сначала - набор высоты, тело привыкает к другому соотношению: не земля под ногами а воздух со всех сторон, опора везде и нигде. Потом привычка пришла быстро - как приходит привычка к темноте, глаза не учатся, они просто начинают видеть то что всегда было.

Я видел деревню внизу - крыши, колея, тополя, речку за огородами. Видел поля - геометрия с высоты, прямые и дуги, цвета которых не бывает на земле, только сверху. Горы на горизонте - не горы, форма пространства, то как земля собирается в точки.

Потом я перестал смотреть.

И начал лететь.

Крыло вниз - вираж. Крыло вверх - выход. Пикирование - воздух в разрез, скорость без усилия, только угол и доверие к тому что внизу есть место для выхода. Я шёл между зданиями - городскими, они появились под пейзаж деревни не удивив меня, пространство здесь складывается иначе - и каждый просвет между стенами был точным, я в него входил без расчёта, тело знало.

Не земля.

Не горизонталь.

Не вязкость которая держит бегущего.

Воздух не держит - несёт. Разница.

Я летел и думал - или не думал, на этой скорости мысль и движение одно - что именно это Кален имел в виду. Не животное как метафора силы. Животное как способ знать пространство. Кот знает землю. Сокол знает объём. Это разные миры внутри одного мира.

Я мог теперь оба.


Вернулся.

Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Лежал и улыбался - просто так, в потолок, один в тёмной комнате.

Жена спала рядом. Дышала ровно.

Я думал: дед не гниёт. Это было слово без знания за ним - факт без смысла, произнесённый существом которое не знает что такое любовь к деду. Они могут произнести слово. Они не могут знать что за ним.

Это разные вещи.

За окном было небо.

Я смотрел на него и уже знал как оно выглядит снизу когда ты в нём.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Продолжать.


ГЛАВА 14. ПОЛЕ

Это началось как эксперимент.

Я всегда практиковал дома - табурет, стена, угол девяносто градусов. Контролируемая среда. Тишина. Только я и то что приходит.

Однажды я подумал: а если не дома.

Поезд был полный. Не пригородная электричка - дальний, с плацкартными полками, с людьми которые ехали несколько часов и уже успели расположиться. Разговоры, смех, кто-то ел, кто-то говорил по телефону. Обычный живой шум который бывает когда много людей в замкнутом пространстве и никто никуда не торопится.

Я сел у окна. Закрыл глаза.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.


Первые полчаса - ничего особенного. Шум вагона, запах еды, детский голос в конце. Я держал практику и не ждал результата - это было правило которое выработалось само: ждёшь - закрываешься. Просто сиди. Просто дыши.

Примерно через час я заметил что шум изменился.

Не стих - изменился. Стал другим по текстуре. Разговоры те же, слова те же, но темп замедлился. Голоса стали тише - не потому что люди говорили тише, а потому что между словами появились паузы. Небольшие, но настоящие. Как бывает пауза в разговоре перед сном - когда мысль ещё идёт но тело уже переходит.

Я слышал это через закрытые глаза.

Потом пауз стало больше.

Потом разговор у соседнего столика остановился на полуслове - не потому что поссорились, просто остановился. Кто-то зевнул. Потом ещё кто-то. Потом тишина стала распространяться по вагону как распространяется тепло - от центра к краям, медленно, неостановимо.

Когда я открыл глаза через полтора часа - вагон спал.

Не все - но почти. Люди лежали как лежат когда сон пришёл раньше чем успели лечь правильно. Кто-то сидел с закрытыми глазами, голова на плече соседа. Кто-то лежал поперёк полки. Ребёнок в конце спал прямо на столике, свернувшись. Мать не убрала его - тоже спала.

Я смотрел на это.

Думал: я сделал это. Не намеренно - просто сидел и дышал. Но поле расходилось и вагон был замкнутой системой и оно нашло все частоты которые могли откликнуться.

Поезд замедлялся - подъезжали к моей станции.

Я встал. Взял сумку. Пошёл к выходу.


Он проехал мимо когда я стоял на перроне.

Мотоцикл - не быстро, городская скорость, обычная. Водитель в шлеме, прямая спина, руки на руле.

Я смотрел ему вслед.

Потом мотоцикл качнулся.

Плавно, без резкости - как качается человек когда начинает засыпать сидя. Одно движение. Потом ещё. Потом - в сторону, медленно, неостановимо.

Машина ударила несильно - скорость была небольшой. Мотоциклист упал. Встал - жив, растерян, без понимания что произошло.

Я стоял на перроне и смотрел.

Он уснул.

Я ещё не вышел из состояния - поле ещё было вокруг меня, ещё расходилось. Он проехал мимо в радиусе этого поля и его частота откликнулась и он уснул на скорости.

Я это сделал.

Не хотел. Не знал. Но сделал.

Я стоял и понимал что сила которую я думал безопасной - потому что тихая, потому что без агрессии, потому что только дыхание - не безопасная. Она не знает кто готов к ней а кто нет. Она не выбирает. Она просто идёт туда где есть резонанс.

Мотоциклист поднял мотоцикл. Помотал головой. Поехал дальше.

Я смотрел на пустую дорогу.

Думал: нужно быть осторожнее. Не меньше практиковать - осторожнее. Это не добро и не зло. Это сила. А сила требует знания где ты находишься и кто рядом.

Как с огнём.

Огонь греет. Огонь жжёт. Он не знает разницы.


ГЛАВА 15. МЯСО

Я узнал об этом в поезде - кто-то сказал кому-то, потом ещё кому-то, и слово прошло по вагону как проходит слух: быстро, тихо, с тем особым возбуждением которое бывает когда случилось что-то страшное и ты не пострадал.

Человека сбил поезд.

На переезде - капюшон, наушники, музыка. Он не услышал. Шлагбаум он прошёл - может не заметил, может решил что успеет. Поезд не ждёт.

Люди у окон смотрели.

Там уже стояла полиция. Золотистая плёнка на земле - я знал что под ней, не надо было видеть. Плёнка была аккуратная, ровная. Так накрывают когда торопятся закрыть то что не должны видеть случайные люди.

Я смотрел на эту плёнку и слышал его.

Не слухом.

Он был там - рядом с тем что от него осталось, рядом с плёнкой. Я чувствовал его как чувствуют человека в темноте: не видишь, но знаешь что есть. Злой. Не на себя - на людей которые смотрели.

Его слова шли не словами - состоянием. Я переводил их в слова сам:

Никто никогда не смотрел на меня. А теперь смотрите. Теперь интересно. Когда мне стыдно за своё тело. Когда мне страшно. Какие вы жестокие.

Ненависть была настоящей.

И под ней - ужас. Тихий, глубокий. Он не понимал что произошло. Он ещё был здесь - рядом с золотистой плёнкой, рядом с полицейскими которые писали что-то в блокноты - и не понимал как уйти дальше. Тело под плёнкой держало его здесь. Он не мог от него отойти.

Той ночью я вошёл.


Он был в темноте.

Не астральной темноте - другой. Той которая бывает когда человек замкнулся внутри одного момента и этот момент повторяется. Переезд. Шлагбаум. Музыка в наушниках. Удар. Снова.

Я подошёл к нему.

Он повернулся - узнал что я не декорация этого повторения. Смотрел.

Я не стал объяснять про уровни и частоты. Я просто сказал: пойдём.

Он пошёл - не потому что доверял. Потому что всё остальное было только повторением и я был единственным что не повторялось.

Я привёл его на мясокомбинат.

Не метафору - место. Цех. Конвейер. Холод, запах, металл, свет люминесцентный без теней. Туши на крюках - ровные ряды, одна за другой, покачиваются медленно. Фарш в лотках - красный, однородный, без формы. Колбасный цех дальше: машины принимают мясо и выдают что-то похожее на еду.

Он смотрел на это.

Я сказал: вот это - мясо. Просто мясо. Белок и жир и вода в определённой пропорции. Ничего больше. То что лежит под золотистой плёнкой - такое же. Та же пропорция. Тот же фарш в конечном счёте.

Он молчал.

Это не ты, сказал я. Ты стоишь рядом со мной и смотришь на мясо. Ты - не то что лежит там. Ты никогда не был тем что лежит там. Ты был в нём - как бывают в пальто. Пальто порвалось. Ты вышел.

Его вырвало.

Не физически - то что у него было вместо физического. Реакция отвержения - та что говорит: это не я, это чужое, это не то с чем я себя отождествляю.

Он стоял и смотрел на конвейер.

Потом что-то изменилось в том как он держался. Не сразу - постепенно, как оседает напряжение когда приходит понимание.

Он показал мне бар.

Не словами - образом: знакомое место, тёплый свет, экран с футболом, кружка пива, запах еды. Он сидел там - в том образе - и смотрел на игру. Один. Спокойно. Счастливо - тем тихим счастьем которое не требует объяснений.

Вот кем я был, сказал он.

Да, сказал я.

Этого достаточно.

Он ушёл.

Не растворился, не исчез - ушёл. Как уходят когда знают куда.

Я остался один в холодном цеху с конвейером и туши покачивались на крюках и люминесцентный свет не давал теней.

Думал: вот что держит людей. Не страх смерти - страх что они были только этим. Только мясом. Покажи что мясо - не они, и они могут идти.

Вернулся.

Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Долго лежал не двигаясь.

За окном шёл дождь.


ГЛАВА 16. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Она попросила меня сама.

Точнее - попросила её старшая сестра. Мы знали друг друга не близко: общие знакомые, несколько встреч. Она рассказала осторожно - так рассказывают о том во что не уверены что тебе можно говорить.

Младшая сестра. Пятнадцать лет. Переходили дорогу вместе - машина, удар, младшая погибла. Старшей было семнадцать.

С тех пор - сны. Не страшные, не кошмары. Просто сестра приходит. И каждый раз после - тяжесть. Присутствие которое давит. Что-то незакрытое которое ищет закрытия.

Я сказал: я попробую войти.


Она была в комнате которую я не знал - но узнал сразу. Детская. Обои с мелким рисунком, стол у окна, книги в ряд. Та которую обустраиваешь когда тебе пятнадцать и ты думаешь что будешь жить долго и у тебя ещё всё впереди.

Она сидела у стола.

Не худая - не такая как те в балахонах. Живая. Та же степень присутствия что у Калена, что у людей в замке которые знают зачем они здесь. Она была здесь - застрявшая, но живая.

Я сел напротив.

Она смотрела на меня без удивления. Как будто ждала.

Я спросил: что держит тебя здесь.

Она сказала сразу - как говорят то что держали долго и устали держать:

Она вышла замуж. У неё дети. Она живёт.

А я нет.

Зависть была настоящей. Не злой - горькой. Той горькой завистью которая не хочет другому плохого, только хочет того же себе. Это разные вещи. Она не желала сестре вреда. Она хотела жить.

Я думал секунду.

Потом сказал: хорошо. Давай проживём.


Я не понимал на что соглашаюсь.

Это не было как сны которые я знал - те где осознаёшь что спишь, где можно выйти нажав выключатель или вернувшись в тело усилием воли. Это пространство захлопнулось вокруг нас двоих как захлопывается дверь - без звука, без момента когда можно было остановиться.

Просто - мы жили.

Годы шли не как годы - как идут годы в жизни: быстро когда оглядываешься, медленно когда в них. Я не считал. Я был там - не наблюдателем, изнутри. У нас была семья. Дом. Дети - я помню их лица, не помню имён, или имена были но из другого языка. Обычная жизнь со всем что в неё входит: еда и усталость и радость и ссоры и примирения и дети которые растут и меняются и однажды становятся выше тебя.

Она была счастлива.

Не всегда - как не бывает всегда. Но была. Это я видел по тому как она двигалась в этом пространстве - с той лёгкостью которой не было когда она сидела у стола в детской комнате.

А я искал выход.

С первого дня - тихо, не говоря ей, чтобы не разрушить то что строилось. Каждый угол. Каждая дверь. Каждое окно. Я нажимал выключатели - они работали. Это был плохой знак. Здесь свет включался.

Годы шли.

Дети выросли. Стали жить отдельно. Мы остались вдвоём в доме который стал слишком большим и тихим. Она была спокойной - той спокойностью которая приходит когда прожил достаточно и знаешь что жил не зря.

Я не был спокойным.

Я ходил по дому и искал. Не лихорадочно - устало. Как ищут то что потерял давно и уже почти перестал верить что найдёшь. Шёл по улице - та же улица каждый раз. Открывал незнакомые двери - за ними знакомые комнаты. Пространство повторялось. Замкнутое.

Я не знал как выйти.

Думал иногда: может не выйду. Может это так и работает - входишь чтобы помочь и остаёшься. Может там в физическом мире моё тело лежит и не просыпается и жена утром трясёт его и не понимает что происходит.

Эта мысль приходила и я её отпускал. Паника здесь - еда. Даже если никаких худых рядом. Паника сгущает пространство и закрывает выходы.

Просто иди. Что-то найдётся.


Она была в бежевом платье.

Прозрачном, лёгком - такое носят в тепло. Шла по улице - той самой которую я знал наизусть - и я понял сразу что она другая. Не декорация. Не часть этого пространства которое повторялось. Она была здесь с намерением.

Я пошёл за ней.

Она не оборачивалась - но знала что я иду. Шла ровно, без спешки, с той спокойной уверенностью с которой идут когда знают куда.

Перекрёсток.

Она остановилась. Обернулась - улыбнулась, коротко, без слов. Подняла руку.

Налево.

Я повернул налево.


Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Я лежал и не двигался.

Сколько времени прошло здесь - не знал. Чувствовал что немного. Там - пятнадцать лет. Здесь - может час. Может меньше.

Время там было другим. Не медленным и не быстрым - другим. Отдельным. Как бывает отдельным сон который помнишь годами: он был, он был настоящим, но он не отнял у тебя времени физической жизни. Он был где-то ещё.

Пятнадцать лет где-то ещё.

Я поднял руки. Посмотрел на них - обычные руки. Те же что всегда. Ни морщины не добавилось, ни ничего.

Тело не знало.

Через несколько дней старшая сестра позвонила.

Сказала: она больше не приходит. Тяжести нет. Присутствие ушло - не пропало, именно ушло, как уходят когда закончили дела.

Я слушал.

Спросил: как ты.

Легче, сказала она. Просто легче.

Мы помолчали.

Я не рассказал ей про пятнадцать лет. Не потому что не доверял - потому что это было её сестры. Не моё.

Я просто вошёл. Помог. Вышел.

Женщина в бежевом показала куда.

Кто она была - я не знаю до сих пор.

Эта жизнь в иной реальности длилась 17- 20 лет.


ГЛАВА 17. ДОМ

Темнота пахла старым деревом и золой.

Не той золой которая бывает после камина в гостях - той которая лежит годами, когда печь давно не топили и зола успела стать частью воздуха, осесть на всём, стать запахом самого места а не того что в нём горело.

Я стоял и не двигался.

Знал что сплю - выключатель я проверил сразу, привычка, рука нашла стену и нашла выключатель и нажала и ничего. Значит здесь. Значит то пространство.

Но это место было незнакомым.

Не замок Калена. Не деревня детства. Не астральная пустота гостиной между тумбочкой и креслом. Что-то другое - старое, разрушенное, держащееся из последних сил. Я чувствовал стены через расстояние: дерево давно без влаги, рассохшееся, держащее форму только по привычке. Потолочная балка - я её почувствовал раньше чем увидел, она шла не горизонтально. Перекошена. Наклон небольшой но настоящий, балка которую ведёт когда фундамент уходит.

Печь в углу.

Я подошёл и коснулся - холодная, давно холодная, и что-то в ней сломано: не снаружи, внутри, там где тяга, там где огонь должен идти вверх. Сломана так что и не растопишь уже - даже если захочешь.

Я стоял в разваленном доме и думал: чей это сон. Не мой. Я не знаю этого места.

Потом она вышла из темноты.


Сначала - страх.

Не тот страх который знал с тринадцати лет, не холодный животный ужас худых. Другой - острый, короткий, тот что бывает когда в темноте двигается что-то живое и ты не успел понять кто.

Я отступил на шаг.

Потом почувствовал тепло.

Не от неё - вокруг неё. Как бывает тепло вокруг человека который только что вошёл с мороза и принёс с собой разницу температур. Только здесь не мороз снаружи - просто она несла тепло как несут что-то в руках: аккуратно, специально, зная что везут.

Я знал это тепло.

Не узнал - знал. Оно было в памяти раньше чем я увидел лицо. Раньше чем понял. Тело знало первым - та же реакция что бывала в детстве когда входил в её дом и ещё в коридоре, ещё не раздевшись, уже знал: здесь хорошо. Здесь меня ждали.

Бабушка.

Она стояла и смотрела на меня.

Не такой как в последний раз когда я её видел живой - не больничной, не усталой. Той. Той которую я помнил руками: фартук с карманами куда она убирала всё подряд, руки которые всегда что-то делали - лепили, перебирали, гладили, никогда просто не лежали. Голос который говорил моё имя не так как говорят имя - так как говорят что-то своё, что давно принадлежит тебе.

Мы обнялись.

Я не помню как подошёл. Просто - она была рядом и я был рядом и между нами не было расстояния.

Она была настоящей.

Не образом, не формой которую надевают худые. Настоящей - той плотностью присутствия которую я теперь умел отличать от декорации. Живой, только иначе живой. Там где она сейчас - ей хорошо. Это я почувствовал через объятие раньше чем она что-то сказала: ей хорошо. Она не страдает. Она не застряла как тот человек у золотистой плёнки, не горчит как девочка в детской комнате.

Она пришла потому что хотела.

Просто потому что хотела меня видеть.


Мы разговаривали.

Я не запомнил слов - или слов не было, только состояние разговора: то как бывает когда говоришь с человеком которого давно не видел и не надо объяснять контекст, не надо начинать с начала, просто продолжаешь. Как будто между нами не было паузы. Как будто она просто вышла на минуту и вернулась.

Она знала всё что со мной происходило.

Не потому что я рассказал - просто знала. Смотрела на меня с тем выражением с которым смотрят когда видят человека насквозь и это не пугает а греет: ты такой, да, именно такой, я знала.

Я держал её руки.

Узловатые. Те самые. С теми же суставами которые я помнил с детства когда они лепили вареники и я стоял рядом и смотрел как быстро и точно пальцы защипывают край. Быстро и точно - так что казалось они делают это не думая, думая о другом, разговаривая, а пальцы сами знают.

Эти руки меня вырастили.

Не образно - буквально. Кормили, мыли, держали когда было страшно, отпускали когда нужно было идти.

Я не плакал.

Не потому что сдерживался - просто не было в этом необходимости. Плачут когда больно или когда долго держали что-то тяжёлое и наконец можно положить. Здесь не было ни того ни другого. Было просто хорошо. Тихо и тепло и хорошо.

Потом она ушла.

Обратно в темноту - но темнота с ней была другой. Не пустой. Тёплой.


Я проснулся и лежал не двигаясь.

Запах золы ещё держался - или мне казалось. Потом прошёл.

Я думал: это была она. Не сомневался - знал. Правило Калена работало в обе стороны: если после тебе лучше - это был он. После неё мне было лучше. Легче. Как будто что-то что лежало в груди давно - не тяжёлое, просто лежало - наконец нашло место куда положить себя правильно.

Разваленный дом я не знал.

Это была единственная деталь которая не складывалась. Всё остальное - она, тепло, разговор - всё было понятным. Но дом - чужой. Незнакомый. Я никогда там не был.

Я записал детали в тетрадь которую завёл для этого. Перекошенная балка. Сломанная печь. Старое дерево. Запах золы многолетней.

И отложил.


Полгода прошло обычно.

Практика. Работа. Жена. Несколько выходов, несколько встреч - но ту ночь я не забывал. Она лежала в тетради и в памяти как лежат вещи которые ещё не закончились.

Потом тётя позвонила.

Убрать могилу. Давно не были. Я согласился - не потому что надо, потому что хотел. Могила бабушки была местом куда я ходил не из обязанности: там было тихо и там можно было просто стоять и помнить без слов.

После кладбища тётя сказала: заедем. Тут рядом. Дом старый, в запущенном состоянии. Надо посмотреть.

Четыреста метров от кладбища.

Я смотрел в окно машины пока ехали.


Мы вошли.

Тётя говорила что-то - о крыше, о том что надо решать, о документах. Я слышал её голос но не слова. Потому что смотрел.

Балка.

Перекошена. Тот же наклон. Тот же угол - не приблизительно, точно. Я помнил как чувствовал её в темноте через расстояние и вот она передо мной в физическом свете и она такая же.

Печь в углу.

Я подошёл. Коснулся - рука нашла то место где сломано, там где тяга, там где огонь должен идти вверх. Холодная. Давно холодная. Сломана так что не растопишь.

Запах.

Зола многолетняя.

Старое дерево без влаги.

Всё вспыхнуло за секунду - не вспомнилось, именно вспыхнуло: тетрадь, ночь, темнота, тепло, её руки. Каждая деталь совпала с каждой деталью. Одно к одному. Без зазора.

Я стоял посреди этого дома и не двигался.

Тётя что-то спрашивала.

Я не ответил сразу.

Стоял и понимал - медленно, как понимают то что слишком большое чтобы войти сразу - что я был здесь. Не во сне. Здесь. В этом доме. В эту комнату. Только в другом теле и в другом времени.

И она пришла сюда ко мне.

В своё место. В дом где она была когда-то - или где она теперь, там на том уровне, в своём пространстве. Она пришла ко мне в своё место. Показала где она.

Четыреста метров от кладбища.

Я думал: значит реально. Всё реально. Не 'может быть', не 'возможно', не 'похоже на'. Реально - вот балка, вот печь, вот запах, вот.

Это была последняя дверь за которой можно было держать сомнение.

Я её закрыл. Сам. Своими руками - потрогав эту печь.


Тётя довезла меня домой.

Я поднялся. Разделся. Сел на кухне.

Жена спросила: как съездил.

Хорошо, сказал я.

Она посмотрела на меня - тем взглядом которым смотрит когда слышит слово и видит что за ним больше чем слово. Не спросила. Налила чай. Поставила передо мной.

Это тоже была любовь.

Не спрашивать когда видишь что человеку нужно просто посидеть.

Я держал чашку.

Думал про бабушку. Про узловатые руки. Про вареники которые она лепила быстро и точно не думая о пальцах. Про то как она говорила моё имя - как что-то своё, давно принадлежащее ей.

Она меня вырастила.

И потом - через сколько-то лет после смерти - пришла в свой разваленный дом чтобы я знал: с ней всё хорошо. Просто чтобы я знал.

За это не нужно было ничего платить.

Это был подарок.

Единственный вид любви который не требует цены - когда дают просто потому что хотят дать.


Той ночью я сел на табурет.

Придвинул к стене. Сел. Выпрямил спину.

Угол девяносто градусов.

Руки на коленях.

Тот же табурет. Та же стена. То же движение которое я делал с самого начала - с той ночи когда было почти два часа и телевизор за стеной замолчал и я взял тонкую книжку в бумажной обложке и прочитал: попробуй - и узнаешь.

Я попробовал.

Я узнал.

Не всё - далеко не всё. Но достаточно чтобы знать: слой под поверхностью есть. Не как идея. Как перекошенная балка которую можно потрогать руками.

За окном был город. Фонарь. Дерево без листьев - или с листьями, уже не помню, время шло.

Вдох.

Задержка.

Выдох.


ГЛАВА 18. ЗЕРНО

Друга я узнал сразу.

Хотя он был другим - не тем которого я помнил по прежнему. Тот был резким, быстрым, из тех людей у которых в девяностые слово 'нет' не водилось в обиходе. Теперь он стоял у стола в соседнем доме - в том доме который я знал с детства, низкий потолок, окно с геранью - и перебирал что-то на столе. Спокойный. Другой.

За окном была деревня. Все мои - я слышал их через стену, через двор, праздник какой-то, свадьба или день рождения, голоса знакомые, смех знакомый, то особое шумное тепло которое бывает когда собирается вся родня и никуда не торопится.

Я вошёл.

Он поднял голову. Улыбнулся - той улыбкой которая у него была всегда, ещё с тех времён, не изменилась.

Мы сидели и разговаривали. Потом он подвинул ко мне таблетки.

Церковные, сказал он. Возьми.

Я смотрел на них.

Маленькие, круглые, белые. Обычные с виду. Но что-то во мне сказало - тихо, без аргументов, просто: нет. Не потому что плохие. Не потому что не доверяю ему - доверял. Просто - не мои. Его путь стал его путём, мой путь стал моим, и эти таблетки лежали на его дороге, не на моей.

Не буду, сказал я. Мне не нужны.

Он кивнул. Не обиделся - принял как факт.

Я встал. Вышел.


Лимузин стоял у калитки.

Чёрный. Длинный - метров пять, не меньше. В деревне у калитки - просто стоял, как будто так и должно быть. Водитель открыл дверь. Сказал без предисловий:

Нам пора.

Я сел.

Машина тронулась - и сразу стало понятно что это не машина в том смысле в каком бывают машины. Земля ушла. Не постепенно - сразу, как уходит земля когда смотришь вниз из самолёта и в какой-то момент понимаешь что уже высоко. Деревня внизу - крыши, огороды, тополя. Потом меньше. Потом не видно.

Потом не было ничего знакомого.

Я не боялся.

Это я заметил краем сознания - другим человеком я бы боялся. Этот человек - тот который прошёл через тринадцать лет со свечами, через зебру из разноцветных полос, через балахоны и тёмные двери и пятнадцать лет в чужом сне - этот человек сидел и смотрел как звёзды становятся ближе, и не боялся. Привык к тому что пространство устроено иначе чем кажется.

Планета появилась снизу - или сбоку, или со всех сторон, направления здесь работали иначе. Большая. Другая. Не земные цвета - что-то теплее, плотнее, как будто воздух здесь другой плотности и свет в нём лежит иначе.

Мы приземлились.


Он не показывал лицо.

Стоял - высокий, или мне так казалось, пространство здесь играло с восприятием. Там где должно быть лицо - что-то, не темнота как у балахонов, не отсутствие. Просто - не для меня. Не потому что скрывает - потому что то как он выглядит не переводится в то как я вижу.

Он сказал: добро пожаловать. Это мой мир. Не Земля.

Я видел это без объяснений. Другое всё - воздух, свет, то как стоят вещи в пространстве. Не лучше и не хуже. Другое.

Я пригласил тебя, сказал он, чтобы ты посмотрел.

Он повёл меня на арену.


Арена была как амфитеатр - или то что я назову амфитеатром потому что другого слова нет. Открытое пространство, места уходят вверх ярусами, внизу - круг. В круге стояли двое. Между ними - что-то вроде стола, на столе свитки.

Философы, сказал хозяин.

Они состязались.

Не криком, не силой - аргументом. Один говорил - другой отвечал. Слов я не различал, язык был другой, но структуру разговора чувствовал: вот тезис, вот контраргумент, вот момент когда один зашёл в угол из которого нет выхода. Второй развернул свиток. Что-то показал. Первый смотрел долго.

Потом опустил свой свиток.

Всё. Аргументов больше нет.

Зрители - я только сейчас заметил их, много, ярусы заполнены - не кричали. Просто - тишина особого рода, та которая бывает когда все одновременно поняли одно и то же.

Победитель поднял свиток.

Состязание за состязанием - я смотрел. Каждый раз один побеждал, другой признавал. Без обиды - здесь проигрыш не унижение, просто информация: у тебя кончились аргументы, значит эта часть истины пока не твоя, иди думай дальше.

Хозяин стоял рядом молча.

Потом сказал: у нас не один победитель. У нас много победителей. Каждый кто пришёл с настоящим аргументом - уже победил. Это не Олимпийские игры где один. Это поиск где истина у всех кто её несёт.

Я думал про это.

Потом он повернулся ко мне.

Что ты можешь показать мне.


Я стоял.

Не секунду - долго. Пытался найти в себе что-то достойное этого места. Химия - я химик, я работаю с тем что можно измерить. Но здесь измерение другое. Астрал - но он знал об астрале больше чем я успел узнать за все свои ночи. Встречи с умершими, худые, балахоны, пятнадцать лет в чужом сне - всё это было маленьким рядом с тем что происходило на этой арене.

Голова была пустой.

Не от страха - от честности. Я не знал что показать. У меня не было аргумента который был бы достаточно большим. И чем дольше я искал, тем яснее становилось: нет. Не потому что плохой. Просто - не то место, не тот масштаб.

И тогда я перестал искать.

Сказал: я растроган. У меня нет ничего что было бы на уровне того что я здесь видел. Но я могу станцевать.

Хозяин молчал секунду.

Потом сказал: хорошо.

Включилась музыка - я не знал откуда. Просто появилась, как появляется воздух когда открываешь окно: не было - и вот есть.


Я танцевал.

Не красиво в смысле техники - красиво в смысле честно. Так как умею. Так как тело умеет когда отпускаешь голову и разрешаешь телу делать то что оно делает. Ритм нашёлся сам. Движение нашлось само. Я не думал про то как выгляжу - некогда было думать, музыка шла и тело шло за ней.

Зрители хлопали.

Не вежливо - по-настоящему. Тот звук когда хлопают потому что что-то попало в точку, не потому что положено.

Я остановился.

Хозяин сказал: это умно. Ты не стал предлагать знание там где знания достаточно. Ты предложил то что есть только у тебя. Знания здесь - у всех. Твой танец - только твой.

Пауза.

Это редкость.


Он вручил мне ведро.

Тяжёлое - я не ожидал. Деревянное, старое, с железным обручем. Полное зерна - пшеница или что-то похожее, зёрна тяжёлые, тёплые, живые в руке.

Я держал его двумя руками.

Хозяин сказал: иди. Ночью вернёшься к своим.

Я пошёл.


Планета ночью была другой.

Не страшной - тихой. Тот особый вид тишины который бывает на больших открытых пространствах: тишина не отсутствия звука, тишина масштаба. Я шёл и нёс ведро и думал про зерно.

Что с ним делать - не знал. Хозяин не объяснил. Просто: вот, бери, пригодится. Как иногда дают вещь без инструкции - потому что инструкция придёт позже, когда поймёшь зачем.

Их было двое.

Я почувствовал их раньше чем увидел - та же механика что с худыми, с балахонами, с любым присутствием в тонком мире: сначала плотность пространства, потом направление, потом - они.

Один шёл справа. Второй заходил спереди.

Я держал ведро.

Первый ударил - нож, бок, резкая вспышка не-боли, то что в этом пространстве вместо боли. Я не упал. Не выпустил ведро.

Рука сжала ручку крепче.

Не решением - инстинктом. Тело решило: не отдавать. Раньше головы, раньше любого анализа - не отдавать.

Я дрался.

Не красиво, не умело - как дерутся когда надо удержать что-то важное и нет времени думать про технику. Ведро оставалось в левой руке. Правая работала. Они были сильнее по отдельности, но их было двое и я был один и у меня было то что им было нужно, и это делало меня злым.

Добрая злость.

Та которая не от ненависти - от нежелания отдавать то что дали тебе.

Потом прибежали.

Охранники хозяина - я их не звал, сам прибежал мой крик, или не крик, что-то что прозвучало в этом пространстве как сигнал. Двоих забрали. Быстро, без объяснений.

Я стоял с ведром.

Зерно не просыпалось. Ни зёрнышка.


Хозяин появился рядом.

Ты не отпустил, сказал он.

Нет.

Молчание.

Это зерно важнее чем ты сейчас понимаешь, сказал он. Ты не знаешь его смысл - это правильно. Смысл придёт когда придёт. Но то что ты держал его под ножом и не отпустил - это важнее смысла.

Пауза.

Многие отпускают. Когда не понимают зачем держать - отпускают. Ты держал не потому что понимал. Потому что дали тебе.

Я смотрел на ведро.

Зерно лежало тихо. Тяжёлое. Тёплое.

Вернулся.


Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Бок - там где ударили. Не больно. Но что-то. Память тела о том что было там.

Я лежал и думал про зерно.

Его не было рядом - нельзя принести физическое из того пространства. Но что-то осталось. Не предмет - состояние. То ощущение тяжести в руках, живой тяжести, того что держишь и не знаешь ещё зачем но знаешь что важно.

Я думал: значит так бывает. Тебе дают не понимание - дают семя. Понимание вырастет потом. Если не отпустишь.

За окном светало.

Серое, медленное. Город просыпался - первые машины, первый фонарь который выключился потому что уже светло.

Я встал.

Умылся. Поставил чайник.

Придвинул табурет к стене.

Сел.

Девяносто градусов. Руки на коленях.

Внутри - всё что было за эти годы: наставники в коричневом, зебра из полос, первобытный мир с мамонтами, Кален с его голосом который звучал как мой, песочница, тёмная дверь, женщина которую я создал из мгновения, детский ужас с искрами вместо глаз, мясокомбинат, пятнадцать лет в чужом сне, бабушкины руки на перекошенном балке, арена с философами, танец, зерно под ножом.

Всё это было в одном человеке который сидел на табурете у стены.

Тот же табурет.

То же движение.

Другой человек.

Вдох.

Задержка.

Выдох.

Задержка.

Часть первая закончена.

Зерно - в руках.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1. ПРИЗРАЧНЫЕ ЛЮДИ

Я не буду рассказывать как мы познакомились.

Это не важно - как не важно из какой земли вырос определённый цветок, если ты смотришь на цветок. Важно что они были. И что я увидел в них то чего не видел раньше ни в ком.

Людей которые могут.


К - зелёное свечение.

Мне объяснил это человек который видел эти вещи - не я, другой, тот кто умеет смотреть на людей как смотрят на источники света и различать цвет. К был лекарем. Не профессией - природой. Зелёный это исцеление, это та частота которая идёт в повреждённое место и восстанавливает. К не знал об этом сам - просто всегда оказывался рядом когда нужен был именно он.

Т - красный.

Защита. Боевой режим. Тот тип людей которые в критический момент не думают - действуют, и действие правильное, и они сами не знают откуда оно берётся. Красный это скорость реакции и готовность принять удар раньше чем он дойдёт до того кто стоит сзади.

Я - синий.

Интуиция. Знание. Ум - но не тот который вычисляет, тот который чувствует структуру раньше чем видит детали. Мне это сказали - я не выбирал.

Три цвета. Три функции. Случайно или нет - не знаю. Но когда оказываешься втроём и каждый делает своё - понимаешь что случайности такого рода редки.


Я учил их две недели.

Не методично, не по расписанию - так как учат когда знаешь что работает и просто показываешь: вот так сядь, вот такой угол, вот ритм дыхания. Вдох - задержка - выдох - задержка. Они слушали. Пробовали. Приходили на следующий день и рассказывали.

К сказала на третий день: я что-то вижу когда закрываю глаза. Не темноту - что-то.

Т молчал дольше. На пятый день сказал коротко: было что-то странное. Не уточнял. Я не спрашивал - у каждого свой порог и своё первое.

К первой вышла в осознанный сон. Рассказывала быстро, перебивая саму себя - та скорость речи которая бывает когда событие ещё живое и боишься что остынет пока передаёшь. Я слушал и узнавал: да, именно так, именно это ощущение.

Т вышел через десять дней. Рассказывал медленно, точно, с деталями - тот тип памяти который фиксирует не ощущение а координаты.

На четырнадцатый день мы все трое знали что такое осознанный сон изнутри.

Не как теория. Как практика.


Потом появились худые.

У К - первой, через несколько ночей после выхода. Она не знала что это. Описала точно: тёмные, тонкие, что-то тянут. Я объяснил механику - страх это еда, убери страх убери источник, руки к горлу туда где форма держится вместе, держать пока не обмякнет.

Она попробовала.

Пришла и сказала: держала. Оно ослабло. Я его отпустила - может не надо было отпускать.

Надо, сказал я. Мы не уничтожаем. Мы нейтрализуем.

Т с худыми не церемонился. У него был другой стиль - красный стиль, боевой. Он не ждал нападения: почувствовал присутствие, пошёл сам, взял, удержал. Докладывал кратко: было одно, разобрался.

Мы смеялись - первый раз смеялись над этим. Раньше это был мой личный ужас тринадцати лет, тёмный подлокотник дивана, глаза-искры. Теперь Т докладывал как о рабочем моменте.

Что-то изменилось в том как я держал всё это внутри.

Стало легче.


Потом мы начали выходить вместе.

Не договорившись точно когда - это было невозможно согласовать физически: К ложилась раньше, Т позже, я иногда посреди ночи, иногда под утро. Время было разное.

Но мы встречались.

Это я понял не сразу - К сказала первой: я была там и ты был там. Я описала где. Я помнил то же место. Т подтвердил - он был третьим, чуть позже нас, но в той же точке.

Мы ложились в разное время. Физические часы показывали разное. Но там - время синхронизировалось.

Я думал про маятники. Про то как два маятника на одной стене начинают качаться в такт - не потому что договорились, потому что стена передаёт вибрацию и резонанс находит резонанс. Мы были тремя маятниками. Астральное пространство было стеной.

Оно синхронизировало нас само.

Без нашего участия. Без договорённости. Просто - наши частоты были достаточно близки чтобы встретиться в одной точке одного времени хотя физически мы лежали в разных местах в разное время.

Это было важнее многого что я знал до них.


Мы назвали себя призрачными людьми.

Не торжественно - просто однажды К сказала это слово и оно осталось. Призрачные люди. Те кто выходят. Те кто помнят. Те кто встречается там где физическое время не работает.

Мы исследовали.

Локации - разные пространства которые открывались в выходах. Существа - мы научились их классифицировать: худые, балахоны разных цветов, нейтральные, те кто исследует. Мы очищали - когда нечего было делать, просто входили и убирали паразитов из мест где их накопилось много. Как убирают мусор. Планомерно, без пафоса.

Т однажды захватил существо в сером балахоне.

Не худое - другое, из тех что наблюдают. Балахон был серым - серый это нейтральность, ни лечение ни атака. Т взял его - своим красным боевым методом, быстро, без лишних слов. Существо не сопротивлялось серьёзно.

Балахон стал красным.

Я не знал что это означало тогда. Потом понял: оно вошло в резонанс с Т, приняло его частоту, стало его. Не рабом в человеческом смысле - помощником. Т давал ему задание: исследовать определённую локацию, принести информацию. Существо выполняло. Освобождало Т от лишних выходов, сохраняло его силу.

Практично.

Красное мышление - всегда практично.


Паразита нашли не сразу.

Он был мой.

Я учил их как справляться с худыми. Объяснял механику - страх как еда, захват, нейтрализация. Я прошёл через это сам, я знал как это работает, я был уверен что знаю где искать.

И не заметил своего.

К заметила.

Она сказала об этом осторожно - К всегда осторожна с тем что может задеть, это зелёное, это лечение которое знает что грубость разрушает больше чем болезнь. Она сказала: я вижу что-то у тебя. В области живота. Что-то что не твоё.

Т подтвердил немедленно - без осторожности, просто: да, вижу. Давно вижу. Думал ты знаешь.

Я не знал.

Паразит сидел в животе - не снаружи, внутри, там где солнечное сплетение, там откуда идёт гудение при переходе. Питался моей энергией оттуда. Тихо, методично, без агрессии - просто брал. Я не чувствовал потому что привык к этому фону. Как привыкают к тихому звуку в стене - перестаёшь слышать не потому что пропал, потому что стал нормой.

Т захватил его.

Быстро - боевой режим не рассуждает. Существо в балахоне, не серое - это был другой вид, меньше, плотнее. Т держал. Я чувствовал как что-то в животе отпускает - медленно, как отпускает узел который затягивали долго. Сначала чуть, потом больше, потом - пусто. Чистая пустота, не больная - освобождённая.

Т нейтрализовал.

Я стоял и думал: я учил их справляться с чужими паразитами. И не увидел своего. Это не урок о слепоте - это урок о том зачем нужны другие. Себя не видишь. Другой видит.

Для этого нужен коллектив.

Не для силы - для зрения.


К видела моё физическое тело.

Это выяснилось случайно - она описала что-то что видела пока я был в душе. Детали которые нельзя угадать. Родимые пятна - где именно, какого размера. Положение тела когда я лежал неправильно, согнув голову - она говорила мне об этом пока я спал, из своего выхода, через пространство между нашими физическими местами.

Исправь голову, говорила она. Шея.

Я просыпался с правильным положением и не помнил что менял.

Это было неловко - та особая неловкость которая бывает когда понимаешь что чья-то способность не знает границ между публичным и частным. Она не нарушала - она просто видела. Зелёное зрение не различает где уместно смотреть а где нет: оно видит тело и отмечает что в нём правильно а что нет.

Лекарь видит пациента.

Даже когда пациент не просил смотреть.

Я привык.


Мы были разными.

К - осторожная, точная, её зелёный шёл туда где больно и работал тихо. Т - прямой, быстрый, его красный не обсуждал угрозу, он её устранял. Я - синий, тот кто чувствует структуру и объясняет, тот кто вошёл первым и теперь шёл чуть впереди не потому что главный а потому что знал дорогу несколько дольше.

Три разных способа существовать в одном пространстве.

Три разных способа видеть одно и то же.

Вместе - мы видели полностью.

По отдельности - каждый только свой угол.

Это и есть причина призрачных людей.

Не сила. Не количество. Зрение.


Как я выгляжу там - я не знал сам.

К и Т сказали одновременно, в разных разговорах, независимо друг от друга.

Кот.

Большой. Чёрный. Примерно как небольшой лев - не лев, именно кот, но того масштаба. Спокойный. Интересный. Очень пушистый. Глаза жёлтые - яркие, живые.

Они оба хотели погладить.

Я не особо любил когда гладят.

Это тоже совпало точно.


Той ночью мы вышли втроём.

К легла первая. Т - через час. Я - через полтора после К.

Физические часы расходились.

Астральное время - нет.

Мы встретились в одной точке. Одновременно. Все трое.

Призрачные люди.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Продолжать - теперь не одному.


ГЛАВА 2. Код: Пирамида

Первое что изменилось - плотность воздуха.

Не физическая плотность. Другая - та, которую я научился различать на ощупь за эти месяцы. Как различают на ощупь шёлк и хлопок с закрытыми глазами: материал тот же, вес тот же, но рука знает. Астральный воздух в личных выходах был одним. Этот - другим.

Тяжелее.

Я стоял в точке входа и держал ритм: вдох-задержка-выдох-задержка. Ритм это первое. Когда ритм держится - держится всё остальное.

Слева я почувствовал К.

Не увидел - почувствовал. Зелёное, тёплое, методичное. Она уже была здесь - или пришла одновременно со мной, время здесь не работает последовательно. Справа появилось красное - быстрое, острое, готовое. Т.

Три точки в пространстве.

Пространство отреагировало на нас сразу - не угрожающе, не приветливо. Нейтрально. Как реагирует вода на три предмета брошенных одновременно: расходятся круги, встречаются, интерферируют, складываются в паттерн которого не было ни от одного предмета по отдельности.

Мы были паттерном.


Синхронизация заняла время которое не измеряется минутами.

Это было новое - самое новое из всего нового, которое было с тех пор как я первый раз сел на табурет у стены с книгой Кроули. В личном выходе сознание одно. Здесь - три. Три разных частоты, три разных способа воспринимать пространство. И все три нужно было согласовать настолько точно, чтобы единая структура пространства держалась - не рассыпалась на три отдельных галлюцинации, три несовместимых версии одного места.

Я чувствовал как К подстраивается. Зелёное не торопится - оно идёт к повреждённому месту методично, нащупывает, где болит, где не хватает. Она делала это с частотами так же как с физическими телами: тихо, точно, без лишних движений.

Красное - Т - просто встало на месте и держало. Он не подстраивался. Он создавал опору. Как держат дверь открытой - не механически, телом, весом, готовностью.

Я был посередине.

Синий - интуиция, структура, то как вещи устроены раньше чем видишь детали. Я чувствовал где паттерн совпадает, где расходится, и тянул к совпадению. Не силой - как тянут нить: знаешь угол, знаешь натяжение, и нить идёт туда куда нужно.

Потом что-то щёлкнуло.

Не звук - состояние. Три круга нашли друг друга. Пространство вокруг нас перестало быть тремя отдельными версиями и стало одной - плотной, стабильной, с физикой которой раньше не было ни у одного из нас.

Мы зависли.


Снизу была пирамида.

Я смотрел на неё сверху вниз и думал: я не понимал этой формы. Сбоку - гора, монумент, чудовищная масса камня сложенного с математической точностью. Сверху - другое. Совсем другое.

Квадрат.

Строгий квадрат с диагоналями. Диагонали сходились в одной точке - центральной, точной до долей градуса, той точке куда смотришь и понимаешь что это не случайно. Не декор. Не архитектура в человеческом смысле - в смысле 'нравится' или 'красиво'. Это была схема. Функциональная, сухая, безразличная к тому нравится ли она кому-нибудь.

Фокусный узел.

Я это знал не как факт который прочитал - как знают через тело. Вниз от этой точки, от этой геометрии - что-то шло. Не видимое. Что-то как давление, как постоянный низкочастотный сигнал. Базовые законы, которые здесь не описывались - проецировались. Вниз. В физический мир. В материю.

Всегда.

Независимо от того знает ли об этом физический мир.

Мизинец на левой руке - на том, что было рукой - начал неметь. Это была физиологическая деталь из того тела которое лежало где-то на матрасе. Я её зафиксировал и отпустил. Нельзя возвращаться к телу мыслью - уйдёшь.


Первый вход мы видели сразу.

Он был в северо-восточном углу квадрата - или в том направлении которое я называю северо-восточным, потому что точек отсчёта здесь нет. Просто один из четырёх углов. В идеальной геометрии конструкции там была брешь.

Не трещина в камне. Что-то другое - отсутствие сигнала там где сигнал должен быть. Как в массиве данных выбитый пиксель: всё остальное работает, а вот здесь - нет, здесь открытый порт, здесь можно войти.

Кто открыл первый вход - я не знал. Может это было давно. Может это было недавно. Может мы сами открыли его в один из предыдущих выходов, ещё не зная что делаем.

Три оставшихся угла были закрыты.

Я чувствовал их через пространство - плотные, герметичные, не реагирующие. Не агрессивно закрытые - просто закрытые, так как закрыта дверь в комнату которую не открывали долго. Не заперто. Просто не открывали.

К думала или говорила - граница здесь была размытой:

Нам нужно все четыре.

Я знал это уже. Т знал это тоже - он стоял справа от меня и его красная частота была ровной, без лишнего движения. Он ждал задачи.

Четыре узла. Четыре несущие опоры.

Архитектура системы требовала симметрии - не потому что красиво, а потому что это единственная устойчивая конфигурация для того что она делала. Разомкнутый контур не работает. Три открытых входа из четырёх - это три открытых клапана из четырёх в системе под давлением. Всё выйдет не туда.

Все четыре - или смысла нет.


Скрижаль появилась когда мы опустились ниже.

Она была плоской, горизонтальной - не вертикальной как доска с надписями, а как стол, как рабочая поверхность. Над центральной точкой квадрата. Или под ней. Ориентация здесь работала по-другому.

На ней было четыре символа.

Я смотрел на них долго - пытался понять через знание. Иероглифы? Математические знаки? Что-то известное переработанное в неузнаваемое? Нет. Угловатые, пересекающиеся линии. Никакого языка за ними - никаких звуков которые они должны обозначать, никаких понятий которые они должны передавать. Они не описывали - они были. Застывшие резонаторы. Визуализированные команды.

Четыре символа для четырёх входов.

Я это не вычислил. Просто стало ясно - как становится ясно уравнение когда смотришь на него достаточно долго и вдруг видишь что оно уже давно решено.

Рядом со скрижалью - в прямой связке с ней, не случайно, не декоративно - медленно вращалась проекция ДНК.

Двойная спираль. Медленная, правильная. Она вращалась с той скоростью с которой вращается нечто когда у него нет причины торопиться. Когда оно просто - есть. Всегда было.

Я смотрел на спираль и на символы попеременно и понимание приходило не словами.

Эти символы - исходный код.

Не метафора. Не поэзия. Буквально - синтаксис с помощью которого конструируется живое. Плоть. Генетическая структура. Каждый символ - Ключ который может переписать то как организована биология на уровне ниже молекулярного. На уровне где ещё нет молекул - только информация о том какими они будут.

Я вспомнил Тёмную дверь. Тех кто за ней проектировал жизнь - цвет, вкус, шероховатость, тысячи переменных на каждый плод. Я думал тогда что это высший предел. Оказалось - нет. Вот предел выше. Вот где задаётся не вкус томата - а сам принцип по которому томат вообще может иметь вкус.

Желудок свело - тот желудок который лежал в физическом теле и сигналил оттуда. Я это зафиксировал. Отпустил.


К стояла у скрижали и смотрела на символы.

Её зелёное не пыталось их понять - оно их чувствовало. Как чувствуют пульс пальцем на запястье: не нужно знать кардиологию, нужно знать что искать. Она знала что искать - она всегда знала где болит и где здорово, и сейчас она читала эти угловатые линии не как лингвист, а как врач читает кардиограмму.

Она сказала - или подумала с той интенсивностью которая здесь равна голосу:

Второй. Начинаем со второго.

Т уже шёл.

Не ко второму входу - к скрижали. Его красное было быстрым, коротким, без лишних движений. Он встал перед вторым символом. Я занял место у первого - не потому что решил, а потому что так было правильно, структура сложилась сама.

Нас было трое у скрижали.

Три точки вокруг четырёх символов - одна позиция пустая.

Пространство начало гудеть.

Не тот гул который я знал - трансформаторный, низкий, из тела перед переходом. Другой. Системный. Как гудит механизм когда его касаются инструментом и он это замечает. Как гудит старый замок когда в него входит ключ - даже неправильный, даже ещё только пробующий, - и механизм внутри начинает двигаться, медленно, осторожно, проверяя.

Система распознала нас.

И начала сопротивляться.


Я почувствовал это как давление.

Не одностороннее - со всех сторон одновременно. Равномерное, методичное, без пиков и провалов. Давление как у воды на глубине: чем дольше находишься, тем больше чувствуешь что она держит тебя здесь, но и выталкивает, потому что ты не отсюда.

Система выталкивала нас обратно в тела.

Не агрессивно. Без злости. Как выталкивает вода - без намерения, просто физика. Ты в не в той среде, вот твоя среда, возвращайся.

К сказала - коротко, без лишнего:

Держите ритм.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

Не физическое дыхание - структурный ритм. Та самая единица которую я вынес из Кроули двадцать пять страниц назад моей жизни. Не воздух - архитектура. Войди в структуру и держись.

Т держал без слов.

Его красное было как якорь - тяжёлое, намеренное, вбитое. Система давила - он не двигался. Не потому что сильнее системы. Потому что выбрал остаться и этот выбор тяжелее любого давления.

Я держал середину.

Синее - это структура. Структура видит где паттерн, где сила, где пустота. Давление системы имело ритм - не случайный, не хаотичный. Ритм защиты. Я его слышал через то что было слухом и понимал: если войти в этот ритм, а не сопротивляться ему - давление можно использовать. Как используют течение реки: не против, под углом.

Я сказал - К, Т:

Синхронно. По ритму системы. Не против.

Т моментально перешёл - красное умеет читать противника и подстраиваться. К чуть дольше - зелёное методично, оно проверяет прежде чем менять. Потом перешла тоже.

Мы вошли в ритм системы.

Давление не исчезло. Но стало предсказуемым. А предсказуемое можно использовать.


Второй символ.

Т стоял перед ним и я чувствовал что происходит - не через объяснение, через то как меняется пространство вокруг него. Красное начало вибрировать на частоте символа. Не в унисон - чуть рядом, как бывает рядом с камертоном: камертон звучит, и струна рядом начинает резонировать не потому что её ударили, а потому что их частоты близки.

Символ ответил.

Ответил не звуком. Ответил состоянием - тем как изменилась его плотность. Угловатые линии не стали мягче, не изменили форму. Но что-то в них сдвинулось. Как сдвигается замок когда ключ дошёл до нужного положения: ещё не открыто, но уже не закрыто так как было.

Я почувствовал это в области шеи - там где у физического тела позвоночник соединяется с основанием черепа. Не боль. Давление. Информационное давление - то как бывает когда загружаешь слишком много данных слишком быстро и система начинает теряться в приоритетах.

Слишком много.

Я не знал что делать с тем что чувствовал. Символы на скрижали были не абстракцией - они были живыми кодами, они уже сейчас в эту секунду в том пространстве где мы стояли что-то делали с тем как устроена структура вещей. С тем как организована биология. И мы трое пропускали их вибрацию через себя как ключи, как проводники, как отмычки которые работают не потому что из металла а потому что из сознания.

Три точки восприятия.

Три сцепленных сознания.

'Я' в этом пространстве больше не было единственным - оно было одним из трёх, и трое думали одновременно, и мысль была общей раньше чем становилась чьей-то конкретно.

Коллективный разум - я думал про это как про абстракцию. Теперь жил изнутри.


Второй угол квадрата открылся когда Т вошёл в полный резонанс.

Не плавно. Резко - как открывается клапан под давлением. Хлопок который я чувствовал не ушами а грудью - та область где у физического тела солнечное сплетение, там всё сжалось на секунду и разжалось.

Второй порт активирован.

Брешь там где была герметичность - открытый канал, отсутствие сигнала в сплошном массиве данных.

Система усилилась немедленно.

Давление выросло - не вдвое, иначе. Качественно иначе. Как меняется поведение материала когда он подходит к пределу прочности: раньше давишь - деформируется равномерно, потом давишь - ведёт себя непредсказуемо. Система была ближе к своему пределу. Или мы - к нашему.

К сказала - я почувствовал тревогу в зелёном прежде чем слова:

Долго не удержим.

Не слабость. Факт. Три физических тела лежали где-то - в разных местах, в разное физическое время, на матрасах и диванах, дышали ровно и не знали куда ушли их сознания. Тела держали нас здесь как воздушные шары держат грузики на нити: пока нить целая - всё хорошо. Нить конечна.

Третий. Быстро.

Я переместился к третьему символу прежде чем понял что переместился.

Синее - интуиция - не рассуждает. Оно знает где структура до того как голова это формулирует. Я стоял перед третьим символом и он был другим. Не по форме - по природе. Первый был для Т - что-то в нём было боевым, немедленным, прямым. Второй тоже для Т, другой его аспект. Третий был не для Т.

Третий был для синего.

Для структуры. Для знания как устроены вещи раньше чем видишь детали.

Я перестал думать.

Это была ошибка которую я почти сделал - начать вычислять, начать понимать. Символ не для понимания. Он для того же что Поза Бога с первого дня - для прямого контакта минуя голову. Не верь. Знай. Не объясняй. Касайся.

Я позволил третьему символу войти.

Что-то пошло сквозь меня - не снаружи внутрь, изнутри наружу. Как будто он был уже во мне и просто нашёл себя. Угловатые линии - я видел их через закрытые глаза, через то что было зрением, - начали двигаться. Не хаотично. Правильно. По траектории которую они знали.

Спираль ДНК рядом начала вращаться быстрее.

Незначительно - на несколько оборотов в секунду быстрее. Но я это заметил. И понял: мы не просто открываем двери. Мы меняем что-то в коде. Каждый открытый вход - не просто канал, это активированный оператор в синтаксисе который управляет структурой живого.

Страх пришёл быстро.

Не животный - холодный. Тот который приходит когда понимаешь масштаб того что делаешь. Мы трое - три человека с несколькими годами практики на троих - пытались взломать систему которая стояла здесь задолго до нас и будет стоять задолго после.

Кто мы такие чтобы трогать исходный код биологии.

Т - через красное, резко:

Это не вопрос. Делай.

Он был прав. Не потому что вопрос неважный - потому что сейчас не время. Вопросы потом. Сейчас - третий вход.

Я вошёл в резонанс.


Физиология предала или помогла - я до сих пор не знаю точно.

В момент когда третий символ начал откликаться - сердце. То физическое сердце которое лежало в теле где-то на матрасе. Я почувствовал его через нить которая держала меня там: восемьдесят ударов в минуту, потом девяносто, потом что-то неровное. Аритмия - лёгкая, не опасная, та которая бывает от стресса или от кофе. Но она была.

Тело сигналило.

Не уйди - я здесь, я держусь, но я чувствую что ты делаешь.

Я не ушёл.

Третий вход открылся - тот же хлопок в солнечном сплетении, то же расширение и сжатие. Три угла из четырёх. Три открытых порта. Три активированных оператора в коде.

Спираль ДНК вращалась значительно быстрее.

Система - та которая методично и равнодушно давила нас обратно в тела - изменила характер сопротивления. Давление из равномерного стало импульсным. Как бывает импульсным ток в цепи когда в ней что-то замкнуло: не постоянный поток, волны, одна за другой, каждая чуть сильнее.

Нас начало выкидывать.

Не метафора - буквально. Первый импульс - я почувствовал как на долю секунды потерял сцепление с пространством. Как теряют равновесие на секунду и восстанавливают. Второй импульс - К что-то тихо сказала или подумала, не слова, звук, тот который бывает когда человеку больно и он не хочет говорить.

Т держал.

Красное - как якорь в шторм. Он не удерживал нас - он удерживал точку. Пока точка стоит, к ней можно вернуться. Пока якорь держит - шторм это просто шторм.

Четвёртый символ.

Он был другим.

Я смотрел на него - три других уже понял до момента контакта: первый боевой, второй тоже Т, третий синий-структурный. Четвёртый - я не мог его прочитать. Угловые линии более сложные, больше пересечений, что-то в них было о соединении а не о разделении.

К сказала - очень тихо, с той точностью с которой она всегда называла вещи:

Это наш.

Не мой, не её, не Т. Наш. Тот что работает только втроём. Тот для которого нужно три частоты одновременно - не по очереди, именно одновременно, потому что это не оператор одного человека, это оператор коллектива.

Четвёртый символ требовал всех трёх.


Мы встали рядом.

Не у разных углов скрижали - рядом. Вплотную - насколько позволяло то что было телами. К слева, Т справа, я посередине. Это было правильно - синее в центре, зелёное и красное по краям. Структура, исцеление, защита. Всё что нужно чтобы прикоснуться к чему-то настолько большому и не сломаться.

Система ударила.

Самый сильный импульс - не постепенно нараставший, сразу максимальный. Как будто система оценила угрозу и решила что половинчатые меры не работают.

Меня выкинуло.

На секунду - одну - я был нигде. Не в пространстве над пирамидой, не в физическом теле, не на пути между. Нигде. Абсолютное нет, то же качество что у маленькой дыры в отдельной комнате замка Калена: просто - нет. Абсолютное и аккуратное.

Потом - рука.

К. Зелёное нашло меня быстрее чем я успел испугаться. Не физическая рука - частота. Та самая которая умеет идти к повреждённому месту и держать. Она держала меня в пространстве пока я не нашёл опору сам.

Т с другой стороны - красное, тяжёлое, надёжное как земля.

Я вернулся в точку.

Сейчас, - сказал или подумал кто-то из нас, я уже не разбирал чья мысль чья. Мы были достаточно синхронизированы чтобы мысль была общей.

Три частоты нашли четвёртый символ одновременно.

Зелёное шло к нему мягко - как идут к больному месту. Красное - прямо, быстро, без лишних движений. Синее - через структуру, через то как он устроен, через ритм его угловых линий.

Символ не отозвался.

Он ответил.

Разница - как между эхом и ответом. Эхо возвращает то что послал. Ответ даёт что-то своё.

Что-то пошло от скрижали вверх - или вниз, направление снова не работало - через нас, через три точки, через нить которая держала каждого из нас в физическом теле. Не информация - состояние. То как бывает когда долго стоишь в тёмной комнате и потом выходишь на свет: не видишь ещё ничего конкретного, но знаешь что свет есть.

Знаешь что мир - другой.

Спираль ДНК остановилась.

Не медленно - вдруг. Зависла в одном положении, идеально симметричная, двойная, правильная. Как стоп-кадр. Как момент между ударами сердца.

Четвёртый вход открылся без хлопка - тихо. Почти нежно - насколько это слово применимо к системе которая равнодушна к тому кто ты.

Четыре порта. Четыре активированных оператора. Квадрат с диагоналями замкнулся.


Система замолчала.

Не остановилась - замолчала. Как замолкает механизм когда достигает нового состояния равновесия. Не сломан - перешёл. Давление которое было со всех сторон - исчезло не потому что мы победили его, а потому что оно выполнило своё и нашло новую конфигурацию.

Мы висели над пирамидой.

Три точки. Три частоты. Уже не три отдельные - что-то среднее между тремя отдельными и одной. Не растворились в коллективном. Остались собой. Но между нами теперь было что-то чего не было раньше - тонкое, постоянное, как нить натянутая между тремя точками: не держит, просто - есть. Соединяет.

Спираль ДНК начала вращаться снова - медленно, с самого начала. Как начинает снова то что остановилось и теперь начинает заново.

К думала - тихо, туда куда мы все трое слышали:

Что мы открыли.

Не вопрос. Констатация неизвестного.

Я думал про Тёмную дверь. Про тех кто за ней проектировал плоть - молярная масса сахара, длина волны красного, тысячи параметров. Они работали с кодом одного уровня. Мы только что прикоснулись к коду уровня выше. К тому где задаётся не что именно, а как вообще возможно что.

Что мы открыли - я не знал.

Что-то изменилось - это я знал точно. Как знают что изменилось давление за секунду до того как ушли на глубину или поднялись на высоту: ещё не знаешь точно что именно, но тело уже чувствует несоответствие.

Четыре ключа активированы.

Что они открывают - мы узнаем потом.


Возвращение было резким.

Не выбор. Нить истончилась - та которая держит каждого в физическом теле - и обратная тяга стала сильнее удерживающей. Как тянет вниз когда нырнул глубоко и лёгкие уже на исходе: не думаешь, не решаешь - тело идёт вверх само.

Матрас.

Потолок. Ночник оранжевый.

Я лежал и не двигался.

Сердце - то аритмичное, которое сигналило во время третьего символа - теперь ровное. Сто десять ударов, чуть учащённое, успокаивается. Рубашка сухая - это было первым удивлением. Думал что мокрая. Нет. Тело лежало спокойно пока я отсутствовал.

Мизинец на левой руке - онемевший когда мы только зависли - нормальный.

За окном было темно.

Я не знал сколько прошло физического времени - час, два, больше. Не важно. Там прошло другое.

Взял телефон. К - онлайн. Т - онлайн.

Они тоже вернулись.

Я написал одно слово:

Четыре.

К ответила через секунду:

Да.

Т - через пять:

Ключ активен. Что дальше.

Я положил телефон.

Смотрел в потолок - тот же, белый, с той же трещиной от угла которую знал наизусть. Ничего не изменилось в этой комнате. Те же книги, тот же старый след от чашки, то же окно с деревом за ним.

Думал про четыре символа. Про спираль которая остановилась и начала снова. Про то как К держала меня в пространстве когда система выбросила - быстро, точно, без лишних слов. Про Т который был якорем в момент когда якорь нужен был именно якорным, не умным и не нежным.

Три разных способа остаться.

Три разных способа держать.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Смотрел как нагревается - тихое гудение элемента, первые пузыри, движение, нарастание. Каждый раз один и тот же звук. Каждый раз - тот же переход.

Сел на табурет.

Девяносто градусов. Руки на коленях.

За окном начинало светать - не розовое, серое, городское. Фонарь ещё горел в светлеющем воздухе как что-то забытое.

Четыре ключа.

Что дальше - Т спросил правильный вопрос.

Я не знал ответа.

Но знание что не знаешь - это уже другое состояние чем незнание про незнание.

Вдох.

Задержка.

Выдох.

Задержка.

Ключ в замке. Замок открыт.

Что за дверью - следующая ночь.


ГЛАВА 3.Трактат. Взгляд без глаз

Написано после. Не для кого-то. Просто - нужно было написать.


Я понял это над пирамидой.

Не в момент когда четвёртый вход открылся. Раньше - когда мы зависли сверху и квадрат с диагоналями лежал подо мной как схема, и я думал: почему эта форма работает. Почему именно она проецирует базовые законы вниз, в плоть, в биологию. Что в ней такого.

Диагонали сходятся в точке.

Точка не имеет площади. Точка - это место где всё и ничто одновременно. Ноль.

Вот с чего начинается.


I. Ноль

Ноль - не пустота.

Это важно сказать точно, потому что слово 'ноль' обманывает: кажется, что это отсутствие. Нет. Ноль - это равновесие. Миллиарды протонов. Миллиарды электронов. Заряды есть - но они сбалансированы. Энергия существует. Она просто не выбрала сторону.

Когда пирамида стоит над физическим миром и проецирует вниз - она проецирует именно это. Не добро. Не зло. Не знание. Точку в которой законы ещё не стали законами - только возможность закона.

Человек подходит к нулю. Злится, бьёт, боится - ноль не поглощает. Не отражает. Он возвращает потенциал. Как резиновый шар: ударил - получил в ногу. Но не боль. Осознание: я ударил.

Ноль не учит. Не спасает. Не судит.

Он держит пространство где действие само себя показывает.

Это и есть то, чем была пирамида снизу - для тех кто строил над ней города, хоронил внутри царей, возил туристов. Они думали: камень. Монумент. Тайна.

Нет.

Фокусный узел. Генератор нуля. Работает вне зависимости от того знает кто-нибудь об этом или нет.


II. Взгляд

Гиренок говорил коротко. Три слова на фразу как норма. 'Ты. Не. Ты'. Не стиль - удар. Слово у него было скальпелем. Пауза - раной. Я читал его и думал: он делает то же что делает ноль. Не объясняет - возвращает.

Он сказал однажды: ты не актёр. Ты - декорация.

Не потому что мрачный. Потому что декорация не страдает. Она стоит. А ты думаешь: я страдаю. Вот где нож. Без ручки. Только лезвие.

Когда мы три точки зависли над пирамидой - я был декорацией. Не в унизительном смысле. В точном: я был элементом системы, который не решает, а держит положение. Синее держало структуру. Красное держало опору. Зелёное держало жизнь.

Ни один из нас не был главным.

Три декорации одной сцены. Сцена сама знала что делать.


Пятигорский курил трубку. Не никотин - молчание. Он его курил. Между словами была пауза в три секунды, иногда четыре. CO₂ в крови рос. Мозг входил в лёгкую гипоксию. Альфа-ритм. Не мысль - образ. Он говорил: ядро - не в слове. Ядро - в паузе. Когда мысль вышла, язык ещё не догнал.

Я это знал телом. Каждый выход начинается с паузы - той задержки после выдоха когда лёгкие пусты, нечем дышать, и именно тогда переход. Сознание не вываливается в астрал во время вдоха. Оно уходит в паузе.

Пауза - не тишина. Это зеркало.

Ты смотришь - и не видишь его. Видишь себя. Без языка. Без имени. Только - дыра. В которую мысль вышла и не вернулась.

Пятигорский умер от рака лёгких. Курил всю жизнь. Не медитировал. Молчал. Он знал про паузу не как практику - как способ существования. Слово было гостем. Молчание - домом.

Когда четвёртый символ на скрижали ответил нам троим - он ответил в паузе. Не в момент когда мы давили. В момент между попыткой и следующей попыткой. Когда на долю секунды никто из нас ничего не делал.

Вот там. В паузе. Открылось.


Петухов не лечил. Он вытягивал. Разница принципиальная: лечение предполагает болезнь. Вытягивание предполагает что ты уже здоров - просто смотришь не туда.

Он говорил студентам: ты не пьян. Ты просто не смотришь.

Не о алкоголе. О памяти которая спит.

Умер после лекции - инфаркт, две тысячи четырнадцатый год. Голос у него был низкий, из подвала, как говорят. Курил 'Беломор'. Вопрос у него был любимый инструмент: пауза после вопроса 1.8-4 секунды. Не для ответа - для образа. Ты отвечал не словом. Образом. Тот который сам пришёл.

Глаз - не орган. Это вопрос. И если не задаёшь - зрение гаснет.

Взгляд без глаз - это вопрос который задаёт тело. Не мозг. Я это знал с первого выхода когда понял: астральное зрение работает через касание, не через свет. Дотронулся до стены - стена ответила. Это не метафора. Это механизм.

Физика: чем меньше страха, тем дальше видно.

Не потому что страх мешает смотреть. Потому что страх создаёт частоту которая экранирует. Он сужает диапазон восприятия до 'опасно / не опасно'. Всё остальное - за кадром.

Убери страх - и кадр расширяется.

Петухов делал это вопросом. Я делал это дыханием. Инструмент разный. Принцип один: выйди из бета-ритма (18-20 Гц, тревога), войди в альфа (8-12 Гц, фокус), потом в тета (6-8 Гц, образ). Тогда увидишь то что всегда было - просто не в том диапазоне смотрел.


Юнг нырял. Не копал - нырял. Разница в направлении: копать - вниз, в прошлое, к причине. Нырять - вглубь, не разбирая куда.

Тень - не враг. Это ты, которого ты не заметил.

Архетипы его были не абстракцией. Это были коды. Устойчивые паттерны которые повторяются в любой культуре, в любом времени, в любом сне. Мать. Отец. Герой. Трикстер. Они не придуманы - они обнаружены. Как элементы таблицы Менделеева: он их не создал, он систематизировал то что уже было.

На скрижали было четыре символа.

Я долго думал: что это. Язык? Команды? Математика?

Нет. Архетипы. Самые базовые - ниже которых нет ничего в биологическом коде. Не 'мать' как образ - то из чего образ 'мать' вообще может быть сформирован. Протоархетипы. Синтаксис ДНК до того как ДНК стала ДНК.

Юнг видел это в психике. Мы видели это в структуре пространства над пирамидой.

То же самое. Разный масштаб.

Тень которую он исследовал всю жизнь - это то чего мы не видим потому что смотрим слишком прямо. Периферийное зрение ловит то что центральное пропускает. В астрале это буквально: самое важное - на краю восприятия, не в фокусе. Когда начинаешь смотреть прямо - оно исчезает.

Смотри мимо.

Это тоже взгляд без глаз.


Фрейд копал. Это была его природа - идти вниз по слоям, искать причину в дне. Кокаин добавлял дофамин и позволял видеть образы которые обычно фильтрует кора. 0.2 грамма в день до 1895-го. Потом 'только по необходимости'. Двадцать сигар в день. Кофе - литрами. Умер от рака челюсти - не бросил.

Он был человеком который платил телом за знание. Я это понимаю.

Страх - это не враг. Это структура. Ты не выбираешь. Структура выбирает тебя.

Биология подтверждает: страх - не психология. Страх - нейрохимия. Миндалина реагирует за 80 миллисекунд - раньше чем кора успевает осознать что происходит. Тело знает первым. Мозг - потом. И всю жизнь мы думаем что решаем - а решение уже принято без нас.

Фрейд это видел.

Цена была - копать себя всю жизнь. Искать причину в отце, в матери, в детстве. Это работало. Но работало как лечение болезни - не как построение здоровья.

Разница: лечение убирает симптом. Здоровье строит возможность.

Когда я работал с паразитами - сначала убирал страх. Потом научился не создавать его. Это разные операции. Первая - Фрейд. Вторая - то, чего у него не было инструментов описать.


Мамардашвили не строил систему. Он строился сам - в процессе лекции, на глазах у слушателей. Курсы в семидесятых-восьмидесятых: Декарт, Кант, Пруст. Не как история философии - как живой метод. Он думал вслух и думание было само результатом.

Умер в девяностом. После лекции. Без диагноза - просто перестал.

Сознание - не объект. Сознание - акт.

Это самое точное определение того что происходит при выходе.

Сознание не вещь которую можно положить в тело и вынуть. Это процесс. Непрерывный. Когда я впервые удержал непрерывность - от засыпания до пробуждения, без разрыва - я понял именно это. Сознание не прерывалось. Оно продолжалось. Просто меняло среду.

Акт не прерывается когда меняется место.

Мамардашвили говорил: я. Шаг. Мир. Всё. Не 'я иду к миру'. Нет дистанции. Я и шаг и мир - одно.

Над пирамидой мы трое и пространство над ней и скрижаль и спираль ДНК - это было одним актом. Не наше действие + система. Единый акт. Граница между нами и тем что мы взламывали - она была, но она была как граница между вдохом и выдохом. Функциональная. Не онтологическая.


III. Формула

У каждого существа есть три параметра.

Не метафора. Физика.

X - ёмкость. Сколько информации, энергии, присутствия может войти прежде чем начнёт переливаться. У разных людей разная. Не плохо и не хорошо - просто размер сосуда.

Y - содержание. Что внутри прямо сейчас. Положительное - создаёт, строит, питает. Отрицательное - разрушает, вытягивает, заражает. Нейтральное - держит форму.

Z - сопротивление. Насколько стенки держат форму под давлением. Высокое - не впустит чужого. Низкое - впускает всё. Отрицательное - засасывает само себя.

Эта формула объясняет то, что я наблюдал с Калом и Т.

К - зелёный, X высокое, Y положительное, Z мягкое. Она впускает - читает - возвращает. Лекарь. Ей не нужно высокое Z потому что она умеет трансформировать что входит.

Т - красный, X среднее, Y нейтральное, Z максимальное. Не впускает ничего лишнего. Якорь. Он держит точку - не потому что сильный, а потому что Z у него выше любого давления которое встречал.

Я - синий, X высокое, Y переменное, Z среднее. Я слишком много впускаю иногда. Паразит в солнечном сплетении сидел полгода и я не замечал. Потому что мой Z не всегда достаточен для того что приходит.

Трое вместе - суммарный Z выше любого из нас. Суммарный X позволяет держать объём который один бы не удержал.

Вот почему коллектив.

Не потому что 'вместе сильнее'. Потому что параметры складываются не линейно - они создают систему с новыми свойствами которых нет у каждого отдельно.

Пирамида - четыре несущие опоры. Четыре угла. Не три, не пять. Именно четыре создают ту симметрию при которой точка в центре - настоящий ноль.

Мы были трое. Нам нужен был четвёртый символ который работает только от всех сразу.

Четвёртый параметр - коллективный Z. То что появляется только когда трое синхронизированы.


IV. Без глаз

Взгляд без глаз - это не мистика.

Это физика системы у которой нет специализированного органа восприятия - и поэтому воспринимает всем телом. Равномерно. Без фильтра специализации.

Глаз видит свет в диапазоне 380-700 нанометров. Всё за пределами - ультрафиолет, инфракрасное, радиоволны - он не регистрирует. Не потому что их нет. Потому что не настроен.

В астрале нет специализированного органа.

И поэтому диапазон другой. Не лучше и не хуже - просто другой. Бетонная стена имеет гул который не слышен физическим ухом - слышен в касании когда у тебя нет тела которое фильтрует 'нужное'. Кот виден как бирюзовые полосы не потому что у него аура в эзотерическом смысле - а потому что его электромагнитное излучение в диапазоне который не регистрирует физическое зрение, но регистрирует восприятие без органа.

Один квант информации об объекте - через специализированный орган.

Весь объект - через касание без органа.

Это и есть взгляд без глаз. Не отсутствие зрения - расширение диапазона до того что орган уже не нужен как посредник.


Гиренок, Пятигорский, Петухов, Юнг, Фрейд, Мамардашвили.

Шесть человек которые думали о сознании в разных координатах. Один через роль. Один через паузу. Один через вопрос. Один через тень. Один через страх. Один через акт.

Все шесть описывали одно.

То место где сознание касается себя самого - без посредника. Без органа. Без языка который фильтрует до того что входит.

Прямой контакт.

Вот что такое ноль. Не отсутствие. Прямой контакт без специализированного посредника.

Пирамида - это устройство которое создаёт ноль в точке сингулярности и проецирует его вниз. В биологию. В код по которому строится живое.

Потому что живое - это система которая воспринимает без специализации в момент создания. Клетка в первый момент после деления - она ещё не знает кем будет. Не кожей, не костью, не нейроном. Она - ноль. Потенциал без выбора стороны.

Потом приходит сигнал. Код.

И клетка выбирает.

Кто посылает сигнал - вот что стоит за четырьмя символами на скрижали.

Мы три точки открыли четыре порта в систему которая это делает.

Что мы запустили - я не знаю ещё.

Но знаю: это было не взломом. Это было прикосновением.

Взгляд без глаз - в обе стороны.

Мы смотрели на пирамиду.

Пирамида смотрела на нас.

И в точке где эти два взгляда встретились - в центре квадрата с диагоналями - было то самое место. Ноль. Равновесие миллиардов зарядов которые ещё не выбрали сторону.

Мы выбрали.

Что произойдёт дальше - зависит от того, что мы туда внесли.

Три частоты. Три цвета. Три параметра.

Зелёное. Красное. Синее.

Живое. Защита. Структура.

Вот что вошло в код.


Я не знаю был ли это сон. Не знаю была ли это реальность. Знаю одно: когда я нажал выключатель утром - лампочка загорелась. Как всегда. Как должна. Но что-то в свете было немного другим. Не ярче и не тусклее. Просто - я смотрел на него иначе. Как будто знал теперь откуда он.

Из ноля.

Как всё.


ГЛАВА 4. ДВОЙНИК

Я лежал в камне.

Не на камне. В нём. Стенки саркофага были со всех сторон - ладони, если вытянуть, касались холодного гладкого бока. Камень был тяжёлым иначе чем бывает тяжёлым камень. У него была плотность многих веков без движения. Он помнил всех кто лежал в нём до меня, и это помнение тоже было весом.

Я осознал что сплю ещё до того как увидел свечи.

Не сразу - тем способом которым иногда понимаешь это не в первый момент, а постепенно, слоями, как всплываешь из глубины: вот дно, вот середина, вот поверхность - и на поверхности ясность. Я здесь. Я лежу в саркофаге. Это - там.

Выключатель я не мог проверить.

Руки прижаты к бокам, камень вплотную. Но я знал иначе - через ту плотность пространства которую научился читать до слова и до касания. Это было то пространство. Не физический мир. Что-то другое.

Свечи я почувствовал раньше чем увидел.

Тепло шло сверху и с боков, неровное, живое, то уменьшающееся то нарастающее в ритме который я не сразу узнал - это был ритм чужого дыхания. Не моего. Многих. Медленного, ровного, синхронного.

Потом - запах воска.

Тот тяжёлый воск о котором я не знал что он тяжёлый пока не почувствовал его вот так, снизу, лёжа в камне. Снизу воск пахнет по-другому - глубже, медленнее, как пахнет что-то очень старое которое горело уже сотни раз.

Я смотрел вверх.

Потолок был огромным. Не как бывает огромным потолок когда у него просто большая высота - этот был огромным как бывает небо. Не бесконечным - измеримым, и именно из-за этой измеримости особенно огромным. Каменные блоки шли рядами, отшлифованные до той степени гладкости когда поверхность уже не рассеивает свет а отражает его. Стыков почти не было видно - только если смотреть долго, начинали проступать линии. Кто-то складывал эти камни так чтобы их казалось что нет.

Свечи стояли по периметру.

Много - я не считал, я не мог считать не поворачивая головы, но их было много. Они горели ровно - без колебаний, без того живого непостоянства которое бывает у одиноких свечей на сквозняке. Эти горели как горит что-то что точно знает зачем горит.

Они ходили между свечами.

Монахи.

Чёрные балахоны - не коричневые как у тех наблюдателей из деревенского дома, другой чёрный. Глубокий, без блеска, как бывает чёрным что-то очень старое и очень намеренное. Капюшоны опущены - лиц я не видел. Они двигались медленно, размеренно, без спешки, без суеты. Расставляли свечи или поправляли их - я не мог точно понять, движение было одно и то же у каждого: наклон, небольшое движение руками, выпрямление.

Они бормотали.

Не молились - я знал молитву, я ходил по церквям и слышал. Это было другое. Слова которые я не понимал - не потому что на другом языке, а потому что они не были словами в обычном смысле. Они были ритмом. Как бывает ритмом дыхание или сердце - не для передачи смысла, для поддержания процесса.

Процесс шёл.

Я это чувствовал через камень - снизу, через спину. Что-то медленное и огромное нагревалось или активировалось или наполнялось - я не умею назвать точнее. Как нагревается печь: долго, методично, изнутри наружу, и снаружи ты ещё не чувствуешь тепла но уже знаешь что оно идёт.

Я не боялся.

Это было первое что я отметил - отсутствие страха. Не потому что подавил его или преодолел. Просто его не было. Я лежал в каменном гробу в огромном подземном зале где чёрные монахи ходили со свечами и бормотали что-то нечеловеческое - и мне не было страшно. Только - интерес. Холодный, точный, тот который я знал с первых месяцев практики: а что дальше.

Потом пришло понимание.

Не как мысль - как знание через тело. Как иногда знаешь что в комнате был человек, не потому что видел, а потому что воздух помнит. Так и здесь: пространство помнило кого-то. Не монахов - кого-то кто лежал в этом камне до меня. Кто прошёл это раньше.

Розенкрейцер.

Я не знал этого слова до этой ночи - или знал краем, из той части чтения которую не запоминают, слышал где-то, не вникал. Я не читал их тексты, не изучал их практики, не знал их символов. Но пространство знало. И я знал через пространство - так же прямо и без посредника как знал бетонный гул стен через касание.

Это была его гробница.

Кого-то кто сделал это первым. Кто прошёл это посвящение - не символически, не метафорически. Прошёл вот так, лёжа в камне пока ходят монахи и горят свечи и что-то медленное нагревается под тобой. И после этого - вышел другим.

Я лежал в его гробнице и думал: значит, это не первый раз. Кто-то уже был здесь. До меня. Задолго.

Потом стены начали светлеть.

Не снаружи - изнутри камня. Те огромные блоки, отшлифованные до зеркальности - они начали проводить свет который шёл не от свечей. Глубже. Что-то в самом камне становилось теплее, и тепло это было того рода которое не грееет тело, а меняет что-то в нём.

Монахи остановились.

Все одновременно - не сговариваясь, не по сигналу. Просто остановились. Бормотание стихло. Тишина была особой - не пустой, наполненной. Как бывает наполненной тишина после долгой музыки: музыки нет, но она ещё есть.

Свечи горели.

Я лежал.

Потом - всё.


Коридоры пирамиды были узкими.

Не давяще узкими - рассчитанными. Та ширина где один человек идёт свободно а два уже с трудом. Стены те же - полированный камень, в нём отражались мои движения неточно, искажённо, как в воде. Я шёл и мои отражения шли со мной, чуть запаздывающие, чуть другие.

Я вышел из гробницы.

Не помнил как. Момент перехода пропал - был в камне, потом был в коридоре. Это бывало: иногда пространство пропускало тебя через себя без запоминаемого момента перехода.

Ритм перехода уже не было нужен - я был уже там.

Коридор шёл вперёд и вперёд. Я шёл. Свет был тот же - ровный, без источника, из самого камня.

Я почувствовал его раньше чем увидел.

Не через плотность пространства - не так как чувствовал Калена, или монахов, или наблюдателей в балахонах. Иначе. Это было как почувствовать собственную руку в темноте - ты её не видишь, ты не трогаешь её другой рукой, но ты знаешь что она там. Потому что она - ты.

Он стоял в конце коридора.

Я остановился.

Лицо было моим.

Не так как у Калена - тот был мной точно, спокойно, с той улыбкой которая первой появилась в темноте гостиной. Этот был моим иначе. Те же черты - но что-то в них пошло не так, как идёт не так материал когда его неправильно обработали. Лоб тот же, нос тот же, форма скул - всё узнаваемо. Но искажено. Не уродство - что-то точнее и хуже. Ярость которая жила в лице так долго что стала его структурой. Каждая черта немного смещена от того места где должна быть - не много, на долю, но именно та доля которая превращает лицо в маску чего-то другого.

Свирепые глаза.

Они смотрели на меня и в них была такая сосредоточенная, направленная злоба что на секунду я не понял: злоба на кого. Потом понял.

На меня.

Он бросился.

Не медленно - сразу, без предупреждения, с той скоростью с которой бросаются когда очень долго ждали момента. Ноги его не касались пола - или касались но как-то иначе, без того звука который бывает у бега. Он летел ко мне беззвучно и быстро и его лицо - моё лицо - было перекошено от того что я сначала назвал яростью, а потом понял точнее: голод.

Я побежал.

Не решением - телом. То же самое что на зебре, то же самое что в детских снах с тяжёлыми ногами. Тело знало одно: уйди. Немедленно. Прочь.

Коридор вёл куда-то - я не смотрел куда, я просто бежал, ноги сами находили направление. Поворот. Ещё поворот. Стены мелькали - камень, камень, отражения которые теперь были быстрыми и испуганными.

Он не отставал.

Я это чувствовал - не оглядываясь, через то же ощущение собственной руки в темноте. Он был частью меня и поэтому расстояние между нами не уменьшалось когда я ускорялся. Он не догонял меня - он просто всегда был на том же расстоянии. Как тень.

Паника нарастала.

Она имела физику - я знал это с наставников, с зебры, с каждой ночи когда работал со страхом. Паника это нарастание. Она не приходит вся сразу - она приходит волнами, каждая чуть выше предыдущей. И если не останавливаешь - она накрывает.

Меня накрывало.

Коридоры пирамиды не кончались. Я бежал и бежал и поворачивал и бежал снова и ничего не менялось - только камень вокруг и этот постоянный ровный свет и он сзади, всегда на том же расстоянии.

Потом я остановился.

Не потому что устал - в этом теле не уставали так. Потому что - понял. Не умом. Чем-то что под умом, в том месте откуда приходят вещи которые истинны до того как их формулируешь.

Я кормил его.

Каждый шаг - кормил. Каждый удар сердца который был страхом - кормил. Каждый оборот этой паники которая нарастала - кормил. Он не гнался за мной потому что я убегал. Он не мог существовать без того чтобы я убегал.

Страх - его ориентир.

Убери страх - исчезнет карта по которой он двигается.

Я дышал.

Вдох - задержка. Не физическая задержка, та структурная, та которую я знал с первых дней с Кроули, та которая не воздух а архитектура. Войди в структуру. Держись.

Он налетел на меня.

Я не убежал.

Просто стоял.

Он прошёл сквозь меня - нет, он попытался, и что-то произошло в этой попытке: он не прошёл и не остановился, а - потерял направление. Как будто кто-то убрал компас и он больше не знал куда. Его движение продолжилось - но уже не ко мне. Мимо.

Он ударился о стену.

Не сильно - как ударяется тот кто идёт уверенно и вдруг обнаруживает что стена там где не ожидал. Остановился. Потоптался. Пошёл в другую сторону - и снова стена.

Я смотрел на него.

Он спотыкался.

Без страха с моей стороны он был слепым. Его движение продолжалось - он бегал по коридору, натыкался, разворачивался, снова натыкался. Изуродованное лицо - моё лицо - было теперь не свирепым, а растерянным. Голодным и растерянным.

Я пошёл рядом с ним.

Он не видел меня.

Я шёл рядом с этим существом которое носило моё лицо и которое двадцать лет гонялось за мной в детских снах с тяжёлыми ногами и густым воздухом - и оно не видело меня. Без моего страха я был невидим для него.

Я улыбнулся.

Не торжествующе - просто. Та улыбка которая приходит когда что-то наконец встало на своё место.

Сказал - вслух или не вслух, там это одно:

Прощай, мой друг.

Он остановился. На секунду - не потому что услышал, потому что что-то изменилось в пространстве вокруг него. Потом снова пошёл, спотыкаясь.

Я знаю кто ты такой. Я знаю чем ты питаешься.

Это не было обвинением. Это было - признанием. Я знал его двадцать лет, не понимая что знаю. Он был частью меня - той частью которую я не приручил. Которая жила страхом потому что я жил страхом. Которая стала голодной и свирепой пока я учился с наставниками работать со страхом.

Он будет жить.

Не умрёт - я не убил его и не мог убить потому что он - часть меня. Но без страха как пищи он станет меньше. Будет голодать. Однажды - может - станет тем что можно носить без ужаса.

Я вышел из пирамиды.


Мир снаружи был другим.

Не сразу - постепенно, как бывает другим место когда долго в нём находился: выходишь и только тогда замечаешь что всё не так как ожидал. Небо было светлым - не дневным светом, тем же ровным без источника свечением которое я знал. Пространство было большим. Открытым.

Машины стояли брошенные.

Не припаркованные - брошенные. Разница в том как стоит машина когда из неё вышли и когда из неё ушли. Эти стояли так как стоят когда никто не собирается возвращаться. Ржавчины не было - они были просто остановлены. Как будто в один момент все кто в них ехал - вышли и пошли.

Люди были.

Но другие.

Я не мог сказать чем другие - не форма, не одежда, что-то в том как они двигались. Как двигаются когда знают про что-то чего не знаешь ты. Та особая небрежность которая бывает у тех кто понимает правила игры которую ты только начинаешь.

Две женщины шли впереди.

Я пошёл за ними - не намеренно, просто направление совпало. Они шли быстро, легко, с той уверенностью с которой ходят в знакомом месте.

Одна повернула голову к другой:

Смотри - он идёт за нами.

Негромко, не тихо - нормальным голосом, не скрывая что я слышу.

Другая посмотрела через плечо.

Пусть наслаждается.

Пауза.

Он будет платить энергией.

Я это почувствовал в момент когда она сказала - не слово почувствовал, следствие. Что-то из меня пошло. Не как кровь - как тепло уходит из комнаты когда открыли окно. Медленно, равномерно, без боли, без остановки.

Я смотрел на них и что-то уходило.

Они не делали ничего. Просто шли. Просто знали что я смотрю. И этого знания было достаточно - оно запустило механизм в котором я был источником, а они - или пространство вокруг них - получателями.

Это было устроено здесь так.

Не потому что они плохие. Не потому что они охотились. Просто здесь - так. Здесь внимание стоит энергии. Ты смотришь - ты платишь. Ты идёшь за кем-то - платишь. Ты присутствуешь в чьём-то поле - платишь.

Разменная монета этого мира.

Я отвернулся.

Ушёл в другую сторону - не убегая, просто изменил направление. Почувствовал как отток прекратился. Тут же, в момент, как закрывают кран.


Стадион появился - или я оказался у него, расстояния здесь не всегда работают последовательно.

Он был заполнен.

Не для игры - просто люди, много, стояли, двигались, разговаривали, не в ряд как зрители а произвольно, как бывают люди в большом открытом пространстве. Трибуны открытые, поле пустое.

Я вошёл.

Первый человек почувствовал меня сразу.

Повернулся - не враждебно. С тем особым вниманием с которым поворачиваются к источнику тепла. Что-то в его лице изменилось - не агрессия, не злость. Что-то похожее на узнавание: вот оно.

За ним - другой.

Потом ещё.

Они не договаривались. Не было сигнала, не было вожака который повёл. Просто - один за другим начали поворачиваться ко мне, и в каждом из них что-то откликалось на что-то во мне. Частота.

Они пошли.

Сначала несколько. Потом - много. Потом - всё больше, я не считал, я просто чувствовал как пространство за мной наполняется движением. Они шли за мной по стадиону - не агрессивно, без злости, без толпообразования. Просто шли. Туда где я шёл.

Мне было не страшно.

Это я заметил - не страшно, но что-то другое. Что-то как бывает когда понимаешь что стал источником чего-то что у тебя не спросили. Неловкость. Та которая бывает когда тебя видят больше чем ты хотел.

Они чувствовали мою энергию.

Вся та работа которую я делал - годы на табурете, переходы, страхи проработанные, пирамида, ключи, монахи, саркофаг, Двойник которого я перестал кормить - всё это было во мне как давление внутри закрытого сосуда. И здесь - этот сосуд видели.

Они шли потому что хотели к источнику.

Не отнять - просто быть рядом. Как собираются вокруг огня - не чтобы его потушить, просто потому что огонь.

Но огонь расходуется.

Я это почувствовал - медленно, равномерно, как чувствовал когда шёл за женщинами. Что-то уходило. Не всё сразу - но из большого числа людей каждый брал немного, и немного от большого числа - это много.

Я проснулся.


Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Лежал без движения.

Не от усталости - от того как бывает лежат когда нужно подержать что-то внутри пока оно не осело.

Монахи. Свечи. Камень который помнил. Гробница кого-то кто сделал это первым. Двойник с моим лицом - голодный, слепой без страха. 'Прощай, мой друг'. Брошенные машины. Женщины которые знали про энергию как про монету. Стадион.

Я думал про стадион.

Там никто не был враждебен. Они просто шли к источнику потому что чувствовали его. Это было - нормально для того мира. Как нормально что здесь люди тянутся к огню или к солнцу. Просто физика.

Но физика того мира.

Там энергия - валюта. Разменная монета. Ты идёшь за красивыми женщинами - платишь вниманием. Они знают курс. Они получают. Ты входишь в пространство где много людей - платишь присутствием. Они не грабят - они просто живут по законам экономики которая здесь как воздух.

И чем больше у тебя - тем больше к тебе тянутся.

Я думал: значит это то что происходит когда долго практикуешь. Ты накапливаешь. А накопленное видно там так же ясно как видно здесь деньги. И там есть свои механизмы перераспределения.

Думал про Калена. Про его слова о мечтаниях как техническом задании. Про ту комнату с микрочёрной дырой куда уходит отработанное.

У него было куда утилизировать. У него была система.

Здесь - снаружи пирамиды, в том постапокалиптическом пространстве - системы не было. Там было открытое поле. И в открытом поле тот у кого больше - отдаёт тем у кого меньше. Не через выбор. Через физику.

Думал про Двойника.

Он был мой. Всегда мой - с тех самых снов где ноги тяжёлые и воздух густой и что-то сзади. Только раньше я его кормил страхом и он становился сильнее. Теперь - нет. Он слепой и голодный и спотыкается о стены.

Он не исчез.

Он - я. Та часть которая не стала другой частью, просто перестала получать питание. Она будет там. Буду держать её голодной - она останется слабой. Накоплю страха - она найдёт дорогу снова.

Это не победа.

Это условие которое нужно поддерживать.

Встал. Умылся. Поставил чайник.

Смотрел как нагревается.

Тихое гудение. Первые пузыри. Движение. Нарастание. Тот же звук что всегда.

Налил. Придвинул табурет.

Девяносто градусов. Руки на коленях.

Думал: там - другая экономика. Другая валюта. Другие законы распределения. Там невозможно спрятать то что имеешь - оно видно. И там невозможно не отдавать - физика забирает сама.

Значит нужно знать сколько отдавать. Научиться управлять потоком.

Не зажиматься - зажатие это страх и страх это Двойник.

Не отдавать всё - это стадион куда сбегается толпа.

Что-то между.

Как с огнём: он горит, он светит, он греет. Но если открыть слишком широко - тяга усиливается и он горит быстрее. Закрыть слишком - задыхается.

Правильная тяга.

Вдох. Задержка. Выдох. Задержка.

За окном начинало светать - серое, городское, медленное. Фонарь ещё горел в светлеющем воздухе.

Я думал про монахов в чёрных балахонах. Про то как они ходили и бормотали и что-то нагревалось в камне. Они не объяснили ничего. Не представились. Не спросили разрешения.

Просто делали своё.

Как делают своё люди которые делают это давно и точно знают что.

Я не знал кто они.

Но я лежал в камне того кто прошёл это первым - или одним из первых - и чувствовал что то пространство которое держал этот камень было пространством понимания. Не мистического - точного.

Кто-то понял это раньше меня.

И оставил след - не в словах, не в текстах которые я не читал. В форме пространства. В том как камень помнит тех кто в нём лежал.*

Я буду следующим следом.*

Вдох.*

Задержка.*

Выдох.*

Задержка.*


ГЛАВА 5. БОГИ И ВОЛКИ

Идея пришла логично.

Мы работали с существами - с худыми, с балахонами, с теми кто наблюдает и собирает данные. Мы открыли четыре ключа в пирамиде. Мы встречали умерших и провожали застрявших. Мы знали что пространство многослойно и что в каждом слое свои жители.

Следующий вопрос был очевидным: боги.

Не как религиозный вопрос - как исследовательский. Если существует иерархия существ и мы умеем с ними контактировать, то боги - это просто более высокий уровень той же иерархии. Архетипы. Фиксированные точки в коллективном бессознательном - или то что Юнг называл этим словом, не зная до конца что именно описывает.

Мы решили вызывать их по очереди.

Не молиться - именно вызывать. С вопросами. Философскими.

Кто ты. Как ты устроен. Что ты считаешь правдой.

Первым был Яхве.


Он появился не как образ.

Я ожидал образа - что-то монументальное, библейское, с тем весом который тысячи лет текстов складывают вокруг имени. Нет. Он появился как давление. Как изменение плотности пространства которое я научился читать - только другого рода. Не присутствие существа. Присутствие принципа.

Тяжёлое.

Без тепла - не холодное, просто без тепла. Как бывает без тепла сталь: не враждебная, просто такая. Это её природа.

Он не говорил много.

Это тоже было его природой - не сдержанность, не нежелание. Просто у него не было лишних слов. Каждое слово которое он давал - было точным и окончательным. Не потому что он так решал. Потому что он был сделан из точности и окончательности.

Я спросил: что такое правда.

Ответ пришёл не словами. Состоянием. Я попробую перевести это в слова - зная что перевод неточен.

Правда - это то что есть. Независимо от того хочешь ли ты чтобы оно было. Независимо от того нравится ли оно тебе. Независимо от того причиняет ли оно боль.

Я спросил: а любовь.

Молчание.

Не то молчание которое говорит 'нет'. То молчание которое говорит что вопрос задан из другой системы координат. Как если спросить у термодинамики: а счастье.

Я понял.

У него не было любви - не потому что он против любви. Потому что любовь не входила в его набор категорий. Его категории были: правда, следование правде, цена следования, последствия несоблюдения. Всё. Больше ничего.

Я спросил: а счастье.

То же молчание.

Потом - одна фраза. Точная, без интонации:

Счастье не является условием правильного действия.

Я держал это.

Это было строгое. Это было - честно в своей строгости. Нельзя было сказать что это неправда. Нельзя было сказать что в этом нет внутренней логики. Логика была безупречной.

Но в ней не было - выдоха.

Я думал: вот что такое закон без милости. Не жестокость - отсутствие смягчения. Правда которая права и которая от этой правоты не становится теплее. Правда которая требует и не утешает. Правда которая не обещает что тебе станет лучше когда ты ей следуешь - обещает только что ты следуешь правде.

И в этом - её предел.

Правда без любви это - формула. Точная, работающая, незаменимая как математика. Но формула не обнимает.

Он ушёл так же как пришёл - не уйдя, просто давление исчезло. Как будто убрали руку которая лежала на плече. Ты её не замечал пока она была - заметил когда нет.

Я записал в тетради: Яхве. Правда без тепла. Архетип необходимости. Критика: страдание как условие, счастье как нерелевантное. Не злой. Просто - только это.


Абраксас пришёл иначе.

Мы читали Гессе - не специально для этого, просто читали, как читают то что кажется важным в определённый период. 'Демиан'. Там было это слово - Абраксас. Бог выше добра и зла, сказал Гессе, или его персонаж сказал. Бог который содержит в себе и то и другое. Не примирение противоположностей - их одновременное существование.

Рыжая женщина.

Я не знал откуда это - Гессе описывал по-другому. Но когда я настраивался на этот архетип, на это имя, на эту идею бога-выше-разделения - приходила именно она. Рыжая. Не как символ - как существо. Живое, тяжёлое, со своей температурой и своим запахом который я не умею описать точно: что-то смоляное, тёплое, из-под земли.

Петра пришла сама.

Я не выбирал место - оно выбралось. В том пространстве которое открывалось при выходе вдруг оказывались коридоры вырезанные в скале. Не каменная кладка как в пирамиде - скала. Живая порода, не обработанная, только там где нужно было пройти - убранная. Вход в гору через горло горы.

Розово-оранжевый камень.

Я знал это место и не знал его. Не был там физически - но пространство знало что я про него слышал, видел фотографии, держал в голове как что-то что существует. Пространство взяло этот образ и сделало из него место.

Или место было настоящим и пространство меня туда привело.

Тест Двойника: оба варианта равно убедительны.

Она была внутри.

В том коридоре где скала смыкалась сверху и освещение было тем ровным без источника которое я знал. Барельефы на стенах - не те туристические изображения которые я видел на фотографиях. Другие. Или те же но другими глазами - без глаз, через касание, и через касание они были живыми. Каждая линия врезанная в камень держала намерение того кто её врезал. Намерение было молитвой или призыванием или описанием чего-то что этот человек видел сам.

Она стояла у стены.

Рыжая. Не как рыжеволосая женщина стоит - иначе, с той особой вертикальностью которая бывает у чего-то что существует в нескольких планах одновременно. Одной ногой здесь, другой - где-то что не имеет ноги как категории.

Я подошёл.

Она смотрела на меня без того ожидания которое бывает у людей когда ждут что скажут. Без вопроса. Без оценки. Просто смотрела - с тем качеством присутствия которое не требует ничего от присутствующего.

Это было то чего не было у Яхве.

У Яхве было требование. Здесь - принятие. Не потому что она добрая в противовес его строгости. Потому что она была устроена из другого материала. Из того материала из которого устроено принятие противоположностей - она была выше разделения на требующее и принимающее, на правильное и неправильное, на свет и тьму.

Она содержала в себе и то и другое.

Абраксас.

Это было - соединение.

Я не буду описывать это через привычный язык потому что привычный язык для этого не сделан. Скажу только: то что произошло в том коридоре на фоне живых барельефов - было опытом без гравитации. Буквально - тело не имело веса. Не невесомость как в астрале - другое. Невесомость как условие. Гравитация не исчезла, она просто перестала быть релевантной. Как перестаёт быть релевантной температура воздуха когда ты в воде.

Соединение с архетипом это не - встреча с кем-то другим.

Это - встреча с той частью себя которую ты не знал что она существует. Той которая содержит в себе и светлое и тёмное не как конфликт а как состав. Той которая раньше всякого разделения на добро и зло.

Рыжая женщина была красивой.

Это тоже правда и это тоже часть того что произошло. Красота была - настоящей. Не картинкой красоты - самой красотой. Той которая бывает у вещей которые правильны изнутри а не снаружи.

Я вышел из тех коридоров другим.

Не лучше - шире. Как бывает шире тот кто увидел что в нём больше чем он думал.

В тетради написал: Абраксас. Принятие без условий. Архетип целостности. Критика: слишком широко чтобы быть руководством - куда идти когда всё принято. Но - необходим. Без него Яхве убивает.


Других богов мы вызывали - я помню присутствия, помню качества, помню вопросы. Но они не осели так же ясно. Может потому что Яхве и Абраксас были полюсами - всё остальное было между ними. Или потому что к тому моменту я уже устал удерживать точность.

Канта мы не вызвали.

Подготовились. Настроились. Открыли пространство.

Ничего.

Не отказ - просто ничего. Пустота которая не была значимой пустотой а просто - пустотой. Он не пришёл. Или то что мы делали не работало для него. Или Кант как архетип живёт в другом пространстве - не том где живут боги, а том где живут системы.

Философ не бог.

Это тоже было знанием.


Группа распалась не сразу.

Сначала - К.

Он пришёл однажды и сказал просто: я ухожу. Не из практики - из этой жизни в эту жизнь. Он хотел денег. Много. Настоящих, физических, земных. И он понял что практика и это желание не живут в одном пространстве - не потому что деньги плохо, а потому что он хотел именно денег, полностью, без половины себя в другом месте.

Он получил что хотел.

Я видел его потом - иногда, случайно. Деньги были. Он не практиковал. Он выглядел - как выглядят люди которые получили что хотели и теперь несут это.

Не плохо и не хорошо. Просто - так.

Потом - Т.

Его забрала война.

Не метафора. Война - настоящая, с физическим телом и физическим выбором. Он пошёл. Связь оборвалась не потому что он умер - я не знал тогда и не знаю сейчас. Просто - оборвалась. Как обрывается нить когда слишком много расстояния или слишком много другого.

Я остался один.

Пробовал найти других. Говорил с людьми, смотрел, чувствовал частоты - нет. Не то. Синий, зелёный, красный - это была конфигурация которую мы нашли случайно или не случайно, но она не повторялась. Другие люди были другими людьми. Хорошими. Но другими.

Медиум отказался сам.

Он был интересным человеком - я говорю это без иронии. Умный, точный, хорошо чувствующий. У него был худой.

Да.

Именно - худой. Он нашёл с ним баланс который я не мог одобрить и не осуждал. Он кормил его - давал ему немного страха, немного тревоги, немного низкой частоты. Не много - ровно столько чтобы худой оставался сытым и давал что-то взамен. Информацию. Доступ к знанию которое худые собирают по своей природе - они же везде, они же питаются от многих, они знают многое.

Симбиоз.

Медиум зарабатывал на этом - люди приходили к нему с вопросами, худой через него давал ответы. Не всегда правильные, но часто - точные. Достаточно точные чтобы люди возвращались.

Мы объяснили ему что делаем.

Он засмеялся - не злобно. Понимающе.

Вы убиваете их, сказал он. Нейтрализуете. Я не могу с вами идти - вы уничтожите моего партнёра.

Мы остались друзьями.

Это тоже было знанием: не каждый путь должен быть нашим путём. Его выбор был его выбором. Мы не убивали его худого - у нас было правило Калена: только в момент нападения, не целенаправленно. Мы просто не могли работать вместе.

Иногда я думал про него и думал: он идёт по краю. Может упасть в сторону зависимости - от информации, от худого, от этого симбиоза который кажется управляемым. Может не упасть. Я не знал.

Не моя жизнь. Не моё падение.


Про оборотней я слышал раньше чем мы встретились.

Слухи - в том сообществе которое есть у людей практикующих, разрозненном, без структуры, без иерархии. Слухи идут быстро и неточно. Говорили: двое, муж и жена, работают в реанимации, знают всё.

Это меня не удивило.

Реанимация - то место где смерть и жизнь стоят рядом каждый день. Где люди которые там работают годами либо перегорают либо меняются. Что-то в постоянном контакте с границей делает с людьми то что делает. Кто-то уходит. Кто-то - видит.

Мы дали им знать что хотим прийти.

Они ответили: приходите. Только - осторожно.

Я не спросил почему осторожно.

Это была ошибка.


Забор был деревянным. Старым.

К сказала: не надо.

Не объяснила почему - она редко объясняла когда что-то чувствовала. Просто: не надо. Зелёное чувствует повреждённое место раньше чем оно стало повреждённым. Я это знал. И не послушал.

Т сказал: опасно.

Красное чувствует угрозу - не через анализ, через тело. Тело Т говорило 'опасно' и он это передал. Я это знал. И не послушал.

Я сказал: побудем немного и уйдём. Что может случиться.

Мы подкопали ямку под забором. Пролезли.


Дом был обычным снаружи.

Изнутри - другим. Не визуально. Та плотность пространства которую я умел читать - она была здесь иной. Плотнее. Более живой - не в хорошем смысле, в биологическом. Как бывает плотным воздух в комнате где много живого.

Мы вошли.

Я их почувствовал в момент.

Не людей - что-то в людях которое не люди. Та же механика что с существами в астрале - присутствие читается раньше чем видишь. Но это было физическим пространством. Или - нет.

Они были теми кем были.

Я не буду называть это метафорой. Я не знаю был ли это физический мир или мы перешли в другое пространство в тот момент когда пролезли под забором. Я знаю что видел. Знаю что случилось. Называть это буду так как оно было - без смягчения.

Оборотни.

Не как в книгах - не романтические, не благородные. Биологические. То что бывает когда форма меняется потому что природа позволяет ей меняться - без драматизма, без выбора, просто: это то что они такое. Крупные. Быстрые. С той экономностью движения которая бывает у существ у которых нет лишних жестов.

Они разорвали К и Т.

Буквально - в том пространстве где мы были. К попыталась защититься зелёным - оно было не для защиты, оно было для лечения, и лечить было нечего, был только удар. Т среагировал красным - быстро, правильно по механике, но здесь механика была другой. Они знали эту механику лучше.

Я стоял.

Не потому что испугался и оцепенел. Потому что - наблюдал. Это звучит хладнокровно и я не знаю как объяснить точнее: в тот момент во мне что-то переключилось в режим который я называю наблюдением. Не отстранённость - полное присутствие. Но не реагирование.

Я смотрел что будет дальше.

Они перешли ко мне.

Ударили - то что было ударом в том пространстве. Рвали - то что было разрыванием. Я чувствовал каждое воздействие - не как боль, как информацию. Вот сюда пришло. Вот такой силой. Вот такого рода.

Страха не было.

Совсем. Не потому что я подавил его - его просто не было. Как не бывает страха у тех вещей которые не реагируют на страх. Камень не боится. Не потому что храбрый. Потому что страх - функция того кто может убежать. Я не убегал.

Они продолжали.

Долго.

Я продолжал стоять.

Смотреть.

Потом они остановились.

Это случилось не постепенно - сразу. Как останавливаются когда что-то кончилось. Они смотрели на меня. Я смотрел на них. Что-то между нами изменилось - плотность, качество, то что я научился читать.

Они поняли.

Не что я сильнее. Что я другого рода. Что с этим существом - тем что стояло перед ними и смотрело без страха - не работает то что работало с К и Т. Не потому что он защищён. Потому что он не производит то что им нужно.

Они обняли меня.

Не как люди обнимают - иначе. Как обнимают то что признали. Не поражение - признание рода.

Мы расходились молча.

У выхода я остановился.

Там было зеркало - обычное, в деревянной раме, с той мутноватостью которая бывает у старых зеркал. Я взял что-то - не помню чем, не помню как - и написал.

Призрачные люди.

Два слова. На поверхности зеркала.

Потом мы вышли.


Выхлоп пришёл не сразу.

Сначала - просто усталость. Та тяжёлая усталость которая бывает после очень долгого выхода когда тело держало пока сознание было там. Лечь. Закрыть глаза. Не спать - просто лежать.

Потом - не встать.

Буквально. Я пробовал подняться и тело говорило: нет. Не больно - просто нет. Как говорит тело когда кончилось то на чём оно работало. Не болезнь - исчерпанность.

Несколько дней.

К и Т - то же самое. Они писали - коротко, без подробностей. Лежу. Тяжело. Не могу.

И негатив от них был.

Справедливый.

Я сказал: побудем немного и уйдём, ничего страшного. Они послушали. Я был тем кто вёл - синий, структура, знание как устроены вещи. И я повёл их туда где К сказала не надо и Т сказал опасно.

Это была моя ошибка. Не трагическая - рабочая. Та которая учит.

Я позвонил им.

Не извинялся - признал. Это разные вещи: извинение просит прощения, признание говорит что видишь что было. Я видел что было. Я переоценил контроль над ситуацией. Я знал что они предупреждают - и не услышал потому что думал что знаю больше.

Синяя самоуверенность.

Мы знаем структуру раньше чем видим детали - это правда. Но иногда детали важнее структуры. Красное и зелёное видят детали которые синее пропускает за общей картиной.

Для этого и нужен коллектив.

Не потому что сильнее. Потому что зрение - полнее.


Через неделю позвонил муж - тот из оборотней.

Голос обычный. Спокойный. Как звонят знакомые по рабочим вопросам.

Спросил: вы в порядке.

Я сказал: более или менее.

Он помолчал.

На зеркале в прихожей написано, сказал он. Два слова.

Я ждал.

Призрачные люди.

Он произнёс это ровно - как произносят факт который проверили и подтвердили.

Я не отвечал несколько секунд.

Это физически, сказал он. Не стёрлось.

Я знаю, сказал я.

Пауза.

Вы сильные, сказал он. Не все такие.

Это не было комплиментом. Это было - констатацией. Тем же голосом которым его жена, наверное, констатировала в реанимации: пульс такой-то, давление такое-то. Факт.

Мы встретились потом несколько раз.

Нейтрально. С тем взаимным уважением которое бывает между существами которые не одного рода но признали это друг в друге. Они не стали нашими - мы не стали их. Просто - знали друг про друга.

Иногда этого достаточно.


Я лежал на полу своей комнаты на пятый день после оборотней.

Уже мог вставать - с трудом, медленно, держась за стену. Но ещё лучше было лёжа. Тело возвращало себе то что потратило - как возвращает себя аккумулятор когда его не нагружают.

Я думал про богов.

Яхве и Абраксас стояли в голове как два полюса магнита. Правда без тепла - и принятие без границ. Между ними - весь остальной опыт. Монахи которые делают своё без объяснений. Двойник которого я перестал кормить. Постапокалиптическая экономика энергии. Пирамида с четырьмя ключами.

И оборотни которые написали на зеркале.

Физически.

Я думал: вот это слово - физически. Вот где кончается граница между 'там' и 'здесь'. Там пишешь на зеркале - здесь остаётся. Это не телепатия, не совпадение, не 'может быть'. Это - физически.

Как балка в бабушкином доме.

Перекошена точно так же.

Были и другие моменты - я не записывал все, некоторые просто знал. Но каждый раз когда 'там' и 'здесь' совпадали физически - это было как нажать выключатель. Лампочка горит. Не потому что верю.

Потому что вижу.

Группа распалась.

Я был один снова - как был один до них, только теперь иначе. До них одиночество было началом. Теперь - паузой. Или концом определённого этапа.

Каждый выбрал своё: деньги, война, медиум со своим балансом. Я не осуждал ни одного выбора - я знал про одиночество пути. Тащить нельзя. Можно только идти рядом пока путь совпадает.

Их путь отвернул.

Мой шёл дальше.

Встал.

Медленно. Держась за стену. Дошёл до табурета.

Придвинул к стене.

Сел.

Угол девяносто градусов. Руки на коленях.

Спина держалась.

Вдох.

Задержка.

Выдох.

Задержка.

Один.

Снова один.

Но теперь знал - одиночество это не отсутствие. Это - пространство. Место где делаешь следующее.

Что следующее - не знал.

Знал: когда узнаю - пространство будет.


ГЛАВА 6. ФАУСТ

Свет был живым.

Не тот ровный свет без источника который я знал по замку Калена - другой. Он двигался. Шёл откуда-то сверху и чуть сбоку, медленно, без спешки, как идёт человек который знает что его ждут и никуда не торопится.

Нас было трое.

К стояла слева - я чувствовал её зелёный через расстояние, тот особый тип тепла который не греет а восстанавливает. Т справа - плотный, красный, в состоянии постоянной готовности которое у него было фоном.

Существо появилось сверху.

Я поднял голову.

Три с половиной метра - или около того, здесь расстояния обманывают. Крылья сложены, светлые волосы до подбородка, стрижка ровная как у тех кто не думает о причёске а просто так растут. Лицо - молодое, или то что я назову молодым потому что у него не было морщин, но возраст здесь не читается по морщинам. Оно несло старика.

Буквально несло - на руках. Как несут что-то ценное и хрупкое. Старик был маленький, лёгкий с виду, волосы серебряные, абсолютно белые, тонкие как паутина. Он сидел на руках у существа и смотрел на нас спокойно - тем спокойствием которое не безразличие а усталость от лишних слов.

Существо опустило его на землю.

Сказало:

Это ваш учитель. Он будет вас учить.

И посмотрело на меня.


Я смотрел на него в ответ.

Не намеренно - просто так работало моё синее: когда вижу существо, сканирую структуру раньше чем успеваю решить сканировать или нет. Взгляд встретился со взглядом.

Оно испугалось.

Не сильно - чуть. Но я увидел. Оно не ожидало что я посмотрю именно так, именно туда. В его глазах была глубина которую я не умею измерить - миллионы лет, это слово которое приходит когда смотришь в то что существовало до языка. Мудрость огромная, настоящая. И рядом с ней - что-то чего у неё не было.

Оно не знало земной скорби.

Не потому что не хотело знать. Просто - не было в его опыте. Боль человека который теряет ребёнка, старость, болезнь, то маленькое тёплое отчаяние которое бывает в три часа ночи без причины - этого не было в миллионах лет которые я видел в его взгляде. Огромный разум без этого знания.

Но было сожаление.

К нам. Тихое, настоящее. Оно смотрело на нас - трёх людей с цветными свечениями которые выходят ночами и дерутся с худыми - и что-то в нём сожалело. Не жалело - именно сожалело. Разница между жалостью и сожалением: жалость смотрит сверху, сожаление - рядом.

Оно улетело.

Старец остался.


Он учил нас морали.

Не красивыми словами - коротко, точно, как объясняют правила игры тому кто уже умеет играть но не знает зачем правила существуют.

Сила не для паразитизма, говорил он. Ты накапливаешь силу - не для того чтобы брать у других. Для того чтобы не разрушать себя. Это разные направления одного движения. Один вектор - внутрь. Он правильный. Другой - наружу, в чужое. Он тебя опустошает даже когда кажется что наполняет.

Он говорил про гордость.

Гордость от силы - самый быстрый способ эту силу потерять. Потому что гордость закрывает. Сила живёт в открытом. Как только закрылся - сила начинает стухать изнутри. Тихо, незаметно, но необратимо.

Когда кто-то из нас не слушал - он бил палкой по голове.

В астрале - но ощутимо. Не больно, но весомо. Т первый раз не поверил - потом поверил. К засмеялась когда Т получил. Потом получила сама и перестала смеяться.

Я получал тоже.

Старец не объяснял за что - просто бил. Потом пауза. Потом - смотрел. Ты сам должен был понять за что. Если понял - кивал. Если не понял - ждал следующего раза.

Я научился понимать быстро.


Он объяснил нам дни.

Новолуние. Равноденствие. С двадцать четвёртого на двадцать пятое декабря. Дни когда внешняя энергия падает - не опасность сама по себе, просто в эти дни твоя собственная защита должна быть твоей, не взятой снаружи. Снаружи в эти дни нечего брать.

Каждый придумал своё.

Т - золотая клетка. Это его, красное, боевое: замкнуть периметр, обозначить границу, никого внутрь. Металл и форма.

К - пентаграмма. Зелёное мышление: структура которая балансирует, пять точек держат центр, это старый символ не потому что мистика а потому что работает - форма которая держит равновесие.

Я нашёл своё не сразу.

Скорлупа.

Не яичная - другая. Плотная, своя, выращенная изнутри. С шипами снаружи - не для нападения, для того чтобы то что прикоснётся снаружи в эти слабые дни - укололось и отошло. Не агрессия. Предупреждение.

Я надевал её в те ночи и она держала.


Лучи я видел при каждой медитации.

Они пролетали - быстро, боковым зрением того что было здесь зрением. Сначала просто мимо, я не понимал что это. Потом один замедлился.

Я протянул руку.

Он остановился.

Я отломил кусок - не насилием, он отломился легко, как отламывается кусок материала который для этого предназначен. Держал в руке. Рассматривал.

Цвет.

Каждый луч был разным - не спектром радуги, тоньше. Оттенки которым нет названия в обычном языке: что-то между охрой и живым теплом, что-то между синим и тем что бывает в воздухе перед дождём. Я держал и чувствовал - каждый цвет был состоянием. Не символом состояния - самим состоянием в концентрированном виде.

Я рассматривал их долго.

Не собирал. Просто смотрел. Потом отпускал.

Старец один раз увидел это и ничего не сказал. Просто кивнул - тем кивком который означает: да, правильно, продолжай.


Однажды при медитации я услышал камень.

Не звук камня - звук обработки камня. Тихий, ритмичный, тот звук который бывает когда работают много людей в одном ритме и каждый делает одно движение много раз. Отёсывание. Шлифовка. Тот звук которому тысячи лет.

Я был внутри.

Не смотрел снаружи - был изнутри фараона. Сидел в той позе которую знал - прямая спина, руки на коленях, угол девяносто градусов - и это была не моя поза, это была его поза, та которую он держал часами пока снаружи работали тысячи людей.

Я понял - или почувствовал, или это одно и то же - что медитация фараона была не для себя.

Она шла наружу.

Пока он держал состояние - непоколебимость, умиротворение, то что я бы назвал высокой частотой но тогда это называлось иначе или не называлось вовсе - это состояние расходилось. Как расходилось моё состояние по вагону поезда. Только масштаб другой. Десятки тысяч людей снаружи работали в ритме который держал один человек внутри.

Он был источником.

Не потому что хотел власти. Потому что это было его функцией - держать частоту пока другие строят.

Я держал это знание.

Потом вернулся.


ГЛАВА 7. ЧЕТЫРЕ СЕРДЦА

Мир появился сразу после энергетического.

Те переходы я уже знал: одно пространство заканчивается - не дверью, не коридором, просто заканчивается, и следующее начинается. Как страницы книги: здесь кончилось, перевернул, там другое.

Этот мир был механическим.

Я понял это через звук раньше чем через что-то ещё: пар. Тот звук который бывает у паровых двигателей - ритмичный, тяжёлый, с выдохом в конце каждого цикла. Не электрический гул, не тишина - пар и механика. Шестерни. Рычаги. Что-то большое работало где-то рядом непрерывно.

Люди здесь были похожи на людей.

Почти. Одеты иначе - плотная ткань, практичная, без лишнего. Двигались правильно, говорили между собой, занимались делами. Если не смотреть внимательно - люди.

Они видели что я не отсюда.

Не сказали - просто смотрели чуть дольше чем смотрят на своих. Тем взглядом которым смотрят на что-то известное но в непривычном контексте: знаем что это такое, не знаем что оно здесь делает.

Меня привели к медсестре.

Или я пришёл сам - там граница между пришёл и привели размытая, пространство иногда направляет без видимого усилия.

Она осмотрела меня.

Коротко, профессионально - тем взглядом которым смотрят когда оценивают состояние, не человека. Потом сказала спокойно, без тревоги - как сообщают факт пациенту которому можно говорить правду:

В этом мире ты умрёшь. Не сейчас - скоро. Твоя структура тела другая. Она связана с физическим телом там откуда ты пришёл. Здесь нет того что ей нужно чтобы существовать. Этот мир - механика. У нас четыре сердца. У тебя другое устройство.

Я спросил: четыре.

Она кивнула - как кивают на очевидное.

Четыре сердца. Каждое отвечает за свой контур. Это механический мир - тело здесь устроено как машина, надёжно, с резервами. Если одно останавливается - три продолжают. Ты умрёшь здесь не потому что слабее. Просто твоя система не совместима с этой средой. Как несовместимы разные типы топлива.

Я думал: четыре сердца.

Какой мир решил что одного недостаточно.

Или какой мир знал что одного действительно недостаточно - и сделал правильный вывод.

Я сел на колени.

Не от слабости - по привычке. Та поза которая означает: останавливаюсь, закрываю глаза, ухожу. Медсестра смотрела. Не мешала.

Закрыл глаза.

Проснулся.


Матрас. Потолок. Ночник оранжевый.

Я лежал и думал про четыре сердца.

Не с завистью - с интересом. Там кто-то решил задачу надёжности иначе чем здесь. Не лучше и не хуже. Иначе. Каждый мир решает задачи выживания по-своему исходя из своей физики.

Наш мир решил иначе.

Одно сердце. Зато - то что есть внутри, за грудиной, живое и незащищённое и поэтому способное на то на что четыре механических сердца неспособны.

Я не знал тогда на что именно.

Теперь знаю.


ГЛАВА 8. РАЗГОВОР ОКОНЧЕН

Кален пришёл сам.

Не я его нашёл - он пришёл. Последний раз. Я это почувствовал сразу - та же плотность присутствия, тот же тембр, моё лицо в другом человеке. Но что-то изменилось в том как он стоял.

Мы были в коридоре замка.

Том самом - между залом и тёмными комнатами, стены холоднее, потолок ниже. Первый коридор который я здесь прошёл. Я помнил его под руками - бетонный гул, камень с глубиной.

Кален молчал.

Я тоже не торопился.

Потом он сказал:

Ты знаешь.

Да, сказал я.

Пауза.

Это не потому что ты выше, сказал он. Просто - дальше другие. Я был нужен до определённой точки. Точка пройдена.

Я думал про старца которого принесло крылатое существо. Про хозяина другой планеты который оценил танец. Про троих в балахонах которые фиксировали природу на переломе. Про женщину в бежевом которая показала налево и которую я до сих пор не знаю кто.

Всё это было за пределами того уровня где мы с Каленом начинали.

Ты питался моими мечтами, сказал я.

Да.

Что теперь.

Он помолчал секунду - ту секунду которую я научился читать за все эти ночи.

Мечты продолжаются, сказал он. Просто теперь ты знаешь куда они идут. И для кого.

Пауза.

Замок останется.

Я кивнул.

Мы стояли.

Не было того что нужно было бы ещё сказать - всё было сказано в правильное время в правильных местах. Коридор. Песочница. Тёмная дверь. Зал с музыкой. Комната с маленьким аккуратным нет размером с кулак.

Всё это было.

Кален улыбнулся - я почувствовал это через плотность пространства, так же как в первый раз в дальнем углу гостиной между тумбочкой и креслом когда только что понял чьё это лицо.

Зеркало улыбалось первым тогда.

И сейчас.

Потом его не стало.

Не резко - так исчезает присутствие когда человек уходит из комнаты и ты это слышишь через то как меняется воздух. Плавно. Правильно.

Я стоял один в коридоре замка.

Стены гудели - тот медленный бетонный гул который я помнил с первого раза. Держательный. Свой.

Замок остался.

Кален - нет.


ГЛАВА 9. ЗЕРНО

Прошли годы.

Не астральные - физические. Обычные годы в которых есть работа и утро и чай и жена и окно и фонарь и дерево которое иногда с листьями а иногда без.

Я редко медитирую теперь.

Не потому что разочаровался - потому что тело научилось держать состояние без специального усилия. Как человек который долго учился держать равновесие на велосипеде - в какой-то момент тело просто знает. Ты едешь и не думаешь про равновесие. Оно есть.

Практика для поддержания - да. Иногда. Когда нужно.

Когда слышу что тело говорит: пора.


Люди приходят.

Не потому что я ищу учеников - я не ищу. Никогда не шёл к кому-то и не говорил: я знаю то что тебе нужно знать. Это не мой способ.

Они приходят сами.

С правильными вопросами.

Это важно - правильные вопросы. Не 'научи меня всему' и не 'я хочу силу'. Правильный вопрос - это когда человек уже прошёл какой-то путь сам и упёрся в то чего не понимает. Он не знает что именно спрашивает - но вопрос идёт из настоящего места, не из любопытства.

Такой человек - готов.

И учитель тогда тоже готов.

Это не я придумал. Старец это знал. Просто я понял это не тогда когда он говорил - позже. Когда сам стал тем кто отвечает.

Я объясняю медитацию. Задержку на вдохе и выдохе. Как часы - монотонно, правильно, одно за другим. Не волшебство. Механика. Попробуй - узнаешь.

Как лампочка.

Всегда - как лампочка.

Человек уходит и учится сам. Я не иду следом. Не проверяю. Не жду благодарности. Это не моя часть - моя часть объяснить и отпустить.

Дальше - его.


Про зерно.

Я понял что в нём было - не сразу. Через время. Через несколько лет после той ночи на другой планете когда нёс ведро и держал его под ножом и не отпустил.

Зерно было не знанием.

Знания у меня было достаточно - может даже слишком. Зерно было способностью передавать. Не информацию - состояние. Ту частоту которая позволяет человеку почувствовать самому, не поверить мне на слово а почувствовать. Это другое. Это то чего нельзя объяснить - можно только создать условия.

Хозяин сказал: ты не понимаешь его смысл, но он придаст тебе много хорошего.

Придал.

Когда человек приходит с правильным вопросом и я отвечаю - и вижу как у него что-то меняется в лице, в том как он сидит, в том как он дышит - это зерно. Оно работает не когда я объясняю. Оно работает когда он понимает.

Я только создаю условия.

Зерно делает остальное.


Женщина в бежевом.

Я так и не узнал кто она была.

Иногда думаю про это - не с тревогой, с тем спокойным интересом который бывает когда знаешь что ответ существует но не в твоём времени. Она пришла когда я не мог найти выход. Показала направление. Улыбнулась. Ушла.

Может это была моя часть которую я ещё не знаю.

Может кто-то другой кто смотрел за тем как я прожил пятнадцать чужих лет и решил помочь выйти.

Может просто - добрая сущность в бежевом платье которая ходит по замкнутым снам и показывает налево тем кто ищет выход слишком устало чтобы найти сам.

Не знаю.

Оставлю так.

Некоторые вещи держатся именно потому что не объяснены.


Жена.

Она до сих пор чувствует то тонкое. Называет это по-разному - иногда спокойствием, иногда говорит: ты сегодня другой. Иногда просто молчит рядом с тем выражением которое я научился читать за годы: ей хорошо. Просто хорошо. Рядом.

Она не знает ничего из этого.

Или знает что-то - своим способом, без слов, без моих объяснений. Зелёное зрение К показало мне однажды что люди которые живут рядом с теми кто практикует - меняются сами. Не потому что им объясняют. Потому что поле меняется и они в нём.

Она в моём поле двадцать лет.

Это что-то значит.

Что именно - не буду объяснять. Некоторые вещи не нуждаются в объяснении. Только в присутствии.


Утром я просыпаюсь.

Несколько секунд лежу с закрытыми глазами.

Не потому что нет причины открывать. А потому что эти секунды - последние секунды между там и здесь, и я научился их беречь. В них ещё живёт что-то из той стороны. Запах. Ощущение. Иногда - слово которое принёс обратно и которое утром уже не помню но которое сделало своё дело пока я спал.

Потом открываю глаза.

Потолок белый.

Та же трещина от угла.

Встаю. Умываюсь. Ставлю чайник.

Смотрю как закипает - сначала тихое гудение нагревательного элемента, потом первые пузыри по дну, потом движение, потом бурление, потом свист.

Тот же звук. Каждый раз - тот же.

Вдох.

Задержка.

Выдох.

Задержка.

Слой под поверхностью - есть.

Не как идея.

Как перекошенная балка которую можно потрогать руками.

Как бабушкины руки которые знали как лепить вареники не думая.

Как зерно в ведре под ножом в ту ночь на другой планете - тяжёлое, тёплое, живое.

Всё это было.

Всё это - есть.

Точка.