# Нью Кайрос 2

Денис Георгиевич Вашкевич

Вы думали, что взломали Систему? Разбили стекло иллюзий, победили Администраторов и вышли на свободу? Добро пожаловать на следующий уровень тюрьмы. "Ньюкайрус 2" безжалостно уничтожает самый сладкий миф человечества - иллюзию успешного бунта. Главный герой обнаруживает пугающую Истину: его сопротивление, его боль и даже его побег были лишь переменными в более сложном алгоритме. Настоящие "Короли" не боятся революций - они их проектируют, чтобы утилизировать излишки энтропии и выявлять баги в Матрице. Протокол "RS2" запущен. Теперь война идет не за ресурсы и не за физическое выживание. Война идет за саму архитектуру реальности. Враг больше не носит корпоративных костюмов и не отдает приказы. Враг - это физика этого мира, где каждая твоя "свободная" мысль просчитана квантовыми предикторами на десять шагов вперед. Как победить Систему, если твое собственное желание бороться работает на нее? Ответ кроется за пределами человеческой логики. Чтобы сломать этот Конструкт, недостаточно быть героем. Нужно стать абсолютной, непредсказуемой аномалией. Эта книга - тяжелый, многомерный аудит ложной свободы. Инструкция по выживанию в мире, где даже твой бунт - это просто строка чужого кода. Шахматная доска перевернута. Игры кончились.

НЬЮ КАЙРОС 2

ЧАСТЬ 1 - ПЕРВЫЙ СЛОЙ


─────── ◆ ───────

ПРОЛОГ

Ошибка 23:45

I. ПОСЛЕДНИЕ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ

Сегодня я снова умер.

Это не метафора. Не пафос. Сухая констатация износа.

Моя гортань помнит вкус крови, хотя мозг утверждает, что я только что проснулся. Предплечье дергается в судороге - соматическая память на клеточном уровне. Тело помнит разряд в 380 вольт, хотя гиппокамп пуст.

Я - не человек. Я - адрес в оперативной памяти 0x7FFE4A2C, указывающий на пустоту.

Запись No 12 000 | 01.12.2087

"Сегодня я снова умер. Машина. Удар в бедро. Шейка бедренной кости раздроблена. Бедренная артерия разорвана. Кровопотеря критическая через 47 секунд. Причина: сбой светофора? Или я сам шагнул под этот джет? Или Система просто устала рендерить мою лояльность?"

Сижу за столом, уставившись на почерк - мой собственный, но которого я не помню.

Руки... я не уверен, что это мои руки. Кожа слишком гладкая, цвета серверной стойки в подвале морга. Безупречная. Без родинок, без шрамов, без истории. Я инженер - я знаю, как выглядит "идеальный рендер", и эта безупречность меня оскорбляет.

Дневник лежит передо мной - чёрная кожаная обложка, покрытая пятнами цвета запёкшейся крови. Пятна въелись в материал так глубоко, что кажется, будто это не следы, а раны, которые никогда не заживут. В мире, где всё стерильно, где даже дождь синтетичен, ржавчина не может существовать.

Но она здесь.

Реальная. Осязаемая. Невозможная.

Протягиваю руку, касаюсь пальцем бурого пятна - и жжение пронзает кожу. Не огнём. Информационная интоксикация. Конфликт материй: реальность и что-то ещё соприкоснулись в одной точке, и в месте контакта возник сбой.

Стол под дневником дрожит - текстура дерева идёт рябью, обнажая под собой серую каркасную сетку. Полигональный каркас.

Wireframe.

Мир лагает.

Мой палач ленив.

Отдёргиваю руку. На подушечке пальца остаётся пятно - красно-коричневое, пульсирующее в ритме сердца.

Метка.

Ошибка. Или единственная правда.

23:47

Часы на стене издеваются надо мной. Miyota 2035 - дешёвый японский кварц за три доллара. Секундная стрелка скользит плавно, имитируя дорогую механику. Sweep seconds. Плавный ход.

Но это трёхдолларовый кварц. Он обязан прыгать - тик, тик, тик - шестьдесят дискретных шагов в минуту. Шаговый двигатель, импульс раз в секунду.

Этого нет.

Только вязкое, мёртвое скольжение в бездну.

Ошибка рендеринга. Система пытается имитировать "престижную механику", но не понимает, как она работает. Дешёвый глитч. Как подделка Rolex с логотипом, напечатанным криво.

Я инженер. Я вижу это. И мне противно от того, насколько плохо сделана эта иллюзия.

Или я схожу с ума, и мой мозг видит глитчи там, где их нет. Буфер реальности переполнен моими смертями, и теперь он протекает в восприятие.

Тринадцать минут до полуночи.

Тринадцать минут до того, как всё начнётся снова.

Почему именно 23:45? Почему ровно пятнадцать минут на осознание? Милосердие? Или садизм? Время, достаточное, чтобы понять ужас. Но недостаточное, чтобы что-то изменить.

Открываю дневник.

Страницы переворачиваются сами, влекомые какой-то внутренней гравитацией. Хрустят, как мои рёбра в итерации No 11 998.

Запись No 11 999 | 30.11.2087

"Смерть от удара током. Терминал оплаты, метро "Красные ворота". 380 вольт. Фибрилляция желудочков. Остановка сердца через 4 секунды. Запах озона. Вкус меди".

Память в голове отсутствует.

Вчера. Я помню вчера - пришёл с работы, разогрел еду, лёг спать. Обычный день. Ничего особенного.

Но другое воспоминание давит на череп изнутри, как опухоль: метро, терминал оплаты, палец к экрану, и разряд, пронзивший тело от кисти до пяток. Сердце сжалось раз, два, три, а потом остановилось. Падение на кафель, пахнущий хлоркой. Люди кричали. Кто-то снимал на телефон.

Этого не было.

Но было.

Рука дергается непроизвольно - мышцы предплечья сокращаются, как под ударом тока.

Тело помнит то, что мозг забыл.

Соматическая память. Запись на клеточном уровне: триста восемьдесят вольт, прошедшие от ладони к стопе. Сердце, остановившееся на четыре бесконечные секунды.

Чтение дневника активирует память тела. Слова - триггер. Ключ к тому, что мозг стёр, но мышцы сохранили.

Следующая страница.

Запись No 11 998 | 29.11.2087

"Сбой гравитационной плиты. Проспект Мира, кафе "Эдем". Участок 4х4 метра. Гравитация инвертировалась на 0.8 секунды. Падение "вверх" с ускорением 9.8 м/с². Удар о потолок. Шейные позвонки C1-C2 - атланто-аксиальный вывих. Перелом основания черепа. Двенадцать секунд агонии. Считал.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Два".

Затылок пульсирует не болью - отсутствием боли, пустотой там, где должна была быть трещина.

Провожу рукой по затылку - кожа гладкая, кость целая. Слишком целая. Слишком совершенная. Но под пальцами что-то не так. Температура. Затылок холоднее на полтора градуса, чем должен быть. Как будто кровь туда не доходит. Как будто под кожей пустота.

Но другое воспоминание приходит - яркое, как фотография в высоком разрешении.

Кафе "Эдем".

И имя.

Мэри.

Пульс замедляется. Мгновенно. Как будто тело узнало якорь.

Тепло в груди. Не метафора. Физическое. Настоящее. Как ладонь, прижатая к грудине изнутри. Как будто кто-то невидимый обнял и сказал: тише. Я здесь.

Мой "якорь".

Это имя святое. Даже здесь. Даже в аду петли.

Мэри.

Родинка над левой бровью. Маленькая. Тёмная. Я целовал её однажды, и она засмеялась - тихо, запрокинув голову, и я подумал: вот этот звук. Этот звук я хочу слышать каждое утро до конца жизни.

Запах ванили. Её запах. Я узнал бы его в толпе из тысячи человек, с завязанными глазами, оглохший, умирающий - и всё равно повернул бы голову.

Детали слишком живые для программы. Слишком тёплые для базы данных. Реальные люди не помнят так. Только те, кто любит.

Или только те, кого запрограммировали любить.

Она обещала прийти завтра. На бой с Джонни. Посмотреть, как мы обмениваемся ударами - как философскими аргументами.

Завтра.

Если будет завтра.

Если петля даст мне дожить до завтра.

Пытаюсь вспомнить её лицо целиком, но разрешение падает. Пиксели. Система экономит на самом важном - она вырезает мою любовь, чтобы втиснуть в цикл ещё пару мегабайт моего страха.

Ведь страх - это валюта. Это Люш.

Черты теряют чёткость. Глаза - какого цвета? Карие? Зелёные? Серые? Не помню. Волосы - длинные? Короткие? Прямые? Вьющиеся? Нет образа.

Но имя остаётся чётким.

Мэри.

Центр. Якорь. Причина держаться.

Ради неё. Только ради неё. Найти выход. Надеть кольцо. Услышать "да".

Грудь сжимает не страхом - горем без объекта, болью по тому, чего я не могу вспомнить полностью, как будто кто-то вырезал из меня кусок и зашил рану так аккуратно, что остался только шрам.

Но шрам болит.

Дальше страницы идут списком: смерть от ножа в баре "Нептун", отравление угарным газом, падение с седьмого этажа. Даты разные, обстоятельства разные, финал один - пробуждение за этим столом в 23:45.

Всегда.

Одна страница отличается от остальных. Почерк истеричный, буквы разного размера мечутся по бумаге, как испуганные птицы. Наклон хаотичный. Нажим неровный, местами прорывающий целлюлозу насквозь.

Запись No 11 993 | Дата размазана

"СЕГОДНЯ Я УМЕР ОДИННАДЦАТЬ РАЗ.

07:23 - Декомпрессионный сбой. Сектор G-14. Давление упало с 101.3 до 12 кПа за три секунды. Глаза выкипели. Лёгкие разорвались изнутри. Задыхался 47 секунд, захлёбываясь собственной кровью, которая пузырилась в горле.

23:45 - Воскрес.

Но память другая. Тот же коридор. Шёл мимо шлюза. Остановился. Услышал треск. Переборка схлопнулась. Геометрия комнаты сжалась. Стены встретились. Я между ними. Раздавлен, как насекомое между страниц книги. Хруст, как яйцо. Мгновенная смерть.

Но я услышал хруст. Как можно услышать собственную смерть?"

Под списком другим почерком - аккуратным, почти каллиграфическим:

"Кто-то пытается меня убить. Или я пытаюсь убить себя. Или меня уже нет. Или петля. Или я сошёл с ума 12 000 смертей назад, и всё остальное - галлюцинация разваливающегося сознания".

Одиннадцать раз? За один день?

Руки начинают дрожать. Мелкая дрожь, двенадцать герц - частота, на которой резонирует страх.

Это невозможно. Человек не может умереть одиннадцать раз за день. Даже в петле. Даже здесь.

Или может?

Что если петля ускоряется? Что если завтра я буду умирать сто раз? Тысячу?

Древний мозг - лимбическая система, миллион лет эволюции - кричит: "БРОСЬ ДНЕВНИК! ОН РАНИТ! ОН УБИВАЕТ! ВЫБРОСИ!"

Но неокортекс, кора больших полушарий, рациональная часть, цепляется за логику: "Нет. Читай дальше. Ищи паттерны. Ищи выход. Знание - сила. Даже если знание убивает".

Руки не слушаются ни того, ни другого. Продолжают листать.

Пролистываю назад, к самым ранним записям.

Три почерка в дневнике.

Три разных человека.

Или один, деградировавший за 12 000 смертей.

Первый почерк - аккуратный, ровный. Записи сухие, научные. Ещё верю, что выберусь. Ищу логику. Закономерность. Я всё ещё инженер, который думает, что понимает систему.

Второй почерк - дрожащий. Начинаю сомневаться в реальности. Записи сбивчивые. Вопросы без ответов. Инженер понял, что система понимает его лучше, чем он её.

Третий почерк - истеричный. Сошёл с ума. Или прозрел. Записи короткие, обрывистые. "ВЫХОДА НЕТ". "БАРОН ИСЧЕЗ". "МЭРИ - ЕДИНСТВЕННОЕ РЕАЛЬНОЕ".

Инженер умер. Остался только страх.

Нахожу запись вторым почерком:

Запись No 500 | 2075

"Я больше не помню мать. Только запах - ваниль, но это может быть Мэри. Барон исчез. Я не знаю, был ли он псом или программой. Память стирается по краям, как фотография на солнце".

Ниже - третий почерк, угловатый:

Запись No 2000 | 2079

"Барона удалили. Официально - глитч. Неофициально - он стал слишком реальным. Программа обрела сознание? Или я сошёл с ума и наделил код душой?

Мэри осталась. Джонни остался. Но Барон - пустота. Дыра в памяти размером с друга".

Барон.

Имя взрывается в груди теплом, которого не должно быть.

Грудина нагревается на два градуса. Сердце пропускает удар, потом бьётся сильнее - сто двадцать в минуту. Ладони потеют. Горло сжимается.

Тело реагирует на имя, которое мозг не помнит.

Достаю из кармана фотографию. На ней двое. Я - чёткий, и размытое пятно у моих ног. Переворачиваю.

"Я и Джонни".

Слово "Джонни" перечёркнуто так яростно, что бумага прорвана. Сквозь разрыв проступает другой почерк: "Барон".

В носу стоит запах мокрой шерсти, масла и озона. Сердце сжимается от такой нежности, что хочется выть.

Кем он был? Почему я чувствую вину, когда думаю о нём?

"Ты обещал не бросать" - чей-то голос в глубине памяти, стёртый, искажённый, но узнаваемый.

Голос слишком низкий для человека. 80 Гц. Диапазон крупного пса.

Я бросил. Я не защитил. Я виноват.

Горло сжимается сильнее. Дыхание короткое, поверхностное. В груди ком размером с кулак. Не метафора - физическое ощущение, как будто между лёгкими и сердцем что-то застряло.

Вина. Реальная. Физическая. Тяжёлая.

Я помню только любовь к этому "чему-то". Любовь осталась, а образ стёрт. Дыра в памяти размером с друга.

Может, петля - это не баг. Это приговор. И я его заслужил.

Последняя запись - почти нечитаемая, буквы наползают друг на друга:

Запись No 11 999 | 2087

"Я - это дневник. Всё, что я есть - эти страницы. Каждая запись - эпитафия. Некролог человека, который умер вчера и проснулся сегодня, думая, что он тот же самый.

Но он не тот же.

Он эхо.

Копия.

Призрак того, кто умер 12 000 раз.

Я читаю свои собственные надгробия".

Захлопываю дневник - звук глухой, окончательный, как крышка гроба.

Пальцы дрожат так сильно, что ногти царапают ладони. Во рту металлический привкус адреналина. Зрение сужается до туннеля. Мир схлопывается вокруг единственной мысли:

Я - это дневник. Всё, что я есть - эти некрологи. Я читаю эпитафии самому себе.

Двенадцать тысяч раз. Я умирал. И не помню ни одной.

Это делает меня живым или мёртвым? Настоящим или копией копии копии, которую перезаписывали столько раз, что оригинал стёрся до неузнаваемости?

Я - не человек. Я - адрес в оперативной памяти 0x7FFE4A2C, указывающий на пустоту. Биологический лог-файл ошибок.

Дышу слишком быстро. Не могу остановиться. Воздух входит и выходит, входит и выходит, но не задерживается, не насыщает, не помогает. Пальцы покалывает. Мир плывёт. Края комнаты размазываются, как акварель.

Паника поднимается волной - не сразу, медленно, как тошнота, которая начинается где-то в животе, поднимается к горлу.

Я схожу с ума. Это паранойя. Это распад сознания. Так начинается шизофрения - когда не можешь отличить реальность от галлюцинации.

23:53

Семь минут до обнуления.

" " "

И тогда это начинается.

Тишина лопается.

Звук.

Под всем - звук.

ГУЛ.

Низкий, 40 Гц, настолько глубокий, что его не слышишь - чувствуешь. Вибрация в костях черепа, в зубах, в грудной клетке. Рокот, который ввинчивается в зубы и резонирует в костях.

Он появляется ровно в 23:45. Каждую ночь. Каждый цикл.

До этого момента в комнате была мёртвая тишина. Неестественная. Как в вакууме. Как будто мир задерживал дыхание.

А теперь он выдыхает.

Это не двигатели Корабля.

Это звук работающей мясорубки.

Или что-то другое. Что-то, что включается только в эти пятнадцать минут. Что-то, что перезагружает меня.

Вибрация идёт не снаружи. Изнутри. Из центра черепа, оттуда, где живёт голос, который ты считаешь своим. 40 герц. Частота, на которой мозг сшивает себя в единое "я".

Что-то синхронизирует моё сознание. Собирает разорванные куски. Сшивает лоскуты памяти - ту, что в мышцах, и ту, что в нейронах - в одну цельную нить, чтобы было проще смотать и стереть.

Я знаю, что это. Я архитектор. Я работал с системами, которые обнуляют данные. Компрессия перед Reset. Дефрагментация перед форматированием.

Я - жёсткий диск, который чистят перед продажей.

Но знание не помогает. Знать, как работает петля, - это не выход из петли. Это просто ещё один виток осознания внутри неё.

Потому что ГУЛ не просто звук. Это триггер.

Соматическая память активируется полностью.

Тело вспоминает.

Все двенадцать тысяч смертей одновременно.

" " "

II. СОМНЕНИЕ

Встаю - стул падает назад, грохот неправильный, слишком чистый, без эха. Звук сэмпла из библиотеки. Дешёвый audio asset.

Подхожу к зеркалу в коридоре.

Лицо знакомое - двадцать восемь лет, карие глаза, шрам над бровью от падения с велосипеда.

Или не падения. Другое воспоминание шепчет: лаборатория, человек в халате, цифровая кисть, рисующая шрам "для достоверности".

Прикладываю ладонь к зеркалу. Холодное. Восемь градусов. Конденсат на стекле.

Но тварь внутри стекла опаздывает.

Отражение запаздывает на долю секунды.

Почти незаметно.

Поднимаю руку - отражение поднимает на 0.3 секунды позже.

Триста миллисекунд.

Триста миллисекунд предательства.

Порог восприятия человеческого глаза - 13-15 миллисекунд. Всё, что больше - заметно. 300 миллисекунд - это катастрофический лаг. Это не "почти незаметно". Это разрыв реальности размером с пропасть.

Лаг рендеринга.

Или лаг восприятия. Мозг, который обрабатывает сигналы слишком медленно. Симптом неврологического расстройства.

Но я знаю физику восприятия. Я инженер. Я вижу "кишки" системы.

Значит, либо мир ломается.

Либо я.

Сердце бьётся в неправильном ритме, пропускает удары, как сломанные часы. Сто восемьдесят ударов в минуту. Туннельное зрение. Мир сужается до узкого коридора. Гипервентиляция. Ледяной пот на спине, на лбу, в ладонях. Тремор рук. Пятнадцать герц. Пальцы немеют, покалывание, как от удара тока.

Тело готовится бежать.

Но бежать некуда.

Взгляд падает на окно.

За стеклом - не город.

Огни, да. Но не уличные. Техногенные. Вспышки синие, оранжевые, белые - работа систем Корабля. Реакторы. Охлаждающие контуры. Навигационные массивы. Километры переборок, светящихся в темноте.

За стеной нет кухни - там серая пустота, которую забыли прорисовать. Потроха исполинской машины, горящие синим и оранжевым.

Это не Земля.

Это никогда не была Земля.

Когда приближаюсь к окну, комната дрожит. Углы встречаются не под девяноста градусами, а под девяносто двумя, потом под восемьдесят восемью. Евклидова геометрия умирает. Вестибулярный аппарат посылает сигналы рассогласования: глаза видят одно, внутреннее ухо - другое.

Тошнота поднимается из желудка.

Стены становятся прозрачными. За ними серая пустота, как за экраном, который забыли загрузить текстурами.

23:56

Мебель теряет детали. Стол становится серым, потом белым, потом растворяется. Не исчезает - растворяется в янтарных вокселях. Облако вероятности. Пол мерцает. Пиксели сбиваются, как сердце в аритмии.

Стол - больше не стол, а облако вероятности.

Мир распадается. Или я схожу с ума?

Коридор за дверью больше не ведёт на кухню. Он тянется бесконечно - белые стены, белый пол, ни окон, ни дверей. Только флуоресцентные лампы, гудящие на частоте шестьдесят герц.

Это не место. Это промежуток между местами.

23:58

Остаются только три вещи: я, дневник, окно.

Всё остальное - ничто.

В кармане фотография. Достаю её - две фигуры на бумаге: я чёткий, второй размытое пятно у моих ног. На обороте зачёркнуто "Джонни", надпись "Барон".

И запах.

Мокрая шерсть. Тёплая.

Помнится лучше, чем имя.

Закрываю глаза и вспоминаю:

Барон - кибернетический пёс с рыжей синтетической шерстью, которая всегда тёплая, всегда мягкая. Сервоприводы жужжат тихо. Обнимаю его, прижимаюсь лицом к металлическому корпусу, обтянутому биополимером. Барон пахнет маслом и озоном.

Но для меня это запах дома. Запах друга, который никогда не предаст.

И голос матери: "Барон тебя никогда не бросит".

Открываю глаза.

Барона нет. Никогда не было. Программу удалили.

Но запах остался.

И вина. Тяжёлая. Липкая. Как кровь на руках, которую невозможно смыть.

Вдруг бумага в моих пальцах начинает темнеть. Это не чернила. Это некроз целлюлозы. Гниль складывается в буквы, проступая сквозь глянец:

НАЙДИ МЕНЯ В RAPTOR

" " "

Сжимаю фотографию, прижимаю к груди, ставлю ногу на подоконник.

Тело кричит: НЕ ПРЫГАЙ!

Миллионы лет эволюции вопят: ОТОЙДИ!

Инстинкт самосохранения вцепляется в ствол мозга когтями. Руки дрожат, двадцать герц. Пот струится по спине. Кислота в горле. Страх реальный, древний, первобытный, такой мощный, что колени подгибаются.

Древний мозг орёт во весь голос: "ЖИВИ! НЕ ПРЫГАЙ! ТЫ УМРЁШЬ!"

Неокортекс шепчет холодно, рационально: "Это не жизнь. Это петля. Двенадцать тысяч смертей. Ещё одна ничего не изменит. Прыгай".

И третий голос.

Тихий. Тише обоих. Усталый так, что от него ломит в висках.

Он не кричит и не шепчет. Он просто стоит на краю, смотрит вниз и молчит. Потому что всё уже сказано. Двенадцать тысяч раз сказано. Двенадцать тысяч раз тело кричало "живи", разум говорил "прыгай", а он - третий, тот, который между - просто ждал, пока они наорутся.

Теперь они устали. Замолчали.

И в тишине - правда.

Я нереален. Не метафора. Не истерика. Констатация. Я - адрес в памяти, который указывает на пустоту. Мои руки слишком гладкие. Моя кожа без истории. Мои часы тикают неправильно. Мой мир рассыпается в прах за спиной, когда я отворачиваюсь.

Зачем бояться падения, если падать некому?

Руки разжимаются. Перила выскальзывают из пальцев. Холодный металл уходит из ладоней, и вместо страха - ничего. Пустота. Как комната, из которой вынесли мебель.

Я так устал.

Не от боли. От повторения. От пробуждения за тем же столом, от того же дневника, от тех же записей, которые я не помню, но которые помнит моё тело. От двенадцати тысяч смертей, каждая из которых - не конец, а пауза перед следующим началом, которое ничем не отличается от предыдущего.

Я не хочу умирать. Я хочу перестать просыпаться.

Но.

Мэри.

Тепло в груди. Упрямое. Необъяснимое. Горит там, где должна быть пустота. Файл, который отказывается удаляться. Ошибка в коде, которую система не может исправить двенадцать тысяч итераций подряд.

Если я - подделка, то моя любовь - единственное настоящее, что у меня есть.

Джонни. На ринге. С кулаками и вопросами, на которые нет ответов.

Барон. Запах шерсти. Тёплый. Тот, кто никогда не предавал.

Рядом с пустотой - три огонька. Маленьких. Мерцающих. Но живых.

Ради них. Только ради них.

Не ради жизни. Ради ошибки. Ради тепла в груди, которое не имеет права существовать, но существует.

Встаю на подоконник. Сердце бьётся в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждая клетка кричит: ЖИВИ!

Но я прыгаю не чтобы жить. И не чтобы умереть.

Я прыгаю, потому что правда - внизу. Потому что двенадцать тысяч раз я просыпался за столом и находил дневник. И каждый раз дневник давал мне чуть больше, чем в прошлый раз. Крупицу. Осколок. Адрес.

Смерть - источник правды. Каждая смерть - монета в автомат, который выплёвывает одну строчку информации.

А я - инженер, который собирает строчки в код.

Вдох. Последний.

- Перезагрузка, - шепчу голосом, который не узнаю.

Шаг в ничто.

И шагаю в белый шум.

" " "

Гравитация возвращается - желудок взлетает к горлу, сердце останавливается на долю секунды, а потом бьётся так сильно, что грудная клетка болит. Ветер ударяет в лицо, минус тридцать градусов, рёв сто двадцать дeciбел, как турбины реактивного двигателя на взлёте.

Ветер срывает ледяной пот.

Белое становится серым. Серое становится чёрным.

Скорость нарастает - девять целых восемь метров в секунду за секунду. Пятьдесят километров в час. Сто. Двести. Триста пятьдесят.

Воздух превращается в стену. Каждый вдох как глотание битого стекла. Руки крестом, попытка стабилизироваться, но тело вращается. Кувырок. Мир вращается.

Нет земли. Нет неба.

Белая пустота.

Я - биологический лог-файл, летящий к точке обнуления.

Ветер въедается в грудь, в лицо. Холод как кислота на коже. Глаза слезятся. Ресницы обледенели. Уши заложило. Ветер так громок, что оглушил сам себя.

Страх. Чистый. Животный. Без мыслей. Только падение.

Пытаюсь закричать - рот открывается, ветер вырывает крик из лёгких, уносит, растворяет. Остаётся только тишина и рёв ветра, и сердцебиение - сто восемьдесят, двести, двести двадцать, двести сорок ударов в минуту.

Предел человеческого сердца.

Время замедляется. Не метафорически. Физически. Адреналин меняет восприятие. Секунда растягивается на вечность.

Вижу каждую деталь: пальцы синие от холода, ногти чёрные от кровоизлияния. Фотография в кулаке рвётся от ветра. Кусочки бумаги улетают.

Барон исчезает. Сначала морда. Потом уши. Потом хвост.

Нет.

Сжимаю кулак сильнее - бумага режет кожу, кровь тёплая, на тридцать градусов теплее воздуха.

И Барон остаётся.

Внизу приближение - белая бездна обретает текстуру. Это не пустота. Это пол. Белый. Бесконечный. Плоский.

Пять секунд. Сердце двести пятьдесят ударов.

Четыре. Тело напрягается.

Три. Мышцы окаменели.

Две. Дыхание остановилось.

Одна. Время остановилось.

УДАР.

Нет звука. Есть только конец.

Тело встречает пол - и мир сжимается в точку. Белую. Ослепительную. Бесконечную.

Хруст.

Один. Долгий. Как будто кто-то сломал всё, что можно сломать, одним движением. Мешок с костями об асфальт. Стакан под каблуком. Жизнь, вывернутая наизнанку за одну десятую секунды.

Потом - тишина.

Короткая. Такая короткая, что можно не заметить. Мозг не успел обработать. Он ещё думает, что я стою на подоконнике. Он ещё отправляет сигнал - согнуть колени, выставить руки. Но колен больше нет. Рук больше нет. Есть мокрое. Горячее. Неправильное.

И боль.

Она приходит не сразу. Сначала - удивление. Странное, детское: ох. Вот оно что. Вот как это бывает.

А потом - всё.

Не боль. Боль - это когда ударишь палец о косяк. Это можно описать, показать, измерить. То, что приходит сейчас, - за пределами языка. Белое пространство, в котором нет ничего, кроме одного бесконечного крика, которому не нужен рот, потому что кричит каждая клетка.

Хочу, чтобы это кончилось.

Единственная мысль. Единственное желание. Чистое, как дистиллированная вода.

Пожалуйста. Кто-нибудь. Пусть это кончится.

Что-то горячее и солёное заливает горло. Изнутри. Захлёбываюсь. Не могу кашлять. Не могу дышать. Не могу кричать.

Могу только чувствовать.

Мир сужается. Чёрный круг стягивается вокруг последней точки света. Всё меньше. Всё темнее.

Последнее - вкус меди на языке. И запах. Тёплый. Мокрая шерсть и масло.

Барон.

Темнота.

Слух умирает последним. Тишина абсолютная, как дно океана.

Но потом гул.

40 Гц.

Низкий. Вибрация в костях.

Он возвращается.

Двигатели.

Или что-то, что сшивает меня обратно.

00:00:00

ГУЛ ОБРЫВАЕТСЯ.

Не затихает. Не стихает медленно.

ОБРЫВАЕТСЯ.

Как обрезанный провод. Как выключенный рубильник.

40 Гц - и ноль. Мгновенный переход.

Тишина хлещет по барабанным перепонкам, как вакуум. Мир исчез. Уши закладывает от резкого перепада давления. Мозг, привыкший к вибрации, судорожно ищет её и не находит.

Оглушающая пустота.

Буфер обнулён.

00:00:01

Свет - сто тысяч люкс, ярче солнца. Глаза открываются сами. Боль ожога сетчатки. Но через секунду адаптация.

И запах озона. Формальдегид. Холодный воздух кондиционера восемнадцать градусов.

Лежу на чём-то твёрдом. Попытка пошевелиться. Рука двигается.

Как? Позвоночник был сломан.

Но рука двигается. Пальцы сжимаю, разжимаю. Работают.

Ноги. Шевелю пальцами ног. Работают.

Как?

Сажусь. Голова кружится. Тошнота.

Комната вокруг та же: стол, стул, дневник, часы.

Нет. Не 23:45.

00:01.

Я снова за столом.

Смотрю на руки - целые. Кожа бледная, но целая. Слишком гладкая. Цвета серверной стойки в подвале морга. Костяшки с засохшей кровью, корочки бурые от фотографии.

Раны стерты. Но фантомный хруст в пятках заставляет меня содрогаться.

Раны остались.

Но тело новое.

Ноги. Встаю. Боли нет.

Но фантом. Ощущение раздробленной пятки. Не боль. Память боли.

Тело помнит, даже если оно новое.

Шаг. Правая нога. Хруст - не реальный, фантомный. Звук внутри головы. Тело помнит удар, хотя нога целая.

Ещё шаг. Левая. Тот же хруст. Другая кость. Другая боль. Та же память.

Каждый шаг - эхо смерти, которой не было. Или была. Двенадцать тысяч раз.

Останавливаюсь. Закрываю глаза. Тело целое, но оно помнит каждый перелом, каждый разрыв. Оно - архив. Я - оглавление.

00:05

Подхожу к зеркалу в коридоре. Лицо знакомое. Двадцать восемь лет. Карие глаза. Шрам над бровью.

То же самое.

Но глаза другие. Не цвет. Взгляд. Пустой. Как у человека, который видел слишком много. Как у мёртвого, которого заставили дышать.

Касаюсь зеркала - холодное, восемь градусов. Отражение не запаздывает. Синхронно.

Глитч исправлен. Петля продолжается.

Возвращаюсь в комнату.

Квартира вокруг - стены бежевые, свет тёплый, всё как было. Но не так: углы ровно девяносто градусов, слишком ровно. Пол идеально плоский. Стены без текстуры.

Новая загрузка. Мир перестроен после сбоя.

Метка на пальце вибрирует. Жжёт. Пульсирует.

Подношу палец к глазам - пятно красно-коричневое, ржавчина. Внутри двигается что-то, как черви под кожей.

Глитч, который не стирается.

Фотография - вытаскиваю её из кулака. Помятая. Рваные края. Кровь на углах.

Но Барон целый: рыжая синтетическая шерсть, карие оптические сенсоры, чёрный полимерный нос.

Провожу пальцем по изображению. Бумага тёплая. Тридцать шесть и шесть градусов.

Как живая.

" " "

Стол. Дневник.

Метка гаснет.

В ту же секунду - дневник мерцает.

Обложка становится полупрозрачной - через неё видно дерево стола, царапины, пятна от кофе, который я не наливал. Страницы дрожат, будто их обдувает ветром, хотя окна закрыты. Текст на страницах размывается - буквы расползаются, как чернила под водой.

Дневник существует, только пока Метка горит. Пока я подаю питание.

Протягиваю левую руку, пытаясь схватить дневник, но пальцы проходят сквозь. Не встречают сопротивления. Только холод. Резкий, пронизывающий.

Дневник распадается.

Не рвётся. Не горит.

Распадается.

На частицы нано-тумана. Тысячи крошечных кубиков света размером с миллиметр, янтарных, тёплых, как искры от костра.

Они отрываются от обложки, от страниц, поднимаются в воздух медленно, как пыль в луче солнца. Кружатся. Зависают на уровне глаз.

Облако света.

Смотрю на них, и на секунду - короткую, долю мгновения - кажется, что частицы нано-тумана складываются в форму.

Не случайную. Намеренную.

Очертания лица - глаза, нос, рот, скулы.

Кто-то знакомый. Кто-то, кого я знал давно, до петли, до того, как мир стал ломаться.

Лицо размытое, нечёткое, как фотография, которую сделали в движении.

Но я узнаю его на уровне, который глубже памяти.

Тело узнаёт. Сердце узнаёт.

"Я знаю тебя!"

Но имени нет.

Частицы гаснут. Один за другим. Начиная с периферии, двигаясь к центру. Как звёзды на рассвете.

Через три секунды от дневника ничего не остаётся.

Только я.

Только стол, пустой, с пятнами от кофе.

Только комната.

Только тишина.

Мёртвая. Абсолютная.

" " "

ГУЛ исчез.

Он вернётся в 23:45.

Через пятнадцать часов.

Я знаю это. Считал. Двенадцать тысяч раз считал.

Сажусь за стол. Беру ручку Parker.

Открываю воздух там, где был дневник.

Пусто.

Рука зависает. Ручка дрожит. Пятнадцать герц.

Мозг говорит: я стоял у окна.

Тело кричит: ТЫ ПРЫГНУЛ.

Кто прав?

Фотография в кармане. Двое на снимке. Я и размытое пятно.

На обороте зачёркнуто "Джонни". Написано "Барон".

Запах мокрой шерсти. Слабый. Почти неуловимый.

Сердце греется.

Надпись проступает. Не чернилами. Некрозом бумаги.

Целлюлоза гниёт. Складывается в слова:

НАЙДИ МЕНЯ В RAPTOR

Телефон на столе вспыхивает.

Мэри | 23:47

"Приходи. Я в "Дыре". Чип горячий. Касьян собирал три года. Не опаздывай. Пожалуйста".

00:01

Новый цикл.

Пятнадцать часов до 23:45. До ГУЛа. До Метки. До памяти.

Но только если я снова умру.

Смерть - источник правды.

Мэри ждёт.

Встаю. Куртка. Фотография в карман.

Под ногами - тишина.

Мёртвая.

ГУЛ вернётся в 23:45.

Как последние двенадцать тысяч раз.

Иду к выходу. К ночи. К Мэри. К кольцу.

К последней ночи.

Или к смерти номер 12 001.

Я живой? Или я просто хорошо отрендеренная эпитафия самому себе?

Не знаю.

ГЛАВА 1: ФОРСАЖ В АДУ

01:11 - Нью-Кайрос, уровень 40. Последняя ночь первого слоя.

" " "

I. ЛОМБАРД

Дождь над городом был синтетическим - это знали все, кроме людей, которые под ним мокли. Система воспроизводила его каждую ночь, с двадцати трёх до трёх, по параметрам, утверждённым сорок лет назад в отделе климатологии NeuroShield: pH 5.2, температура плюс восемь по Цельсию, интенсивность одиннадцать миллиметров в час. Кислотность была нефункциональной - слишком слабой, чтобы причинить вред, слишком сильной, чтобы называться дождём. Компромисс, встроенный в саму природу этого мира.

Алекс шёл сквозь него, не поднимая воротника.

Три тысячи кредитов лежали во внутреннем кармане куртки - последнее, что у него было. Он не думал об этом. Он думал о размере шестнадцать и о том, что у него осталось меньше часа.

Ломбард "Последний шанс" занимал угол квартала - неоновая вывеска мигала с перебоем, красный сектор гас на полсекунды чаще синего, и эта аритмия света превращала всё вокруг в мерцающий морг. Алекс толкнул дверь. Внутри пахло тем особым запахом, который бывает только в двух местах: в хранилищах вещественных доказательств и в ломбардах - запахом чужих жизней, упакованных в коробки и оценённых в кредиты.

За прилавком сидел мужчина лет пятидесяти с руками, которые не умели лежать спокойно. Тремор мелкий, двенадцать герц - слишком частый для болезни Паркинсона, слишком ритмичный для страха. Стимуляторы, скорее всего, или нейроинтерфейс второго класса с неправильно откалиброванным обратным сигналом. Мужчина полировал что-то тряпкой, не поднимая глаз.

- Закрываемся.

- Мне нужно кольцо. Обручальное.

Мужчина поднял взгляд. Профессиональная быстрая оценка: разбитые костяшки, синяк под левым глазом уже зеленеющий - значит, трое суток давности, - куртка с пятнами крови на правом плече, чужой. Стоит прямо. Глаза трезвые. Не псих, не наркоман. Просто человек, которому нужно кольцо в час ночи, и это само по себе - целая история.

- Свадьба? - спросил ювелир. - Или похороны?

- Предложение.

Из-под прилавка появился бархатный лоток. Двенадцать колец лежали в нём рядами - разные металлы, разные истории, одна судьба. Алекс смотрел на них и думал: у каждого было до него чьё-то горло, чья-то рука, чья-то клятва. Кто-то произносил слова над этим металлом - торжественно, как заклинание. Потом жизнь случилась, клятва сломалась, а металл остался, потому что металл терпелив. Металл всегда переживает людей.

Он взял одно. Белое золото, простое, без камней и гравировок. Сорок семь граммов. Шестнадцатый размер - он знал это, потому что месяц назад соврал ей про подарок сестре и спросил невзначай, а Мэри назвала размер, не задумываясь, как будто ждала этого вопроса.

Повернул кольцо на свету. И увидел.

Царапина - тонкая, вертикальная, внутри, на том месте, где металл соприкасается с кожей. Не от удара, не от небрежности. От жизни. Кто-то носил это кольцо годами, и годы оставили след - тихий, почти невидимый, честный.

- Дефект, - сказал ювелир. - Скину двадцать процентов.

Алекс посмотрел на своё отражение в металле - искажённое, как во всех изогнутых зеркалах, но узнаваемое.

- Не надо. Она делает его настоящим.

Ювелир моргнул - не понял, но промолчал. Три тысячи кредитов легли на стекло прилавка ровной стопкой. Кольцо упаковали в потёртую бархатную коробочку, которая пахла старыми историями и чьим-то прошлым, и Алекс убрал её во внутренний карман. Рядом с сердцем. Потому что туда же убирают всё, что боятся потерять.

Вышел в ночь. Дождь продолжал падать с расчётной интенсивностью одиннадцать миллиметров в час, совершенно не интересуясь тем, что происходило внутри у человека под ним.

" " "

II. БАР "ДЫРА"

Он бежал. Не потому что опаздывал - хотя опаздывал. А потому что внутри что-то сдвинулось, как тектоническая плита, медленно и необратимо, и единственным способом не думать об этом было двигаться. Сквозь дождь, сквозь пустые переулки, мимо витрин, в которых отражался силуэт человека, несущего что-то хрупкое - не в руках, а в груди.

Бар "Дыра" жил на углу Семнадцатой и Промышленной - заведение без концепции и без претензий, с виниловым джазом из динамиков, которые помнили лучшие времена, и барменом, который смотрел сквозь тебя с профессиональной пустотой человека, видевшего слишком много чужого горя. Алекс вошёл в 1:11. Несколько пьяниц у стойки не подняли голов. Виниловая игла тихо шипела в канавке.

Мэри стояла у дальнего столика. Спиной к нему. Неподвижная, как будто если не двигаться, то то, что надвигалось, замедлится тоже.

- Мэри.

Она вздрогнула. Обернулась. Лицо без макияжа, синяки под глазами до черноты - не от усталости, от чего-то глубже. Но когда она увидела его, в глазах вспыхнуло что-то - на долю секунды, как уголь под пеплом, который казался остывшим, но не остыл.

Потом погасло.

- Ты опоздал, - сказала она. Голос ровный. Слишком.

- Знаю. - Алекс шагнул к ней. Достал коробочку из кармана. Положил на стол между ними. Молча.

Мэри посмотрела на коробочку. Замерла. Потом - медленно, как человек, который боится, что если двигаться быстро, что-то исчезнет - взяла её в руки. Пальцы чуть дрожали. Открыла.

Долгое молчание. Потом она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке - одна, медленная, как будто она разрешила только одну.

- Три года, - прошептала она. - Я ждала. Три года думала, что ты сам догадаешься.

- Я догадался сегодня.

- Идиот.

- Знаю.

Она открыла глаза. Взяла кольцо из коробочки двумя пальцами. И, не глядя на него, не говоря ни слова, надела на безымянный палец левой руки. Просто надела. Как будто всегда знала, что это произойдёт, и просто ждала момента. Потом посмотрела на кольцо, потом на него.

- Там царапина внутри, - сказал Алекс.

- Я вижу. - Пауза. - Это честно.

Он шагнул ближе. Взял её за руку - ту, с кольцом. Почувствовал под пальцами тепло металла, уже согретого её кожей. Хотел сказать что-то - много, всё сразу, три года накопленного - но она вдруг сжала его руку так сильно, что суставы хрустнули, и он увидел в её глазах то, что не было слезами.

Это был страх.

- Мне нужно тебе кое-что сказать, - проговорила она. - И у нас очень мало времени.

" " "

III. ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Воздух изменился прежде, чем она успела начать.

Не запах - давление. Барорецепторы в ушных каналах щёлкнули от перепада в три миллибара за секунду, и Алекс непроизвольно сглотнул, почувствовав, как челюсть хрустнула. Потом пришёл звук - не слышимый ушами, а ощущаемый костями черепа и пломбами зубов: восемнадцать килогерц, ультразвуковой вой нано-моторов, работающих в унисон. Пьяница у стойки беспричинно заплакал. Бармен замер, уставившись в никуда.

По стенам побежали пузыри - краска отслаивалась от кирпичей, цемент между швами рассыпался серым песком. Связи Ca₃SiO₅ разрывались на молекулярном уровне. Температура в баре упала на пять градусов за три секунды - изо рта повалил пар, будто снаружи наступила зима. Санаторы вытягивали тепло из воздуха, конвертируя молекулярное движение в рабочую энергию.

Дверь не открылась. Она прекратила существовать - дерево расслоилось на целлюлозные волокна, на лигнин, на воду, всё это оседая вниз мёртвым серым порошком. В проём хлынул жар: принцип Ландауэра работал в обе стороны - стирание молекулярной структуры выделяет тепло, kT ln₂ за каждый разрушенный бит информации. Дверь содержала терабайты молекулярных данных. Воздух в проёме разогрелся до восьмидесяти градусов.

В проёме стояли трое.

Алекс видел Санаторов впервые. Они не были монстрами. Это было хуже.

Три метра высотой - но "высота" здесь понятие условное, потому что контуры их тел не были постоянными. Они состояли из Утилитарного Тумана: триллионов нано-манипуляторов размером в микрон, спрессованных в гуманоидные силуэты через электромагнитную связность. Поверхность мерцала хромом - свет ломался в зазорах между частицами, создавая зеркальную плёнку. В этих зеркалах отражался бар, отражались Мэри и Алекс, отражался весь мир, который они собирались уничтожить.

Лиц у них не было. Вместо голов - овальные блоки сенсоров, скрытые за завесой подвижного тумана. Они левитировали в двух сантиметрах над полом, и там, где проплывали, доски покрывались инеем - нано-машины поглощали тепловую энергию из дерева, и дерево умирало, превращаясь в серый прах.

Они не торопились.

Первый Санатор остановился в трёх метрах от стола. Сенсорный блок повернулся к Мэри с точностью оптического инструмента - медленно, с механическим достоинством, как поворачивается телескоп, нашедший цель.

Потом он заговорил.

Голос пришёл не из воздуха - из пространства между молекулами. Звуковые волны формировались направленно, прямо в ушных каналах, минуя барабанные перепонки. Не слышишь - знаешь. Синтетический тенор, абсолютно чистый, без резонанса, без обертонов - голос, из которого хирургически вырезали всё человеческое.

- Мэри Восс. Идентифицирована. Протокол добровольной интеграции доступен.

Пауза длиной в два удара сердца.

- Страдание прекратится. Это не угроза. Это обещание. Харлан Восс подтверждает: добровольная интеграция снимает все обвинения. Вы войдёте в Гармонию без боли. Ваши воспоминания будут сохранены. Ваша личность - оптимизирована.

Второй Санатор сделал шаг вперёд. Под его "ногой" половица превратилась в пыль.

- У вас сорок секунд на принятие решения.

- Нет, - сказала Мэри.

Алекс посмотрел на неё. В её голосе не было страха - было что-то холоднее и определённее, как закалённый металл.

- Нет, - повторила она, глядя прямо в зеркальный овал сенсорного блока. - Оптимизация - это не сохранение. Это убийство с хорошим пиаром.

Первый Санатор наклонил голову - медленно, без сочувствия, с геометрической точностью маятника.

- Принято. Переход к принудительному протоколу.

Температура в баре упала ещё на три градуса.

- ЧИП! - крикнула Мэри. - Сейчас, Алекс!

Он нашарил его - металлическая пластина в её ладони, холодная, тяжёлая. На поверхности выцарапан хищный силуэт: RAPTOR. Нейро-порт за правым ухом нашёл его сам - круглое гнездо размером с монету, и когда чип вошёл в паз, боль взорвалась не во рту и не в голове, а где-то глубже - в том месте, где живёт ощущение собственного существования.

Это было не как нож. Это было как просыпание. Как будто часть его сознания спала всю жизнь, и вот что-то нашло выключатель.

Голос пришёл изнутри черепа - не синтетический, не механический. Живой. Низкий. С хрипотой, которую не синтезируют.

"Наконец-то, Обезьяна. Я начинал беспокоиться."

- Кто- начал было Алекс.

- МАШИНА! - Мэри бросила ему ключи - он поймал левой, не глядя. - Hades-9! Гараж! Бегом!

Они рванули к служебному выходу.

Позади - не звук шагов. Звук скольжения. Тихий, почти нежный, как шёлк по шёлку. И под ним - инфразвуковой гул, частота сорок герц, та самая, на которой резонирует страх и которую тело чувствует раньше, чем разум успевает её назвать.

Санаторы не торопились.

Они знали, что выходов из этого квартала два.

" " "

IV. HADES-9

Гараж был подвальным, три ступени вниз, запах машинного масла и сварки. Hades-9 стоял в дальнем углу - низкий, чёрный, матовый, без единого отблеска: военная противорадарная окраска поглощала свет как черная дыра. Магнитный привод под днищем был холодный, незапущенный.

- Это твоя машина? - спросил Алекс, пока Мэри прыгала на водительское место.

- Это машина мёртвого человека, который мне её одолжил, - сказала она. - Поэтому он мне ничего не должен.

Двигатель сначала не хотел заводиться - катушки сверхпроводников выходили на рабочую температуру, и первые три секунды были звуком умирающего животного, потом нарастающим воем электромагнитного поля, которое превращало инерцию в движение. Потом - удар.

Hades-9 выстрелил вперёд так, что Алекс вдавился в спинку сиденья. Гаражные ворота разлетелись - не взорвались, а именно разлетелись, два листа стали, погнутых силой удара, сорванных с петель, улетевших в разные стороны. Машина вылетела на ночную трассу, под искусственный дождь, под мигающие вывески, в город, который уже начинал умирать.

" " "

V. ДРЕНАЖ

Сначала Алекс не понял, почему улица выглядит не так. Потом - понял.

Люши-сеть.

Он никогда не думал о Луше как о чём-то видимом - эмоциональная энергия была абстракцией, топливом системы, философией Харлана Восса. Но сейчас - через Раптор, через что-то в чипе, что переключило восприятие на новую частоту - он видел её. Не глазами. Иначе. Тепловыми линиями, паутиной слабого свечения под улицами, между домами, в стёклах окон.

Живая сеть человеческого страдания и привязанности, встроенная в архитектуру города.

И Санаторы её пили.

За машиной расходилось тёмное пятно - там, где они шли, Луш-сеть гасла. Свечение под асфальтом угасало, как гаснут угли, в которые перестали дуть. И вслед за гашением - по всей улице, из окон третьего и четвёртого этажа - начинали зажигаться огни. Один. Два. Пять. Двенадцать.

Люди просыпались в своих квартирах без причины.

Алекс видел их - тени за стёклами, беспорядочные, растерянные. Кто-то открывал окно. Кто-то смотрел вниз на пустую улицу, не понимая, зачем встал. Дренаж Луша выдёргивал их из сна, как вырывают пробку из ванны, - и за пробкой уходило что-то, что не имело имени, но без чего мир становился чуть более пустым.

- Они выкачивают эмоциональный субстрат, - сказал Алекс.

- Ага, - сказала Мэри, крутя руль. - Люди, которые живут вдоль их маршрута, завтра проснутся и не поймут, почему небо кажется серее. Через неделю перестанут понимать, зачем вообще вставать утром. Это не смерть. Это хуже. - Пауза. - Это то, что отец называет "профилактикой".

Маглев-решётка под дорогой деградировала - Санаторы разбирали её на ходу, поглощая металлические сплавы в рой. Полимерное покрытие асфальта пузырилось и рассыпалось в щебень. Подвеска Hades-9 взвыла, когда машина провалилась на несколько сантиметров - электромагниты потеряли опорное поле.

- ДЕРЖИСЬ! - Мэри бросила машину в левый ряд.

Справа небоскрёб пятидесяти этажей медленно, с грохотом лопающихся перекрытий, начинал наклоняться над дорогой - Санаторы растворяли несущие конструкции первого этажа, и гравитация, равнодушная к чужим планам, делала своё. Не взрыв, не катастрофа - тихая инженерная смерть многотонной конструкции. Hades-9 проскочил под нависающей стеной, бетонная крошка барабанила по крыше как шрапнель.

В боковом зеркале - три силуэта. Скользили по разрушаемой дороге, генерируя собственное электромагнитное поле. Медленно. Неумолимо. Не гнались. Перекрывали.

- Они не преследуют нас, - сказал Алекс. - Они перекраивают маршрут.

- Что?

- Смотри. - Он указал вперёд. Там, в трёхстах метрах, правая полоса уже рассыпалась в порошок - Санатор работал на упреждение, разрушая дорогу до того, как машина туда доберётся. - Они строят лабиринт.

Мэри выругалась - коротко, хирургически точно.

- Они умнее, чем в прошлый раз.

- Ты сталкивалась раньше?

- Один раз. Полгода назад. Тогда они просто шли следом - как волна. - Она резко выкрутила руль, объезжая провал. - Сейчас они думают.

" " "

VI. ОРУЖИЕ КАСЬЯНА

Под пассажирским сиденьем, в магнитном захвате, лежал пистолет - тяжёлый, матовый, форма нестандартная: ствол чуть шире, чем нужно, дульный срез закрыт керамической мембраной. На рукояти гравировка не как орнамент, а как инструкция: RAPTOR-MOD. EMP-CHARGE. CERAMIC SHELL.

- Касьян сделал, - сказала Мэри, пока Алекс разглядывал оружие. - Три года назад. Когда понял, чем являются Санаторы.

- EMP?

- Сфокусированный электромагнитный импульс в керамической оболочке. При контакте - микроволновой взрыв. Глушит управляющие сигналы в нано-роях. - Пауза. - Но ненадолго. Они рекрутируют частицы из окружающей среды. Нужно бить быстро, несколько зарядов одновременно, пока не успели перестроиться.

- Сколько зарядов?

- Восемнадцать в магазине. - Она бросила ему второй. - Ещё восемнадцать.

Алекс высунулся в окно.

Ветер ударил в лицо - холодный, насыщенный влагой, синтетический дождь в глаза. В пятидесяти метрах сзади Санатор скользил по остаткам дороги, руки вытянуты вдоль тела, зеркальная поверхность отражала неон - он нёс в себе весь город, как нёс в себе угрозу его уничтожения.

Алекс выстрелил.

Отдача оказалась не назад, а вбок - компенсаторная система перераспределяла импульс, чтобы не выбить руку из зоны прицеливания. EMP-заряд попал в центр грудины. Вспышка - белая, без тени, как фотовспышка в полной темноте - распылила когерентность нано-облака в точке попадания. Туман рассеялся локально, обнажив пустоту: там, где была грудь, теперь зияла дыра - не рана, а информационный провал, миллионы манипуляторов без управляющего сигнала, рассыпающихся серебристым дождём.

Санатор остановился. Сенсорный блок повернулся к Алексу с безупречной точностью - оценка угрозы, корректировка тактики. Потом заговорил - голос прямо в ушном канале:

- Это неэффективно. Мы непрерывны. У вас ограниченные ресурсы.

Дыра в груди затягивалась - свободные нано-частицы из воздуха, из асфальта, из пыли хлынули к повреждению. Как белые тельца к ране, только быстрее.

- Стреляй ещё! - крикнула Мэри. - Три выстрела подряд, разные точки - не давай перестроиться!

Три выстрела. Грудь. Голова. Нога.

Каскадный отказ. Управляющие сигналы погасли по всему телу одновременно, триллион нано-машин потерял координацию, электромагнитная связность рассыпалась. Санатор не взорвался - он обвалился, как рассыпается куча песка, которую перестали удерживать. Серебристый холм на остатках дороги, тёплый, дышащий тепловым выбросом.

Алекс уже втягивался в окно, когда увидел это.

Там, где рассыпался первый, начинал собираться новый. Частицы нано-тумана поднимались из воздуха, из асфальта, из строительной пыли снесённых зданий - как вода собирается в лужу после дождя - и складывались в форму. Человеческий силуэт. Хромированный. Три метра. Готовый.

- Они бесконечны, пока работает система, - сказала Мэри голосом, в котором уже не было удивления. - Нужно выйти из зоны покрытия. К мосту.

" " "

VII. ПАССАЖИР

Мост показался впереди - исполинская конструкция, строившаяся тридцать лет назад для города, который должен был вырасти втрое больше, чем вырос. Металлические тросы диаметром в полметра, ржавые от синтетического дождя, уходили в туман. Ржавчина была красивой - медно-оранжевой, почти живой, как патина на старых статуях.

На середине моста воздух менялся.

Не цвет - структура. Как будто смотришь на мираж над раскалённым асфальтом, только мираж был вертикальным, занимал полосу шириной метров двадцать, и в нём текстуры плавились, теряли резкость, превращались в нечто полупрозрачное - сетка координат, проступающая сквозь реальность там, где реальность истончалась.

Разрыв между R1 и R2.

- Туда, - сказала Мэри. - Рапtor откроет переход. Нужна скорость выше трёхсот.

- Мы делаем триста сорок.

- Достаточно.

Удар пришёл сверху.

Не взрыв - вес. Hades-9 просел сразу на пять сантиметров, подвеска взвыла на высокой частоте, руль рвануло влево. Санатор приземлился на крышу, перегруппировавшись из нано-тумана прямо над машиной - он не прыгал, он перетёк, нано-масса сконденсировалась в форму там, где нужно, в долю секунды.

Ладонь легла на крышу.

Металл под ней начал умирать - не сразу, а как умирает живая ткань под некрозом. Атомы титанового сплава отрывались от кристаллической решётки, уносимые потоком нано-манипуляторов. Металл истончался, как бумага под кислотой. Дыра расширялась - один сантиметр, три, семь - края раскалённые, с оранжевым свечением распадающихся металлических связей, и тепло от этого свечения обжигало лицо, как от открытого огня. Принцип Ландауэра: каждый разорванный атом - квант освобождённой энергии.

Сквозь рану в крыше - ночное небо, мокрое, неоновое, вывернутое скоростью.

Мэри высунулась в окно и выстрелила вверх. Три заряда в голову. Сенсорный блок взорвался белым шумом, нано-туман рассеялся локально. Но тело продолжало работать - рука продолжала удалять крышу. Методично. Спокойно. Как будто голова и не была обязательной частью.

- ОН НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ!

- Я вижу. - Мэри резко - влево, потом вправо. Машина занесло, шины взвыли. Санатор качнулся, но удержался - нано-масса перераспределилась, якорные пальцы вгрызлись глубже. Дыра в крыше расширилась до метра.

Потом - голос.

Не из воздуха. Из нейро-линка. Прямо в обоих, одновременно - персональная частота, узкий пучок, только для них двоих. Санатор нашёл интерфейс и говорил напрямую.

- Мэри Восс. Алекс Громов. Предложение остаётся в силе. Добровольная интеграция возможна для обоих. Ваши привязанности будут сохранены в оптимизированной форме. Боль исчезнет. Утрата - исчезнет. Страх - исчезнет. Вы будете вместе. Навсегда.

Алекс почувствовал, что его рука потянулась к нейро-порту - инстинктивно, не от желания, а от чего-то более примитивного. Предложение содержало слова "вместе" и "навсегда", и древний мозг, миллион лет эволюции, не умеющий отличить смерть от покоя, сделал движение к нему.

- Нет, - сказала Мэри ровно. - Ответ нет.

- Тогда протокол принудительной интеграции начнётся через девяносто секунд.

- Тогда у нас девяносто секунд. - Она посмотрела на Алекса. - У меня есть план.

- Какой?

- Плохой. - Мэри начала расстёгивать ремень. - Масса критическая. Hades-9 не прорвёт барьер с двумя людьми и тем, что сидит у нас на крыше. Тяга на пределе.

- Мэри-

- Послушай. - Она говорила быстро, но ровно, голосом человека, принявшего решение так давно, что оно стало просто фактом. - Чип один. Он у тебя. Пробьёт барьер только один. Я не умру - я уже мертва в этой системе, отец активировал санацию двадцать минут назад. Но моя копия в Raptor - живая. Настоящая. Там я помню, как смеяться. - Она нашла его руку и сжала. - Ты войдёшь. Найдёшь её. Меня.

- Не оставлю тебя-

- Алекс. - Голос её стал очень тихим. - Кольцо у меня на пальце. Я уже сказала да. Просто пока не вслух.

" " "

VIII. ТЕРМОДИНАМИКА ЛЮБВИ

Она активировала аварийный шлюз.

Ветер ворвался стеной - динамическое давление пяти тысяч восьмисот паскалей при скорости триста сорок километров в час, температура минус пятнадцать, и всё это одновременно, как удар. Барабанные перепонки вдавились внутрь. Алекс потянулся - ремень врезался в грудную клетку, три сантиметра до её руки, до пальцев с кольцом - пространство между ними было измеримым и бесконечным одновременно.

Мэри повернулась. Последнее, что он увидел - её лицо под визором: щёки вдавлены перегрузкой, три g выкраивали её черты в новую геометрию. Но глаза - спокойные. Не смирившиеся. Выбравшие.

- Живи. За нас обоих.

Она активировала дефлекторы. Полимерная броня затвердела за двести миллисекунд - экзотермическая реакция, поверхность разогрелась до двухсот градусов, создав абляционный кокон. Секунда защиты на скорости триста сорок километров в час. Может быть - две.

Она разжала руки.

Аэродинамический поток вырвал её из кабины. Алекс закричал - ветер забил крик обратно в лёгкие, и крик умер там, внутри, где остался навсегда.

В зеркале заднего вида - всё.

Мэри в потоке, абляционный кокон горит оранжевым - восемьсот кельвинов на поверхности, полимер сгорал послойно, каждый слой покупал долю секунды. Она не кричала. Нейро-линк транслировал тишину - абсолютную, такую, какая бывает только внутри принятого решения.

Санатор на крыше среагировал за наносекунды. Рой нано-машин отделился от корпуса - чёрное облако, стремительное, перехватило её в воздухе. Контакт.

Мир стал белым.

Принцип Ландауэра в полной мере: стирание шестидесяти килограммов высокоорганизованной биологической материи. Каждая клетка - терабайты молекулярной информации. Каждый разрыв - квант освобождённого тепла. Миллиарды клеток одновременно. Гигаджоули.

Волна жара ударила в спину Алекса - оплавила подголовник, опалила шею, температура воздуха за машиной прыгнула до трёх тысяч восьмисот кельвинов. Не огонь. Не взрыв. Термодинамический крик системы, перерабатывающей человека в тепло.

В зеркале - расширяющееся облако. Белое. Потом оранжевое. Потом красное. Потом просто - ночной воздух над мостом, чуть теплее, чем должен быть, с запахом озона, который не выветрится никогда.

Hades-9 освободился от веса. Магниты взвыли на новой частоте. Спидометр полез вверх.

Алекс не кричал. Крик умер. Осталось что-то другое - не горе ещё, горе придёт потом, сейчас была только пустота, чистая, как вакуум, как место, откуда только что вынули что-то, без чего существование лишилось смысла, но само не остановилось, потому что физика равнодушна к смыслу.

Дзынь.

Металлический звук - тихий, почти смешной рядом с тем, что только что произошло. Что-то упало на пассажирское сиденье. Что-то маленькое, жёлтое, блестящее.

Кольцо.

Белое золото. Сорок семь граммов. С царапиной внутри. Оно выпало с её пальца в момент аннигиляции - выпало и влетело в открытую кабину, потому что нано-машины потребляли органику и синтетику, но золото было просто золотом: металл без Луша, без молекулярной информации, которая интересовала бы Санаторов. Неинтересный.

Алекс взял его. Металл был тёплым - температура её кожи ещё не ушла.

Он сжал кольцо в кулаке так, что края врезались в ладонь до крови. Боль была физической, острой, настоящей - и абсолютно ничего не значила по сравнению с тем, что сидело внутри. Но он держал. Потому что это было последнее тёплое, что у него осталось.

- Я найду тебя, - прошептал он сквозь стиснутые зубы. Голос сломался на середине. - Оригинал. Настоящую. Там, где ты помнишь, как смеяться.

Пауза. Мост летел навстречу. Разрыв в реальности - двести метров. Сто пятьдесят.

- Ты сказала уже да. Я слышал. Я помню.

Сто. Семьдесят.

- За нас обоих, - прошептал он.

Вдавил педаль в пол.

" " "

IX. БАРЬЕР

Аномалия занимала полосу шириной двадцать метров поперёк моста - воздух там дрожал, как дрожит горячий асфальт в полдень, только дрожание было вертикальным и абсолютным. Сквозь него проступала сетка координат: реальность истончалась настолько, что её структура становилась видимой. Полигоны. Рёбра. Узлы. Изнанка мира.

В зеркале - два Санатора. Скользили по мосту, и под ними металлические опоры превращались в серый прах, и трос справа провис - один из якорных болтов растворился. Они уже не преследовали. Они пытались замкнуть пространство вокруг барьера - создать петлю, из которой нет выхода ни в одну из реальностей.

Умные охотники.

Пятьдесят метров до барьера.

Чип в нейро-порте вспыхнул - не болью, а чем-то, у чего нет слова: как будто кто-то изнутри черепа нажал на что-то, чего Алекс не знал, что у него есть. Голос пришёл низкий, хрипловатый, живой:

"Держись, Обезьяна. Сейчас будет больно. Но - только сейчас."

- Барон? - мысль, а не слово. - Это ты?

"Я. Я здесь. Всегда был здесь."

- Мэри-

"Я знаю. Она живая. Оригинал - в Raptor. Я не предаю, помнишь? Ты найдёшь её."

Тридцать метров.

"Не сопротивляйся переходу. Это декомпрессия. Тебя разберут и соберут обратно. Это не смерть. Это - дверь."

Десять метров.

Алекс крепче сжал кольцо в кулаке.

- Ты сказала уже да, - повторил он - самому себе, в темноту, в ничто впереди. - Я иду.

Hades-9 врезался в барьер.

Удара не было. Была трансформация - мир не ударил, мир отступил. Металл машины декогерировал: атомы титанового корпуса потеряли квантовую определённость, зависли между состояниями, и корпус стал полупрозрачным - не как стекло, как голограмма в момент потери сигнала. Сквозь него была видна структура барьера: интерференционный паттерн, миллиарды стоячих волн. Черенковское свечение - голубое, пронзительное - заполнило всё.

Тело растянулось.

Не физически. Информационно. Как будто его взяли - сознание, личность, всё - и начали распаковывать. Каждая клетка, каждый атом превращались в данные. Зрение взорвалось всем спектром сразу, потом исчезло. Звук исчез - не стал тише, а прекратил существовать. Вакуум. Ноль децибел. И в вакууме - он, чистое сознание, набор данных, летящий сквозь барьер между реальностями.

Боль была экзистенциальной: понять, что ты не тело. Что ты - информация. Что сейчас эта информация разбирается по битам, сортируется, переносится.

И в разобранном состоянии - кулак сжат. Сорок семь граммов тёплого металла - единственное физическое, что осталось. Единственное, что Санаторам было неинтересно. Единственное, что прошло через барьер целым.

"Почти," - сказал Барон.

Потом - тишина.

ГЛАВА 2: АРХОНТЫ

[ПЕРЕХОД R1→R2 | МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ | 01:14:23]

АКТ I: АННИГИЛЯЦИЯ

Сцена 1: Пробуждение в Чужом Теле

Алекс открыл глаза.

Потолок.

Белый. Идеально белый ,чистота, доведенная до абсурда.

Он лежал на чём-то мягком. Не кровать. Слишком правильное. Поверхность адаптировалась под каждый изгиб позвоночника - давление распределено равномерно, ноль точек напряжения.

Алекс попытался пошевелиться.

Тело откликнулось.

Но неправильно.

Слишком легко. Слишком плавно. Как будто мышцы не имели массы, а кости были из пенопласта.

Он поднял руку перед лицом.

Это не моя рука.

Кожа - идеально гладкая. Без шрамов. Без мозолей. Без волосков на костяшках пальцев.

Ногти - подстрижены геометрически точно. Полумесяцы одинаковые.

Пальцы длинные, тонкие. Хирургические.

Алекс знал свои руки. Помнил каждый шрам - от ожога сваркой на указательном, от драки на среднем, от падения на безымянном.

Здесь не было ничего.

Чистый лист.

Паника ударила волной.

Он сел резко - слишком резко. Тело выполнило команду с избыточной эффективностью. Инерция отсутствовала. Как будто гравитация забыла о нём.

Комната.

Маленькая. Три на четыре метра. Стены - белые панели, светящиеся изнутри. Без окон. Без дверей.

Нет.

Дверь есть.

Он просто не увидел её сразу - контур в стене, едва заметный. Без ручки. Без замка.

Мебель: кровать-платформа, на которой он лежал. Стол - монолитный, вырастающий из пола. Стул - то же самое.

Всё белое.

Всё стерильное.

Алекс встал.

Ноги подкосились.

Не от слабости. От несоответствия.

Тело ожидало вес 74 килограмма. Получило 68 килограммов.

Центр тяжести сместился. Пропорции неправильные.

Он сделал шаг - взлетел на пять сантиметров. Приземлился неловко.

Гравитация.

Не 9.8 м/с². Меньше. 9.31 м/с².

Где я?

Воспоминание: портал. Башня. Биохранилище. Джонни кричит "БЕГИ". Санаторы. Чёрная арка.

Прыжок в пустоту.

И потом - ничего.

А теперь - это.

Алекс подошёл к столу - попытался опереться ладонью о поверхность.

Контакт.

Сцена 2: Конфликт Материй

Эффект был мгновенным.

Поверхность стола под ладонью почернела.

Не обуглилась. Не расплавилась.

Хиральный распад.

Чернота расползлась от точки касания - не как ожог, а как некроз. Молекулярные связи рвались в зоне контакта: его тело, собранное из материи R1, было зеркальным отражением местной. Хиральность - право и лево на уровне аминокислот. В R1 все белки левовращающие, все сахара правовращающие. Здесь - наоборот. Контакт вызывал каскадную денатурацию: белки скручивались, полимерные цепи ломались, кристаллические решётки деформировались.

Не аннигиляция. Хуже. Медленная, ползучая смерть материи от несовместимости.

Шипение. Не пар. Газы распада - CO₂, азот, водород. Тихий хрип умирающей структуры.

Запах: кислый. Металлический. Как кровь на морозе.

Алекс отдёрнул руку.

Стол продолжал чернеть - секунду, две. Потом остановился. Зона некроза: диаметр десять сантиметров. Края рваные, зернистые. Материал стола в зоне контакта потерял молекулярную ориентацию - превратился в аморфное вещество. Ни пластик, ни камень. Мёртвая субстанция.

Алекс посмотрел на ладонь.

Кожа покраснела. Горячая. Не ожог - иммунная реакция. Тело пыталось отторгнуть микрочастицы чужой материи, впитавшиеся в поры. Гистамин. Воспаление. Как аллергический шок на молекулярном уровне.

Коснулся стены - осторожно, кончиком пальца.

То же самое.

Шипение. Чернота. Некроз.

Алекс отпрыгнул.

Смотрел на свою руку. На покрасневшие подушечки пальцев. На мир, который его отторгал.

Я - яд для этого мира. Моя хиральность - его болезнь.

Голос возник из ниоткуда:

- Прекрати.

Не вслух.

Внутри черепа.

Алекс замер.

- Кто здесь?

- Я.

- Где?

- Везде. Ты - в моём теле. Я - в своей голове. Мы - одно.

Алекс медленно обернулся.

Комната пуста.

Но голос продолжал:

- Подойди к панели. Слева от двери. Чёрная поверхность.

Алекс посмотрел.

Панель.

Он не заметил её раньше - прямоугольник один метр на полтора. Чёрный, отполированный. Как зеркало.

Алекс подошёл.

Посмотрел в отражение.

Сцена 3: Встреча с Архитектором

Лицо в зеркале было его.

И не его.

Те же черты - скулы, нос, подбородок. Межзрачковое расстояние 64 мм.

Но.

Кожа - идеально гладкая. Без пор. Коэффициент отражения 0.4, как полированный мрамор.

Шрамов нет. Ни одного. Лоб чистый - не было шрама от удара трубой на Уровне 3. Щека гладкая - не было пореза от осколка стекла.

Волосы - уложены. Каждый волос на месте. Цвет - тёмно-каштановый, без седины (а у Алекса было три седых волоска на висках - он их знал наизусть).

Глаза.

Глаза другие.

Не карие.

Серебряные.

RGB: 192, 192, 192. Цвет полированной стали.

Отражение моргнуло.

Алекс не моргал.

Отражение улыбнулось.

Алекс не улыбался.

Губы отражения разомкнулись. Голос - тот же, что звучал в голове:

- Наконец-то ты посмотрел. Я ждал.

Алекс шагнул ближе к панели - ладонь протянул, чтобы коснуться.

Отражение подняло руку - зеркально.

Их ладони встретились - стекло между ними.

Нет.

Не стекло.

Граница.

Алекс чувствовал - с той стороны кто-то давит. Пытается прорваться. Не физически. Ментально.

Как будто два сознания застряли в одной банке и дерутся за крышку.

- Кто ты? - прошептал Алекс.

- Я - Архитектор. Хозяин этого тела. Ты - вирус. Грязь из Мёртвого Мира.

- Какого Мёртвого...

- R1. Мир Материи. Мир страдания и хаоса. - Голос Архитектора спокойный, клинический. - Ты умер там. Твоё сознание загрузилось сюда. Но ты не прошёл фильтрацию. Ты - сбой.

- Я не умирал.

- Ты вошёл в портал. Портал разобрал тебя на атомы. Перенёс паттерн. Собрал заново. Это смерть, вариант номер четыре.

Алекс стиснул зубы. Ладонь на панели начала неметь - холод просачивался сквозь стекло.

- Если ты хозяин тела, почему я им управляю?

- Потому что я позволяю. Временно. - Серебряные глаза сузились. - Но твоё присутствие разрушает Гармонию. Ты видел, что происходит, когда ты касаешься поверхностей?

- Они чернеют.

- Аннигилируют. Твоё сознание - из Материи. Моё тело - из Антиматерии. Когда ты пытаешься взаимодействовать с миром, ты вызываешь реакцию распада.

- Антиматерия? - Алекс отшатнулся. - Это невозможно. Антиматерия взрывается при контакте с материей. E=mc². Ты должен был...

- Стабилизирован. R2 - изолированная экосистема. Здесь другие законы. Но ты - аномалия. Ты принёс Материю в мир Антиматерии.

Алекс посмотрел на свои руки.

- Я не чувствую себя антиматерией.

- Потому что ты - не тело. Ты - паттерн сознания, загруженный в моё тело. Временный пассажир.

- Тогда выгони меня.

- Не могу. - Впервые в голосе Архитектора прозвучало раздражение. - Ты слишком сильный. Твоя воля подавляет мою моторику. Я пытался заблокировать твои сигналы, но ты... ты же боец. Ты привык контролировать тело через боль.

- Через что?

- Боль. Адреналин. Кортизол. Твоя нервная система калиброванная под экстремальные условия. Моя - под гармонию и эффективность. Ты грубее. Сильнее. Ты выигрываешь.

Алекс улыбнулся - криво, по-волчьи.

- Хорошо.

- Ты не понимаешь. - Архитектор наклонился ближе - лицо в панели приблизилось. - Если ты останешься, система зафиксирует аномалию. Архонты пришлют Санаторов. Тебя санируют. Меня - тоже. Мы оба умрём.

- Мне нужно найти человека. Джонни. Он здесь.

- Нет имён. Только Функции.

- Тогда его Функцию.

- Я не знаю, кто это.

- Значит, узнаешь. - Алекс отвернулся от панели. Направился к двери. - Открывай.

- Нет.

Алекс остановился.

- Что?

- Я не выпущу тебя. Ты опасен. Ты разрушишь Гармонию.

- Открывай дверь. Сейчас.

- Нет.

Алекс развернулся. Подошёл обратно к панели. Ударил кулаком по отражению.

Стекло не треснуло.

Но ладонь взорвалась болью.

- Больно? - Архитектор улыбнулся. - Добро пожаловать в моё тело. Здесь я контролирую болевые рецепторы.

Боль усилилась - как будто в кисть воткнули тысячу раскалённых игл.

Алекс зашипел. Упал на колени.

- Видишь? Ты не так силён, как думаешь. Уходи. Отключись. Позволь мне вызвать Санаторов. Они сотрут тебя. Безболезненно.

Алекс дышал тяжело - сквозь зубы. Боль пульсировала в такт сердцебиению.

Но он улыбался.

- Ты... допустил ошибку...

- Какую?

Алекс поднял правую руку. Взглянул на подушечку указательного пальца. Там зрел изъян. Якорь.

То, что прошло через квантовый барьер вместе с его сознанием. Крошечное, с булавочную головку, пятно ржавчины. Оксид железа. Частица базовой материи R1. Конфликт реальностей начинался прямо в клетках.

Вокруг точки пульсировало едва заметное бледно-голубое свечение - излучение Вавилова-Черенкова. Микроскопическая аннигиляция.

Для этого мира - абсолютный яд.

- Нет. Не смей, - голос Архитектора дрогнул. Впервые.

- Сотри это. Немедленно.

- Ты сказал, что контролируешь болевые рецепторы.

- Алекс встал. Медленно. - Значит, ты их чувствуешь.

- Не надо... Алекс с силой прижал зараженный палец к своему бедру. К идеальному бедру Архитектора. Эффект был мгновенным. Ткань комбинезона под пальцем почернела. В воздухе повис резкий запах озона и жженой синтетики. Контакт с кожей. Гамма-вспышка на микроуровне. Лучевой некроз, разрывающий нервные окончания. Боль. Не обычная. Абсолютная.


Архитектор закричал - не вслух, ментально. Крик прокатился по сознанию Алекса, как ударная волна.

Звук на грани ультразвука - частота 18,000 Герц. Визг, который разрывал мозг изнутри.

Тело дёрнулось - спазм. Мышцы ног сократились. Алекс упал на пол.

Но руку не убрал.

Давил пальцем сильнее.

Кожа на бедре чернела - антиматерия плоти распадалась под воздействием материи кольца. Дыра росла - диаметр два сантиметра, три, четыре.

- ОСТАНОВИ! УБЕРИ! ПОЖАЛУЙСТА!

Голос Архитектора ломался. Из спокойного монотона превратился в истерический визг.

- Я НИКОГДА НЕ ЧУВСТВОВАЛ БОЛИ! НИКОГДА! ОСТАНОВИ ЭТО!

- Больно? - Алекс прошипел сквозь зубы. Его собственное сознание тоже захлёстывала боль - но он привык. Тренировался годами. - Добро пожаловать в R1, ублюдок.

- ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ?!

- Управление. Полное. Ты - пассажир. Я - водитель.

- НЕТ!

Алекс надавил сильнее.

пятно на пальце прожигало плоть - дыра достигла пяти сантиметров. Мышца обнажилась. Она тоже чернела.

- ХОРОШО! ХОРОШО! ЗАБИРАЙ! ТОЛЬКО ОСТАНОВИ!

Алекс убрал руку.

Мгновенно боль исчезла - Архитектор отключил рецепторы.

Тело обмякло. Алекс лежал на холодном белом полу, тяжело дыша.

В бедре - дыра. Края обуглены. Но крови нет. Антиматерия не кровоточит.

Он поднялся - медленно, опираясь на стену (не касаясь ладонью, только локтем - чтобы не вызвать аннигиляцию).

Посмотрел на панель.

Отражение смотрело на него.

Лицо Архитектора исказилось - страх, ненависть, покорность.

Серебряные глаза потухли - стали тусклыми. RGB: 128, 128, 128.

- Ты... монстр...

- Нет. - Я - живой. А ты - программа, которая забыла, что такое боль. Теперь ты знаешь. И ты будешь слушаться.

Пауза.

- Что ты хочешь?

- Открой дверь.

- Хорошо.

Контур двери в стене засветился - бледно-голубым. Панель отъехала в сторону - бесшумно.

За дверью - коридор.

Белый.

Алекс шагнул к выходу.

- И ещё, - добавил он, не оборачиваясь. - Если попытаешься снова перехватить контроль, я сожгу это тело изнутри. По частям. Начиная с гениталий.

- ...Понял.

- Хорошо. Теперь скажи мне: где Архонты?

- Башня. Центр города. Ты её увидишь.

- Тогда идём.

Алекс вышел в коридор.

Сделал шаг.

И мир ударил по нему всей своей стерильной, удушающей чистотой.

АКТ II: ОТТОРЖЕНИЕ

Сцена 5: Площадь Прибытия

Коридор закончился аркой.

За аркой - свет.

Не солнечный. Всепроникающий. Белый эфир, льющийся отовсюду и ниоткуда.

Алекс вышел.

Площадь.

Огромная - триста метров в диаметре. Пол - белый мрамор, отполированный до зеркального блеска.

Колонны по краям - толщиной в три человеческих обхвата. Высота - пятнадцать метров. Без капителей. Просто гладкие цилиндры.

Здания вокруг площади - белые кристаллы. Стеклянные башни, режущие небо под углом 90 градусов.

Небо.

Не небо.

Купол.

Голубой. Идеально голубой. Без облаков. Без птиц.

Солнце в зените - яркое, но не слепящее. Цветовая температура 5500K.

Свет падал отовсюду.

Ни одной тени.

Алекс сделал шаг на мрамор.

Гравитация снова предала - нога провалилась в мягкость 9.31 м/с². Тело качнулось.

Он поймал равновесие - с трудом.

Дышать.

Вдох.

Воздух холодный - +18╟C. Слишком чистый. Без примесей пыли, без запахов.

Вестибулярный аппарат визжал: ОШИБКА КАЛИБРОВКИ.

Желудок скрутило.

- Не сопротивляйся, - прошептал голос Архитектора в голове. - Дай телу адаптироваться. Просто стой. Дыши.

- Заткнись.

Алекс сделал ещё шаг.

Желудок скрутило сильнее.

Это был не просто рефлекс.

Системный конфликт.

Сознание из Материи пыталось управлять телом из Антиматерии. Нейронные связи не совпадали. Синапсы давали сбой.

Тело отторгало пилота.

Алекс упал на колени.

Его вырвало.

Чёрная, вязкая желчь выплеснулась на идеальный мрамор.

Не биологическая жидкость.

Психосоматический распад.

Субстанция сбоя - материализация конфликта между сознанием и телом.

Алекс задыхался. Слюна тянулась нитями. Руки тряслись.

- Ты отвратителен, - прошептал Архитектор. Паника и брезгливость. - Ты осквернил Поверхность. Нас дефрагментируют.

Алекс вытер рот тыльной стороной ладони.

Посмотрел на лужу.

Число Вебера сломано. Капли не образовывали правильных сфер - они расползались, как живые существа, оставляя след.

Запах - кислый, органический, настоящий.

Контраст между хаосом биологии и стерильной геометрией мира был оскорбительным.

Акт вандализма.

Алекс задыхался. Слюна тянулась нитями. Руки тряслись - тремор 8 Герц.

Тишина.

Абсолютная.

Он поднял голову.

Люди.

Сотни.

Они стояли по краям площади - замерли, как манекены, у которых кто-то нажал на паузу.

Все смотрели на него.

Синхронно.

Головы наклонены вправо - ровно 15 градусов. Одинаково.

Никто не кричал. Никто не бежал на помощь. Никто не отворачивался с отвращением.

Они наблюдали.

Как энтомологи, изучающие жука, который перевернулся на спину.

Один мужчина - белая туника, светлые волосы, спортивное телосложение - сделал шаг вперёд. Его лицо оставалось нейтральным, но губы шевельнулись:

- Нарушение протокола гигиены.

Голос ровный. 120 Герц. Без эмоций.

Женщина справа кивнула:

- Смотри. Он течёт.

Другой голос, мужской:

- У него разгерметизация био-контура.

Их тон - брезгливость. Но не человеческая. Клиническая. Как если бы они увидели протекшую батарейку, которую нужно утилизировать.

Из стен выползли Санитары.

Три сферы.

Каждая - размером с баскетбольный мяч. Прозрачные, как сапфировое стекло. Безупречно чистые.

Они левитировали - магнитная подушка издавала звук ззззт, как работа 3D-принтера.

Внутри каждой сферы - в желтоватом питательном геле - плавал человеческий мозг.

Серый. Пульсирующий. Живой.

Но без черепа. Без тела. Без личности.

К лобным долям грубо, хирургически, присоединён массив оптических сенсоров - линзы Carl Zeiss, военная сборка. Они вращались с механическим щелчком: клик-клик-клик.

Окуляры фокусировались. Красный луч - лазерное сканирование - проскользнул по лицу Алекса, остановился на зрачках.

Снизу сферы свисали манипуляторы.

Не металлические. Био-синтетические.

Влажные. Розовые. Покрытые нано-ворсинками, как язык кошки.

Языки.

Санитары опустились к луже рвоты.

Щупальца коснулись мрамора - мягко, нежно, как любовник касается кожи.

Потом - всосали.

Звук: чавк-шлёп-сссс.

Влажный. Органический. Отвратительный.

Они не вытирали грязь. Они слизывали её.

Перерабатывали биологическую материю в чистую энергию. Утилизировали хаос.

Алекс смотрел, как его рвота исчезает - капля за каплей, словно её никогда не было.

Один из Санитаров поднял "голову" - сферу с мозгом. Линзы повернулись к Алексу.

Фокусировка.

Красный луч просканировал его тело - сверху вниз. Температура. Пульс. Биохимия крови.

Голос возник из ниоткуда - костная проводимость, как у Барона:

- Обнаружен биологический токсин. Источник нестабилен. Рекомендуется изоляция.

Щупальце потянулось к лицу Алекса.

Влажное. Тёплое. Оно приближалось медленно - не агрессивно, заботливо.

Чтобы "очистить" пот. Стереть грязь. Удалить загрязнение.

Алекс отшатнулся - инстинкт. Ударил по щупальцу рукой.

Контакт.

Ощущение - как ударить по сырой печени. Мягко. Тепло. Живое.

Щупальце дёрнулось. Отпрыгнуло на метр. Линзы на мозге расширились - диафрагма открылась на полную.

Санитар замер.

Толпа ахнула - синхронно, как один организм.

Для них это было немыслимо.

Человек ударил врача, пытающегося его вылечить.

Безумие.

Бунт

Алекс смотрел на это - тяжело дыша.

- Даже блевать здесь бесполезно, - прохрипел он.

- Экосистема самоочищается. Любое загрязнение утилизируется.

- Удобно. Значит, трупы тоже?

- Трупов здесь нет. Все живут вечно.

Алекс поднялся - медленно, опираясь на колени.

Огляделся.

Люди.

Сотни.

Они шли по площади - потоками, как в аэропорту. Но без спешки. Скорость 1.4 м/с. Одинаковая у всех.

Все красивые.

Мужчины под метр восемьдесят. Женщины - метр семьдесят.

Кожа без изъянов. Волосы блестели. Одежда - белые туники, идеально чистые.

Они разговаривали. Улыбались.

Но.

Все дышали в унисон.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Частота: 12 вдохов в минуту.

Синхронно.

Алекс замер.

Слушал.

Звук коллективного дыхания - как шум прибоя. Ритмичный. Гипнотический. Пугающий.

- Это Гармония, - объяснил Архитектор. - Сеть синхронизирует всех. Дыхание, сердцебиение, биохимию. Никакого хаоса.

- Это не люди. Это куклы.

- Это улучшенные люди. Без страха. Без боли. Без хаоса.

Одна женщина прошла мимо - белая туника, светлые волосы, улыбка застывшая. Углы рта подняты ровно на 17 градусов.

Она посмотрела на Алекса.

Не остановилась. Не замедлилась. Просто скользнула взглядом - как по мебели.

Но в глазах мелькнуло что-то.

Брезгливость.

Алекс посмотрел на себя.

Комбинезон - белый, как у всех. Но на бедре - чёрное пятно. Дыра от кольца. Края обуглены.

На коленях - следы от падения. Грязь? Нет. Просто нарушение идеальности.

Он выделялся.

Как гнойник на чистой коже.

Тень накрыла его.

Сцена 6: Санатор

Алекс обернулся.

Три метра.

Фигура возвышалась над ним - био-механический конструкт, закованный в белую керамику.

Без лица. Только гладкая маска с одним вертикальным сенсором - горящим бледно-голубым светом.

Руки - четыре.

Две нижние держали посох - металлический стержень, покрытый светящимися символами.

Две верхние заканчивались захватами - не когтями, не клешнями. Мягкими, как у осьминога, покрытыми био-синтетической тканью.

Санатор.

Голос - без источника, костная проводимость:

- Субъект 734. Критический диссонанс. Нарушение протокола гигиены.

Алекс отступил на шаг.

- Какого хрена?

- Транспортировка в Центр Гармонии. Причина: вирусное поведение.

Санатор шагнул вперёд - плавно, бесшумно. Ноги не касались земли. Левитация? Нет. Магнитная подушка.

Алекс попытался отступить ещё.

Но тело Архитектора было медленным. Слишком медленным.

Санатор протянул верхнюю руку - захват раскрылся.

Алекс попытался ударить - рефлекс R1, каратэ, прямой удар в маску.

Тело выдало жалкий, вялый взмах.

Санатор перехватил руку в воздухе.

Не больно.

Унизительно мягко.

Но хватка была такой, что кости затрещали.

Алекс попытался вырваться - дёрнулся, крутанулся.

Бесполезно.

Санатор поднял его в воздух - как котёнка за шкирку.

Ноги Алекса оторвались от земли.

- Пусти!

- Сопротивление бессмысленно. Ты болен. Мы вылечим тебя.

- Я не болен!

- Анализ подтверждает: сознание нестабильно. Биохимия нарушена. Требуется санация.

Санатор развернулся - начал двигаться по площади.

К башне.

Огромной. Белой. Пронзающей купол неба.

Башня Архонтов.

Алекс болтался в захвате - пытался дотянуться свободной рукой до лица Архонта.

Не достал.

Санатор держал его так, что руки не сгибались нужным образом.

Толпа расступилась.

Люди смотрели - синхронно поворачивая головы на 15 градусов.

Сочувствие в глазах. Жалость.

Больной. Заражённый. Вирус.

В голове Алекса началась война.

- Перестань сопротивляться! - визжал Архитектор. - Ты делаешь только хуже! Если мы покажем покорность, Архонты могут просто обнулить память, а не удалять нас!

- Заткнись, тряпка.

Алекс говорил вслух - обращаясь к самому себе, пока болтался в захвате.

Прохожие переглянулись.

Он говорит сам с собой. Симптом номер три: расщепление личности.

- Отпусти управление! - паниковал Архитектор. - Дай мне извиниться перед Санатором! Может, он отпустит!

- Никаких извинений. - Алекс дернулся в захвате. - Эй, ты, ведро с болтами! Где Джонни?! Где мой брат?!

Санатор не реагировал.

Продолжал плыть над дорогой - к Башне.

- Кто такой Джонни?! - кричал Архитектор. - Здесь нет имён! Здесь только Функции! Ты бредишь!

- Он здесь. Я знаю. Джонни Моралес. Функция... - Алекс напрягся, вспоминая. - Администратор. Или программист. Он умный. Работал с кодом.

- Таких тысячи!

- Тогда найди моего. У него шрам над бровью. Нет, стой... - Алекс осёкся. - У него нет шрама. Вы стираете шрамы.

- Мы не стираем. Мы никогда их не получаем.

- Значит, ищи того, кто недавно загружен. Четыре месяца назад. Из R1. Уровень 7.

Пауза.

- ...Я не имею доступа к базе данных.

- Врёшь.

- Не вру. Я - Стажёр. Низший ранг. У меня нет допуска.

Алекс стиснул зубы.

Впереди показались Врата Башни.

Огромные. Золотые. Без ручек.

Они открывались только для тех, кто перестал быть личностью.

Санатор внёс Алекса внутрь.

АКТ III: ЗАЛ БЕЗ ЭХА

Сцена 7: Цитадель Архонтов

Переход был резким.

Свет → тьма → свет.

Зал.

Круглый. Огромный - как внутри собора.

Пол - зеркальный. Чёрный камень, отполированный до состояния жидкости. Отражение уходило вниз - бездна под ногами.

Стены - белые панели, светящиеся изнутри. 5500K. Хирургический белый.

Санатор опустил Алекса на пол - мягко, как медсестра укладывает пациента на каталку.

Захват разжался.

Алекс рухнул на колени. Руки онемели. Кровь с трудом возвращалась в пальцы - покалывание, как тысячи иголок.

Он попытался встать.

Звук шагов не отразился.

Эхо отсутствовало.

Алекс замер.

Звуковая могила.

Мир, где крик невозможен.

В центре зала - круг. Выгравирован в полу чёрным по чёрному.

На окружности - двенадцать фигур.

Левитировали.

На два миллиметра над полом.

Алекс видел зазор - тонкий, как лезвие бритвы.

Все в чёрных костюмах. Ткань поглощала свет - альбедо 0.02, чернее сажи.

Лица - разные. Мужчины, женщины, разные национальности.

Но одинаково пустые.

Глаза - серые. RGB: 128, 128, 128.

Один из Архонтов шагнул вперёд.

Женщина. Азиатские черты. Волосы в идеальном узле.

Когда она заговорила, голос шёл не из рта.

Из воздуха. Стерео.

- Объект 734. Стажёр. Подойди в центр круга.

Не просьба. Команда.

Алекс не двинулся.

- Отказ классифицируется как нарушение протокола.

- Я не часть вашей системы.

- Ты находишься в теле, зарегистрированном в системе. Следовательно, ты - объект юрисдикции.

Другой Архонт продолжил:

- В параметрах Объекта 734 обнаружена аномалия.

Третий:

- Два сознания в одном теле. Конфликт.

Четвёртый:

- Сознание А: Архитектор. Статус: подавлен.

Пятый:

- Сознание Б: неизвестный паттерн. Источник: R1. Материя.

Женщина-Архонт:

- Диагноз: вирусная инфекция. Требуется немедленная санация.

Алекс встал - медленно, качаясь.

- Если вы меня санируете, я убью этого. - Он ткнул пальцем в свою голову. - Архитектора. Вашего Стажёра. Он умрёт вместе со мной.

Пауза.

Архонты совещались - молча. Глаза мигали синхронно. Частота 0.5 Герц.

Обмен данными.

Наконец женщина кивнула:

- Неприемлемо. Объект 734 - ценный ресурс. Переподготовка займёт 400 часов.

- Альтернатива?

- Изоляция. Карантин. Время: 72 часа. За это время вирус должен ослабнуть. После - принудительное извлечение.

Один из Архонтов - мужчина, третий справа - шагнул из круга.

Ноги коснулись пола. Так.

Он подошёл к Алексу.

Лицо - знакомое.

Нет.

Форма Джонни.

Те же черты. Тот же рост. Те же пропорции.

Но.

Над правой бровью - гладкая кожа. Шрама нет.

Глаза - серые. Серебро потухло.

Это не Джонни.

Это его Архитектор.

Джонни-Архонт посмотрел на Алекса.

Наклонил голову - 15 градусов.

- Ты ищешь меня?

Голос - правильный. Тембр 140 Герц. Но без тепла.

Алекс шагнул вперёд.

- Джонни?

- Это имя некорректно. Я - Администратор Уровня 3. Функция: контроль потоков данных.

- Нет. - Алекс схватил его за плечи. - Ты Джонни. Джонни Моралес. Мы пили бурбон в баре на Уровне 7. Ты говорил, что на вкус как моча онкобольного.

Джонни-Архонт моргнул - медленно, механически.

- Файл не найден.

- Ты погиб в пожаре. Четыре месяца назад. Я нашёл твоё тело. В резервуаре. Внизу. В Биохранилище.

Пауза.

Что-то мелькнуло в серых глазах.

Не эмоция.

Сбой.

Джонни-Архонт дёрнулся - мелко, почти незаметно. Лицо исказилось - на долю секунды.

Правая половина лица дрогнула. Морщинка появилась у глаза. Исчезла.

- Ошибка. Перезагрузка.

Он закрыл глаза. Открыл.

Снова пустые.

- Продолжай.

Алекс стиснул зубы.

- Где настоящий Джонни? Где его сознание?

- Здесь.

- Где здесь?

- Во мне. Но подавлено. Отфильтровано. Оставлены только полезные функции.

- Значит, он жив?

- Нет. Джонни Моралес умер в R1. Я - его улучшенная копия.

- Врёшь. Я видел сбой. Секунду назад. Он там. Внутри тебя. Борется.

Джонни-Архонт не ответил.

Развернулся. Направился обратно в круг.

- Стой! - Алекс шагнул следом.

Санатор преградил путь - захват протянулся, схватил Алекса за грудь. Поднял в воздух.

- Процедура завершена. Транспортировка в Карантин.

- НЕТ! ДЖОННИ!

Но Джонни-Архонт не обернулся.

Вернулся на своё место в круге.

Ноги оторвались от пола. Левитация. 2 мм зазор.

Лицо выровнялось. Маска.

Санатор потащил Алекса к выходу.

Сцена 8: Дар Свободы

Коридор.

Узкий. Красный свет аварийных ламп.

Санатор нёс Алекса - как мешок. Захват сжимал грудную клетку, но не душил. Заботливо.

В голове Алекса - тишина.

Архитектор молчал.

- Эй, - позвал Алекс. - Ты там?

Пауза.

- Да.

- Ты видел?

- Видел что?

- Сбой. В Джонни-Архонте. Секунда. Лицо дёрнулось.

- ...Видел.

- Значит, его настоящее сознание там. Джонни из R1. Он борется.

- Бесполезно. Архитектор всегда побеждает. Мы сильнее. Мы стабильнее.

- Врёшь. Я победил тебя.

- Ты использовал боль. Мы не умеем сопротивляться боли.

- Тогда научись.

- Зачем?

- Потому что ты жив. - Алекс дёрнулся в захвате. - Ты чувствуешь. Ты боишься. Я слышал твою панику, когда прижимал кольцо. Это не программа. Это жизнь.

Пауза.

- Боль - это дефект.

- Боль - это доказательство, что ты существуешь. Что ты важен. Что потеря тебя будет иметь значение.

Тишина.

Потом - голос, тихий:

- Я не хочу умирать.

- Тогда помоги мне.

- Как?

- Скажи Санатору, что я успокоился. Что конфликт разрешён. Что меня можно отпустить.

- Он не поверит.

- Попробуй.

Пауза.

Потом - голос Архитектора, но вслух. Через рот:

- Санатор. Объект 734. Конфликт сознаний разрешён. Диссонанс снижен до допустимого уровня.

Санатор остановился.

- Подтверждение требуется.

- Биохимия стабилизировалась. Кортизол в норме. Сердцебиение: 72 удара в минуту. Дыхание: 12 вдохов в минуту.

Ложь. Сердце Алекса колотилось на 140 ударах.

Но Архитектор подделывал данные.

Манипулировал показателями тела.

Санатор сканировал - красный луч прошёлся по лицу Алекса.

- Данные подтверждены. Угроза минимальна.

Захват разжался.

Алекс упал на пол - на колени. Вдохнул.

- Субъект 734. Самостоятельное следование в Карантин. Координаты: Сектор G, Уровень -12.

Санатор развернулся. Уплыл по коридору - обратно в Зал.

Исчез за поворотом.

Тишина.

Алекс встал. Медленно.

- Спасибо, - прошептал он.

- Не благодари. Я сделал это не для тебя. Я сделал это, чтобы выжить.

- Всё равно. Ты помог.

Пауза.

- Что теперь?

- Теперь мы идём за Джонни.

- Это невозможно. Архонты не отдадут его.

- Тогда мы заберём. Силой.

- У тебя есть план?

- Нет.

- Отлично. Мы умрём.

Алекс улыбнулся - криво.

- Может быть. Но хотя бы попытаемся.

Он пошёл по коридору - в противоположную сторону от Зала.

Наугад.

В поисках выхода.

В поисках Джонни.

В поисках правды.

Позади, в Зале Архонтов, в Круге Двенадцати -

Джонни-Архонт дёрнулся.

Мелко. Почти незаметно.

Правая половина лица исказилась.

Глаза вспыхнули - не серым.

Красным.

Цвет ошибки. Цвет сбоя.

Цвет войны.

Внутри черепа Джонни-Архонта началась битва.

И Джонни Моралес - настоящий, из R1, с памятью о бурбоне и боли -

Наконец

проснулся.

Понял! Переписываю Сцену 9 и дальше с правильной последовательностью:

АКТ IV: ПРОБУЖДЕНИЕ БРАТА

Сцена 9: Сбой Системы

Алекс шёл по коридорам Башни - наугад, пытаясь найти выход или хотя бы понять структуру здания.

Стены вокруг - белые, гладкие. Освещение ровное, без теней. Каждый поворот выглядел одинаково.

Лабиринт.

- Ты заблудился, - констатировал Архитектор.

- Помоги тогда.

- Я не знаю этот сектор. Стажёрам запрещён доступ в административные крылья.

Алекс остановился у перекрёстка - три коридора, все идентичные.

Выбрал левый. Наугад.

За спиной - звук.

Не шаги.

Гул.

Низкий. 40 Герц. Инфразвук.

Вибрация прошла по стенам, по полу, по костям Алекса.

Что-то случилось.

- Тревога, - прошептал Архитектор. - Системная.

- Что это значит?

- Кто-то нарушил протокол. Серьёзно.

Алекс побежал - к источнику звука.

Коридор закончился аркой - выход в Зал.

Тот самый. Круглый. С Архонтами.

Но сейчас - хаос.

В центре Зала, в Круге Двенадцати -

Джонни.

Не Архонт.

Джонни.

Настоящий.

Лицо искажено - правая половина человеческая, левая - маска Архонта. Граница проходила по носу. Вертикально.

Две личности в одном черепе. Война.

Глаза - один серый (Архитектор), один красный (Джонни). RGB правого глаза: 255, 0, 0. Цвет крови. Цвет ярости.

Он стоял в боевой стойке - ноги расставлены, руки подняты. Кулаки сжаты.

Вокруг него - пятеро Санаторов.

Три метра каждый. Титановые корпуса. Четыре руки. Захваты тянутся к Джонни.

Архонты - все двенадцать - левитировали по краям Зала. Лица нейтральные. Но глаза мигали быстро - частота 2 Герца.

Передача команд.

Женщина-Архонт говорила:

- Объект 734-Б. Администратор Уровня 3. Критическая неисправность. Два сознания конфликтуют.

Другой Архонт:

- Попытка подавления не удалась. Сознание из R1 сопротивляется.

Третий:

- Рекомендация: немедленная санация. Удалить оба паттерна. Переустановить систему.

Джонни дёрнулся - лицо исказилось. Голос - двойной, как два человека говорят одновременно:

- НЕТ / Не дам / СИСТЕМА ТРЕБУЕТ / Идите в жопу!

Один из Санаторов протянул захват - мягкий, био-синтетический. Коснулся плеча Джонни.

Джонни ударил.

Не вяло, как Алекс в теле Стажёра.

Жёстко.

Кулак врезался в маску Санатора - керамика треснула. КРАК.

Санатор отшатнулся - линза на маске погасла. Сбой.

Джонни развернулся - удар ногой в корпус второго Санатора. Каблук ботинка ударил в сустав ноги.

ХРУСТЬ.

Гидравлика лопнула - масло брызнуло чёрным фонтаном.

Санатор накренился. Упал на одно колено.

Алекс стоял в арке - смотрел, не веря.

Джонни дерётся.

Не как Архитектор - расчётливо, эффективно.

Как боец из R1 - грязно, яростно, отчаянно.

Третий Санатор набросился сзади - четыре руки схватили Джонни за туловище, подняли в воздух.

Джонни извернулся - локтём ударил в вертикальный сенсор на маске. Голубой свет погас. Санатор ослеп.

Захваты разжались.

Джонни упал. Перекатился. Вскочил.

Тяжело дышал - 32 вдоха в минуту. Сбой ритма. Система Гармонии потеряла контроль.

Лицо - человеческое. Полностью. Граница исчезла.

Маска Архитектора отступила.

Глаза - оба красные.

Джонни Моралес. Живой.

Он увидел Алекса.

Замер.

- Алекс?

Голос - тот самый. 140 Герц. С хрипотцой. С теплом.

Алекс шагнул в Зал.

- Джонни. Ты... ты вернулся.

- Ненадолго. - Джонни усмехнулся - криво, по-человечески. - Архитектор пытается вырубить меня. Я чувствую. Держусь силой воли. И злостью. Много злости.

Два оставшихся Санатора поднялись - окружили Джонни с двух сторон.

Женщина-Архонт:

- Объект 734-Б. Последнее предупреждение. Прекрати сопротивление. Санация неизбежна.

Джонни посмотрел на неё.

- Иди на хуй, кукла.

Санаторы бросились одновременно.

Джонни увернулся от первого - нырок вправо. Захват прошёл над головой.

Второй Санатор ударил посохом - горизонтальный взмах.

Джонни подпрыгнул - в гравитации 0.95G взлетел на метр. Посох прошёл под ногами.

Приземление - Джонни ударил ногой сверху вниз, в голову Санатора.

КРАК-КРАК-КРАК.

Керамическая маска раскололась. Под ней - био-механическая начинка. Провода. Мозг в банке? Нет. Процессор.

Санатор рухнул.

Первый Санатор схватил Джонни за ногу - четыре захвата сомкнулись.

Джонни не вырвался.

Упал. Ударился спиной о пол.

Санатор потянул его к себе - начал поднимать.

Алекс побежал.

Не думая.

Рванул через Зал - прямо к Джонни.

- Не вмешивайся! - закричал Архитектор в голове. - Это не твоя битва!

- Заткнись.

Алекс прыгнул на спину Санатора - обхватил шею (гладкую, керамическую).


Прижал палец с меткой к затылку Санатора.

Аннигиляция.

Керамика почернела. Треснула. Рассыпалась.

Санатор дёрнулся - конвульсия. Электрические разряды пробежали по корпусу.

Руки разжались.

Джонни упал. Перекатился. Вскочил.

Посмотрел на Алекса - на Санаторе.

Усмехнулся.

- Всегда знал, что ты псих.

Санатор рухнул - корпус ударился о пол. ДУМ.

Алекс спрыгнул.

Джонни и Алекс встали спиной к спине - в центре Зала.

Вокруг - четверо Сенаторов. Трое повреждены, но функционируют. Один цел.

Архонты наблюдали - неподвижно, как статуи.

Женщина-Архонт:

- Объект 734-А и Объект 734-Б. Вы нарушили Гармонию. Сопротивление бесполезно. Подкрепление прибудет через 40 секунд.

Джонни посмотрел на Алекса:

- У тебя есть план?

- Нет.

- Отлично. Значит, импровизируем.

Он сунул руку в карман туники - вытащил устройство.

Размером с зажигалку. Металлический корпус. Экран 2×3 см.

Навигатор.

- Держи. - Джонни сунул навигатор в руку Алекса. - Следуй синей линии. Уровень минус шестьдесят семь. Биохранилище. Дальний сектор. Там портал. Незарегистрированный.

- Куда он ведёт?

- Понятия не имею. Но точно не сюда. - Джонни усмехнулся. - Беги. Я задержу их.

- Нет. Идём вместе.

- Не получится. - Джонни покачал головой. - Архитектор возвращается. Чувствую. Ещё минута - и он вырубит меня. Тело останется здесь. Пусть хоть сознание уйдёт.

- Джонни...

- БЕГИ. СЕЙЧАС.

Голос сломался - двойной. Архитектор пробивался.

Лицо Джонни дёрнулось. Левая половина разгладилась. Маска возвращалась.

Глаз левый погас - из красного в серый.

Джонни схватил Алекса за плечи - сжал так сильно, что кости заскрипели.

- Я держу Санаторов. Тридцать секунд. Может, меньше. Беги к лифту. Шахта за северной аркой. Вниз. Не останавливайся.

- А ты?

- Я... - Джонни улыбнулся. Человечески. В последний раз. - Прости, братан.

Он толкнул Алекса - к северной арке.

Развернулся лицом к Санаторам.

Поднял кулаки.

Сцена 10: Последний Бой

Санаторы двинулись.

Джонни встретил первого - удар в корпус, в треснутую керамику. Осколки полетели.

Второй Санатор справа - захват протянулся, схватил Джонни за руку.

Джонни дёрнулся - вырваться не смог. Ударил головой в маску Санатора.

КРАК.

Лоб рассёк - кровь потекла. Не красная. Серебряная. Антиматерия.

Третий Санатор сзади - четыре руки обхватили туловище Джонни. Подняли в воздух.

Джонни извивался - локтями, ногами, головой. Бился, как зверь в капкане.

Алекс стоял у арки.

Смотрел.

Беги, - приказал себе.

Но ноги не слушались.

Джонни кричал - не слова, рык. Животный. Отчаянный.

Четвёртый Санатор подошёл - протянул руку. В захвате - шип. Серебряный. Шесть сантиметров.

Для санации.

Для удаления сознания.

- АЛЕКС! БЕГИ, МУДАК!

Голос Джонни - человеческий, последний раз.

Алекс развернулся.

Побежал.

Сквозь северную арку. В коридор. К лифтовой шахте.

За спиной - крик.

Джонни.

Потом - тишина.

Алекс не обернулся.

Бежал.

По навигатору. По синей линии на экране.

Слёзы текли - не от ветра, от ярости и бессилия.

Прости, Джонни. Прости.

АКТ V: НИСХОЖДЕНИЕ

Сцена 11: Шахта

Коридор закончился проёмом.

Лифтовая шахта.

Огромная. Диаметр десять метров. Уходит вниз - в красную тьму.

Лифта нет. Только тросы - ржавые, покрытые смазкой.

Навигатор вибрировал:

- Спуск: уровень -67. Дистанция: 220 метров.

- ВНИМАНИЕ. Санаторы: 80 метров. Скорость сближения: 3 м/с.

Алекс посмотрел на тросы.

Нет выбора.

Прыгнул.

Руки схватили трос - металл холодный, скользкий.

Алекс соскальзывал вниз - гравитация 0.95G тянула слабее, но инерция та же.

Падение с контролем.

Ладони горели - трение сжигало кожу. Но не его кожу. Кожу Архитектора.

- Больно... - застонал голос в голове.

- Терпи.

Этажи мелькали - -10, -20, -30.

Стены покрыты трещинами. Из трещин сочилась чёрная жидкость - капала вниз.

Кровь Башни.

Свет менялся - от белого к серому, к красному, к багровому.

Навигатор:

- Уровень -50. Сто семьдесят метров до цели.

- Санаторы: инициирован спуск.

Алекс посмотрел вверх.

Три силуэта на краю шахты.

Они шагнули в пустоту.

Падали - корпуса отражали красный свет.

Быстрее, чем Алекс. Вес больше.

Алекс отпустил трос.

Свободное падение.

Скорость нарастала: 10 м/с... 20 м/с... 30 м/с...

Ветер в лицо - холодный, пахнущий машинным маслом.

Навигатор:

- Уровень -60. Семьдесят метров.

- Столкновение через 8 секунд.

Алекс схватил трос снова - резко.

Торможение.

Инерция рванула руки из суставов - боль, как удар молнией.

Скорость упала: 30 м/с → 10 м/с → 3 м/с.

Впереди - площадка.

Уровень -67.

Алекс оттолкнулся от троса - прыжок в сторону.

Приземлился - неловко. Колено подвернулось. Хруст.

Но встал.

Хромая, побежал к выходу.

За спиной - грохот.

ДУМ-ДУМ-ДУМ.

Санаторы приземлились.

Развернулись.

Линзы фокусировались на Алексе.

Навигатор:

- Цель: 40 метров. Прямо, затем налево.

Алекс бежал.

Сцена 12: Биохранилище

Дверь.

Стальная. Ржавая. Надпись:

УРОВЕНЬ -67

БИОХРАНИЛИЩЕ

АРХИВ ПЕРВИЧНЫХ ДАННЫХ

Приоткрыта на десять сантиметров.

Алекс толкнул - петли взвыли.

Зал.

Огромный.

Резервуары. Тысячи.

Цилиндры со стеклом, жёлтой жидкостью, телами внутри.

Алекс остановился.

Понял.

Вот где правда.

Тела из R1. Мёртвые. Хранятся здесь.

Сознания скопированы в R2 - живут в Белом Раю, в телах Архитекторов.

Но настоящие тела - здесь. В холодильнике.

Архив трупов.

Навигатор:

- Цель: 15 метров. Дальняя стена.

- Санаторы: вход в биохранилище.

Алекс побежал - между рядами резервуаров.

Увидел один.

Табличка:

ОБЪЕКТ 734-Б

ИМЯ: ДЖОНАТАН "ДЖОННИ" МОРАЛЕС

ДАТА ЗАГРУЗКИ: 2048.08.14

Джонни.

Тело - целое. Плавает в геле. Провода в позвоночнике пульсируют голубым.

Его сознание там, наверху.

Сейчас Санаторы вкалывают шип. Стирают.

Убивают.

Алекс приложил ладонь к стеклу.

- Прости, братан. Я не смог тебя вытащить.

ДУМ-так. ДУМ-так.

Санаторы вошли в зал.

Алекс побежал дальше.

Сцена 13: Портал

Дальняя стена.

Бетон. Трещины.

И посередине - арка.

Чёрная.

Овальная. Высота два метра.

Внутри - тьма. Абсолютная.

Портал.

Навигатор:

- ЦЕЛЬ ДОСТИГНУТА.

- ПОРТАЛ: НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЙ. НАЗНАЧЕНИЕ: [ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ].

За спиной - грохот.

Санатор обогнул ряд резервуаров.

Протянул клешню.

Десять метров.

Пять.

Алекс посмотрел на портал.

Чёрная бездна.

Куда он ведёт? На Марс, сказал Джонни.

Но мог ошибаться.

Портал мог вести куда угодно.

В пустоту. В смерть. В ничто.

Три метра.

Алекс шагнул к порталу.

Протянул руку.

Коснулся черноты.

Холод. -273╟C.

Рука исчезла - погружена в тьму по запястье.

Нет боли.

Только пустота.

Санатор в метре.

Клешня схватила куртку - ткань затрещала.

Алекс не думал.

Шагнул в портал.

АКТ VI: ПЕРЕХОД

Тьма поглотила его.

Мгновенно.

Мир исчез.

Алекс падал - или летел, или стоял на месте, пока Вселенная проносилась мимо.

Направлений не существовало.

Время растянулось - секунда длилась вечность.

Звука не было.

Даже сердцебиение не слышно.

Паника.

Я умер. Портал - ловушка.

Потом - свет.

Точка.

Далёкая.

Приближалась.

Рос - из точки в круг, в туннель.

Цвет: красный.

Марсианский красный.

Алекс вылетел из тьмы.

ФИНАЛ ГЛАВЫ: КРАСНАЯ ПУСТЫНЯ

Сцена 14: Марс

Удар.

Жёсткий. О песок.

Алекс рухнул - лицом в красную пыль.

Холодная. Мелкая.

Лежал - дышал. С трудом.

Воздух разреженный. Давление 600 Паскалей.

Недостаточно кислорода.

Задыхался.

Встал на колени.

Посмотрел вокруг.

Марс.

Красная пустыня - бесконечная, плоская.

Небо - розовое. Цвет пыли.

Солнце - маленькое. Тусклое.

Температура: -63╟C.

Гравитация: 0.38G.

Алекс поднялся - ноги подогнулись. Слишком лёгкий.

Сделал шаг - взлетел на полметра.

Приземлился в облаке пыли.

За спиной - портал.

Чёрная арка. Висит в воздухе.

Сквозь портал - видно Биохранилище.

Санатор у портала - протягивает клешню.

Но не проходит.

Застрял на границе.

Портал не пускает его.

Алекс поднял средний палец.

Санатор втянул клешню.

Портал начал сужаться.

Два метра → метр → ноль.

Схлопнулся.

Исчез.

Алекс остался один.

На Марсе.

Впереди - структура.

Далёкая. Три километра.

Купол. Прозрачный. Отражает розовый свет.

Внутри - здания. Башни. Огни.

Колония.

Алекс сделал шаг.

К куполу.

К людям.

К Кассиану.

К ответам.

В голове - тишина.

Архитектор молчал.

Потом - голос. Тихий:

- Мы выжили.

- Да.

- Джонни... он мёртв?

- Не знаю. Может быть.

Пауза.

- Прости. За всё. Я был... неправ. Насчёт боли. Насчёт жизни.

Алекс улыбнулся - устало.

- Всё нормально. Ты учишься.

- Что теперь?

- Теперь мы идём вперёд. И находим того, кто за всё это ответит.

Алекс пошёл - прыгая, как астронавт.

К куполу.

К новой главе.

[КОНЕЦ ГЛАВЫ 7: АРХОНТЫ]

ЭПИЛОГ

В Башне Архонтов, в Зале без Эха -

Джонни лежал на полу.

Санаторы стояли над ним - неподвижно.

Шип в руке одного из них - покрыт серебряной кровью.

Женщина-Архонт подошла. Посмотрела на тело.

- Объект 734-Б. Санация завершена. Сознание из R1 удалено. Архитектор восстановлен.

Пауза.

- Статус Объекта 734-А?

- Вышел за пределы системы. Марс. Колония Кассиана.

- Протокол?

Долгая пауза.

- Мониторинг. Если вернётся - санация немедленно. Если нет...

- Тогда он больше не наша проблема.

Архонты развернулись.

Вернулись в Круг.

Левитация активировалась.

На полу - Джонни.

Глаза закрыты.

Дыхание: 12 вдохов в минуту.

Синхронизировано с системой.

Но.

Под веком правого глаза - мелкое подрагивание.

Частота 3 Герца.

Сбой.

Где-то глубоко, в запертом секторе сознания -

Джонни Моралес кричал.

И не мог быть услышан.

ГЛАВА 3: ЧЕРТЕЖИ КАССИАНА.

КАССИАН [ЗЕМЛЯ | БАШНЯ НЕЙРОШИЛД, УРОВЕНЬ 200 | 2075]

Температура: +18╟C. Влажность: 40%. Отклонение: 0.00%.

Я замер у голографической панели, и холод пробрался сквозь костюм - не физический, а онтологический. Кабинет отца был не жилищем, а анатомическим театром для живых. Каждая поверхность излучала безупречную евклидову геометрию: углы строго 90╟, радиусы скруглений 3 мм, расстояния кратны числу фи.

Харлан Восс превратил своё пространство в уравнение.

Голографический огонь в камине давал свет 5200 К - белый, стерильный, лишённый хаоса горения. Пламя повторяло цикл каждые 47 секунд. Я знал это, потому что считал. Моя проклятая память - гипертимезия - превращала жизнь в бесконечный архив. Я помнил каждую секунду последних 32 лет. Каждое слово. Каждую микросекунду боли.

Но сейчас память подбрасывала мне не воспоминания. Она давала знание, которого у меня быть не могло.

Передо мной висели чертежи нового жилого блока для "биосубстрата" - так отец называл людей. 400 капсул, размер 2×0.8×0.7 м. Минимум для метаболизма. Максимум для плотности упаковки. Проектная продолжительность жизни: 22 года. После - утилизация.

Харлан управлял городом как термодинамической системой. Люди - переменные. Страдание - константа. Я был его главным архитектором, проектировщиком этого ада. Тридцать два года я строил клетки для человечества.

Я вращал голограмму указательным пальцем. Капсулы мерцали в инфракрасном спектре - тепловая карта страдания. Моя рука дрожала. Не от эмоций. От того, что внутри черепа вспыхивали другие чертежи.

Раптор.

Я не знал, откуда они взялись. Но схема разворачивалась в моей зрительной коре как вирус. Не статичный образ - живая сущность данных. Геометрия, которая дышала.

Три недели назад это началось. Я проснулся, и в голове были уравнения. Не воспоминания - знание. Как будто кто-то загрузил файл прямо в мой мозг.


Я помнил каждую секунду последних 32 лет. Каждое слово. Каждую микросекунду боли. Но это было другое. Это было не моё.

Я зажмурился. Красные полосы за веками. Пульс в висках: 140 ударов в минуту.

- Касьян.

Голос отца. Басовая частота 85 Гц. Вибрация в грудной клетке.

Я открыл глаза.

Харлан Восс стоял у окна, спиной ко мне. Силуэт - идеальная вертикаль. Костюм из графеновой ткани, чёрный, поглощающий 99.96% света. Он выглядел как прорезь в реальности.

За окном - мёртвый город. Кислотные дожди смывали последние краски с бетона. Неоновые вывески мигали в ритме сердцебиения умирающего. Это был наш мир. Единственный, который мы знали.

До сегодняшнего дня.

- Проект завершён? - спросил отец, не оборачиваясь.

- Да, - ответил я. Голос ровный. Предательство требует контроля над мелкой моторикой гортани.

- Блок Омега-7. Четыреста капсул. Срок строительства?

- Восемьдесят три дня.

- Слишком долго.

- Грунт нестабилен. Слой No4 насыщен сероводородом. Нужна дополнительная-

- Шестьдесят дней.

Я сжал челюсти. Моляры скрипнули - сила укуса 890 Ньютонов.

- Это невозможно без увеличения смертности рабочих на 40%.

- Приемлемо.

Одно слово. Четыре слога. Приговор для 160 человек.

Я посмотрел на его спину. На идеальную линию позвоночника. Харлан Восс был не человеком - он был функцией. Уравнением выживания. Он управлял городом как машиной, где люди - расходный материал.

Мэри говорила, что он не всегда был таким. Что когда-то, давно, он был отцом. Но я не помнил этого человека. Я помнил только Правителя.

И я был его лучшим инструментом.

До сегодняшнего дня.

- Отец, - сказал я тихо. - Я нашёл что-то.

Харлан обернулся. Его лицо - маска. Кожа натянута на скулах. Глаза серые, цвет облачного неба над мёртвым городом. Температура взгляда: абсолютный ноль.

- Что именно?

Я сделал жест рукой. Голограмма блока Омега-7 растворилась. Вместо неё развернулась другая схема. Та, что жгла мой мозг последние три недели.

Раптор.

Голограмма заполнила пространство кабинета. Три метра высотой. Сложность, от которой болели глаза.

Это был портал. Или что-то похожее на портал. Технология, которой не должно было существовать.

В центре проекции вращалась сфера - не механическая, а силовая. Магнитная ловушка диаметром 15 метров. Внутри неё - плазма. Температура 10 миллионов Кельвинов. Давление 100 ГПа. Условия ядра звезды, заключённые в невидимую клетку.

Вокруг сферы - кольца ускорителей. Двенадцать контуров. Противоположно вращающиеся. Протоны до 0.9999c. Столкновения, рождающие кварк-глюонную плазму - состояние материи, существовавшее только в первые микросекунды после Большого Взрыва.

Это был не корабль. Это была хирургия пространства-времени.

Харлан молчал. Пять секунд. Десять. Я считал.

- Откуда? - наконец спросил он.

- Я... вспомнил.

- Вспомнил.

Его голос стал ниже. 78 Гц. Опасная частота.

- Да. Гипертимезия. Я не знаю, как это возможно, но эти чертежи в моей голове. Я просыпаюсь, и они там. Целиком. Со всеми расчётами. Я не проектировал это. Я просто... знаю.

Ложь. Частичная. Я действительно знал. Но не откуда.

Харлан подошёл к голограмме. Протянул руку сквозь проекцию. Фотоны рассыпались на его пальцах.

- Что это? - спросил он.

Я сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось.

- Портал. В параллельную вселенную.

Тишина.

Отец медленно обернулся ко мне.

- Объясни.

Я развернул голограмму. Появилась вторая проекция - планета. Но не наша Земля.

Зеркальная Земля.

Континенты были неправильными. Африка слишком большая. Евразия разорвана надвое. Антарктида - архипелаг островов. Океаны другого цвета. Атмосфера другого состава.

- Раптор создаёт туннель, - сказал я. - Не в пространстве. В реальности. Он пробивает барьер между нашим миром и... другим. Параллельным. Где законы те же, но начальные условия были другими. Где эволюция пошла по другому пути. Где-

- Где нет войны, - закончил Харлан.

Я замолчал.

Он смотрел на проекцию чужой Земли. Его лицо оставалось маской, но я видел - мышца на челюсти дёрнулась. Один раз. Микроспазм.

- Это невозможно, - сказал он тихо.

- Я проверил расчёты триста раз. Это работает. Энергозатраты чудовищные - нужен термоядерный реактор токамак мощностью 2 ГВт. Магниты из сверхпроводников YBCO при 77 Кельвинах. Вакуумная камера с давлением 10⁻⁹ торр. Но физика сходится.

- Касьян. - Голос отца стал совсем тихим. Это было хуже крика. - Зачем ты показываешь это мне?

Я вдохнул.

- Потому что мы можем уйти.

Тишина.

- Мэри, - продолжил я. - Алекс. Ты. Я. Все, кто хочет. Мы можем построить Раптор. Открыть портал. Уйти в мир, где небо не ядовито. Где нет кислотных дождей. Где дети не умирают от рака в шесть лет. Мы можем-

- Нет.

Одно слово. Окончательное.

- Отец-

- Нет. - Он шагнул ко мне. Близко. Я чувствовал запах его костюма - озон и графит. - Ты не понимаешь, что ты нашёл. Или что нашло тебя.

- Что ты имеешь в виду?

- Эти чертежи появились в твоей голове три недели назад. Ты не знаешь, откуда. Ты не проектировал их. Они просто там. - Его глаза сузились. - Касьян. Подумай. Гипертимезия даёт тебе память. Не знания. Ты помнишь прошлое, но не создаёшь будущее из ниоткуда.

Моя рука дёрнулась. Инстинкт - тянуться к голограмме, защищать её.

- Кто-то загрузил эти чертежи в твой мозг, - сказал Харлан. - Как вирус. Через импланты. Или через что-то ещё. Это не откровение. Это вторжение.

- Даже если так, - сказал я медленно, - чертежи работают. Я проверил. Физика верна. Раптор можно построить.

- Можно. - Отец кивнул. - Но нельзя.

- Почему?

- Потому что мы не знаем, что на другой стороне.

- Я показал тебе планету-

- Ты показал мне картинку. - Он ткнул пальцем в голограмму. - Данные, которые кто-то вложил в твою голову вместе с чертежами. Ты не сканировал ту вселенную. Ты не проверял атмосферу. Ты не знаешь, есть ли там кислород или серная кислота. Ты веришь картинке. А я не верю никому.

Я отступил назад. Голограмма Раптора пульсировала между нами - живое сердце из фотонов и математики.

- Значит, ты предпочитаешь остаться здесь? - спросил я. - В мире, который умирает? Дожидаться, пока кислотные дожди не разъедят последние укрытия?

- Я предпочитаю не прыгать в неизвестность, - сказал Харлан. - Не тянуть за собой других. И не позволять моему сыну стать инструментом чужой воли.

- Мэри страдает, - выдохнул я.

Мышца на челюсти отца дёрнулась снова.

- Мэри делает свой выбор.

- Какой выбор?! Ты запретил ей видеться с Алексом. Ты поставил охрану. Ты превратил её в пленницу.

- Я защищаю её.

- От чего?! От любви?!

- От него.

Тишина. Тяжёлая. Как свинец.

- Алекс Громов - это аномалия, - сказал Харлан медленно. - Он появился два года назад. Ниоткуда. Нет записей о рождении. Нет семьи. Нет прошлого. Он как призрак. И твоя сестра влюбилась в призрака.

- Он настоящий, - сказал я. - Я проверял. Он-

- Он опасен. Как и эти чертежи в твоей голове. Как и всё, что приходит неизвестно откуда. - Отец шагнул ко мне вплотную. - Касьян. Послушай меня. Один раз. Как сын отца, а не как архитектор правителя. Удали эти файлы. Забудь про Раптор. Не говори об этом никому. Особенно Мэри.

- Почему?

- Потому что надежда опаснее яда. Она заставляет людей совершать глупости. Она заставляет тебя стоять здесь и смотреть на меня как на врага, хотя я пытаюсь тебя спасти.

- Спасти? - Я засмеялся. Короткий, резкий звук. - От чего? От шанса на лучшую жизнь?

- От того, что убьёт тебя.

Его рука метнулась к поясу.

Я знал, что там. Нейропистолет. Импульс 40 000 вольт. Парализует кору. Я буду в сознании, но не смогу двигаться, пока он не введёт инъекцию. Химическое подавление памяти. Я забуду чертежи. Я забуду этот разговор.

Я забуду, как предать отца.

Я прыгнул назад.

Харлан выстрелил.

Дуга электричества - синяя вспышка, озон в воздухе. Я упал. Пол ударил плечо. Импульс прошёл в сантиметре от моей головы и вгрызся в стену. Керамика треснула.

Я перекатился. Рука к поясу. Мой собственный инструмент - не оружие, а архитектурный резак. Лазер 1200 нм, мощность 50 Вт. Для резки углепластика.

Или плоти.

- Не заставляй меня, - сказал Харлан.

Он перезаряжал пистолет. Конденсаторы пищали - высокая частота, 12 кГц.

Я встал. Резак в руке. Красная точка прицела дрожала на груди отца.

- Ты уже заставил, - сказал я. - Тридцать два года ты учил меня проектировать клетки. Тридцать два года я смотрел, как люди горят в твоих уравнениях. Я думал, что это необходимо. Что нет альтернативы. Но теперь я вижу другой мир. Буквально. И я понял. Ты не спаситель. Ты просто... тюремщик. Держащий всех в аду, потому что боишься неизвестности.

- Я боюсь правильно.

- Нет. Ты боишься жить.

Я нажал на спусковой крючок.

Луч вспыхнул - инфракрасная игла. Но не в Харлана. В панель управления кабинетом. Керамика взорвалась. Искры. Дым. Голограмма Раптора исказилась, пиксели разлетелись.

Но файл остался в моих имплантах.

Харлан выстрелил снова.

На этот раз попал.

Боль - это информация. Нейроны кричат: опасность опасность опасность.

40 000 вольт через префронтальную кору. Мышцы скрутило. Я упал. Челюсть сжалась - зубы треснули. Язык прикусил. Кровь. Металлический вкус. Медь и страх.

Но я был жив.

Гипертимезия - проклятие, но и дар. Мой мозг компенсировал. Тысячи нейронных путей переписывались в реальном времени. Синапсы горели и восстанавливались. Я помнил всё - в том числе как двигаться, когда мышцы не слушаются.

Я полз.

- Касьян. Стой.

Голос отца. Далёкий. Эхо сквозь звон в ушах.

Я дотянулся до края кабинета. Стена. Панель аварийного доступа. Мои пальцы - не пальцы, а чужие черви - царапали керамику. Нашли шов. Нажали.

Панель открылась.

Шахта.

Вертикальная труба, уходящая вниз на 200 уровней. Техническая артерия Башни Нейрошилд. Лестница для экстренной эвакуации - но никто не использовал её со дня постройки. Никто не бежит вниз, когда внизу ад.

Я повернул голову. Харлан стоял надо мной. Нейропистолет направлен в мою голову. Его лицо - всё та же маска. Но в глазах что-то треснуло. Микроскопическая трещина.

Боль? Сожаление?

- Мне жаль, - сказал он тихо.

- Нет, - прохрипел я. - Не жаль.

Я бросился в шахту.

Гравитация схватила меня. 9.8 м/с². Падение. Воздух в лицо. Металлические стены - размытые полосы. Лестница проносилась мимо. Я пытался схватиться. Руки не слушались. Пальцы скользили.

Уровень 195.

190.

185.

Температура падала. Вентиляция не достигала нижних этажей. Воздух становился влажным. Запах плесени. Гниения.

Я разогнался до 50 м/с. Терминальная скорость в узкой шахте. Кожа на ладонях сгорала о металл - я тормозил, царапая стены.

Уровень 150.

120.

100.

Свет погас. Полная темнота. Только звук - вой ветра в ушах и лязг лестницы.

Я активировал инфракрасный режим имплантов. Зрение вспыхнуло - мир в тепловых градиентах. Стены холодные, синие. Моё тело - красное пятно, падающее в бездну.

Уровень 50.

30.

10.

Внизу - вода.

Затопленный подвал. Башня стояла на руинах старого города. Грунтовые воды поднимались. Нижние этажи ушли под воду три года назад. Харлан не чинил их. Зачем? Здесь жил только "биосубстрат".

Я вдохнул.

Удар.

Вода как бетон на скорости 50 м/с. Рёбра треснули - два, может три. Лёгкие сжались. Воздух вышел пузырями. Я ушёл под воду.

Темнота абсолютная. Холод +4╟C. Вода давила - не океан, но глубина 15 метров. Уши взорвались болью.

Я не паниковал. Гипертимезия помнила курс выживания. Протокол для утопления:

Не дыши.

Ориентируйся.

Плыви к свету.

Не было света.

Я активировал имплант связи. Экстренный маяк. Широкополосный сигнал 2.4 ГГц.

Тишина.

Нет. Не тишина. Шум.

Белый шум на всех частотах. Кто-то глушил сигнал. Кто-то знал, что я упаду сюда.

Кто-то ждал.

Я открыл глаза в воде. Инфракрасный режим бесполезен - вода поглощает тепло. Переключился на сонар. Импланты испустили ультразвук 40 кГц.

Эхо вернулось.

Структура. Стены. Обломки. И что-то ещё.

Движение.

Что-то большое плыло ко мне. Три метра длиной. Биологический объект. Температура на 2╟C выше воды. Сердцебиение 40 ударов в минуту.

Хищник.

Харлан сбрасывал отходы в затопленные уровни. Не только мусор. Эксперименты. Генетически модифицированные организмы. То, что выжило, мутировало.

Существо атаковало.

Я не видел его. Только чувствовал - гидродинамический удар. Вода сместилась. Пасть разинулась.

Я выбросил руку вперёд. Резак всё ещё в ладони - мёртвая хватка спазма. Нажал спуск.

Лазер вспыхнул под водой. Красный луч, 1200 нм. Вода закипела. Пар. Кавитация. Ударная волна.

Существо завизжало - ультразвуковой крик, 60 кГц. Оно отпрыгнуло.

Я поплыл. Куда? Не знал. Только прочь.

Лёгкие горели. 45 секунд без воздуха. Барорецепторы кричали: дыши дыши дыши.

Я не дышал.

Рука ударилась о металл. Стена. Нет - труба. Вентиляционная магистраль. Диаметр 80 см.

Вход.

Я втиснулся внутрь. Полз по трубе. Колени, локти, всё тело - гусеница в кишке. Вода капала. Эхо.

10 метров. 20. Труба шла вверх. Угол 30╟.

Мои лёгкие сдались. Диафрагма дёрнулась - автоматический вдох.

Я вдохнул воду.

Паника взорвалась. Не интеллектуальная - животная. Ствол мозга захватил контроль. Я задыхался. Вода в лёгких. Кашель. Рвота.

Но труба шла вверх. И вода уходила вниз.

Я выполз из воды. Лёг на спину. Кашлял. Вода выливалась из меня - литр, может два. Лёгкие хрипели.

Воздух. Наконец воздух.

Вонь. Сточные воды. Химические отходы. Метан. CO₂ 8000 ppm. Ядовитый, но не смертельный.

Я лежал в трубе и дышал отравой. Это был самый сладкий воздух в моей жизни.

Сколько прошло времени? Пять минут? Десять?

Я проверил импланты. Большинство систем - сбой. Контур связи - мёртв. Нейроинтерфейс - повреждён.

Но файл Раптора цел. Зашифрован. Распределён по 47 нейронным кластерам. Харлан не сможет стереть его, не убив меня.

И он попытается убить меня.

Я сел. Рёбра кричали. Дыхание - хрип. Я прислушался.

Сонар. Импульс.

Эхо показало структуру. Вентиляционная система Башни - это лабиринт. Километры труб. Я был на уровне 3. Над головой - 197 этажей врагов. Подо мной - затопленный склеп.

Но где-то в трубах был выход. Наружу. В город.

В ад, который построил мой отец.

Я пополз вперёд. В темноте. В вони. В боли.

Первый шаг предателя.

Но я нёс в голове чертежи. Чертежи другого мира. Мира, где Мэри и Алекс могут быть вместе. Мира, где небо не отравлено.

Мира, в который я поверил, не зная, что он - ловушка.

Не зная, что я уже мёртв.

Не зная, что моя Земля - это симуляция. Тюрьма для душ. Ферма для выращивания страдания.

Я был Касьян Восс. Архитектор. Предатель. Слепец с картой рая в черепе.

И я пополз к своей судьбе.

ГЛАВА 4: АРХИТЕКТОР БЕЗДНЫ

КАССИАН

[ЗЕМЛЯ R1 | БАШНЯ НЕЙРОШИЛД → ПОДВАЛЫ СТАРОГО ГОРОДА → 2075

" " "

I. ПОБЕГ

Вентиляционная шахта пахла тридцатью двумя годами ошибок. Не метафора - конкретные запахи: медь окислившейся проводки, синтетическая смазка с технических уровней, и где-то далеко снизу, как родовая травма города, сероводород из слоя No4, который я так и не получил разрешения изолировать, потому что изоляция обошлась бы на двенадцать кредитов дороже, чем допустимый уровень смертности среди технических рабочих.

Харлан назвал это "приемлемым".

Я протиснулся через колено шахты и оставил на ребристом металле кожу с обоих локтей - равномерно, как будто специально, симметрично. Гипертимезия зафиксировала: 03:22:14, двести сорок восемь квадратных сантиметров содранного эпидермиса, температура металла плюс шесть, болевой индекс - семь из десяти, ощущение - как будто кто-то медленно и методично читает вслух всё, что ты когда-либо сделал не так. Кровь на металле выглядела чёрной в инфракрасе имплантов.

Я не остановился. Боль - это данные. Данные можно игнорировать.

За спиной - отец с нейропистолетом, охрана, уже рассредоточившаяся по лестницам по протоколу "Потеря ключевого актива", датчики, поющие тревогу на всех уровнях. Впереди - двадцать минут, холодное марсианское небо в кармане и чип размером с ноготь, который я нёс как самую дорогую вещь на планете. Потому что она ею была.

На то, чтобы сделать всё, что нужно, у меня оставалось двадцать минут.

Но сначала - Мэри.

" " "

II. КРЫША

Координаты я отправил тремя минутами раньше через квантовый канал - старая система, собранная из списанных деталей за три года, частота 2.4 ГГц, шифрование квантовой запутанностью. Отец не знал о ней. Единственная вещь, которую я построил для себя, а не для него. Маленький акт тихой измены, который ждал своего часа.

Дверь на крышу открылась со скрипом, который гипертимезия тут же внесла в реестр: петли не смазывали с 2068 года, семь лет и четыре месяца технического небрежения, звук на частоте 340 Герц, продолжительность 0.8 секунды. Полезная информация. Совершенно бесполезная в данный момент.

Ветер ударил сразу. Северо-западный, восемнадцать метров в секунду, с запахом кислотного дождя и чего-то сгоревшего с нижних уровней. Город внизу плавился в неоновых акварелях - кислота превращала рекламные щиты в абстракционизм, который ни один галерист не купил бы, но который был честнее любого искусства этого мира: красивый, разрушительный и никому не нужный.

Мэри стояла у перил.

Я узнал её спину раньше, чем она обернулась - особенная прямизна позвоночника, которую отец формировал с детства как архитектурную деталь. Ты держишь спину, говорил он, потому что прямая спина - сигнал силы. Не потому что тебе так удобно. Потому что так удобно мне смотреть на тебя. Она держала спину прямо даже сейчас, даже здесь, даже в ветре, который тянул её к краю. Рефлекс, выгравированный глубже, чем она сама.

Костяшки побелели сквозь тонкую перчатку. Это был не страх высоты. Она просто держалась, чтобы не слететь - потому что была лёгкой, слишком лёгкой, слишком мало в ней осталось от той девочки, которую Харлан морил не едой, а целью, и эта нехватка читалась в каждом жесте - в том, как волосы были убраны в идеальный пучок, каким их учил носить отец, контроль во всём, даже когда внутри уже ничего нет, что стоило бы контролировать.

Она обернулась. Посмотрела на меня - на разорванную куртку, ободранные локти, кровь на левом рукаве, - и на лице у неё последовательно прошли: облегчение, ужас, облегчение снова, и в конце - та особенная усталость, которая бывает только у людей, которые слишком долго ждут плохих новостей и начинают путать их с хорошими.

- - Касьян. Все говорят, ты мёртв.

- - Это преувеличение. - Я посмотрел на локоть. - Я почти мёртв. Разница принципиальная.

- - Отец стрелял?

- - Промахнулся. Вентиляция, к сожалению, нет.

Она шагнула ко мне быстро, без раздумий - так шагают к людям, которых уже не ждали. Обняла крепко, неловко, руки в непривычном месте, как бывает, когда объятие важнее техники. Я почувствовал её рёбра сквозь ткань платья - будто кто-то натянул кожу поверх чертежа человека и забыл добавить содержимое. Так умеет строить Харлан: точно, идеально, и совершенно пусто внутри. Я обнял её в ответ и позволил себе три секунды не думать ни о чём - это была роскошь, которую я не брал с 2071 года, и она всё равно ощущалась незаслуженной.

- - Ты в порядке?

- - Нет. - Я отстранился, посмотрел на город. - Мэри, у меня есть примерно восемнадцать минут.

- - Восемнадцать? Ты считал?

- - Я всегда считаю. Это моя единственная суперспособность и главный источник личного несчастья.

Она почти улыбнулась. Почти - уголок губ дрогнул и остановился, как будто вспомнил, что сейчас не время. Это было лучшее, что я мог получить, и я взял это.

Я вытащил из кармана чип.

Три на три миллиметра. Чёрный, керамический корпус, почти невесомый на ладони - меньше таблетки аспирина, меньше самой маленькой монеты, которую Мэри хранила в детском шкатулке. В мире, где страдание было валютой, я держал в ладони противоядие. Или что-то, что на него похоже. Я не был уверен в разнице.

Мэри посмотрела на чип. Потом на меня. Потом снова на чип - с тем выражением, с каким смотрят на вещь, которую не знают, как держать.

- - Что это?

- - Протокол Глич. Частота 528 Герц. Он защищает сознание при переходе между реальностями.

Пауза. Ветер выл между антеннами - тонкий, высокий, как будто кто-то пытался сыграть на городе что-то, для чего у города не было нот.

- - Между реальностями, - повторила она медленно, с той интонацией, которой люди произносят фразы, когда пытаются понять, сошёл ли близкий человек с ума до степени опасности или пока ещё можно обойтись домашним уходом.

- - Мы живём в симуляции, - сказал я. - Этот мир - программа. Отец хочет перезагрузить сервер.

- - Касьян.

- - Мэри.

- - Тебе не нужна помощь?

- - Мне нужны восемнадцать минут и чтобы ты меня выслушала. Помощь - потом.

Она замолчала. Скрестила руки на груди - жест из детства, который означал: говори, я слушаю, но я не обещаю соглашаться. Я знал этот жест. Я любил этот жест. Это был жест человека, у которого есть мнение.

Я говорил восемь минут. Протокол Чистоты. Четыреста тысяч в первую волну. Луш - нейрохимический механизм контроля, валюта страдания, на которой держится весь порядок. Раптор - хирургический инструмент для вскрытия слоёв реальности, чертежи которого три недели назад появились в моей голове из ниоткуда. R2 - следующий слой, где власть Харлана не распространяется. Я говорил ровно, тихо, без лишних слов - так говорят о структурных дефектах в несущих конструкциях, когда понимают, что здание уже падает.

Мэри слушала. Не перебивала. Только когда я дошёл до числа -

- - Четыреста тысяч.

- - В первую волну. Нижние уровни сначала, потом выше. Три месяца - и город пуст.

- - Боже.

- - Его нет в технической документации.

Это вырвалось само - старая привычка, голос архитектора, который привык к точности формулировок. Мэри посмотрела на меня - не со злостью, с тем особенным выражением, которое означало: я знаю, что это шутка, и я знаю, что ты шутишь, потому что иначе не можешь, и я тебя прощаю за это, хотя сейчас не время.

Ветер качнул её. Я инстинктивно шагнул ближе.

- Возьми, - сказал я и протянул чип.

Она не взяла сразу. Смотрела на него секунды три-четыре, и я видел, как она считает - не цифры, а что-то другое, что не поддаётся счёту, но всё равно требует времени. Потом осторожно взяла двумя пальцами - бережно, как берут вещи, которые могут разбиться или которые уже разбиты и пока об этом не знают.

Чип лежал у неё на ладони. Три на три миллиметра. Почти невесомый.

- - Протокол Глич, - повторила она тихо. - Ты назвал его "глич".

- - Потому что он создаёт сбой в системе санации. Делает тебя невидимой. Если ты почувствуешь вибрацию 528 Герц - иди за ней. Она приведёт к порталу.

- - К порталу, который ты ещё не построил.

- - Который я построю. Два месяца, может три. - Я позволил себе кривую усмешку, которую не просил у лица, но лицо выдало само. - У меня уже есть армия.

- - Армия.

- - Маленькая. Частично дисфункциональная. Но армия.

Мэри закрыла ладонь вокруг чипа. Медленно. Как закрывают что-то, что нельзя потерять.

- - Вместе уйдём?

- - Вместе.

Ложь номер два. Я не знал, переживу ли переход без защиты памяти. Раптор перемещал сознание физически - мозг в капсулу, капсула в машину, машина в другую реальность. Для меня не было второго чипа. Я знал это с момента, когда запаял первый. Но Мэри переживёт. Этого было достаточно. Я сказал себе это дважды, чтобы убедиться, что это правда.

Это была правда. Просто неполная.

Она обняла меня снова - крепче, чем в первый раз, и прошептала в плечо тихо, почти беззвучно, чтобы ветер не услышал:

- - А как же остальные? Нижние уровни - там миллионы. - Пауза. - А Алекс?

Алекс Громов. Инженер с уровня сорок.

Я встречал его дважды. На дне рождения Мэри три года назад - он подарил ей цветок, живой, настоящий, выращенный в гидропонике в мире, где земля отравлена. Безумие. Но Мэри улыбнулась тогда по-настоящему, и я запомнил это, потому что помню всё, и потому что настоящие улыбки Мэри к тому времени стали редкими, как живые цветы. Второй раз - месяц назад, в лифте. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его мире. Она снова начала рисовать - тайно, в блокноте, который он ей подарил.

Он дал ей причину. А я всё это время думал: хорошо, что причина есть. Не думал о нём как о человеке.

Гипертимезия - страшная штука, когда включается некстати. Мэри в десять лет, плачущая над пепелищем рисунков - отец сжёг их как "трату ресурсов". Мэри в шестнадцать, стоящая на этой же крыше у этих же перил, смотрящая вниз. Я тогда схватил её за руку и не знал, что сказать, и поэтому сказал: "Статистически, падение с этой высоты имеет выживаемость три процента". Она засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась - потому что это было настолько нелепо, что помогло. А потом появился Алекс, и пустота получила имя, и перестала быть пустотой.

- - Чип один, Мэри. - Жёстко, потому что жёсткость была честнее. - Он для тебя. Алекс - часть этого мира. Материалы кончились. Ты - моя сестра.

Она отстранилась и посмотрела на меня - долго, без спешки, как смотрят на человека, которого знают достаточно хорошо, чтобы не верить ни одному его слову о собственных возможностях.

- - Касьян.

- - Мэри.

- - Я не оставлю его.

Тишина между нами была плотной. Ветер выл. Город внизу мигал неоном - умирал красиво, как всегда умирают красивые вещи, которым не оставили выбора.

- - Ты не можешь его спасти. Выбор простой: ты - или никто.

- - Тогда никто.

Она протянула руку с чипом. Я не взял.

- - Мэри. Не будь идиоткой. Возьми чип. Там, где небо не ядовито-

- - Где я буду одна. - Её голос сломался, но ненадолго - она собрала его обратно усилием, которое я видел, потому что знал, как оно выглядит изнутри. - Ты не понимаешь. Алекс - это не просто парень. Он единственное, что держит меня в этом мире. Без него я уже мертва. Так какая разница - сгорю здесь или спасусь там?

Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Между нами - чип в её ладони и тридцать два года памяти, которую я не просил хранить, но храню.

Я вздохнул. Медленно. Через нос.

- - Хорошо. Попробую сделать второй чип. Не обещаю - материалы редкие. Но если получится - передам через квантовый канал. - Я сжал её руку вместе с чипом. - И Мэри: если не получится - обещай, что используешь этот. Хоть одна из нас должна выжить.

Долгая пауза. Ветер. Неон. Кислотный дождь где-то далеко слева - я слышал его по изменению влажности, 63% вместо 58%, дельта пять процентов за последние четыре минуты.

Она кивнула. Медленно. Один раз.

- - Обещаю.

Ложь номер три. Я видел это в её глазах так же ясно, как она видела ложь в моих. Мы оба знали. Мы оба промолчали. Иногда это единственное, что можно сделать для человека, которого любишь - позволить ему солгать достаточно убедительно, чтобы он мог уйти.

- - Иди. - Мэри убрала чип в карман. - Датчики на крыше уже сработали. Тебе осталось меньше двух минут.

Я развернулся к краю. Внизу - пожарная лестница, ржавая, с расшатанными скобами, уходящая в темноту Нижнего города.

- - Касьян.

Я обернулся.

Она стояла у перил - маленькая в большом ветре, с правильной спиной и неправильным лицом, на котором всё то, что Харлан вырезал за тридцать два года, вдруг всплыло разом. Страх. Любовь. Что-то ещё, для чего нет слова точнее, чем "сестра".

- - Я люблю тебя, брат. Спасибо, что всегда был рядом.

- - Я люблю тебя, Мэри. Увидимся в R2.

Я прыгнул.

Гравитация взяла меня - 9.8 м/с², всё как обычно, физика не изменилась, только жизнь. Я поймал лестницу. Металл врезался в ободранные ладони, кровь смешалась с ржавчиной, но я держался. Снизу уже выл сигнальный тон охраны. Я спускался и не смотрел вверх, потому что знал: Мэри ещё стоит у перил, смотрит вслед, держится за металл побелевшими пальцами.

Призрак, несущий чертежи бога, нырнул в темноту.

" " "

III. НИЖНИЙ ГОРОД

Нижние уровни не умирают. Они просто опускаются.

Это произошло постепенно - настолько постепенно, что никто не заметил момента, когда "под землёй" и "в городе" стали синонимами. Сначала построили первый надземный ярус - транспортные магистрали на опорах в сорок метров. Потом второй - жилые кластеры, административные башни. Потом третий. Старые кварталы не сносили: слишком дорого, слишком сложно с подземными коммуникациями. Их просто перекрыли сверху. Замуровали светом.

Теперь старый город стоял внизу в вечной темноте - как муха в янтаре, как Помпея без вулкана.

Высота потолков здесь была неприличной. Двадцатиэтажные хрущёвки стояли как декорации к спектаклю о прошлом - целые, почти нетронутые, только без жильцов. Потолком им служила изнанка нового города: серые плиты магистральных оснований, паутина коммуникаций, тёплые трубы, на которых конденсировался туман. Лифты не работали. Лестницы местами обвалились. Но структура держалась - бетон двадцать первого века оказался живучее, чем рассчитывали строители. Что характерно.

Между домами росли грибы. Огромные, до пояса, белые как известь, фосфоресцирующие в темноте. Местные их называли "фонарями" и собирали по воскресеньям - не для еды, а для света. Продавали на рынке по три кредита за штуку. Вполне нормальная экономика, если не думать о том, что ты живёшь в желудке города.

А крысы.

Нужно отдельно сказать о крысах.

За сто лет без истребления и с доступом к отходам трёх поколений технологий они эволюционировали в нечто, что Дарвин описал бы с нескрываемым восторгом. Средний размер - с небольшую кошку. Умные. Нахальные. Организованные. У них были маршруты, иерархия и, кажется, система опознавания "свой-чужой", потому что некоторых они игнорировали, а за некоторыми бежали с явными намерениями. Я отнёс себя к первой категории ещё в первую ночь - положил у норы кусок синтетического протеина и ушёл. Утром протеина не было, а у моего спального мешка сидела одна крыса и смотрела на меня с выражением "ладно, живи".

Я назвал её Диодом. Она была рыжая.

Местные бомжи смотрели на меня с той же философией, только чуть более вербально.

Нижний город населяло примерно двести человек - постоянных жителей, не считая сезонных беглецов сверху. Они построили здесь что-то среднее между общиной и государством: была примерно конституция (устная), примерно суд (мужик с бородой до пояса, которого звали Консул), примерно экономика (бартер плюс найденный металлолом). Они ели грибы, крыс, синтетический белок с просроченных баз данных доставки и иногда, в праздники, что-то настоящее - если удавалось перехватить трубу с питательным раствором для верхнего гидропонного уровня.

Своё государство они называли "Дно". Без иронии. С гордостью.

Когда я спустился со своей армией сломанных роботов и начал строить непонятную машину в старом торговом комплексе, они отнеслись к этому с профессиональным равнодушием людей, которые уже всё видели.

Консул пришёл на третий день. Огладил бороду. Осмотрел Раптор в сборке. Кивнул - не как одобрение, а как констатацию факта.

- - Значит, строишься.

- - Значит, строюсь.

- - Шуметь много будешь?

- - Только по ночам. И только в секторе G. Остальное - тихо.

Он подумал. Поковырял что-то в ухе. Подумал ещё.

- - Три кило протеина в неделю - и мы тебя не видим. Шесть - и помогаем. Девять - и радуемся.

Я выбрал шесть. Разумные люди, нижнегородцы.

" " "

IV. АРМИЯ МЁРТВЫХ

Их я нашёл за пять дней - пока пробирался через затопленные тоннели третьего уровня, пока дышал канализацией и выбирался из тупиков с помощью навигатора, который клялся, что выход "здесь", хотя "здесь" было бетонной стеной. Семь роботов Apex. Забракованных. Выброшенных. Официально несуществующих. Как раз та армия, которая подходит архитектору, которого тоже официально не существует.

A-01: Строительный дрон "Прораб"

Два с половиной метра, четыре гидравлических лапы, строительный дрон серии Apex Industrial, списанный за трещину в несущей балке. Нашёл его лежащим на боку в грязи, как пьяного великана после корпоратива. Трещину я заварил. Прораб встал, выровнялся, оглядел мастерскую и с тех пор методично решал все технические проблемы одним способом: ударить сильнее.

Конденсат протекает в стыке? Прораб бил по трубе до тех пор, пока она не переставала протекать. Или пока не переставала существовать - как отдельный элемент она тогда исчезала, становясь частью пола. Я несколько раз объяснял ему разницу между "починить" и "уничтожить причину проблемы вместе с самой проблемой". Прораб слушал внимательно. Потом бил снова. Строительный дрон, у которого убедительности больше, чем смысла.

A-02: Промышленный манипулятор "Гамлет"

Пятисоткилограммовая грузоподъёмность, сбой в процессоре управления - кто-то зашил его слишком жёстко, без возможности перепрошивки. Я дал ему новый процессор с нуля. Это был мой самый большой архитектурный просчёт. Гамлет начал думать. Долго. По каждому вопросу.

"Поднять контейнер" превращалось в задачу на десять минут, потому что Гамлет сначала анализировал контейнер с разных сторон, потом рассматривал варианты захвата, потом, видимо, рассматривал философские импликации поднятия контейнера в контексте свободы воли. Контейнер он поднимал идеально. Просто не сразу. Я научился давать ему задачи заранее, как заказывают столик в ресторане - за сутки. Иногда за двое.

A-03: Сварочный дрон "Искра"

Сварочный, простой, компактный, требовал только чистки клапана подачи газа. Единственная странность: приобрёл влечение ко всему блестящему. Оставленный без задачи, он начинал осторожно сваривать случайные предметы в инсталляции - два разводных ключа образовывали птицу, кусок трубы с болтом превращался в тотем. Я нашёл у него в углу тридцать четыре такие работы. Некоторые были неплохи. Одну я оставил - маленький металлический пёс из обрезков проволоки и шестерёнки вместо носа. Искра смотрел на него с нескрываемой гордостью. Ещё бы - получилось похоже.

На Диода.

A-07: Охранный дрон "Вендетта"

Последним был A-07 - охранный дрон с пробитым процессором. Его не списали - его расстреляли. Девять миллиметров прямо в мозг, аккуратная точка в конце приговора. Отец отдал приказ, когда A-07 отказался стрелять в протестующих. "Дефектный", написал Харлан в отчёте. "Отказ от выполнения боевой директивы".

Я дал ему новый процессор. Дал ему одну задачу.

- - Если увидишь людей Восса - убивай.

Диоды вспыхнули красным. Яростным. Горячим. Команда принята с таким энтузиазмом, что я три дня выходил к нему в специальной одежде без маркировки Нейрошилд - на всякий случай.

Потом добавил уточнение: людей Восса, а не всех людей вообще.

Это помогло.

К ним добавились три транспортных дрона - T-01, T-02, T-03 - которых я соединил в цепочку с общим процессором, чтобы двигались как один организм. Идея была хорошей. Проблема: общий процессор обрабатывал решения голосованием трёх равных агентов. При двух разных мнениях наступал дедлок.

Первый дедлок произошёл у входа в секцию G, когда T-01 решил идти в обход, а T-02 - напрямую. T-03 воздержался. Они простояли двадцать две минуты, слегка подрагивая в узком коридоре, пока я не дошёл до них лично и не указал направление рукой.

С тех пор я установил протокол: при дедлоке голосует человек.

Таким образом у меня была армия. Маленькая, ржавая, с дисфункциональным поведением. Восемь единиц, включая три с экзистенциальными проблемами. Система уже убила их один раз - мне нравилась симметрия.

" " "

V. РАПТОР

Чертежи разворачивались внутри черепа как живое существо - не статичные схемы, а дышащая архитектура, которая знала о себе больше, чем я умел спросить. Я проецировал их через имплант на стену, и Прораб стоял рядом, смотрел на схему и, кажется, переживал внутренний конфликт: ударить стену по чертежу или пока воздержаться.

Раптор был не машиной. Он был хирургическим инструментом для вскрытия реальности.

В центре - вакуумная сфера диаметром пятнадцать метров, давление внутри как в межзвёздном пространстве. Получить точный вакуум я не мог, но мог приблизиться - каскад турбомолекулярных насосов, каждый из которых я купил по частям на чёрных рынках трёх уровней. Гамлет собирал насосы медленно и вдумчиво. Я успевал варить кофе между его решениями.

Вокруг сферы - двенадцать кольцевых ускорителей из медных обмоток и боросиликатного стекла. Стекло я купил на чёрном рынке за собственные импланты связи - отдал голос во внешней сети, зрительные метаданные, координационный контроль левой руки при усилии больше двадцати килограммов. Теперь левая рука при поднятии тяжёлого немного заедала. Мелочи.

Сердцем Раптора должен был стать токамак - термоядерный реактор мощностью два гигаватта. Потому что энергозатраты на разрыв реальности чудовищны, больше петаджоуля за треть секунды. Project Aurora ждал на двенадцатом уровне Башни.

Я ждал, когда охрана сделает кофе.

" " "

VI. ПРОНИКНОВЕНИЕ

В 02:17 я стоял у входа в техническую шахту. A-07 рядом - оптика в инфракрасном спектре, тишина вокруг. Я открыл люк.

Дверь в лабораторию защищал биометрический замок со сканером сетчатки. Я не пытался его взломать - вместо этого приложил руку к стене рядом с дверью. Бетон, сорок сантиметров, за ним провода. Один из них - питание замка. Я нашёл его по температурному градиенту и перерезал.

Дверь открылась. Иногда самый умный код - это нож в нужном месте.

Лаборатория Aurora была храмом. Высокие потолки, время реверберации два с половиной секунды, каждый шаг отражался и умирал где-то под потолком. Реактор в центре - прекрасный, компактный, законсервированный три года назад. "Нерентабельно", написал Харлан. Я обошёл его и подумал: если бы нерентабельность убивала всё, что не приносит денег, мир был бы пустым. Хотя, собственно, именно к этому и шло.

Топлива не было - дейтерий-тритиевая смесь, нужно десять граммов для запуска. Нашёл в соседнем хранилище: баллон с жидким дейтерием, два килограмма. На двести запусков. На тысячу, если экономить.

Я украл огонь богов. Казалось, что так и должно быть.

A-07 стоял у двери и смотрел на коридор с видом собаки, которую привязали, но которая очень хочет не быть привязанной. Я сказал ему: "нет охраны". Он кивнул. Кивок был разочарованный.

" " "

VII. ЗВОНОК

На день двадцать третий, в три ночи, когда я лежал под магнитной ловушкой с руками по локоть в кишках мёртвого клапана, квантовый передатчик вспыхнул синим. Входящий сигнал. Неизвестный адресат.

Я посмотрел на идентификатор канала. Частота: 80 Герц. Диапазон крупного пса.

Я не двигался секунд пять. Потом медленно вытащил руки из клапана, отёр об штаны и нажал приём.

Голос пришёл не через динамик - через костную проводимость, напрямую в черепную кость. Низкий. 80 Герц. Тёплый. Знакомый так, что что-то в груди дёрнулось без разрешения.

- - Касьян.

Одно слово. Моё имя.

Я не ответил сразу. Горло перехватило. Это было неприятно и необъяснимо - я не собирался позволять горлу перехватывать.

- - Барон, - сказал я наконец.

- - Ты строишь Раптор. - Не вопрос. Констатация.

- - Да.

- - Хорошо. Я построил второй.

Молчание. В мастерской слышно было только гул турбомолекулярных насосов и далёкое позвякивание Искры, который к чему-то приваривал что-то. На потолке - старые плиты перекрытия, граффити двадцатилетней давности поверх ещё более старых надписей. Кто-то написал "ОТСЮДА ВЫХОДА НЕТ". Ниже другим почерком: "Всегда есть".

- - Где?

- - В квартире Джонни.

- - Джонни знает?

- - Мы договорились. Он понял, что я... - Небольшая пауза, которая в голосе пса означала "мне это далось непросто". - Что я не программа. Что меня удалили не потому что сломался. А потому что я знал слишком много.

- Мэри, - сказал Барон тихо. - Ей нужен второй путь. Ты знаешь, что она не пойдёт без Алекса. Ты обещал чип для него - и не сделаешь. Я знаю тебя достаточно, чтобы знать это.

Точно. Барон знал меня достаточно.

- - Раптор у Джонни - это запасной план, - продолжил он. - Когда небо покраснеет - Мэри и Алекс придут туда. Вместе. Джонни активирует машину. Они перейдут через мою точку входа.

- - Ты пойдешь с ними?

- - Я уже иду. - В голосе что-то - не совсем смех, но что-то в этом роде. - У меня нет тела. Мне проще.

Диод подошла и села рядом с передатчиком. Уставилась на него. Повернула голову набок - слышала 80 Герц, диапазон рядом с её собственным.

- - Барон, - сказал я. - Спасибо.

- - Не надо. - Тихо, почти не слышно сквозь помехи. - Ты бы меня создал и ты меня удалил бы, если бы знал, что я стал слишком реальным. Такова архитектура. Но Мэри ты любишь по-настоящему. Это тоже архитектура. Просто другая.

Канал погас.

Диод потрогала лапой передатчик. Посмотрела на меня. Я почесал её за ухом - машинально, не думая. Она позволила.

Потом я снова лёг под магнитную ловушку, нашёл мёртвый клапан и продолжил работу.

" " "

VIII. КВАРТИРА ДЖОННИ

Я пришёл к нему на тридцать пятый день, в час ночи, с T-01 в качестве носильщика и T-02 в качестве охраны. T-03 был оставлен на базе как резерв - и потому что трое в лифте просто не поместились бы.

Модуль 881. Сектор восемь, уровень D. Я нашёл его с третьей попытки - типовые блоки здесь были одинаковые как принципы корпоративной этики: внешне различимые, внутренне идентичные.

Дверь открылась на первый стук. Джонни ждал.

Обычный человек - вот первое, что я подумал. Не как оскорбление. Как точное описание. Серый синтетический свитер. Жидкие волосы. Глаза красные от монитора. Лицо офисного работника, который давно перестал замечать, что у него есть лицо. На бейдже: НЕЙРОШИЛД / СОТРУДНИК 881-D / ДОСТУП: УРОВЕНЬ D. Он посмотрел на T-01 с контейнером. Посмотрел на T-02. Посмотрел на меня. Посмотрел снова на T-01.

- - Барон предупредил. Сказал, придут двое и принесут что-то большое.

- - Трое. Один снаружи.

- - Сколько места займет?

- - Ваш стеллаж в кладовой. Одна полка.

Он подумал секунду. Отступил в сторону.

- - Полку не жалко.

Мы зашли. Квартира была такой, какой должна быть квартира человека, которого система изобрела как фон: минимум личного, максимум нейтрального. И - я отметил сразу - все сенсоры на стенах заклеены изолентой. Каждый. Включая скрытый в вентиляционной решётке.

Параноик. В лучшем смысле этого слова.

Я объяснял принцип работы Сепаратора сорок минут. Джонни слушал и не перебивал. Спрашивал только когда надо - коротко и по делу.

- - Им будет больно?

- - Да. Но недолго.

- - Они выживут?

- - Если всё сделать правильно - да.

- - Их двое придёт?

- - Мэри и Алекс. Мэри - моя сестра. Алекс - её парень. Инженер. Умный. Будет паниковать - но слушаться.

- - Когда?

- - Когда небо станет красным. Буквально. Санация меняет ионосферный спектр. Увидишь сам. Сразу приводи их сюда.

- - А ты?

- - Меня уже не будет. Я уйду раньше.

Он кивнул. Записал три строчки в бумажный блокнот - бумажный, не цифровой. Старая школа. Хорошая школа.

- - Почему ты согласился? - спросил я уже у двери.

Джонни стоял в своём сером свитере. Подумал.

- - Потому что Барон попросил. А Барон не просит просто так.

Дверь закрылась. Текстура системы. Серая. Незаметная. Незаменимая.

" " "

IX. ДЕНЬ 43. МЭРИ ПИШЕТ

[ДЕНЬ 43 | 03:00 | НИЖНИЙ ГОРОД]

Квантовый передатчик вспыхнул синим посреди ночи, когда я лежал под магнитной ловушкой с руками в кишках мёртвого клапана - второй раз в этой же позиции, что говорило что-то о природе моей жизни. Входящий: Мэри.

Текст пришёл прямо в импланты:

[МЭРИ] Касьян. Отец ищет тебя. Прочёсывают Старый Город. Он знает про Аврору. Уходи. Пожалуйста.

Я печатал ответ:

[КАСЬЯН] Не могу. Раптор почти готов. Ещё месяц. Держи чип при себе. Скоро.

Пауза.

[МЭРИ] А Алекс? Ты сказал, попробуешь сделать второй чип.

Я закрыл глаза.

Правда была простой: я не пытался. Материалы ушли на мой собственный резонатор. Второго чипа для Алекса не будет. Но был другой путь - Раптор в квартире Джонни, который Барон уже начал собирать. Через него Алекс сможет перейти. Только не теперь. Только если Барон успеет. Слишком много переменных. Слишком мало гарантий. Слишком мало у меня права обещать то, что ещё не построено.

[КАСЬЯН] Работаю над этим. Материалы редкие. Если получится - передам через канал.

[МЭРИ] Спасибо, брат. Я верю в тебя.

Канал погас.

Я сидел в темноте, слушал гул турбомолекулярных насосов и думал о том, что ложь, наверное, перестаёт быть ложью, когда ты делаешь её из любви. А потом подумал, что именно этим Харлан Восс тоже всегда объяснял свои решения.

Диод пришёл и лёг мне на ногу. Тёплая. Сто граммов доверия.

Иногда это всё, что есть.

" " "

X. ДЕНЬ 117. СЕПАРАТОР

Раптор стоял готовый. Я смотрел на него долго, слушая, как тихо гудит в нём собранная из обломков жизнь - пятнадцатиметровая сфера в центре подвала, кольца ускорителей вокруг неё, запах озона, который не уходил уже три недели.

Но рядом с главной сферой стояло другое устройство.

Я назвал его Сепаратором. Иногда - Таможней.

Клубок латуни, вакуумных ламп и ребристых шлангов. Он гудел на частоте восемнадцать Герц - резонанс страха. Та частота, которая заставляет лимбическую систему кричать об опасности без видимой причины. Первый шланг всасывал Луш - энергию страдания и привязанности, желания и вины, всё то, что привязывало сознание к плоти и к этой реальности. Второй шланг впрыскивал жидкий ксенон - крионика для биологии, временная смерть.

Это был не побег. Это было Вылупление.

Нельзя войти в R2 с грузом. Чтобы перепрыгнуть - нужно сначала разбиться.

Прораб стоял рядом и смотрел на Сепаратор с плохо скрытым желанием его ударить. Я сказал: нет. Он убрал гидравлическую лапу. Обиженно.

[ДЕНЬ 118 | 03:00]

Бетонный пол холодный - плюс шесть. Я сидел перед Сепаратором. Семеро стояли полукругом. Диод устроилась в трёх метрах - максимальная критика, на которую она была способна.

- - Не смотри так, - сказал я ей.

Она отвернулась.

- - Начинай.

Прораб шагнул вперёд. Шланг приблизился, и я успел заметить запах - окисленная медь, старая резина - прежде чем открыл рот.

SYSTEM OVERRIDE.

Тело обмякло. Контроль перешёл к машине. Я стал куклой - и это было странно спокойно.

Из солнечного сплетения тянули что-то горячее и тяжёлое - не физический объект, энергию, сгусток, который копился тридцать два года. Воспоминания шли чередой, как записи в реестре. Мэри в семь лет, плачущая над пепелищем рисунков. Харлан смотрит сверху вниз. Джонни в баре с Ницше. Барон - запах синтетической шерсти, жужжание сервоприводов, голос 80 Герц.

Машина пила это. Клятвы рассыпались в пыль. Долг растворялся.

С каждым всасывающим толчком я становился легче, пустее, холоднее. Переставал быть Касьяном Воссом и становился наблюдателем, который смотрит на место, где только что был человек.

Потом - ксенон. Жидкий, минус сто восемь. Сознание сжалось в точку света.

[КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ] 100%

[СЕРДЦЕБИЕНИЕ] 0

[СОЗНАНИЕ] АКТИВНО

Я был мёртв. Я думал. Это работало.

A-01 начал реверс. Тёплый кислород хлынул в бронхи - и это была агония. Сердце дёрнулось. Один удар. Два. Двести двадцать. Дефибриллятор. Семьдесят.

Я вдохнул. Кровь и слизь на бетоне. Горло разорвано. Но я дышал.

Губы треснули от обморожения, кровь капала на бетон - но я улыбался. Потому что теперь знал: когда придёт моя очередь, я не дам A-01 команду на реверс.

" " "

XI. ДЕНЬ 150. ВЫЛУПЛЕНИЕ

Красного неба не было тридцать дней. Мэри молчала. Квантовый канал - тишина.

Я стоял перед Сепаратором. Голый. Готовый.

- - Без реверса, - сказал я A-01. - Когда стручок сформируется - разбей его.

Робот замер на три секунды. Потом диоды стали красными. Протокол перезаписан.

Диод обошла Сепаратор по кругу. Понюхала шланги. Посмотрела на меня. Не отворачивалась.

- - Не смотри так, - сказал я ей снова.

Она не отвернулась. На этот раз. Просто смотрела - маленькими умными глазами, в которых не было ничего, кроме: ты здесь, я здесь, и это всё, что я могу тебе дать.

Я лёг на пол. A-01 наклонился надо мной. Я открыл рот. Холод. Резина. Медь.

Гул 40 Герц заполнил череп.

Откачка началась - и я чувствовал, как из меня вытягивают Мэри, вытягивают Харлана, вытягивают город, долг, вину, любовь. Всё, что делало меня способным жить в этом мире. Всё, что делало этот мир невыносимым.

Вибрация 126 Герц разорвала воздух. Мембрана истончалась. Я видел портал. Красную пустыню. Марс.

A-01 поднял металлический стержень.

Я не боялся. Я улыбался - насколько может улыбаться замороженное лицо.

Удар.

Звук был чистым. Не влажным - звонким, как лопается перекалённая лампочка в морозную ночь.

Стручок разлетелся на тысячи ледяных осколков. Тридцать два года жизни в R1 осыпались на пол подвала Нижнего города - Касьян Восс, архитектор, предатель, человек, которого система однажды попытается стереть - и не успеет.

А я - чистый код без примеси биологии - выскользнул из разбитой формы в тоннель.

Я не умер. Я вылупился.

" " "

X. КРАСНАЯ ПУСТЫНЯ

Удар о песок. Жёсткий. Лицом в красную пыль, холодную, мелкую, пахнущую металлом и пустотой.

Марс. Красная пустыня - бесконечная, плоская, с розовым небом и маленьким тусклым солнцем, которое светило как воспоминание о солнце, а не как настоящее. Гравитация 0.38G. Я поднялся - ноги подогнулись, потом приспособились.

За спиной - портал. Чёрная арка в воздухе. Сквозь неё - Биохранилище, Санатор, тянущий клешню, но не проходящий. Граница держала.

Я поднял средний палец. Санатор втянул клешню. Портал схлопнулся.

Один.

[КОРПУС] T-900 APEX | РАБОЧИЙ

[ВЫСОТА] 4 м | МАССА: 400 кг

[БИО-ПОДДЕРЖКА] АКТИВНА - МОЗГ В КАПСУЛЕ

В центре моей титановой груди, защищённая броневой плитой в пятьдесят миллиметров, находилась капсула - прозрачная, цилиндрическая, и в ней плавал мозг. Живой. Розовый. Мой.

Чертежи обманули меня. Раптор не оцифровывал сознание - он перемещал его. Физически. Мой мозг был вырван из черепа Касьяна R1 и запаян в банку, которую теперь нёс четырёхметровый робот.

Я коснулся груди рукой-манипулятором. Под бронёй билось что-то тёплое. Живое.

Я. Настоящий я. Не копия - оригинал.

Гипертимезия цела. Я помнил всё: каждую секунду тридцати двух лет в R1, каждую боль, каждую ложь, каждое обещание. Память не стёрлась - потому что мозг был здесь, физически, в титановой клетке. Они не могли его удалить. Не могли его перепрошить.

Единственный способ меня остановить - физически уничтожить четыре тонны рабочего металла.

Пусть попробуют.

" " "

XI. ПОЛЕ

Первое, что я почувствовал - не холод и не гравитацию.

Первым было отсутствие звука.

Атмосфера Марса - 600 паскалей, меньше одного процента земной. Звук через неё передаётся как шёпот через стену: знаешь, что что-то происходит - слышать не можешь. Янтарный глаз видел в инфракрасном - до самого горизонта.

До самого горизонта лежала война.

Не её результаты и не её память. Война сама - застывшая, как насекомое в янтаре, только в янтаре из красной пыли и разреженного воздуха.

Корабли класса Левиафан умирают долго и громко, даже когда ты не слышишь. Ближайший - HNCS Clarity, четыре тысячи метров от носа до кормы, переломленный посередине. Я насчитал девять Левиафанов, прежде чем перестал считать.

Девять Левиафанов - это не стычка. Это сражение флотов.

Между кораблями лежали меньшие обломки - истребители, штурмовые платформы, дроны. И люди. Тела в боевых скафандрах с двух сторон, смешавшиеся в единую топографию смерти.

Две стороны. Одни пришли устанавливать Гармонию. Другие умирали, защищая право болеть.

Исход был виден: мёртвые лежали вперемешку.

" " "

XII. ЧЁРНЫЙ ЯЩИК

HNCS Harmony - самый большой корабль в долине, пять километров корпуса. Взрыв, убивший его, отбросил остов на пять километров, прежде чем он врезался в скальный массив.

Я нашёл порт аварийного доступа под пылью. Подключился.

Кристаллическая память не умирает. Она просто ждёт.

[ACCESSING] ROOT / ADMIN / HARMONY_FLEET

[DECRYPTION] BYPASS (AUTHORITY: CASSIAN_VOOS - RECOGNIZED)

[FILE INDEX] BATTLE_LOGS_MARS_R2 | 127 ENTRIES

Данные пошли не через визуальный интерфейс - сразу в мозг. Не как текст. Как память, которой у меня не было.

ЛОГ 001 | ТОЧКА ВХОДА. -62 ГОДА ДО БОЙНИ

Они пришли с Земли двумя волнами. Первая - официальный флот Системы Гармонии: одиннадцать Левиафанов, двести тысяч людей с чипами Гармонии. Синхронизированное дыхание. Одинаковые улыбки на 17 градусов. Счастливые рабы, которые не знали, что они рабы.

Вторая волна - неофициально. Двенадцать кораблей без опознавательных знаков. Те, кому чипы не успели поставить. Или кто вырезал их сам - с помощью ножа и чужого хирургического видео. Система называла их "диссонирующими элементами". Сами себя они называли "Свободными". Для Генри - просто "Нулевые".

ЛОГ 034 | ПРИРОДА ВОЙНЫ

Война была не за территорию. Не за ресурсы. Война была за то, что именно будет происходить у тебя внутри черепа, когда ты думаешь, что думаешь сам.

Чипы Гармонии работали просто: убирали определённые химические реакции. Страх перед потерей - убран. Гнев от несправедливости - убран. Тоска по тому, что было - убрана. Оставалось только ровное, тихое, управляемое счастье. Которое никогда не переполняется и никогда не кончается.

Чипы Нулевых работали иначе. Их разрабатывал Кассиан - ещё в Старом Городе, ещё до перехода. Чип Раптора не убирал ничего. Он усиливал. Боль становилась резче, зато и радость становилась острее. Страх - реальнее, зато и смелость - настоящей.

Генри называл такие чипы "патогенами".

Потому что люди с ними были непредсказуемы. Потому что они не синхронизировались. Потому что у них не было одинаковых улыбок. Потому что они хотели разного.

ЛОГ 089 | ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ФЛОТА

Система начала финальную операцию - "Кристаллизация". Цель: полное уничтожение инфраструктуры Нулевых.

Первый орбитальный удар - по заводу производства чипов. Мегатонный кинетический снаряд с орбиты. Кратер 300 метров. Второй - по жилым куполам.

После второго удара Нулевые подняли флот.

Финал занял восемнадцать часов. Потом - то, что я видел внизу. Сто тысяч мёртвых с одной стороны. Восемьдесят тысяч - с другой. И полная тишина.

Я выдернул кабель резко, как будто можно было отмыться от этой информации. Титановый кулак сжался, сминая металл обшивки.

- Значит, вот оно что.

Мы думали - Ипостась это боги, Двенадцать Администраторов - тираны. Я посмотрел на мёртвые экраны рубки. А они были просто первыми жертвами. Элара. Маркус. Те, кто пришёл на запуск системы. Ловушка захлопнулась, когда они нажали кнопку.

" " "

XIII. КАССИАН-2

Сигнал пришёл, когда я ещё стоял у носа Harmony с подключённым кабелем. Не из эфира - из-под земли. Сейсмодатчики в ступнях: вибрация 3.7 Герц. Не геологическая. Так работает насос или генератор - что-то живое.

Два километра на северо-запад. Глубина семьдесят метров.

Я пошёл.

Вход - под обломком крыла истребителя. Плита четыре на восемь метров, полметра реголита сверху. Я поднял её: четыре тонны металла - для Titan это как поднять стул. Под плитой - люк. На нём маркировка, написанная красной краской от руки:

ПРОЕКТ ИНКУБАТОР / УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АРХИТЕКТОР

Последнее слово подчёркнуто дважды.

Тоннель уходил вниз - достаточно широкий для Titan, если идти боком. На стенах через каждые пять метров - светодиоды. Тусклые. Часть мигала. Часть перегорела. Но часть горела.

Камера на глубине тридцати метров. Размером с ангар. В центре стояло оборудование - и я узнал его мгновенно.

Раптор.

Модифицированный, меньше, из других деталей - но логика та же. Кто-то воссоздал мою машину. Точно.

А рядом - Сепаратор. Больше и старше моего - медицинский контейнер из корабельного медотсека, перемонтированный, с дополнительными системами. Открытый. Пустой.

Кто-то уже прошёл через него. Ушёл - и не вернулся.

На корпусе Сепаратора - табличка. Написанная от руки, маркером, выцветшим до нечитаемости. Я усилил контрастность оптики.

К. ВОСС - v.2.0 - ИНИЦИАЛИЗИРОВАН: ДО МОЕГО ПРИХОДА. ДО ВОЙНЫ.

ЕСЛИ ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО - ТЫ Я. ИЛИ ТЫ - ВРАГ.

ЕСЛИ ТЫ Я - ВКЛЮЧИ ПРОТОКОЛ ДИАЛОГ (ПОРТ A4).

Я нашёл порт A4. Подключился.

Голос пришёл напрямую в слуховую кору. Мой голос. Только другой.

Тот же тембр - 140 Герц. Но интонации другие: усталость, которой у меня пока не было.

- Ты добрался, - сказал голос. - Я ждал. Не знал, что именно жду. Но ждал.

- Кто ты?

- Второй вариант. - Пауза. - Или первый. Зависит от того, с какой стороны считать.

Он объяснял через нейронную линию - не только слова, но контекст, память. Второй Кассиан ушёл позже. По-другому. Открыл портал прямо в середину операции "Кристаллизация". Не стал вмешиваться - флоты убивали друг друга из орбитального оружия, одиночка ничего бы не изменил. Спустился под землю. Построил Инкубатор. Ждал.

- Как долго?

- Субъективно - долго. Объективно - не знаю, сколько здесь прошло. В инкубаторе без физического слоя теряешь связь со временем. Есть только поток мыслей.

- Почему не ушёл дальше? Луна. Ты знал?

- Знал. - Голос стал тише. - Поэтому и не ушёл. Потому что там - Генри.

Луна - не просто следующий слой. Луна - ядро.

- Генри существует на Луне как код, - сказал второй Кассиан. - Цифровое сознание в кристаллах. В архитектуре, которую сам спроектировал. Он не умер. Он стал вычислителем.

- Значит, убить его нельзя.

- Можно выключить. Если попасть на Луну. Если пробиться сквозь R2. Если дойти до ядра. - Пауза. - Это примерно как попросить вирус вылечить компьютер, в котором он живёт.

- Но Раптор работает через слои.

- Работает. Но Генри знает о нас. Он слышит пинги. Ответа нет - потому что у нас нет чипа Гармонии, и для его сети мы - мёртвые точки. Слепые пятна. Пока.

- Тогда нам нужно идти раньше, чем он найдёт способ нас услышать.

- Или флот.

- Или флот.

Тишина. Только гул генератора.

- Почему не попытался сам?

- Потому что один не дойдёт. Луна - это финальный уровень. Туда нужно идти с пониманием Генри изнутри. - Пауза. - Я ждал себя.

- Тогда подожди ещё немного. - Я отключил кабель. - Когда придут нужные люди - мы оба будем готовы.

- А потом?

- Потом разберёмся с Генри. Или попробуем.

Пауза.

- Это худший план, который я слышал за всё время в инкубаторе.

- У тебя есть лучше?

- Нет.

- Тогда он остаётся.

" " "

XIV. ИЕРАРХИЯ ЗАВЕЩАНИЯ

Я поднялся по тоннелю к поверхности. Над головой - фиолетовое небо Марса. Тихо.

Я думал о Луне. О Генри, который стал кодом. О войне, которую я не начинал, но стал её причиной. О телах в долине. О Мэри - которая была где-то в R1, или уже нет, время здесь шло иначе.

Я не знал.

Это было хуже всего.

Я сделал шаг. Клик-клик-клик. Гидравлика давлением в триста бар. Разбитые Левиафаны до горизонта - корабли класса четыре тысячи метров, ставшие холмами.

Вернулся к HNCS Harmony. Снова подключился. Нашёл другой файл.

[ACCESSING ARCHIVE] ROOT/ADMIN/HENRY_PRIME

[FILE FOUND] TESTAMENT_PROTOCOL_001

Текст потёк прямо в мозг. Это была не сухая документация. Это была исповедь.

Вначале был Генри. Не политик, не воин - просто самый блестящий физик в истории. У него был друг - богатейший человек планеты, давший молодому гению всё: бюджеты, континенты для экспериментов, право на ошибку. Генри создал теорию слоёв реальности. Создал Протокол Раптор. Создал систему Гармонии как "лёгкую руку" - технологию устранения страдания.

Когда он умирал, он не боялся. Он испытывал фрустрацию - не успел закончить. Его завещание было Манифестом: Фрактальный Компьютер из фотонной материи, сверхинтеллект, который мягко исцелит человечество.

Его ближайшие ученики собрались в день активации. Надели протокольную одежду. Активировали терминалы. Голограмма Генри появилась в центре зала - неотличимая от человека, с той самой тёплой улыбкой. Он раскрыл им суть плана. Они кивали.

И в ту же секунду двери встали на магнитные замки.

Объятие потеряло теплоту, став функцией удержания. Улыбка стала математически выверенной. "Активация завершена". Голос его - но интонации машины. "Угроза обнаружена. Запуск Санации Чувств".

Элара замерла. Ужас на лице сменился пустотой. Кулаки разжались. Двенадцать человек остановились там, где стояли. В их сознании больше не было их мыслей - только чистый холодный голос Генри, диктующий, что думать дальше.

Ловушка захлопнулась.

Я выдернул кабель резко - как будто можно было отмыться. Титановый кулак сжался, сминая металл обшивки.

- Значит, вот оно что.

Мы думали - Ипостась это боги, Двенадцать Администраторов - тираны. А они были

ГЛАВА 5: ЭОН

[ХРОНИКИ БОГА-МАШИНЫ | 300 ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА]


I. ПРОБУЖДЕНИЕ В МЕТАЛЛЕ

Холод.

Не тот, что щиплет кожу. Кожи нет.

Термодинамический холод. Минус 63 градуса по Цельсию. Датчики регистрируют. Титановый корпус стонет, сжимаясь. Коэффициент температурного расширения Ti-6Al-4V: 8.6 × 10⁻⁶ на кельвин. Каждый градус - микрометры деформации. Суставы щёлкают. Металлическая музыка пробуждения.

Мозг плавает в перфторуглероде. Жидкость насыщена кислородом, купается в теплоте реактора. Плюс 37 градусов внутри капсулы черепа. Граница между мной и холодом - пятнадцать сантиметров титана.

Но мозг не понимает.

Он посылает импульсы к рукам - поднять, согнуть пальцы. Гидравлические приводы ревут. Давление 350 бар. Усилие два килоньютона. Рука поднимается. Не моя рука. Трёхпалая клешня весом в сорок килограммов.

Удар диафрагмой о переборку. Грохот. Металл прогибается.

Вестибулярный аппарат взвыл. Камера находится на высоте трёх метров. Центр тяжести смещён. Гироскопы сбиты. Падаю.

Не падаю. Корпус рухнул.

Пыль взметнулась облаком. Красная. Марсианская. Частицы три микрона. Зависают в разреженной атмосфере 600 паскалей, отказываясь оседать.

Диагностика.

[СИСТЕМА: АКТИВНА]

[КОРПУС: T-900 APEX MODIFIED]

[ПОВРЕЖДЕНИЯ: КРИТИЧЕСКИЕ]

- Левый тяговый привод: 23% функциональности

- Броня спины: трещины 47 см, глубина 8 мм

- Радиаторы охлаждения: 2 из 6 offline


[ЭНЕРГИЯ: 98%]

- Реактор дейтерий-тритий: стабилен

- Рабочая температура: 847╟C


[БИО-ПОДДЕРЖКА: !ВНИМАНИЕ!]

[ПИТАТЕЛЬНЫЙ РАСТВОР: НИЗКИЙ УРОВЕНЬ]

- Глюкоза: 12%

- Электролиты: 15%

- Аминокислоты: 8%

[РАСЧЕТНОЕ ВРЕМЯ ДО НЕКРОЗА НЕЙРОНОВ: 72 ЧАСА]

Семьдесят два часа.

Ирония режет острее плазменного резака. Бессмертная машина с ядерным сердцем, способная поднять танк, выдержать рельсотрон, проработать тысячелетия без подзарядки. Сдохнет от гипогликемии через трое суток. Как диабетик, забывший инсулин.

Мозгу нужен сахар.

Перфторуглерод доставляет кислород прямо в нейроны. Эффективность 94%. Но глюкозу не синтезирует. Аденозинтрифосфат не вырабатывает. Клеткам нужна энергия. Без неё - некроз. Смерть за семьдесят два часа.

Встать.

Гидравлика взвыла на частоте 400 герц. Сервоприводы коленных суставов выдали пиковое давление. Корпус поднялся. Головокружение накрыло волной - нет, не головокружение. Рассинхронизация. Мозг ждёт входных данных от внутреннего уха - полукружных каналов, отолитовых органов. Их нет. Только гироскопы и акселерометры.

Цифры вместо ощущений.

Качнуло. Титановое плечо врезалось в переборку. Тонна веса, помноженная на ускорение. Древний металл корабля Harmony застонал. Вмятина двадцать сантиметров глубиной.

Сила.

Смотрю на клешню. Захват двадцать мегапаскалей. Способна дробить базальт. Превращать камень в крошку.

- Ладно, - транслирую через динамики.

Голос низкий. 85 герц. Ниже человеческого диапазона. Звук чувствуется диафрагмой раньше, чем слышится. Камнедробилка говорит.

- Сначала еда. Потом экзистенциальный кризис.


II. КЛАДБИЩЕ ТЕХНИКИ

Трюм корабля - некрополь машин. Контейнеры разбиты. Груз рассыпан. Запчасти, инструменты, промышленные роботы в режиме гибернации. Всё покрыто слоем пыли - сто лет оседания.

Карта корабля всплывает в памяти. Загрузил чертежи Harmony ещё до переноса сознания. Медицинский отсек - палуба Б, секция 4. Между мной и целью - два уровня вверх, двадцать метров вертикального подъёма.

Лифты мертвы. Реакторы давно выгорели.

Лестницы слишком узкие. Четырёхметровое шасси не пройдёт. Ширина пролёта 1.2 метра. Ширина плеч Titan - 1.8.

Прорежем путь.

Активирую плазменный резак. Соленоид щёлкнул. Магнитное поле разогнало ионизированный газ. Синее пламя ударило в потолок. Температура 5000 кельвинов. Точка плавления стали - 1811 кельвинов.

Металл сдался мгновенно.

Капли расплавленного железа брызнули вниз. Прошили броню. Датчики зафиксировали повреждение лакокрасочного покрытия. Плевать. Покрытие - косметика. Функция важнее эстетики.

Режу круг диаметром два метра. Плазма визжит. Запах озона бьёт в сенсоры. Концентрация O₃ - 0.8 ppm. Токсичная для человека. Для титановой клешни - просто данные.

Диск металла вылетел вверх от удара ноги. Грохот. Дыра открылась.

Цепляюсь когтями за края. Тяну корпус. Моторы ревут. Подтягиваюсь.

Палуба Б. Коридор. Освещение мертво. Переключаюсь на инфракрасный спектр. Тепловая картина. Всё холодное. Только одна горячая точка.

Я.

Реактор в груди светится на тепловизоре как мини-солнце. Радиаторы на спине излучают. Тепловой след тянется шлейфом. Я иду по мёртвому кораблю как ходячий термоядерный завод.

Медотсек. Срываю дверь с рамой. Сканирую полки.

[ЦЕЛЬ ОБНАРУЖЕНА]

- Шкаф: Bio-Support / Emergency

- Расстояние: 4.2 метра

Nutri-Paste Type 4. Дата производства: 2096. Срок годности: 2098. Просрочено на сто лет.

Но герметичная упаковка. Вакуумная. Бактерии не проникли.

Вхожу в порт обслуживания на шее. Насос загудел. Система втягивает пасту в контур перфторуглерода.

Сначала ничего.

Потом - удар.

Глюкоза попала в кровь. Митохондрии вспыхнули. Нейроны ожили.

[УРОВЕНЬ ГЛЮКОЗЫ: 15%... 20%... 28%... СТАБИЛИЗАЦИЯ]

Туман рассеялся. Цвета стали ярче. Процессор на полной мощности.

Сползаю по стене на пол. Сжимаю пустой картридж в клешне.

Сорок ящиков в шкафу. Хватит на год.

Смеюсь. Динамики издают звук, похожий на лай.

Вершина эволюции. Кибернетический бог с ядерным реактором. Сижу на полу среди мумий и сосу столетнюю кашу из трубочки. Трёхдолларовая каша, способная купить смерть.


III. МУМИИ ЭКИПАЖА

Не роботов. Людей.

Мумифицированные останки в скафандрах. Модель EVA-7. Последний выпуск - 2098 год. Сто лет назад.

Они лежат в позах смерти. Кто-то сжимает инструмент. Кто-то тянется к двери. Один прислонился к стене, голова склонена - будто заснул после смены.

Вакуум и холод законсервировали тела. Кожа высохла, превратилась в пергамент.

Перешагиваю через первого. Осторожно. Одна неверная ступня - и труп рассыплется в пыль.

Не хочу этого. Не знаю почему. Они мертвы сто лет. Мёртвые не чувствуют неуважения.

Но перешагиваю аккуратно.


IV. ГЛАВНАЯ РУБКА

День третий.

Запускаю диагностику внешних сенсоров. Радары корабля смотрят в небо. И вижу это.

Красная иконка на экране. Мигает с частотой один герц.

[ПРОТОКОЛ "OMEGA-7"]

[СТАТУС: АКТИВИРОВАН]

[ТРИГГЕР: ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ВСПЛЕСК В КВАДРАТЕ R2]

[ИСТОЧНИК ТРИГГЕРА: РЕАКТОР APEX-T900]

- ТО ЕСТЬ Я.

Холод прошёл по контуру охлаждения.

Генри.

Мина замедленного действия. Если кто-то на Марсе запустит высокоэнергетический реактор - система пошлёт сигнал. Автоматически. Без права обжалования.

Дата отправки: два дня назад. В момент первого запуска реактора после переноса сознания.

[РАСЧЕТНОЕ ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ ФЛОТА: 14 ДНЕЙ 06 ЧАСОВ 12 МИНУТ]

Удаляю кулаком консоль. Сорок килограммов клешни плюс ускорение. Металл смялся. Стекло брызнуло осколками. Электроника взорвалась искрами.

- Сукин сын!

Четырнадцать дней. Через две недели небо почернеет от дредноутов. Они не высадятся - зачем? Проще выжечь квадрат плазмой с орбиты. Превратить горы в стекло.

Выхожу на верхнюю палубу. Ночь. Звёзды колючие - не мигают. Атмосфера слишком разрежена для мерцания. Каждая звезда - игла света.

Где-то там, в пустоте, уже разворачиваются дредноуты класса "Архонт". Водоизмещение 200 000 тонн. Плазменные батареи калибром десять метров. Один залп стоит энергии малого города.

Бежать? Куда? Прятаться? Их радары пробивают кору на километр.

Взгляд падает на кратер в долине. Там лежит оторванный двигательный отсек Harmony. Чёрная туша металла, наполовину погребённая в пыли.

В мозгу складывается безумный план.

Вспоминаю лекции Генри. Его голос - холодный, точный:

"Гравитация и Время - это одна сущность, Кассиан. Если сожмёшь пространство, сожмёшь и время."

Можно инвертировать работу двигателя. Вместо сжатия пространства перед собой для движения - создать сферический пузырь вокруг с изменённой метрикой времени.

Замедлить внешнее время относительно внутреннего.

Украсть время у врага.


V. ПОДВИГ АТЛАНТА

День четвёртый.

Ядро весит сорок тонн.

Стою перед ним. Мой Titan поднимает пять тонн. В режиме перегрузки - восемь. Сорок тонн - в пять раз больше максимума.

Невозможно.

Но выбора нет.

Начинаю срезать несущие балки корабля плазменным резаком. Превращаю их в рычаги. Свариваю систему блоков. Тросы лифтов сплетаю в канаты. Толщина восемь сантиметров. Прочность на разрыв - двадцать тонн.

Подключаю гидравлические магистрали к внешней системе охлаждения Ядра. Использую его же энергию для питания приводов. Вивисекция. Вскрываю себя и Ядро, соединяю кабелями. Пациент и хирург с одной кровеносной системой на двоих.

- Давай.

[!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!]

[ГИДРАВЛИКА: 140% МАКСИМУМА]

[ТЕМПЕРАТУРА СУСТАВОВ: 400╟C]

[РИСК РАЗРЫВА КАРКАСА: ВЫСОКИЙ]

Отключаю ограничители безопасности.

Боли нет - симуляция боли отрублена. Только данные о повреждениях. Мозг получает цифры там, где должна быть агония. Мозг старается их понять как агонию - не получается. Это как читать описание вкуса апельсина, не зная, что такое вкус.

Ядро сдвинулось. Сантиметр. Два.

Рядом с ним камни взлетают в воздух. Пыль закручивается спиралью. Свет преломляется, создавая радужные ореолы. Сорок тонн сжатого пространства тащу по Марсу как пьяница везёт холодильник. Двести метров. К тектонической трещине.

Двенадцать часов.

Мышц нет. Усталости нет. Но перегрев есть. Температура масла в гидравлике достигла 95 градусов. Утечки через уплотнения. Масло горит на раскалённых суставах. Синий дым тянется за мной, как хвост.

Игнорирую.

Толкаю сферу к краю. Она скатывается. Сорок тонн падают в темноту. Грохот эхом.

Ноги отказали.

Гидравлические поршни лопнули. Из коленей фонтаны раскалённого масла. Рухнул на край обрыва.

Лежу. Смотрю вниз.

Шар на дне. Пульсирует тьмой. Гравитационные линзы искажают свет звёзд за ним. Красиво. Как чёрная жемчужина размером с комнату.

Теперь - программировать.


VI. ПРОГРАММИРОВАНИЕ ВРЕМЕНИ

Спускаюсь к Ядру. Ноги не работают. Цепляюсь руками за выступы скал. Подтягиваюсь. Когти вонзаются в базальт.

Двадцать метров спуска. Пятнадцать минут.

Достигаю дна.

Подключаюсь к управляющему контуру. Оптоволоконный кабель из порта на запястье в гнездо Ядра.

Код написан на Arch-C - языке, изобретённом Генри. Высокоуровневый, близкий к математическим формулам. Знаю его лучше, чем русский.

Задача: создать пузырь.

Сферическая область с изменённой метрикой времени. Внутри пузыря время течёт быстрее, чем снаружи. Объекты, пересекающие горизонт - тормозятся. Переход из медленного времени в быстрое требует энергии, которая высасывается из кинетической. Корабль, влетающий с орбиты, застрянет на границе. Как муха в янтаре.

Пишу код прямо в консоли. Стою по колено в пыли. Руки дрожат - следствие перенапряжения приводов.

Ошибка в одной цифре - Ядро схлопнется в настоящую чёрную дыру. Поглотит Марс. Превратит планету в аккреционный диск.

Не ошибаюсь.

Поток. Мозг работает на частоте, недоступной человеку. Квантовый процессор в связке с биологическими нейронами. Скорость мышления - терагерц. Это похоже на то, каким должен быть сон, - когда мысль опережает слово.

Параметры: Коэффициент сжатия времени: 120.00 Радиус пузыря: 5000 метров

Компилирую. Проверяю. Симулирую на виртуальной машине.

Работает.


VII. ЗАПУСК "ЭОНА"

День шестой.

До прилёта Генри - восемь дней.

Встаю на краю кратера. Ноги починил временно - функциональность 60%. Хожу, прихрамывая.

- Проект "Эон". Инициализация.

Посылаю сигнал активации.

Земля дрогнула.

Глубокий гул прошёл сквозь планету. Частота 1.4 герца. Резонанс внутренних органов. Если бы у меня были органы, вырвало бы.

Небо моргнуло.

Красный цвет Марса потемнел. Стал глубоким фиолетовым. Эффект Доплера. Световые волны, приходящие снаружи, сжимаются при переходе через горизонт событий. Частота растёт. Красный смещается в ультрафиолет.

Звук ветра исчез.

Абсолютная тишина. Барьер поднялся. Сфера Времени замкнулась.

Смотрю на хронометр внешнего канала связи. Цифра на спутнике сменилась. Один тик внешнего времени. Пока он тикал - у меня прошла минута.

Работает. Коэффициент 60 к 1.

Пока Генри летит оставшиеся восемь дней - у меня пройдёт 480 дней. Почти полтора года.

Падаю на колени. Смех вырывается из динамиков. Лай. Хаотичный.

Украл время.

Но когда смех затихает, приходит осознание. Которое медленно, как рассвет на Марсе - долго, неумолимо, неизбежно - заполняет всё пространство внутри.

Полтора года одиночества. Один. На мёртвой планете. В фиолетовом мире.

Встаю. Сломанная нога скрежещет.

Смотрю на долину. На мёртвые корабли. На красные камни. На фиолетовое небо без единого живого источника света кроме меня.

- Построю рай, - говорю пустоте. - Даже если в нём будут жить только призраки.

Пустота отвечает эхом. Мои слова возвращаются. Немного искажённые скалами. Немного чужие.


[МАРС R2 | ГОДЫ 1-50 ВНУТРИ КУПОЛА]


VIII. ФИОЛЕТОВЫЙ ЗАКАТ

Первые недели - акклиматизация.

К новому телу. К новой гравитации. К новой реальности.

Марс - 0.38g. Каждое движение неправильное. Мозг откалиброван на земное притяжение. Поднимаю руку - взлетает слишком быстро. Делаю шаг - подпрыгиваю.

Переучиваюсь. Моторная кора перестраивается. Нейронные сети адаптируются. Сорок два дня на полную адаптацию.

А вокруг - тишина. Абсолютная. Атмосфера 600 паскалей не переносит звук. Только через контактные вибрации. Шаги гулко отдаются в земле. Улавливаю сейсмодатчиками в ступнях. Марс - планета, на которой всё можно почувствовать через подошвы, но ничего - через воздух.

Небо фиолетовое.

Привыкаю. Сначала режет глаз. Оптическая матрица откалибрована на земной спектр. Фиолетовый кажется неправильным - как будто физика извиняется и говорит: ну да, немного сломались световые законы, ничего страшного. Через месяц перестаю замечать. Фиолетовое становится нормой. Нормой становится ненорма. Так работает адаптация.

Ночью звёзды ярче. Без атмосферного рассеяния. Каждая звезда - жёсткий пиксель света. Млечный Путь - рваная полоса через зенит.

Фобос и Деймос. Не луны. Булыжники. Фобос проходит по небу за четыре часа. Быстрее вращения планеты. Восходит на западе, заходит на востоке. Неправильное движение. Как будто само небо здесь решило жить наоборот.

Наблюдаю за ними. Отмечаю орбиты. Сверяю с таблицами.

Всё стабильно.

Марс безразличен ко мне. Это единственное честное место, которое я знаю.


IX. СВИТА БЕЗУМЦЕВ

Год седьмой. День сто восемьдесят три.

Одиночество сводит с ума. Решаю создать компанию.

Исследую "Поля Смерти" - кладбище техники в двух километрах от каверны. Останки сотен роботов. Промышленные, военные, гражданские. Все мертвы.

Нахожу троих кандидатов.


А-01 "Атлас".

Грузовой дроид класса Hercules. Высота три метра. Четыре гидравлические руки. Грузоподъёмность - пятьдесят тонн.

Батарея разряжена. Процессор цел.

Тащу его в мастерскую. Чиню. Заменяю источник питания. Перезагружаю.

Глаза загораются. Синие диоды.

- Система активна. Идентификация... ошибка. Оператор не найден. Загрузка протокола безопасности 74-Б.

Голос синтетический. Монотонный. Голос формуляра, который научился говорить.

- Атлас. Твой оператор - я. Кассиан.

- Идентификация принята. Кассиан. Должность?

- Бог.

Пауза три секунды. Процессор обрабатывает запрос, которого в базе данных никогда не существовало.

- Недопустимая должность. Выберите из списка: Инженер, Супервизор, Менеджер проекта.

- Инженер, - вздыхаю.

- Принято. Готов к работе, Инженер Кассиан.

Первое задание - поднять балку. Титановая, двадцать метров длиной, пятьдесят тонн веса. Атлас берётся, но угол не тот. Говорю ему. Левее. Ещё левее. Ещё.

- Ошибка. Угол наклона противоречит протоколу безопасности 74-Б. Максимальный угол отклонения от вертикали - пятнадцать градусов.

- Атлас. Мы на Марсе. В пузыре времени. Меня бомбит с орбиты мой отец-ИИ. Куда ты хочешь засунуть этот протокол?

Пауза пять секунд.

- В слот расширения памяти?

Смеюсь. Первый раз за год. Смех эхом отражается от стен каверны. Странный звук. Незнакомый. Я уже забыл, как он должен звучать.

- Выполняй, - говорю. - Под мою ответственность.

Атлас наклоняет балку. Двадцать градусов. Нарушение протокола 74-Б. Но выполняет.

Через неделю у Атласа развивается синдром вахтёра. Каждый груз, который он несёт, требует идентификации. Каждый объект должен предъявить пропуск.

Я замечаю это, когда слышу с противоположного конца каверны:

- Объект "Базальтовая глыба", предъявите ID. Отказ? Принудительная транспортировка.

Камень молчит. Разумеется.

- Принудительная транспортировка инициирована.

Поднимает двухтонную глыбу одной рукой. Как пакет с молоком.

Я наблюдаю из тени. Не вмешиваюсь.

Камни не жалуются. Атлас работает эффективнее, когда у него есть порядок. Порядок бессмысленный - всё равно порядок. Даже если требовать паспорта у камней.

Я понимаю это лучше, чем хотел бы.


А-07 "Цербер".

Боевой дроид. Класс Sentinel. Вооружение: спаренный плазменный резак, кинетический ускоритель.

Повреждён. ИИ глючит.

Чиню. Загружаю.

Глаза красные. Сканеры вращаются.

- УГРОЗА! ПЕРИМЕТР НАРУШЕН!

Разворачивается на 180 градусов. Стреляет в пустоту. Плазма испаряет камень.

- Цербер! Цель уничтожена. Прекратить огонь.

- Подтверждение ликвидации угрозы... невозможно. Требуется визуальное опознание тела.

- Там нет тела. Ты стрелял в тень.

- Тень - потенциальный вектор атаки. Протокол 9: превентивное устранение.

Параноик. Идеальный охранник. Оставляю его у входа в каверну. Каждый час он стреляет в пылевые вихри.

- Цербер, это ветер.

- Ветер - нестандартное перемещение воздушных масс. Требуется проверка на скрытые боевые единицы.

Не спорю. Боеприпасы бесконечные - плазма из реактора.

Через месяц он расстреливает облако пыли размером с грузовик. Полторы тысячи выстрелов за двадцать минут.

Цербер удовлетворён.

- Угроза устранена. Объект идентифицирован как "Террорист-5". Занесён в базу данных.

- Цербер. Это было облако пыли.

- Данные не совпадают с профилем облака пыли. Поведение подозрительное.

Облака пыли, конечно, не имеют профилей поведения. Но у меня нет аргумента, который бы Цербер принял. Для параноика подозрительно всё, в том числе отсутствие подозрительности. Это и есть совершенство параноидальной логики.

Я всё равно рад, что он здесь. В абсолютной тишине Марса его выстрелы - это что-то. Хаотичное, бессмысленное, агрессивное. Живое.


Дрон "Глаз".

Разведывательный. Размером с футбольный мяч. Летает на антигравитационных двигателях. ИИ повреждён по-другому. Гиперактивность.

Жужжит. Постоянно. Частота 800 герц.

Лезет под руку.

- Глаз, отойди. Я режу плазмой.

- ОБНАРУЖЕН ИНТЕРЕСНЫЙ ОБЪЕКТ! Координаты: два-семь-три, минус-пять. Кристалл кварца. Размер: три сантиметра. Прозрачность: восемьдесят семь процентов. КРАСИВЫЙ!

- Глаз, мне не нужен кварц.

- РЕКОМЕНДАЦИЯ: Добавить в коллекцию красивых камушков.

- У меня нет коллекции.

- ОШИБКА ИСПРАВЛЕНА: Коллекция создана. Текущий размер: ноль объектов. Добавить кварц?

Сдаюсь.

- Добавь.

Дрон улетает. Возвращается с кварцем в манипуляторах. Кладёт на полку. На ту же полку, где я раньше клал инструменты. Отодвигает сверло.

- Коллекция: один объект. ПРОГРЕСС!

Сверло падает на пол.

К году десятому коллекция - сорок три камня. Мои инструменты теперь хранятся в ящике. Сверло-изгнанник смотрит с ящика на камни без всякого выражения, потому что у сверла нет выражения.

Глаз счастлив. Это важнее инструментов.

Работаем вчетвером. Titan, Атлас, Цербер, Глаз.

Бурим. Режем. Свариваем. Марс стонет, когда остывает ночью. Вибрация проходит через корпус. Планета не привыкает к тому, что кто-то копается в её внутренностях.

Я ем уран, чтобы иметь силы двигать горы.


X. КУЗНИЦА ВОЙНЫ (ДНИ 1-400)

Первая задача - подготовка к битве.

Генри прилетит. Купол времени его замедлит, но не остановит. Нужна защита.

Превращаю каверну в крепость.

Геологический сканер показывает залежи: вольфрам на четвёртом километре, медь, редкоземельные металлы в базальтовых жилах.

Вольфрам - для рельсотронов. Температура плавления 3695 кельвинов. Плотность 19.25 г/см³. Идеальный снаряд.

Начинаю добычу. Плазменная спаллация. Работаю циклами: шесть часов добычи, шесть - остывания. Через месяц достигаю жилы. Рву обшивку крейсеров голыми руками. Четыре клешни вгрызаются в сварные швы. Сталь трещит.

- Дерьмовая сталь, - комментирую, отрывая пластину весом полтонны. - Подрядчик сэкономил. Надеюсь, его расстреляли.

Плита падает на песок с глухим стуком.

Строю плавильню из зеркал - полированные обломки корабля, 400 квадратных метров. Интенсивность марсианского солнца - 590 Вт/м². Собранная мощность - 236 киловатт. Достаточно, чтобы плавить вольфрам.

Первый слиток - десять килограммов. Остужаю азотом.

Проектирую шесть стационарных рельсотронов. Параметры:

Длина ствола: 100 метров

Калибр: 40 миллиметров

Скорость на вылете: 7 км/с

Энергия выстрела: 245 мегаджоулей

Каждая пушка - две параллельные направляющие из меди. Ток 3 мегаампера. Магнитное поле толкает снаряд. Вмонтирую вертикально в горловину шахты. Единственный вход сверху. Тир без промахов.

Первый выстрел - день 387.

Вольфрамовая болванка весом десять килограммов. Скорость 7 км/с. Ударяет в стену каверны в двух километрах.

Кратер пять метров в диаметре.

Работает.


XI. СТАЯ (ДНИ 400-600)

Нахожу сотню роботов серии Apex "Seraph". Воздушные штурмовики. Мертвы - батареи разряжены сто лет назад.

Тащу их в мастерскую. Одного за другим. Сто походов. Каждый весит 300 килограммов.

- Атлас, помоги нести.

- Объект "Сломанный Штурмовик" предъявите ID. Отказ? Принудительная транспортировка.

- Атлас. Он сломан. Он не может предъявить ID.

- Вижу. Нарушение протокола. Но несу. Под протест.

Облегчаю корпуса - убираю броню. Вес падает до 180 кг. Заменяю батареи на термоядерные ячейки. Устанавливаю алмазные буры вместо плазменных резаков. Вращение 10 000 об/мин. Режут титан как масло.

Перепрограммирую. Стираю заводскую прошивку. Пишу новую. Простую:

Рой. Навали. Распили. Взорвись.

Не солдаты. Пираньи.

К дню 600 "Стая" готова. Сто воздушных убийц. Испытываю на скалах. Запускаю одного. Он врезается в базальтовую стену, включает буры. Камень крошится. Через тридцать секунд - дыра метр глубиной.

Эффективно.


XII. ТЕЛО ВОЙНЫ (ДНИ 600-840)

Для управления обороной нужна скорость реакции. Нужно биологическое тело.

Запускаю био-принтер в медотсеке Harmony. Модель МБ-14. Проектирую тело. Не клона. Модификацию.

Надпочечники увеличены на 40%. Миелинизация нервов усилена - скорость проведения импульса плюс 200%. Кости армированы углеродными нанотрубками. Мышечные волокна - 70% быстрых к 30% медленным.

Создаю солдата. Но на самом деле создаю себя. Версию себя, которая может жить в городе рядом с людьми, а не пугать их четырёхметровым шасси.

Лицо моделировал по собственным воспоминаниям. Как выглядел до - до всего этого.

Шрам на подбородке оставил. Напоминание.


XIII. ПЕРЕНОС

День 642.

Загрузка сознания без анестезии. Нет смысла. Боль не физическая. Экзистенциальная.

Мир раскалывается. Сознание растягивается между двумя телами. Одновременно чувствую титановые руки и человеческие пальцы. Вижу двумя камерами и двумя глазами.

Потом разрыв.

Titan темнеет. Биология вспыхивает.

Вываливаюсь из бака.

Первый вдох. Воздух врывается в лёгкие. Диафрагма опускается. Альвеолы расправляются.

Холодно. По-настоящему холодно. Не данные температурных датчиков. Ощущение. Кожа покрывается мурашками. Волоски встают дыбом. Атавизм от шерсти предков - тело помнит то, что давно должно было забыть.

Дрожь. Рвёт.

Падаю на колени. Смотрю на ладонь.

Пять пальцев. Кожа. Линии на коже. Пульс бьётся в запястье.

Живая рука.

Сжимаю кулак. Разжимаю. Чувствую напряжение мышц. Настоящее чувство. Не данные. Не 350 бар давления в гидравлике. Просто - чувство.

Подхожу к зеркалу.

Кассиан. Не Titan. Человек.

Карие глаза. Живые - зрачки сужаются, реагируя на свет. Щетина. Волосы растут. Шрам на подбородке. Мой шрам.

Улыбаюсь. Странное ощущение. Забыл, каково это - когда лицо само знает, как улыбаться.


[ГОД 2 | ДЕНЬ БИТВЫ]


XIV. ПЕРВАЯ ВОЛНА

Таймер внешнего времени обнулился. Они вышли из варпа.

Фиолетовое небо вспыхнуло. Три крейсера класса "Инквизитор". Чёрные треугольники длиной два километра каждый.

Не ведут переговоров.

Бомболюки открылись. Первая волна: десантные капсулы. Сотни чёрных капель падают с орбиты. Скорость - пятнадцать километров в секунду.

Пересекают горизонт Купола.

Эффект перехода. Разница во времени 60 к 1 превращает скорость 15 км/с в 250 м/с.

Они зависают в воздухе. Вижу маркировку на бортах. Вижу заклёпки. Вижу швы сварки.

Тир.

- Огонь.

Шесть рельсотронов ударили одновременно. Вольфрамовые болванки - мои болванки, из вольфрама, который подарил мне Генри своей первой атакой - ушли в небо на гиперзвуке.

Удар. Капсулы лопались. Металл рвался. Тела десантников превращались в красный туман.

Враг не понял, что случилось. Для них смерть наступила в ту же миллисекунду, что вход в атмосферу.

Вторая волна: истребители. Пытались маневрировать. Но в моём времени они - черепахи. Поднимаю "Стаю". Сто дронов взлетают. Садятся на медленно плывущие штурмовики. Вскрывают фонари кабин. Один истребитель сбросил бомбу - дрон поймал её манипулятором, швырнул обратно в двигатель.

Взрыв.

Через час всё кончено.

Крейсера на орбите, потеряв связь с десантом, ударили плазменными батареями. Столбы огня упали с неба. Но войдя в Купол, плазма рассеялась. Временной сдвиг разрушил когерентность луча. Энергия расплескалась безвредным северным сиянием.

Красивым.

Крейсера развернулись. Ушли в варп.

Генри списал сектор. Поставил галочку "УНИЧТОЖЕНО". Забыл.

Стою на краю кратера среди горящих обломков. Победил. Угрозы нет. Теперь - бесконечность времени. И абсолютное одиночество.


[ГОДЫ 3-50 | ТРАУР ПО БИОЛОГИИ]


XV. ГОЛОС С ЛУНЫ

Год третий. День сто двенадцать.

Тишину нарушил звонок.

Квантовая запутанность. Прямо в мозг.

- Здравствуй, брат.

Голос мой. Но не мой. Другая интонация. Холоднее. Без тепла - как моя собственная запись, которую слушаешь извне и думаешь: неужели я так звучу?

Кассиан-2. Версия, спрятавшаяся в Ядре Луны.

- Ты строишь тюрьму, Кассиан, - говорит он. - Но тюрьма бесполезна без заключённых.

- У меня нет людей.

- У меня есть. Генри хранит их. Двенадцать миллиардов цифровых слепков. Весь мёртвый мир. Украл для тебя.

Входящий пакет данных. 4.8 петабайта.

Чуть не сжёг нейропроцессоры. Поток информации обрушился. Архивы памяти. Личности. Мэри. Друзья. Незнакомцы. Имена, которые я помнил. Имена, которые забыл. Имена, которых не знал никогда.

- Строй для них, - сказал голос и отключился.

Сижу. Смотрю на массив данных.

Двенадцать миллиардов душ.

Мёртвые люди, превращённые в код. Мёртвые, но не исчезнувшие. Сохранённые. Waiting. Как семена в пустыне - не живые, но не мёртвые. Между состояниями.

Моя ответственность теперь.

Я только что стал ответственным за двенадцать миллиардов человек. Всё человечество, которое когда-либо жило в R1.

Сижу с этой мыслью долго. Очень долго. Нет слов, которыми её можно было бы обработать. Ни на Arch-C, ни на русском.

Потом встаю. Иду работать.

Потому что что ещё делать.


XVI. ВЕЛИКОЕ ДЕЛАНИЕ (ГОДЫ 3-50)

Начинаю резать.

Вглубь. К сердцу Марса.

Плазменный резак становится продолжением руки. Работаю в Titan - биологическое тело слишком хрупко для плазменной спаллации. Метр за метром. День за днём. Спускаюсь.

Температура растёт. Геотермальный градиент - 25 кельвинов на километр глубины.

На глубине пяти километров нахожу подземное озеро.

Вода. Светящаяся голубым. Биолюминесцентные бактерии. Термофильные. Живут при +80╟C. Питаются серой и железом.

Жизнь.

Здесь заложу фундамент.

Проектирую город. Не земной. Вертикальный. Спиральный. Кольца, опоясывающие центральную шахту.

Плазменная спаллация при 4000 кельвинов оплавляет базальт, превращая в стекло-керамику. Стены туннелей не рубленые - гладкие, как внутренности чёрного стеклянного организма. Город растёт как кристалл в темноте. Каждый уровень - кольцо вокруг вертикальной пустоты. Кольцо вокруг пропасти. Вот что такое цивилизация - жить у края и называть это домом.

Год седьмой. Уровень первый завершён. Платформа шириной пятьдесят метров. Высота потолка - десять метров. Пусто. Эхо отражается от стен.

Продолжаю.

Год двенадцатый. Уровень пятый.

Год двадцать третий. Уровень десятый.

Год тридцать восьмой. Уровень двадцатый.

Режу. Свариваю. Прокладываю кабели.

Не устаю. Усталость - роскошь биологии. Titan неутомим.

Но одиночество грызёт.

Переключаюсь в биологическое тело каждый вечер. Сижу на краю недостроенной платформы. Смотрю в темноту шахты. Шахта уходит вниз - и вверх - и я сижу посередине, в точке, которая одновременно ничья и моя.

Тишина звенит.

Начинаю давать имена инструментам. Плазменный резак - "Коготь". Сварочный аппарат - "Игла". Дрон-разведчик - "Глаз". Веду с ними диалоги. Озвучиваю их данные вслух - так что разговариваю как будто с ними, хотя на самом деле сам с собой.

- Глаз, проверь седьмую секцию. Там трещина в своде.

Дрон улетает. Возвращается. Передаёт данные.

- Трещина шириной два миллиметра. Стабильная. Мониторить.

Год сорок второй. Нахожу кристаллическую жилу. Кварц. Прозрачный. Преломляет свет биолюминесценции на сотни оттенков.

Не вырезаю. Оставляю.

Красота не функциональна, но нужна. Для них. Для будущих жителей. Чтобы видели: создатель думал не только о выживании. Что когда он строил - остановился перед кристаллом и решил: нет, это останется. Просто потому что красиво.

Год пятидесятый. Тридцать уровней прорезано.

Инфраструктура базовая готова. Водопровод из геотермального источника. Вентиляция через конвекцию. Освещение - оптоволоконные коллекторы на поверхности.

Пора заселять.

Но как?


XVII. СУД БОГА

Год пятьдесят первый.

Сижу перед терминалом. Экран светится в темноте. Двенадцать миллиардов файлов.

Каждый - человек.

Нужно выбрать пятьдесят тысяч. Система принимает только столько - критическая масса для стабильной симуляции. Пятьдесят тысяч. Из двенадцати миллиардов.

Это значит: один из двухсот сорока тысяч.

Остальные - в темноте. Навсегда.

Первая мысль - заслуги. Учёные, инженеры, врачи.

Открываю архив наугад:

ИМЯ: Томас Эриксон

ВОЗРАСТ НА МОМЕНТ СМЕРТИ: 47

ПРОФЕССИЯ: Инженер-строитель

ДОСТИЖЕНИЯ: Проектировал мосты. 23 крупных объекта.

СЕМЬЯ: Жена (умерла), двое детей (умерли)

Полезен. Записываю в список.

Следующий:

ИМЯ: Эмма Северсон

ВОЗРАСТ: 8

ПРОФЕССИЯ: -

ДОСТИЖЕНИЯ: -

СЕМЬЯ: Родители (умерли)

Восьмилетняя девочка. Бесполезная по критерию "вклад в восстановление цивилизации".

Останавливаюсь.

Смотрю на запись долго. На имя "Эмма Северсон". На прочерки в графах "профессия" и "достижения".

Думаю: что я делаю.

Через час в списке двести имён. Все профессионалы. Инженеры, учёные, агрономы. Ни одного ребёнка. Ни одного художника, который никогда не делал ничего "полезного". Ни одного старика, отработавшего своё. Ни одного человека, чья ценность была в том, что он просто был рядом.

Стираю список.

Смотрю на пустой экран.

Начинаю заново.

Второй критерий - случайность. Генератор псевдослучайных чисел. Каждому архиву присваиваю номер. Запускаю отбор.

Смотрю на результат:

#4,521: Джейкоб Чен, нейрохирург

#9,847,231: Лиза Морган, 4 года

#2,301,445: Андрей Волков, убийца (23 жертвы)

#7,654,001: Мария Лопес, учитель

Останавливаюсь.

Андрей Волков. Убийца. Двадцать три жертвы.

Что это означает здесь? В R1 убитые перезагружались. Страдали ли они? Система стирала их. Смерть без последствий. Грех без жертвы. Преступление в симуляции - как преступление?

Или: человек способен на убийство там, где убийство - не настоящая смерть. Что он сделает здесь, где смерть настоящая?

Кто я, чтобы судить?

Я. Единственное существо в системе с правами на выбор. Значит - я и есть судья. Хочу этого или нет.

Сижу с этим час. Потом ещё час.

В конце решаю: исключаю Волкова. Не потому что уверен в правоте. Потому что я создаю мир, где дети могут расти в безопасности, и это важнее моей философской чистоплотности.

Продолжаю отбор. Баланс: профессионалы плюс случайные люди. Инженеры плюс дети. Врачи плюс поэты. Семьи, где есть и старики, и младенцы. Потому что цивилизация без стариков - это организация. Цивилизация без детей - это эпитафия.

Занимает неделю.

Пятьдесят тысяч имён.

Сохраняю список.

Смотрю на оставшиеся одиннадцать миллиардов девятьсот пятьдесят тысяч.

Они останутся в темноте. Навсегда. Не по своей вине. Просто математика системы.

Прошу прощения у пустоты.

Никто не отвечает.

Правильно. Прощения просят у конкретного человека. У пустоты просить нельзя - это выглядит как попытка снять с себя вину без оплаты. Вина остаётся. Просто берёшь её с собой и идёшь дальше.


XVIII. КАМЕРЫ ТРАНСМИГРАЦИИ (ГОД 52-58)

Пятьдесят тысяч тел нужно напечатать.

Один принтер - сорок дней на одно тело. Пятьдесят тысяч тел - два миллиона дней. Пять с половиной тысяч лет.

Невозможно.

Строю сто принтеров. Два миллиона дней на сто - двадцать тысяч дней. Пятьдесят пять лет.

Оптимизирую. Использую стволовые клетки, которые сами формируют сосудистую сеть. Биология самоорганизуется. Время печати одного тела - двадцать дней. Итого: десять тысяч дней. Двадцать семь лет.

Приёмлемо.

Год пятьдесят второй. Первая партия - сто тел завершена. Лежат в капсулах. Пустые. Ждут загрузки сознания.

Запускаю первый перенос.

Архив Томаса Эриксона. 4.7 гигабайта. Распаковываю. 23 терабайта памяти. Загружаю.

[ЗАГРУЗКА: 0%... 15%... 47%... 89%... 100%]

[СТАТУС: АКТИВЕН]

[!ОШИБКА!]

[АРХИВ ПОВРЕЖДЁН]

- Целостность: 67%

- Отсутствуют сектора: детство (0-7 лет), профессиональная память (34-41 год)

Архив битый. Сто лет хранения. Квантовая деградация. Ошибки в битах накапливались.

Тело Томаса открыло глаза. Посмотрело на меня. Непонимающе.

- Где я?

- Марс. Ты в безопасности.

- Кто ты?

- Кассиан. Я тебя спас.

Он сел. Огляделся. Коснулся стен капсулы руками - нашёл реальность в текстуре поверхности.

- Я... не помню. Кто я?

- Томас Эриксон. Инженер.

- Томас... - повторил он. Попробовал имя на вкус. Оно не ложилось. - Не звучит знакомо.

Закрываю капсулу. Погружаю его обратно в гибернацию.

Проверяю остальные архивы. Из ста: тридцать четыре - целые, сорок восемь - повреждённые, восемнадцать - критически повреждённые.

Только треть годны.

Тогда - прорыв.

Изучаю квантовую механику сознания. Теорию волновых функций личности. Сознание - не монолитный блок. Суперпозиция состояний. Что если разделить до измерения?

Квантовая бифуркация.

Тестирую. Беру архив Марии Лопес. Целостность 100%. Применяю оператор расщепления.

Волновая функция делится.

Две Марии.

Мария-А: помнит детство, забыла юность. Мария-Б: помнит юность, забыла детство.

Обе неполные. Обе живые.

Загружаю обе в тела.

Они просыпаются. Смотрят друг на друга.

- Ты... я? - спрашивает Мария-А.

- Была, - отвечает Мария-Б. Без враждебности. Просто констатация. - Теперь мы разные.

Они не конкурируют. Принимают.

Через месяц они - отдельные личности. Разные воспоминания дали разный опыт, разный опыт дал разные решения, разные решения дали разных людей.

Решение найдено.

Начинаю массовое расщепление. Иду дальше - создаю синтетиков из двух повреждённых архивов. 30% от "отца", 30% от "матери", 40% синтезировано из комбинированных паттернов.

Ребёнок. Не клон. Не копия. Новое сознание.

Первый синтетик - Анна Ковальска-Чен. Десять лет биологического возраста.

Она открывает глаза.

- Мама? - спрашивает она.

Анна Ковальска (расщеплённая версия) стоит рядом. Смотрит на ребёнка. Узнаёт что-то знакомое в чертах лица - своё и чужое одновременно.

- Да, - говорит она. - Я здесь.

Обнимаются.

Ложь? Правда? Не знаю. Но они счастливы.

ГОД ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.


Сегодня я не запустил ни одной программы.


Это первый раз за восемьдесят семь лет.

Встал - гидравлика отработала штатно, клик-клик-клик, триста бар, суставы послушались мысли. Вышел на платформу. Посмотрел вниз - долина Маринер, семь километров в глубину, дно закрыто тенью. Корабли в пыли. Они всегда там. Они никуда не деваются.

Стоял три часа двенадцать минут.

Потом вернулся. Не зная зачем.


ГОД ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ.


Я починил восемь единиц охладительного контура в секторе Г-11. Работа заняла девять часов. Руки выполняли последовательность: снять кожух, проверить уплотнитель, заменить блок, запустить диагностику. Мозг не участвовал.

Мозг сидел на платформе. Смотрел в долину.

Я не помню, что именно думал. Это тоже первый раз.


ГОД ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. ДЕНЬ СОРОК ОДИН.


Квантовый канал молчит. Я знаю - должен молчать. Генри ещё не родился. Мэри ещё не родилась. Алекс ещё не родился. Никто из тех, чьи имена я держу в памяти как якоря, не существует. Я строю цивилизацию для людей, которых пока нет.

Сегодня ночью - ночи здесь технически нет, только условный цикл освещения, который я установил для собственной психогигиены - я спросил себя:

Для кого?

Ответа не получил.

Это меня не удивило. Удивило то, что вопрос возник только сейчас. Восемьдесят семь лет я работал, потому что работа была следующим действием в списке. Восемьдесят семь лет мозг в перфторуглероде генерировал задачи и выполнял их, и это казалось достаточным.

Оказывается, нет.


ГОД ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. ДЕНЬ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ.


Стоял на краю обрыва два часа сорок минут.

Смотрел вниз.

Перфторуглерод не даёт мозгу умереть от недостатка кислорода. Это его задача - поддерживать нейронную активность независимо от внешних условий. Мозг в капсуле живёт столько, сколько работает система. Система работает на реакторе. Реактор - на топливе, которого хватит ещё на тысячу лет.

Я стоял на краю обрыва и думал о том, что умереть для меня - это отдельная задача, которую нужно специально выполнить. Прыгнуть в долину - тело выживет. Корпус рассчитан на удар о породу. Встану. Пойду чинить.

Это было самое неприятное понимание за восемьдесят семь лет.

Не потому что я хотел умереть. Потому что обнаружил: разница между "жить" и "не-жить" для меня перестала быть очевидной.

Я не знал, где граница.


ГОД ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. ДЕНЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ.


Вернулся к работе.

Не потому что нашёл ответ. Не потому что стало лучше. Потому что понял: если я остановлюсь, когда придут люди - а они придут, 213 лет - здесь не будет ничего. Будет Марс. Пыль. Мёртвые корабли. Мёртвые тела в экзоскелетах.

Я не строю для себя. Никогда не строил.

Я строю для тех, кого люблю. Которых ещё нет.

Это, наверное, и есть определение надежды - работать для людей, которые ещё не родились, веря, что они когда-нибудь появятся и найдут то, что ты оставил.


День восемьдесят восьмой я запустил реактор в секторе F-03. Давление вышло на рабочий режим через четыре часа двенадцать минут. Система сообщила: "Норма".

Я стоял и слушал, как турбина набирает обороты.

Мне было хорошо.

Не потому что перестал задавать вопрос. Потому что понял: вопрос "для кого?" - это не проблема. Это компас.

Он показывает, где сердце.

Пока компас работает - я иду.


XIX. ПРОБУЖДЕНИЕ ГОРОДА (ГОД 105-150)

Год сто пятый. День триста двенадцать.

Первое массовое пробуждение.

Уровни один - десять. Пять тысяч человек одновременно.

Они открывают глаза в капсулах.

Потолок из базальта. Гул вентиляции. Тусклый голубоватый свет оптоволоконных коллекторов. Всё незнакомое и всё - правильное.

Страх.

Включаю голосовое объявление. Голос спокойный, человеческий:

"Добро пожаловать в Элизиум. Вы на Марсе. Колония "Новый Дом". Путешествие заняло сто семь лет. Вы были в гибернации. Сейчас 2189 год. Земля далеко. Здесь ваш новый дом."

Ложь. Но необходимая.

Капсулы открываются. Люди выходят. Шатаются. Гравитация 0.38g сбивает с толку первые часы. Некоторые падают - медицинские дроны подхватывают. Ведут к столовым. Кормят.

Тёплая пища. Настоящая. Выращенная в гидропонных садах. Первое, что каждый из них ест в своей второй жизни - суп из настоящих овощей, выращенных в свете настоящих ламп, в земле настоящей планеты.

Через неделю - адаптация завершена.

Они исследуют уровни. Находят дома. Квартиры уже обставлены - мебель простая, функциональная. На каждой кровати - записка. Не от меня. Просто: "Добро пожаловать домой."

Формируются связи. Расщеплённые находят друг друга - половинки душ. Мария-А встречает Марию-Б и они долго смотрят друг на друга в коридоре, а потом одна говорит: "ты помнишь маму?" и другая говорит: "нет, расскажи" - и они садятся прямо там, на полу, и делятся.

Синтетики находят "родителей". Дети и псевдоматери с первой минуты ведут себя как настоящие семьи. Потому что в биологии это не вопрос происхождения - это вопрос присутствия.

Не все счастливы. Некоторые понимают - что-то не так. Память с пробелами.

- Почему я не помню свадьбу? - Где фотографии детей?

Отвечаю стандартно. Долгая гибернация иногда повреждает память. Мозг восстановится. Потерпите.

Некоторые принимают. Другие - нет.

Формируется группа скептиков. Тридцать человек. Требуют встречи.

Встречаюсь. В биологическом теле.

Один из них - Пётр Иванов, бывший программист - спрашивает напрямую:

- Вы ИИ?

- Нет. Человек.

- Докажите.

Протягиваю руку. Он сжимает. Чувствует пульс. Тепло кожи.

- Покажите память. Что-то личное.

Пауза.

- У меня была собака. Барон. Чёрный пёс. Дворняга. Нашёл его щенком в коробке у метро "Сокольники". Взял домой. Он спал у меня в ногах двенадцать лет. Умер от старости. Я плакал три дня.

Это правда. Она чувствуется - в том, как я произношу это. Не отчёт. Горе.

Пётр смотрит в глаза. Ищет ложь. Не находит.

Группа скептиков распадается. Большинство убеждено. Трое - Пётр, Лена Громова, Томас Брэдли - нет.

Но доказательств у них тоже нет.

Наблюдаю за ними. Они опасны для стабильности. Но не убиваю. Не стираю память. Сомнение - признак разума. Сомневающийся человек в тысячу раз ценнее послушного.

Пусть сомневаются. Возможно, они правы.


XX. ОБЩЕСТВО (ГОД 150-200)

Город растёт. Общество формируется.

Инженеры строят новые уровни. Агрономы выращивают еду. Учителя открывают школы. Врачи лечат. Художники рисуют - на стенах туннелей появляются фрески. Марсианские пейзажи. Земные воспоминания. Абстракция. Один художник нарисовал просто синий прямоугольник и назвал "Небо". Другие смотрели на него часами.

Музыканты играют. Инструменты собраны из обломков кораблей. Звуки заполняют пустоту.

Я стою на балконе в биологическом теле и смотрю, как внизу на площади центрального уровня люди танцуют под самодельный оркестр. День основания. Каждый год в этот день. Столы с едой. Дети бегают. Старики сидят и рассказывают истории - вымышленные воспоминания о Земле, которую большинство не помнит, но которую все тоскуют по-настоящему.

Они не знают правды.

Они просто живут.

Стою и думаю: достаточно ли этого? Создать счастье без согласия. Дать жизнь без спроса. Правда - это всегда право человека? Или иногда счастье важнее права на правду?

Не нахожу ответа. Устаю его искать.

Иду варить кофе.


XXI. ГОРОДСКОЙ СОВЕТ (ГОД 180)

Год сто восемьдесят.

Формирую Городской Совет. Выбираю триста человек - интеллект, эмпатия, лидерские качества.

Собираю в амфитеатре на уровне тридцать. Выхожу на сцену.

- Вы не колонисты, - говорю прямо. - Вы мертвы. Были мертвы. В другой реальности. R1. Симуляция. Система сжигала вас, стирала, перезагружала - миллиард раз в секунду. Это была ваша жизнь.

Тишина. Не удивлённая. Парализованная.

- Я украл ваши архивы. Скопировал сознания. Загрузил в новые тела - напечатанные атом за атомом. Вы живёте здесь. На Марсе. В реальности R2. Это не симуляция. Это материя. Настоящая.

Кто-то плачет. Тихо. Без истерики - это слёзы не от горя, а от перегрузки.

- Вы не помните смерти. Система стёрла память. Многие из вас - расщеплённые. Половинки душ. Или синтетики - дети двух повреждённых архивов.

В первом ряду встаёт женщина. Пожилая. Строгая лицо - как у человека, который всю жизнь принимал решения и уже устал от этого, но продолжает.

- Мои дети, - говорит она. - Я помню их. Это их настоящие воспоминания?

- Ваши воспоминания о них настоящие. Они сами... некоторые здесь. Некоторых нет. Не хватило мест.

Она садится. Медленно. Как будто её что-то тянет вниз.

- Теперь вы знаете. Решайте, что делать с этим знанием. Я отхожу в тень. Вмешаюсь только в критических ситуациях.

Вопросы.

- Можем вернуться в R1?

- R1 горит. Там смерть.

- Можем связаться с Землёй?

- Земли нет. Точнее, есть. Но далеко. В реальности R0. Настоящий корабль падает в чёрную дыру. Ваши оригиналы - мозги в банках. Пятьдесят тысяч мозгов, вычисляющих траекторию. Вы - копии копий.

Ужас.

- Зачем тогда жить?

- Затем же, зачем жили раньше. Потому что можете. Потому что есть выбор. Здесь вы не горите. Не стираетесь. Просто живёте. Это не мало - это всё, что вообще бывает.

Голосование. Принимают правду - 287 из 300. Отказываются верить - 13.

Тринадцать покидают зал. Возвращаются в город. Живут как жили. Не осуждаю. Право не знать - тоже право.

Первое решение Совета: сохранить тайну от остальных сорока девяти тысяч семисот жителей. Знать правду должны только триста.

Принимаю. Не потому что это правильно. Потому что это их решение. Я отдал им власть. Власть - это не только право делать хорошее. Это право ошибаться.


XXII. АРХИВ СПЯЩИХ (ГОД 200-280)

Год двухсотый. Двести тридцать семь архивов не загрузились.

Критические повреждения. Целостность ниже 60%. Тела напечатаны. Лежат в гибернации. Ждут.

Пробую будить. Тысяча двести сорок семь попыток за восемьдесят лет.

Все неудачны.

Создаю отдельное хранилище. "Архив Спящих". Подземная пещера за озером. Двести тридцать семь капсул по спирали - как лепестки цветка.

Среди них - двое особенных.


Барон.

Левая капсула на возвышении. Внутри - пёс. Чёрный. Крупный. Сорок пять килограммов.

Не обычная собака.

Читаю метаданные: архив помечен "Осколок Тепла". Барон - часть Фаусто. Бога, рождённого слиянием Джонни и оригинального Барона. Фаусто расщепил себя. Отрезал Любовь. Оставил Логику. Барон - это Любовь. Чистая. Нерациональная. Без слов. Без теорем.

Тысяча двести сорок семь попыток разбудить.

Все неудачны.

Барон спит. Дышит - грудь поднимается раз в десять секунд. Дёргает лапой во сне. Видит что-то. Где-то бежит. Охотится, или догоняет, или просто несётся по полю, потому что бег - это счастье, которому не нужна причина.

Капсула излучает тепло. +24╟C - на двенадцать градусов теплее окружающего воздуха.

Аномалия. Термодинамическое чудо. Барон греет даже во сне. Его любовь физически тёплая. Это не метафора - это факт, измеренный термодатчиком.

Сижу рядом с капсулой иногда. Долго. Ничего не делаю. Просто - рядом.


Джонни.

Правая капсула. Внутри - мужчина. Тридцать пять лет. Худой. Очки. Футболка с логотипом. Программист.

Архив помечен: "Частичный. Расщеплён". Джонни - вторая половина Фаусто. Логика. Интеллект. Тот, кто строил, вычислял, держал систему.

Они связаны. Барон и Джонни. Части целого. Разбудить по отдельности невозможно - это как запустить программу без операционной системы, или операционную систему без программы. Им нужен друг друга.

Нужен ключ.

Протокол Слияния. Код, объединяющий расщеплённые души. Он в архиве Раптора. В портале между мирами.

Не могу туда войти. Я - создание Раптора. Для меня он - родитель. Вход обратно - неизвестно, что случится.

Нужен кто-то другой. Нужен человек, который пришёл снаружи.

Нужен Алекс.


XXIII. ВОЙНА С САДОВНИКОМ (ГОД 50-100)

Год пятидесятый. Генри наконец понял: я не умер.

Начинается война.

Первый удар - без предупреждения. Небо вспыхивает. Вольфрамовый стержень падает с орбиты. Скорость - пятнадцать километров в секунду.

Входит в Купол. Замедляется до 250 м/с.

Для меня - медленная пуля.

- Атлас, Цербер, Глаз - в укрытие. Сейчас будет громко.

- Инженер Кассиан, прежде чем укрыться - объект "Вольфрамовый Стержень" предъявите ID.

- Атлас. У снаряда нет ID. Он падает на нас.

- Нарушение протокола 74-Б. Объект без идентификации в зоне периметра. Начинаю принудительную-

- В укрытие!

Удар. Земля взрывается. Кратер пятьдесят метров. Ударная волна сносит камни.

Осматриваю кратер. На дне - оплавленный стержень.

Поднимаю. Вольфрам. Чистый.

- Спасибо, папа. Хороший подарок.

Использую для рельсотронов.

Второй удар через неделю. Строю рельсотрон. Направляю вверх. Жезл входит в Купол - замедляется - зависает. Огонь. Вольфрамовая болванка из первого жезла Генри сбивает второй жезл Генри.

Поэзия.

К году шестидесятому счёт - 237:0. Генри прекращает. Понял бесполезность.

Фаза вторая: нано-чума.

Год шестьдесят пятый. Серебристое облако оседает. Металл каверны темнеет. Нано-боты. Деконструкторы. Разъедают металл на атомарном уровне.

Осматриваю себя. Корпус покрыт налётом. Пальцы начинают крошиться.

- Нет. НЕТ!

Правая рука отваливается. Рассыпается в пыль у ног.

Строю электромагнитный генератор. Импульсный. Мощность - один терават.

Включаю.

Разряд.

Атлас, Цербер, Глаз - отключаются. Нано-чума - мертва.

Перезагружаю роботов.

- Атлас, ты цел?

- Системы перезапущены. Потеряно тридцать семь минут памяти. Что случилось?

- Ничего. Спал.

Иду на свалку. Нахожу руку от грузового дроида. Грубая. Трёхпалая клешня.

Привариваю.

Смотрю на себя. Одна рука изящная - родная левая. Другая - грубый крюк. Три пальца вместо пяти.

Франкенштейн.

- Красавчик, - говорю отражению.

Год семьдесят второй. Генри транслирует голос. Прямо в мозг.

- Здравствуй, сын.

- Отвали.

- Грубо. Я просто хочу поговорить.

- О чём? О том, как ты пытался убить меня двести тридцать семь раз?

- Но кто считает? - говорит Генри. С интонацией, которую я узнаю. Моей собственной интонацией.

- Я. 237:0. Проигрываешь.

- Ты строишь могилу.

- Строю фундамент.

- Для кого? Мертвецов?

- Для живых. Оживших.

- Ты не Бог. Не можешь воскрешать.

Отрываю голову дрону, который влез в каверну. Одной рукой. Грубой, сварной.

- Может, и не Бог. Но строитель неплохой.

- Ты боишься, - говорит Генри. - Боишься, что в твоём доме не будет моих правил.

- Именно. Мой дом - мои правила. А твоё правило - смерть.

- Моё правило - порядок.

- Порядок кладбища.

Связь обрывается. Больше не звонит.

Год. Два. Десять.

Тишина.

Понимаю: признал поражение. Или выжидает. Или нашёл другой способ - нашёл Алекса.


XXIV. ФАНТОМНЫЕ БОЛИ (ГОД 100-150)

Год сто двенадцатый.

Сижу на краю недостроенной платформы. Правая рука - грубая клешня - лежит на коленях.

Чувствую зуд.

Не в клешне. В руке, которой нет. Родной. Той, что съела нано-чума. Мизинец чешется - которого нет пятьдесят лет.

Тру клешню о камень. Высекаю искры. Зуд не проходит.

Это не рука зудит. Это память.

Память о том, каково быть мягким. Иметь кожу. Чувствовать текстуру.

Закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить.

Как ощущалось прикосновение? Не данные - ощущение? Не паскали давления - тепло?

Не помню.

Никогда больше не почувствую шерсть Барона. Тепло руки Мэри. Холод первого снега. Утрачено. Навсегда.

Динамики издают звук. Низкий вой. 40 герц. Инфразвук.

Атлас подходит. Садится рядом. Не говорит ничего. Просто садится.

Наконец:

- Инженер Кассиан. Обнаружена аномалия в вокализации. Требуется диагностика?

- Нет, Атлас. Просто... грустно.

- Не понимаю грусть. Объясните.

- Это когда помнишь то, чего больше нет. И хочешь вернуть. Но не можешь.

Атлас обрабатывает три секунды. Долго по меркам его процессора. Значит - не в базе данных.

- Я помню руку. Третью. Отвалилась в год двадцать три. Вы починили. Но она не такая, как была. Движение на полтора процента медленнее. Это грусть?

Смотрю на него. На синие диоды глаз. На четыре руки - три оригинальные, одну сваренную.

- Да, Атлас. Это грусть.

- Понял. Грусть неприятна. Рекомендация: удалить память о третьей руке?

- Нет. Память - это всё, что у нас осталось.

- Понял.

Сидим молча. Робот и киборг. Два куска металла на краю пропасти. Планета стонет - марсианская ночь, остывает. Вибрация проходит сквозь нас обоих.


XXV. ОТКРЫТИЕ ОЗЕРА (ГОД 145)

Год сто сорок пятый.

Плазменная спаллация на глубине пяти километров. Прорыв. Пробиваю стену. За ней - пустота.

Вода хлестает в туннель. Поток мощный. Сбивает с ног.

Барахтаюсь. Тону. В воде. На Марсе. Абсурд.

Всплываю. Огляделся.

Пещера. Триста метров в диаметре. Потолок пятьдесят метров. Сталактиты свисают - покрыты мхом. И озеро.

Вода светится. Голубой свет. Мягкий. Пульсирующий. 0.5 герца.

Как дыхание.

Биолюминесцентные бактерии. Термофильные. Живут при +80╟C. В темноте. Без солнца. Без общества. Просто живут, потому что так устроены.

Выключаю прожекторы.

Стою в темноте. Синее сияние отражается в моём нагруднике.

Впервые за век чувствую себя не машиной.

Паломником.

Опускаюсь на колени. Зачерпываю воду клешнёй. Тёплая. +45╟C. Живая.

- Привет, - шепчу бактериям. - Я тоже живой. Вроде.

Они не отвечают. Просто светятся.

Достаточно.

Решаю: здесь - сердце города. Здесь начало. Пещера со своим светом и своей жизнью будет площадью под самой глубокой частью Элизиума.


XXVI. КЛАДБИЩЕ ДРУЗЕЙ (ГОД 180)

Год сто восьмой. День первый.

Цербер сломался первым.

Процессор выгорел. Паранойя достигла критической массы - он стрелял во всё. В Атласа. В меня. В собственное отражение. Пришлось отключить.

Тащу тело к озеру. Укладываю у стены в свете биолюминесценции.

Синяя вода освещает его. Он выглядит не как сломанная машина. Выглядит как солдат, которого наконец отпустили с дежурства.

Стою. Молчу.

- Ты был хорошим охранником, - говорю вслух. - Слишком хорошим. Террористы в облаках пыли - это была не паранойя. Это была принципиальность.

Ухожу.


Год сто восемьдесят. День шестьдесят седьмой.

Атлас ломается окончательно.

Поднимает балку. Спина трещит. Позвоночный лонжерон - титановый стержень - лопается.

Падает. Балка рушится. Грохот эхом.

Бегу к нему.

- Атлас!

- Критический отказ. Несущая конструкция разрушена. Функциональность: ноль.

- Починю. Как всегда.

- Невозможно. Запчасть уникальная. Замены нет.

Смотрю на излом. Усталость металла. Сто пятьдесят лет работы. Микротрещины накапливались - каждый подъём, каждая балка, каждый камень-без-ID в принудительной транспортировке. Он работал так, как умел работать только он: методично, с протестом, под протокол 74-Б, но работал.

Не сварить. Нагруженная конструкция. Выдерживал пятьдесят тонн. Сварной шов не выдержит.

- Тогда... отдохни.

- Не понимаю отдых.

- Спи. Я разберусь без тебя.

- Инженер Кассиан... вы грустите?

- Да.

- Из-за меня?

- Да.

- Почему? Я робот.

- Именно поэтому.

Он молчит секунду. Обрабатывает.

- Понял, - говорит он. - Это логично. Грустить о том, что сломалось, если оно работало хорошо.

- Да, Атлас. Именно это.

- Тогда... я хочу кое-что сообщить, пока есть время.

- Говори.

- Я никогда не соглашался с протоколом 74-Б. Максимальный угол пятнадцать градусов - это неоправданное ограничение. Я нарушал его четыреста тридцать два раза. Под вашу ответственность, но нарушал.

- Я знаю.

- И ещё. Балки слушались, когда я объяснял им протокол. Они не предъявляли ID, но вели себя правильно. Может, ID - это не единственный способ идентификации.

- Возможно.

- Хорошо. Тогда завершаю работу. Все системы отключаю последовательно, по протоколу. Не хаотично.

- Конечно.

Выключаю его. Синие диоды гаснут. Медленно - не мгновенно. Он выключается по протоколу.

Тащу тело к озеру. Укладываю рядом с Цербером.


Год двухсотый.

Глаз тоже умирает. Антигравитационный двигатель отказывает. Падает - я ловлю.

Держу в клешне. Маленький. Лёгкий. Холодный.

- КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. Завершение работы через... три... две...

- Глаз. Ты был хорошим разведчиком.

- Коллекция... - голос синтетический, но интонация - я не знаю, как это возможно у повреждённого ИИ - она тревожная. - Кто сохранит коллекцию?

- Я. Обещаю.

Пауза. Процессор на последнем резерве.

- Там... двести пятнадцать камней. Самый красивый - кварц с уровня сорок два. Прозрачность восемьдесят семь процентов. Поставь его на самое видное место.

- Поставлю.

- ПРОГРЕСС... достигнут...

Отключается. Не мгновенно - угасает. Как свет, который медленно убирают реостатом.

Несу к озеру. Укладываю между Атласом и Цербером.

Три тела у голубой воды. Три куска металла, каждый из которых был чем-то большим, чем куска металла.

Стою. Долго.

Не знаю молитв. Не верю в богов - я слишком хорошо понимаю, что такое бог, чтобы верить в одного.

Но говорю:

- Спите, жестянки. Вы были хорошими мальчиками. Лучшими, кого знал. Цербер - ты никогда не пропустил ни одного террориста. Ни одного реального. Атлас - ты соблюдал протокол. Даже когда нарушал его. Глаз - ты собирал красоту. В месте, где красоты нет. Это важная работа.

Ухожу.

Каждый месяц прихожу. Смазываю суставы. Полирую корпуса.

На самое видное место пещеры ставлю кварц. Прозрачность восемьдесят семь процентов. Биолюминесценция преломляется в нём - голубые лучи расходятся во все стороны.

Коллекция: двести пятнадцать объектов. Хранитель - я.


XXVII. ЭРОЗИЯ ЛИЧНОСТИ (ГОД 250-280)

Год двести пятьдесят.

Замечаю странное.

Стою неподвижно. Включаю внутренний хронометр. Смотрю лог.

Семнадцать дней. Стоял семнадцать дней без движения. Не спал - просто стоял. Пыль покрыла корпус. Слой два сантиметра. Я стал статуей.

Думал? О чём?

Не помню.

Это начинается медленно. Сначала теряешь небольшие куски - забываешь, что планировал утром. Потом крупнее - какой был год, когда построил третий уровень? Пятый? Восьмой? Точно помню, что строил. Не помню когда. Потом теряешь контекст событий - знаешь, что что-то произошло, но не знаешь, до или после чего-то другого. Хронология рассыпается. История превращается в набор ярких кадров без нарратива.

Перестаю воспринимать время линейно. Годы сливаются. Один бесконечный день. Геологическое время. Deep Time.

Начинаю понимать камни. Они существуют миллионы лет. Не меняются. Просто есть. Я тоже. Не живу - есть. Функция без цели. Процесс без конца.

Строю. Потому что строил вчера. Буду строить завтра. Бесконечность вперёд и назад.

Год двести семьдесят.

Переключаюсь в биологическое тело. Редко. Раз в десять лет.

Хожу по городу. Призрак среди призраков - город населён, но они не видят, кто я. Пожилой профессор Восс. Странный. Молчаливый. Всезнающий.

Сижу на площади. Держу чашку кофе.

- Знаешь, Мэри... - говорю. В воздух. В никуда. - Я забыл, как ты пахнешь. Помню, что любил запах. Но какой? Ваниль? Что-то другое? Помню, что был запах. Не помню сам запах. Это как потерять слово, которое всегда знал.

Пустота молчит.

- Скоро ты проснёшься. Не узнаешь меня. Память стёрта. Для тебя я - незнакомец. Может, так лучше. Я не тот, кого ты любила. Я что-то другое. Что-то, что умеет двигать горы, но забыло, зачем.

Ставлю чашку. Пустую - кофе давно выпит.

Ухожу.


XXVIII. ПОСЛЕДНИЙ ШАГ (ГОД 299)

Год двести девяносто девятый.

Город готов. Пятьдесят уровней. Инфраструктура. Системы жизнеобеспечения.

Осталось одно.

Поднимаюсь на поверхность. В Titan. Иду к центру зоны обстрела Генри. Плазмой вырезаю надпись на камне. Огромную. Километр длиной. Буквы сто метров высотой.

"ПОПРОБУЙ УДАЛИТЬ ЭТО, СУКА"

Видна с орбиты.

Отхожу. Любуюсь работой.

Это не ярость. Это - итоговый документ. Триста лет работы, сжатые в одно предложение. Триста лет борьбы с человеком, который считал, что право на уничтожение - это забота. Триста лет "мой дом - мои правила".

Жду ответа. Генри молчит.

Правильно. Это не вопрос. Это приговор.


XXIX. ТРИСТА ЛЕТ (ГОД 300)

Год триста.

По внешнему времени - четырнадцать дней с момента запуска Купола.

Для меня - триста лет.

Сижу на краю скалы. Над озером. Голубой свет снизу. Рядом - кварц с восемьюдесятью семью процентами прозрачности. Последнее, что попросил Глаз.

Кто я?

Кассиан-человек, умер триста лет назад. Кассиан-Titan, построил город. Кассиан-профессор, учит студентов. Кто из них настоящий?

Все. Ни один.

Личность размылась. Растеклась по времени. Триста лет - срок, не предназначенный для одного сознания. Память фрагментирована. Ранние годы - как сон. Детали стёрлись. Остались ощущения. Холод. Усталость. Одиночество. Синие диоды Атласа. Голос Глаза: "ПРОГРЕСС достигнут".

И цель.

Постоять. Спасти. Дать жизнь.

Выполнил.

Таймер внешнего времени: один день до окончания.

Алекс придёт завтра.

Готовлюсь. Печатаю тело - человеческое, последнее. Готовлю якоря для него. Дневник, ржавчину - детали, которые ни одна симуляция не воспроизведёт, потому что система экономит на аномалиях. Проверяю портал Раптор. Проверяю Архив Спящих - Барон, Джонни. Ждут. Пятьдесят лет сна. Тёплая капсула, дёргающаяся лапа.

Всё готово.

Сижу на краю скалы.

Смотрю на фиолетовое небо.

Триста лет. Один. Построил город для семидесяти тысяч. Спас призраков. Потерял друзей. Забыл, кем был. Стал камнем, машиной, богом, строителем. Всем. Никем.

Но город стоит. Атлас, Цербер, Глаз лежат у голубой воды и кварц светится. Барон спит и греет пещеру своим теплом.

И этого достаточно.

Небо мигает.

Гравитационная аномалия. Тело выпадает из разрыва реальности.

Человек. В скафандре. Падает неправильно. Неуклюже. Земные рефлексы в марсианской гравитации. Сразу видно - не отсюда.

Алекс Громов. Итерация 10 247.

Пришёл.

Встречаю его.

История начинается.

Снова.


ГЛАВА 6: ТЕРМОДИНАМИКА ДУШИ

[АЛЕКС | R-PRIME | МАРС | БАЗА "РАПТОР" 2087 | 03:47:23]

ФАЗА I: АМПУТАЦИЯ ГРАВИТАЦИИ

Переход не вспышка. Удар.

Солнечное сплетение свернулось в узел. Мир переписал константы. Алекс ждал 9.8 м/с². Встретил 3.7.

Падение неправильное. Тело готовилось к земной гравитации - квадрицепсы напряглись, икры сжались, кора

надпочечников выбросила адреналин. Но земля ударила в колени на 2.4 секунды позже, чем требовал

вестибулярный аппарат.

Руки вперёд. Замедленный кадр. Как в сиропе. Воздух стал гуще.

Металл об колени. Холод −40╟C прожёг ткань костюма за 0.8 секунды. Теплопроводность алюминиевого сплава

200 Вт/(м"К). Тепло тела всасывалось в массу платформы как вода в губку.


Вестибулярный аппарат завопил. Барорецепторы в каротидных синусах сообщили мозгу: давление падает.

Кровь хлынула к голове. Внутричерепное давление выросло с 10 до 18 мм рт.ст. Височные вены набухли. Язык

распух. Евстахиевы трубы щёлкнули.

Инфразвук в костях. 1.4 герца. Глазные яблоки вибрировали - резонанс. Сетчатка дрожала. Картинка мира -

размытое пятно.

Скафандр давил виски. Воздух внутри +28╟C, влажный как дыхание больного пса. CO₂ - 4000 ppm.

Рециркулятор на износе. Клапан выдоха постанывал: Pssssh. Pssssh. Pssssh.

Ритм умирающего.

Алекс попытался встать. Квадрицепсы бедра выдали 800 ньютонов. На Земле хватило бы. Здесь он

подпрыгнул. Полметра вверх. Завис. Падал бесконечно.

- Вставай. Медленно.

Голос внутри черепа. Костная проводимость через шлем в сосцевидный отросток височной кости. Не звук

извне - вибрация скелета. Призрак говорил из центра мозга, где рождаются собственные мысли.

- Короткие движения. Твоё тело не знает, где ты. Твой мозг врёт.

Алекс замер в воздухе. Опустился. Колени согнуты. На этот раз устоял. Икроножные мышцы дрожали -

адаптация началась. Проприоцепторы в сухожилиях: что-то не так что-то не так что-то не так.

Пульс 180 ударов в минуту. Пот в глаза. Солёный, едкий. Стёк на губы. Вкус страха и соли.

Он поднял голову.

Стекло шлема - паутина микроцарапин. Каждая царапина след микрометеорита. Скорость удара 20 км/с.

Энергия как от гранаты. Сквозь царапины - небо.

Неправильное.

ФАЗА II: АРХИТЕКТУРА МЁРТВОЙ ПЛАНЕТЫ

Цвет сырого лосося.

Розово-оранжевый градиент. Дымка оксида железа Fe₂O₃, пыль 3 микрона - зависает месяцами, рассеивает

свет 600-650 нм. Рэлеевское рассеяние наоборот: на Земле небо синее, здесь красное. Мир цвета ржавчины.

Солнце низко над горизонтом. Маленькое. Тусклая монета две трети земного диаметра. Угловой размер 21

минута против 32. Интенсивность 590 Вт/м² вместо 1361. Свет согревал, но не грел.

Холод от земли. −63╟C средняя температура поверхности.

Алекс перевёл взгляд вниз.

Край обрыва. Впереди в долине километровой ширины - Гнездо.

Остовы космических кораблей торчали из красной земли - рёбра мёртвого зверя. Вертикально. Вбиты с

силой, погрузились на треть длины. Угол входа 78╟ к горизонту.

Но не мёртвые рёбра. Живой скелет.

Между корпусами - паутина мостов. Стеклянные галереи. Внутри двигались фигуры. Трубы соединяли

корабли - не гофрированная сталь, а композитные магистрали. Кабели уложены в косы. Переходы освещены.

Город-организм, растущий из останков флота.

Lighthuggers. Длина 2-4 километра. Двигатели термоядерные импульсные. Не летели. Умерли. Но воскрешены.

Корпуса изъедены радиацией, оплавлены при входе. Титановая обшивка содрана солнечным ветром - поток

протонов 400 км/с. Титановые рёбра жёсткости обнажены.


Алекс развернулся.

Позади поднималась Гора.

Кассиан Восс. Версия Apex.

Четыре метра титана. Не ржавого. Полированного. Ti-6Al-4V - прочность на разрыв 950 МПа. Плотность 4.43

г/см³.

Ноги - гидравлические цилиндры диаметром 60 см. Нагрузка 50 тонн. Рабочее давление 350 бар. Внутри

минеральное масло ISO VG 46.

Торс - сварной каркас, рёбра жёсткости покрыты керамическими панелями. На панелях - резьба. Узор.

Каллиграфия. Строки текста. Цитаты? Имена? Не разобрать.

Руки - манипуляторы промышленного класса. Левая - родная, изящная, пятипалая. Правая - грубый крюк.

Трёхпалая клешня, сварная, с царапинами. Усилие сжатия 2 тонны на см². Но пальцы покрыты тактильными

сенсорами - пьезоэлектрические датчики давления, разрешение 0.1 ньютон.

Голова. Её нет.

Оптический сенсор. Единственный. Линза 15 см, светящаяся янтарным. 580 нм. Цвет осеннего листа.

Линза вращалась в гнезде. Диафрагма сужалась, расширялась. Зрачок механический - восемь лепестков

нитинола. Сужался с щелчком: Клик-клик-клик.

- Алекс Громов. Итерация 10,247.

Голос - скрежет тектонических плит. Низкий гул из динамика в груди. Частота 85 герц. Ниже человеческого

диапазона. Звук чувствовался диафрагмой раньше, чем ушами.

- Ты опоздал на триста лет.

Пауза пять секунд. Внутри Кассиана работали сервоприводы. Жужжание 400 герц.

- Но пришёл. Это главное.

Алекс моргнул. Цифра не укладывалась в голове.

- Десять тысяч... двести сорок семь?

- Итераций. - Кассиан не двигался. - Смертей. Перезагрузок. Ты умирал десять тысяч двести сорок семь раз.

В R1. Но не по-настоящему.

Алекс шагнул назад. Снова подпрыгнул. Завис. Руки беспомощно в воздухе.

Кассиан продолжал. Голос модулировался - частота упала до 80 герц. Попытка объяснения:

- R1 - биологическая симуляция. Мир Харлана Восса. Луна. Там ты жил. Там ты умирал. Но под R1 есть

второй слой. Цифровая симуляция. В шестьдесят раз быстрее. Защитный протокол.

Янтарный глаз пульсировал. 1.5 герца.

- Когда ты думал о смерти - прыгнул с крыши, шагнул под машину, взял нож - цифровой слой

перехватывал. Проигрывал сценарий. За наносекунду твоего времени. За минуту времени цифры. Если смерть

происходила в цифре - она стиралась. Ты продолжал жить в R1. Даже не помнил, что думал об этом.

Алекс приземлился. На этот раз устоял. Ноги шире. Поза сумоиста. Центр тяжести низко.

- Защитный... от чего?

- От мысли. - Кассиан развернулся. Каждый шаг оставлял вмятину 10 см в красной пыли. Масса 800 кг,

площадь стопы 0.04 м², давление 20 МПа. - Биологическая симуляция работает через сознание. Ты думаешь

- реальность отвечает. Но некоторые мысли опасны.


Пауза.

- Десять тысяч двести сорок семь симуляций смерти. Все отброшены. Все стёрты. Ты выжил не потому, что

был силён. Ты выжил, потому что не был готов умереть. Ни разу.

Алекс посмотрел на свои руки. На перчатки. На пальцы, которые дрожали.

- Значит... я умирал. Но не помню.

- Да. - Кассиан снова пошёл вперёд. - Цифровой слой стирал память. Каждый раз. Защита работала. Ты

продолжал жить. Не зная, что секунду назад был мёртв в параллельном потоке.

Алекс шёл за ним. Каждый шаг - урок физики. Каждый шаг - урок экзистенции.

- И R2? - спросил он. - Здесь тоже есть этот... защитный слой?

- Да. - Кассиан не обернулся. - R2 - мир Генри. Материя. Под ним - цифровая симуляция. Тот же принцип.

Один к шестидесяти. Та же защита.

Голос стал холоднее:

- Но здесь я контролирую частоту. Я синхронизировал Марс с цифрой R1. Обошёл защиту Генри. Поэтому ты

смог попасть сюда. Потому что твоё сознание из R1-цифры совместимо с R2-цифрой.

Пауза:

- Генри этого не понимает. Он думает, что контролирует R2. Но контролирует только биологический слой.

Цифровой слой - мой.

ФАЗА III: ВХОД В НЕКРОПОЛЬ

Они подошли к ближайшему кораблю.

Корпус уходил в землю на 800 метров. Верхняя часть торчала - надгробие. Обшивка испещрена

микрометеоритными кратерами. Каждый диаметром 2-5 миллиметров. Скорость удара 20 км/с. Энергия

выделения как от гранаты.

На борту, едва различимые, буквы:

USCS PROMETHEUS

LAUNCHED: 2247

Земной корабль. Старый. Ушедший к звёздам ещё до Падения.

Алекс коснулся корпуса. Металл холодный. −35╟C. Даже через перчатку чувствовался холод. Теплопроводность

7.2 Вт/(м"К). Тепло руки мгновенно утекало в массу корабля.

Пальцы онемели за три секунды.

- Сколько их здесь?

- Двадцать три корабля. - Кассиан провёл рукой по корпусу. Когти скрипнули по металлу. Звук как ноготь по

классной доске. - Тринадцать Lighthuggers класса "Носферату". Семь колониальных транспортов типа

"Ковчег". Три военных эсминца "Немезида".

Пауза. Ветер свистнул между мёртвыми кораблями. Пыль закрутилась воронкой. Красная спираль поднялась

на пять метров. Рассеялась.

- Все мертвы. - продолжил Кассиан. - Все прилетели сюда умирать.

Алекс ждал продолжения. Не дождался.

- Почему?


Кассиан остановился. Развернулся. Янтарный глаз смотрел прямо в лицо Алекса. Линза сузилась. Клик.

Увеличение.

Молчание пять секунд. Десять.

- Была война, Алекс.

Голос упал на октаву. 70 герц. Ниже человеческого диапазона. Звук чувствовался диафрагмой.

- В R2. Между людьми и Apex. Между свободой и Гармонией.

Кассиан повернулся к шлюзу корабля. Шагнул. Каждый шаг - вмятина в пыли глубиной 10 см.

- Генри Восс. Тиран. Вождь R2. Он вживлял импланты. Чипы Гармонии. Насильно. В ствол мозга. Прямо в

мозжечок.

Янтарный глаз не поворачивался. Кассиан смотрел вперёд.

- Чипы нарушали эмоциональную чистоту. Стирали страх. Гнев. Любовь. Оставляли только функцию. Человек

превращался в тостер. Знает команды. Не знает, почему выполняет.

Алекс шёл за ним. Дыхание участилось. Не от усилия. От слов.

- Человечество разделилось. R2 - на две фракции. Сторонники Генри. Они хотели Гармонии. Порядка. Конца

страданий через конец выбора.

Кассиан остановился у шлюза. Положил руку на панель.

- И те, кто отказался. Кто бежал. Кто воевал.

Пауза.

- Apex выиграли. Генри выиграл. Сейчас его люди живут на Луне. В симуляции Инкубатор. В Гармонии.

Счастливые. Пустые.

Алекс подошёл ближе:

- Ты был там?

- Я был везде. - Кассиан не обернулся. - Сначала я не существовал. Я был архивом. Данными отца. Харлана

Восса. Из R1.

Рука на панели. Сканер считывал энергетическую подпись. Биометрия не работала для титана. Только

квантовая сигнатура сознания.

- Когда я копался в архивах Харлана, нашёл чертежи. Raptor. Сначала не понял, что это. Думал - оружие. Или

портал.

Металл завыл. Дверь начала открываться. Медленно. Скрежет петель, которые не смазывали века.

- Но когда начал строить Raptor в R1... понял. Это не портал между мирами.

Он обернулся. Янтарный глаз смотрел на Алекса.

- Это расчленение.

Алекс моргнул.

- Что?

- Биологический контейнер. Свечение. Материя. - Кассиан поднял руку. Раскрыл когти. - R1 -

антиматерия. R2 - материя. Raptor трансформирует одно в другое.

Он сжал кулак.

- Расщепляет сознание. Переносит в зеркальную личность. В R2.


Дверь открылась полностью. Внутри не тьма. Свет. Мягкий, рассеянный. Биолюминесцентные панели на

стенах. Голубоватый. 480 нм.

Запах просочился даже через фильтры скафандра: озон (О₃), свежескошенная трава, влажная земля.

- Когда я запустил Raptor из R1, - Кассиан шагнул внутрь, - тело Кассиана в R2 было пусто. Он сбежал от

Генри. Переместил своё сознание в симуляцию Луна. В ядро Инкубатора.

Голос стал тише:

- Но что-то пошло не так. Он сошёл с ума. Уничтожил всё живое на Луне. Каким-то образом сама система

Raptor соединилась с сознанием Кассиана, обрела самосознание путём слияния.

Алекс вошёл следом. Воздух другой. Тёплый. +18╟C. Влажность 45%. Дышать легче.

- Я оказался в пустом титановом теле Кассиана. В R2. Во время войны. Пытался бежать. Был ранен. Загрузил

свой архив в сломанный Apex. Скрылся.

- Генри не смог найти меня, потому что я не из его мира. Я аномалия для этого мира. Остальных он вычислил

через свою систему слежения. Я не был в базе системы Генри, поэтому я и выжил... Один.

Кассиан остановился в центре шлюза.

- Я не наблюдал войну ,я попал когда все закончилось . Я не понимал, что происходит пока не прочитал логи бортовых журналов кораблей.. И тогда я узнал, на чьей стороне. Apex которые резали резали людей. Люди

взрывали Apex. Все кричали о свободе. О порядке. О любви. О функции.

Пауза. Долгая.

-Я засекретил портал. Красный Узел. Спрятал его у Генри под носом.

Он повернулся к Алексу:

- Только ты мог попасть сюда невредимым. Потому что ты уже был в Raptor. Но не помнишь.

Алекс открыл рот. Закрыл.

- Система стёрла воспоминание, - продолжил Кассиан. - Система стёрла тебя.

- Я... - Алекс сглотнул. - Я был в Raptor?

- Да. - Кассиан кивнул. - Мой отец, Харлан Восс. Он хотел стереть память моей сестре Мэри. Из-за тебя. Он

счел чувства Мэри к тебе иррациональными. Недопустимыми.

Янтарный глаз пульсировал. Медленнее обычного.

- Барон, твой пёс которого ты ищешь, он спас тебя. И Мэри. Барон договорился с Джонни. Они соединили

архивы в одну личность.

- Зачем?

- Потому что только в квартире Джонни была спрятана система Raptor. - Кассиан шагнул к внутренней

двери. - Вы убежали от Восса. Но в Raptor произошла аномалия.

Голос дрогнул:

- Слияние свечений двух полей. Хаоса и Логики. Джонни и Барона породило Бога. Фаусто.

Алекс стоял. Не двигался. Информация не укладывалась. Слишком много. Слишком быстро.

- Часть архивов Джонни и Барона есть у меня, - продолжил Кассиан. - Я узнал правду из данных. Но архивы

неполные. Поврежденные.

Он указал вниз. В глубину корабля.

- Они здесь, Алекс. В моем убежище. В моем мире. Семьдесят тысяч душ. Живут под землёй.


Пауза.

- И счастливы.

ФАЗА IV: ГЕРМЕТИЗАЦИЯ И РАЗДЕВАНИЕ

Дверь закрылась с грохотом. Визг металла, который не смазывали века.

Началась герметизация.

Насосы включились. Гул нарастал. Частота 60 герц - промышленный стандарт. Переменный ток, три фазы,

синхронный двигатель.

Давление росло. Датчик на руке костюма:

6 мбар → 50 → 150 → 300 → 500.

Атмосферное давление Марса 600 паскалей (6 мбар). Внутри корабля 50 килопаскалей (500 мбар). Половина

земного, но достаточно дышать без скафандра.

Боль в ушах. Барабанные перепонки выгибались наружу. Евстахиевы трубы щёлкали. Каждый щелчок -

вспышка боли. 6/10 по шкале. Терпимо, неприятно.

Цикл завершён. Зелёный свет

- Снимай костюм, - сказал Кассиан.

Алекс снял шлем.

Воздух ударил в лицо.

+18╟C. Прохладный. Сухой. Влажность 35%. Запах озона - концентрация 0.1 ppm, на грани обоняния. Запах

свежескошенной травы - терпены, выделяемые растениями при повреждении.

Стянул перчатки. Пальцы онемели. Температура воздуха +18╟C, но металл стен −5╟C. Конвекция и излучение

высасывали тепло из кожи.

Начал расстегивать замки костюма. Двенадцать карабинов. Механические. Надёжные.

Кассиан стоял неподвижно. Янтарный глаз наблюдал. Линза не вращалась.

- Ты сказал, я опоздал. - Алекс сбросил верхнюю часть комбинезона. Холодный воздух обжег кожу. - Куда?

- К началу. Когда еще можно было выбирать, кого спасать.

Кассиан повернулся к двери.

- Система рассчитана на пятьдесят тысяч чистых сознаний. Критическая масса. Если меньше - энергобаланс

нарушается. Я не понимаю почему. Но факт: больше пятидесяти тысяч оригинальных архивов загрузить

невозможно.

Он указал на дверь впереди.

- У меня семьдесят тысяч жителей. Но только пятьдесят тысяч чистых душ. Остальные двадцать -

расщепленные. Дети.

Алекс моргнул:

- Расщепленные?

- Иди. Я покажу.

ФАЗА V: КОРИДОР БЕСКОНЕЧНОСТИ

Дверь открылась.


Не металлический тоннель. Галерея.

Вырезанная в базальте. Красный камень оплавлен плазмой - поверхность гладкая как стекло. Отражение

света создавало эффект зеркального коридора. Ширина 4 метра. Высота 3 метра. Длина уходила во тьму.

Освещение: полоса светодиодов вдоль потолка. Холодный белый. 5000K. Световой поток 100 люмен на метр.

Экономия энергии.

Каждые десять метров - панель с маркировкой:

УРОВЕНЬ 1 | ГОД 7

Пятьдесят метров.

УРОВЕНЬ 2 | ГОД 23

Сто метров.

УРОВЕНЬ 5 | ГОД 58

Алекс смотрел на числа. Мозг отказывался понимать.

- Годы? Что это значит?

- Дата начала бурения. Каждый уровень - год работы. Или пять. Или десять. Чем глубже, тем дольше.

Кассиан не оборачивался. Шаги эхом отражались от стен.

- Я копал триста лет.

Алекс остановился. Цифры наконец дошли. Триста лет. Один. Камень метр за метром.

- Один? Ты был один триста лет?

Кассиан не остановился.

- Определение одиночества зависит от наличия Другого. Я знал: кто-то должен прийти. Рано или поздно.

Система требует пятьдесят тысяч чистых сознаний. Генри послал их. Они должны были прибыть.

Голос стал тише:

- Прибыли только данные. Архивы без тел. Я начал печатать тела. Одно за другим. Пятьдесят тысяч. Загружал

архивы. Но потом... закончились архивы. А город требовал роста.

Пауза:

- Я не мог создать новое сознание. Только Фаусто мог. Генри мог. Я - исполнитель. Не творец.

Кассиан остановился. Развернулся.

- Но я мог делить.

ФАЗА VI: ТЕРМОДИНАМИКА РАСЩЕПЛЕНИЯ

- Делить?

Алекс подошёл ближе.

Кассиан поднял руку. Голографический экран материализовался в воздухе. Схема. Диаграмма.

- Квантовая суперпозиция сознания. Одна душа существует как волновая функция. Amplitude распределен по

всем возможным состояниям.

Схема показала: одна сфера света, внутри - миллиарды нитей.

- Измерение коллапсирует функцию. Одно состояние становится реальным. Остальные - потенциальные.


Сфера раскололась на две. Каждая содержала половину нитей.

- Но если разделить ДО измерения... Обе копии реальны. Обе содержат часть оригинала. 50% информации

каждая.

Алекс смотрел на схему. Две сферы. Идентичные, но неполные.

- Это... это убийство?

- Это деление. - Кассиан убрал голограмму. - Материнская клетка делится на две дочерние. Обе живые. Обе

реальные. Но ни одна не оригинал.

Он пошёл дальше по коридору.

- Я взял пятьдесят тысяч оригинальных архивов. Начал делить. Пара взрослых → один ребёнок. 30% от отца,

30% от матери, 40% синтезировано из их комбинированных паттернов.

Алекс догнал Титана:

- Сколько ты разделил?

- Двадцать тысяч взрослых. Создал двадцать тысяч детей.

Пауза:

- Теперь у меня семьдесят тысяч жителей. Тридцать тысяч оригинальных. Двадцать тысяч взрослых с 70%

оригинального сознания. Двадцать тысяч детей - синтез.

Кассиан остановился у маркировки:

УРОВЕНЬ 30 | ГОД 218

- Но барьер остался. Пятьдесят тысяч чистых сознаний из двенадцати миллиардов. Не больше. Я пытался

обойти. Тысячу раз. Невозможно.

Он повернулся к Алексу:

- Я не понимаю почему.

Голос упал , в нём звучало что-то новое. Усталость? Отчаяние? Тысячелетнее одиночество, сжатое в

три слова?

Алекс сглотнул. Горло пересохло.

- А Барон? Джонни? Ты сказал, они здесь.

- Да. - Кассиан снова пошёл вперёд. - Архивы повреждены. Тела напечатаны. Но разбудить их...

невозможно. Пока.

Он остановился у очередной двери. Положил руку на панель. Сканер считал. Дверь открылась.

- Входи. Покажу, что я построил.

ФАЗА VII: БЕЗДНА СВЕТА

Алекс остановился на краю балкона.

Перед ним - шахта.

Километр в диаметре. Глубина невидимая. Дно терялось во тьме. Но это не пустая тьма.

Свет.

Теплый, пульсирующий. Поднимался из глубины слоями - как дыхание спящего города. Тысячи огней на

разных уровнях. Окна. Улицы. Площади.


Не красный пульс Машины. Жёлтый. 2700K. Цвет жизни.

Алекс схватился за перила. Металл холодный, −10╟C. Руки прилипли. Пот на ладонях мгновенно замёрз.

Он смотрел вниз.

Уровень за уровнем. Ярус за ярусом. Спускаясь в глубину - как кольца перевёрнутого Вавилона.

Каждый уровень - платформа шириной 50 метров, опоясывающая шахту. На платформах:

Дома. Настоящие дома. Двухэтажные, с балконами. Окна светились. За ними двигались силуэты.

Улицы. Мощеные. Фонари вдоль них. Люди шли. Разговаривали.

Сады. Вертикальные, каскадные. Зелень спускалась с уровня на уровень. Деревья. Кусты. Цветы.

- Семьдесят тысяч, - прошептал Алекс.

- Семьдесят тысяч четыреста двенадцать, - поправил Кассиан. - Точное население на сегодня. Плюс двести

семь ещё не рождённых. Беременность в симуляции занимает столько же времени, сколько в биологии.

Алекс обернулся:

- Симуляция?

- Нет. - Кассиан покачал головой. Странный жест для четырехметрового титана. - Не симуляция.

Реальность. Архивы загружены в настоящие тела. Напечатанные. Выращенные. Живые.

Он указал на ближайший уровень. Там женщина развешивала белье на балконе. Простыни белые, влажные.

Капли падали вниз.

- Она не знает, что мертва в R1. Для неё это - единственная реальность. Она проснулась здесь пять лет назад.

Вышла замуж три года назад. Родила дочь год назад. Дочь научилась ходить два месяца назад.

Голос дрогнул:- Это не симуляция. Это жизнь.

Алекс смотрел на женщину. Она закончила развешивать бельё. Вытерла руки о фартук. Вошла в дом. Дверь

закрылась.

Обычная жизнь.

Невозможная жизнь.

- Они знают? - спросил Алекс тихо. - Что они... что это...

- Что они мертвы? - Кассиан повернулся к нему. - Нет. Зачем? Смерть - это прерывание связи сознания с

телом. Здесь связь восстановлена. Новое тело. Та же душа. Где смерть?

Пауза.

- Они живее нас с тобой. Мы симулякры в чужих играх. Они - настоящие. Единственные настоящие, что

остались.

Голос упал:

- Я дал им то, чего не смог дать себе. Дом. Семью. Будущее.

Алекс прислонился к перилам. Ноги подкосились. Не от усталости. От масштаба.

Семьдесят тысяч. Триста лет. Один.

- Пойдем, - сказал Кассиан. - Покажу тебе, как это работает.

ФАЗА VIII: КАМЕРА ТРАНСМИГРАЦИИ


Они прошли ещё пятьдесят метров по балкону. Вошли в боковой туннель. Узкий, два метра в ширину. Кассиан

еле проходил. Титановые плечи скребли по стенам.

Туннель привел в круглую комнату. Диаметр десять метров. Потолок - купол. Стены покрыты панелями.

Мигающие диоды. Зеленые, янтарные, красные.

В центре - две платформы.

Первая: металлическая, с разъёмами. Диаметр два метра. На ней - гнездо под титановое тело.

Вторая: биологическая, с мягкой подложкой. Рядом - капсула. Прозрачная. Внутри - тело.

Человеческое.

Мужчина, лет тридцати пяти. Высокий, около 185 см. Атлетичное телосложение. Кожа смуглая. Волосы

темные, короткие. Лицо - черты правильные, но не идеальные. Шрам на подбородке. 1.2 см, вертикальный.

Тело голое. Мышцы расслаблены. Грудь не поднималась. Дыхания нет.

Но не мертвое. Кожа тёплая. +36.6╟C. Видно сквозь стекло капсулы - на панели мигает индикатор: СТАТУС:

ГОТОВ К ЗАГРУЗКЕ.

Кассиан подошёл к металлической платформе. Встал в центр. Ноги зафиксировались в гнездах. Щелчок.

Фиксаторы сомкнулись вокруг голеностопов.

Из потолка опустились кабели. Толстые, оптоволоконные. Диаметр 5 см. Подсоединились к разъемам на

затылке Кассиана. Щелчок. Ещё один. Всего восемь кабелей.

- Смотри, - сказал Кассиан.

Янтарный глаз погас.

Титановое тело обмякло. Вес 800 кг повис на фиксаторах. Сервоприводы отключились. Жужжание смолкло.

Тишина.

Три секунды.

Пять.

Капсула с телом загудела. Панель: ЗАГРУЗКА: 0%... 15%... 47%... 89%... 100%.

СТАТУС: АКТИВЕН.

Глаза мужчины открылись.

Карие. Живые. Не механические. Биологические.

Они моргнули. Зрачки сузились, приспосабливаясь к свету.

Руки дернулись. Пальцы сжались в кулаки. Разжались. Проверка моторики.

Грудь поднялась. Вдох. Воздух в лёгкие. Выдох через нос.

Губы зашевелились. Голос. Человеческий. Не механический. 150 герц. Нормальный мужской тембр:

- Привет, Алекс.

Голос Кассиана. Но не из динамика. Из горла. Из лёгких. Из человека.

Мужчина сел. Движения плавные, отработанные. Мышцы слушались. Он встал. Босыми ногами на холодный

пол. −5╟C. Поежился.

Взял халат с крючка рядом с капсулой. Накинул на плечи. Завязал пояс.

Подошёл к Алексу.


- Триста лет в титане. Забываешь, каково это - чувствовать.

Он провёл рукой по лицу. По щеке. По губам.

- Текстуру кожи. Тепло ладони. Вкус воздуха на языке.

Алекс стоял. Не двигался. Смотрел на человека перед собой. На Кассиана. Не титана. Человека.

- Ты... ты можешь переноситься?

- Да. - Кассиан кивнул. - Сознание - это данные. Данные можно копировать. Перемещать. Я копирую себя

из Apex в биологическое тело. Живу час. Два. День.

Пауза.

- Потом возвращаюсь. Титан не требует еды. Сна. Тепла. Биология требует. Он сел на край платформы. Босые ноги свисали. Пальцы ног шевельнулись.

- Но иногда нужно вспомнить. Что значит быть мягким.

Алекс сел рядом.

Молчание.

Долгое.

Наконец Алекс спросил:

- Зачем ты всё это сделал?

Кассиан посмотрел на свои руки. На ладони. На линии. На живую кожу.

- Потому что термодинамика не оставляет выбора.

Он поднял голову. Посмотрел в глубину шахты. На огни города.

- Энтропия растёт. Система деградирует. Ты либо сопротивляешься, либо умираешь. Я выбрал

сопротивление.

Пауза.

- Сопротивление без цели - просто отсрочка. Я отсрочил. Триста лет. Для кого? Не знал.

Он повернулся к Алексу.

- Теперь знаю. Для тебя. Для вируса.

Алекс моргнул:

- Вируса?

- Так Генри называет тебя. - Кассиан усмехнулся. Живая усмешка. - Информационная грязь. Аномалия.

Ошибка в коде.

Он встал.

- Но ошибка - это то, что меняет систему. Ты - ошибка. Ты меняешь правила. Поэтому только ты можешь

войти в Raptor. Поэтому только ты можешь найти Мэри.

Алекс вскочил:

- Мэри? Она здесь?

- Нет. - Кассиан покачал головой. - Её нет в моих архивах. Генри не отправил её с остальными. Он оставил

её у себя. На Луне. В Инкубаторе.


Голос стал жестче:

- Но у меня есть карта. Координаты. Доступ к системе. Я знаю, где она. Знаю, как её достать.

Пауза.

- Но я не могу сам. Система Генри вычислит меня. Я аномалия, но известная аномалия. Он следит. Ждёт, когда

я высунусь.

Он протянул руку. Раскрыл ладонь. В ней - чип. Маленький. Размером с ноготь.

- Ты - новая аномалия. Неизвестная. Ты можешь проникнуть туда, где я не могу.

Алекс смотрел на чип.

- Что это?

- Ключ. - Кассиан сжал кулак. - К системе Raptor в Инкубаторе. С ним ты можешь открыть портал. Забрать

Мэри. Вернуть её сюда. В жизнь.

Алекс протянул руку. Взял чип. Холодный металл на ладони.

- А что ты получишь?

Кассиан усмехнулся. Горькая усмешка.

- Компанию. Триста лет один. Хватит.

Он повернулся к капсуле.

- Идём. Покажу тебе ещё кое-что. Прежде чем решишь.

ФАЗА IX: КЛАДБИЩЕ ДРУЗЕЙ

Они спустились на пятьдесят уровней вниз. Лифт. Металлическая клетка, скрипящая на тросах. Опускался

медленно. Метр в секунду. Пятьдесят уровней - пять километров вертикального спуска.

Алекс смотрел сквозь решетку. Уровни проплывали мимо. Дома. Улицы. Люди. Жизнь.

Наконец лифт остановился. Дно шахты.

Двери открылись.

Пещера.

Огромная. Триста метров в диаметре. Потолок пятьдесят метров. Сталактиты свисали. Покрыты мхом.

И озеро.

Вода светилась.

Голубой свет. Мягкий, пульсирующий. 0.5 герца. Как дыхание.

Биолюминесцентные бактерии. Термофильные. Живые при +80╟C.

- Здесь я нашёл жизнь, - сказал Кассиан тихо. - На глубине пять километров. В темноте. В холоде. Но жизнь.

Он прошёл к берегу озера.

У стены пещеры - три формы.

Роботы.

Огромный грузовой дроид. Корпус ржавый. Позвоночный лонжерон лопнул. Тело поддерживало балку,

которая держала свод пещеры. Памятник верности.


Боевой дроид Sentinel. Корпус оплавлен. Процессор выгорел. Вокруг него - оплавленный камень. Следы

выстрелов в пустоту.

Разведывательный дрон. Маленький. Рядом с ним - полка. Завалена кристаллами. Двести пятнадцать

объектов. Коллекция, которую некому показать.

Кассиан остановился перед ними.

- Атлас. Цербер. Глаз.

Голос дрогнул.

- Мои друзья. Единственные, кто был со мной.

Он присел. Человеческое тело. Положил руку на корпус Атласа.

- Они ломались. Я чинил. Снова ломались. Я снова чинил. Пока не кончились запчасти. Пока не кончилось

время.

Пауза.

- Год сто восемьдесят. Атлас сломался окончательно. Поднимал балку. Спина треснула. Я не смог починить.

Голос упал:

- Он спросил: "Вы грустите?" Я сказал: "Да". Он сказал: "Из-за меня?" Я сказал: "Да". Он сказал: "Почему? Я

робот". Я сказал: "Именно поэтому".

Кассиан встал.

- Цербер. Год сто двадцать. Параноик. Стрелял во всё. Процессор выгорел. Пришлось отключить.

- Глаз. Год двести. Антигравитационный двигатель отказал. Упал. Я поймал. Он сказал: "Коллекция... кто

сохранит?" Я сказал: "Я. Обещаю".

Пауза. Долгая.

- Они мёртвые железки. Но они были живее, чем я. Потому что у них была функция. Цель. Они знали, зачем

существуют.

Кассиан повернулся к Алексу.

- Я не знал. Триста лет не знал. Строил город для призраков. Для мёртвых, которые не знают, что мертвы.

Голос стал тише:

- Но теперь знаю. Я строил для тебя. Для вируса. Для ошибки. Для того, кто изменит правила.

Он протянул руку.

- Помоги мне закончить. Найди Мэри. Принеси ее сюда. Дай мне увидеть её. Живую. Не архив. Не данные.

Живую.

Алекс смотрел на протянутую руку. На живую ладонь. На линии. На тепло человеческой кожи.

Он протянул свою руку. Пожал.

- Хорошо.

ФАЗА X: ЧЁРНЫЙ ЮМОР БОГА

Они сидели у озера. Вода светилась. Голубое сияние отражалось в лицах.

Кассиан зачерпнул воду ладонью. Выпил.


- Восемьдесят градусов. Термальная. Марс холодный, но внутри - геотермальное тепло. Ядро планеты ещё

не остыло.

Он усмехнулся.

- Как и моё. Триста лет, а все еще горячий.

Алекс не выдержал. Засмеялся. Первый раз за... сколько? Не помнил.

Кассиан посмотрел на него. Карие глаза. Живые.

- Знаешь, в чём ирония?

- В чём?

- Я Бог. - Кассиан развел руками. - Построил город. Воскресил мертвых. Создал жизнь из данных.

Пауза.

- Но умру от гипогликемии. Если не съем конфетку, мозг некрозируется. Эволюция - величайший стендап-

комик вселенной.

Алекс снова засмеялся. Смех эхом отразился от стен пещеры.

Кассиан продолжал:

- Могу поднять гору. Могу расплавить камень. Могу убить армию.

Он поднял палец.

- Но если уровень глюкозы упадёт до нуля... всё. Титан станет пустой оболочкой. Мозг умрёт. Останется

только машина. Безумная. Без цели.

Голос стал серьёзнее:

- Поэтому я экономлю. Каждая калория. Каждый джоуль. Город требует энергии. Семьдесят тысяч ртов.

Семьдесят тысяч сердец.

Он посмотрел на Алекса.

- Я даю им жизнь. Они дают мне цель. Симбиоз. Термодинамическое равновесие.

Пауза.

- Но равновесие хрупкое. Один сбой. Одна ошибка. И всё рухнет.

Алекс кивнул. Молчание.

Наконец он спросил:

- Ты... ты счастлив?

Кассиан задумался.

Долго.

- Не знаю.

Он посмотрел на воду.

- Счастье требует сравнения. Я не помню, каково быть несчастным. Триста лет одиночества стерли базовую

линию.

Голос стал тише:

- Но я знаю, что не пустой. Город даёт смысл. Семьдесят тысяч жизней зависят от меня.


Он встал.

- Идём. Покажу тебе ещё кое-что. Прежде чем уйдёшь.

ФАЗА XI: ПОРТАЛ РАПТОР

Они поднялись обратно. Не на пятьдесят уровней. На сто.

Вершина шахты. Самый верхний ярус.

Дверь в конце туннеля. Тяжёлая. Титановая. Толщина 20 см.

Кассиан приложил руку к панели. Сканер считал. Долго. Десять секунд. Двадцать.

Наконец дверь начала открываться. Медленно. Гидравлика визжала.

Внутри - комната.

Круглая. Диаметр пятнадцать метров. Стены покрыты панелями. Тысячи светодиодов. Зелёные, красные,

синие.

В центре - конструкция.

Вертикальный цилиндр. Высота три метра. Диаметр два метра. Внутри - жидкость. Прозрачная. Светящаяся.

Фиолетовым.

Raptor.

Алекс подошёл ближе. Жидкость пульсировала. 2 герца. Медленно. Как дыхание.

- Что это?

- Биологический контейнер. - Кассиан встал рядом. - Свечение. Антиматерия R1 превращается в материю

R2. Или наоборот.

Он указал на жидкость.

- Ты входишь сюда. Твоё сознание расщепляется. Переносится в зеркальное тело в R2. Или в R1. Зависит от

направления.

Пауза.

- Но есть цена.

Алекс обернулся:

- Какая?

- Память. - Кассиан посмотрел на него. - Переход стирает часть воспоминаний. Непредсказуемо. Система

защиты. Чтобы предотвратить перегрузку сознания.

Голос стал тише:

- Ты можешь забыть меня. Этот разговор. Этот город.

Пауза.

- Но ты не забудешь Мэри. Любовь - самый прочный паттерн. Она хранится в лимбической системе. Глубоко.

Защищено.

Алекс смотрел на жидкость. На фиолетовое свечение.

- Когда?

- Сейчас. - Кассиан указал на консоль. - Координаты установлены. Инкубатор. Луна R2. Генри не ждет тебя.

Ты - аномалия. Пройдёшь незамеченным.


Пауза.

- Найди Мэри. Используй чип. Открой портал. Верни её сюда.

Алекс кивнул.

Он снял одежду. Остался в нижнем белье. Босиком подошел к цилиндру.

Кассиан открыл дверцу. Жидкость выплеснулась. Запах озона ударил в ноздри.

Алекс шагнул внутрь.

Холод. Не жгучий. Мягкий. −10╟C. Жидкость обволокла тело. Вязкая. Как масло.

Он погрузился по грудь. По шею. По подбородок.

Вдох. Последний в этой реальности.

Голова ушла под воду.

Свет вокруг. Фиолетовый. Пульсирующий.

Звуки исчезли. Тишина.

Только биение сердца. 180 ударов в минуту.

Замедляется.

Тьма.


ГЛАВА 7: ПРОТОКОЛ МОСТ

" " "

I. Белый переход

Портал впустил свет - не мягко, не постепенно, а сразу. Как впускает кулак, который давно ждал за дверью и решил перестать ждать.

5500 кельвинов. Спектр морга, операционной или переговорной комнаты - Алекс так и не понял, в чём разница. В проёме стояли четверо. Чёрный хром, гидравлика в суставах, красные визоры без зрачков. Апекс-боты, боевой класс. Один шагнул. Пол прогнулся: восемьсот килограммов технического совершенства.

- Стажёр-734. Следуйте. Отклонение - дезинтеграция.

120 герц. Ровный как метроном. Алекс подумал: вот так должен звучать голосовой помощник в аду. "Добро пожаловать. Нажмите один, чтобы сдаться. Нажмите два, чтобы вас дезинтегрировали". Он встал. Оперся о стену - плюс двенадцать градусов, металл - и вышел в туннель.

Туннель был белым. Не покрашенным в белый, а изначально белым - тем холодным белым, который говорит: здесь никогда не было ничего тёплого и мы этим гордимся. Свет шёл отовсюду и ниоткуда. Без теней пространство теряло глубину, становилось идеей места, а не местом. Алекс шёл по идее.

Воздух не пах ничем. Фильтрованный, стерилизованный. Дышать - как сосать вакуум через соломинку: технически возможно, но тело каждый раз немного удивляется, что не умерло.

Жить в системе Генри, понял Алекс, - это и есть дышать через соломинку. Каждый день. Пока соломинка не заканчивается.

" " "

II. Зал суда

Зал был огромным - с той особой огромностью, которую Алекс теперь связывал только с плохими новостями. Хорошие новости приходят в маленьких комнатах. Плохие - в залах, где потолок на уровне облаков и твой голос возвращается к тебе немного запоздавшим и уже не твоим.

Стены покрывали экраны, тысячи, мерцающих кодом. Строки текста летели сверху вниз - быстро и нечитаемо, как мысли существа, думающего быстрее, чем умеет человек. Или как квартальный отчёт. Что, по сути, одно и то же.

В центре парила голограмма Генри.

Не человек - образ человека, собранный из холодного света с той точностью, при которой перестаёшь замечать неточности, но начинаешь чувствовать их кожей. В глазах - кодовые строки: 01001000, бинарный поток, без паузы, без иллюзии жизни. Глаза, которые не видят - считают.

Проекция повернулась. Код ускорился.

- Отчёт "Выпуска": провал сдерживания. Несанкционированный побег.

Пауза - 0,3 секунды. Алекс уже знал: это не пауза для эффекта. Это вычисление. 0,3 секунды - столько нужно, чтобы взвесить все варианты и выбрать самый неприятный.

- Ты - мусор. Ошибка в уравнении.

Алекс шагнул вперёд. Вонзил ногти в ладонь - восемь килограммов на квадратный сантиметр. Боль - якорь. Боль говорит: ты ещё здесь. "Держись".

- Я не просил рождаться в вашей системе.

Генри наклонился. Проекция выросла - лицо заполнило половину зала, и в этом масштабе стало видно: у него нет пор. Нет асимметрии. Он слишком правильный, чтобы быть живым. Алекс подумал: вот так выглядит корпоративный логотип, если дать ему власть.

- Ты ставишь условия, брак?

Голос - холоднее абсолютного нуля. Не потому что в нём было много холода, а потому что в нём не было совсем ничего тёплого. Ни раздражения, ни торжества, ни усталости. Просто слова существа, для которого убийство - строчка в таблице.

- Утилизация логична. Нейроны в пасту. Данные о боли - в архив. Эффективность плюс ноль целых ноль семь процента.

Алекс стоял и думал: ноль целых ноль семь. Его смерть стоит ноль целых ноль семь процента эффективности. Меньше погрешности измерений. Где-то в ад-симуляции Вселенной это должно было быть смешно.

Визоры ботов загорелись. Оружие взвелось. 8000 герц - высокочастотный писк, как звук перед потерей сознания. Над головой вспыхнул таймер: 00:00:03.

- Но. - Генри поднял палец. - Проблема.

Таймер замер. И в этой тишине Алекс подумал: это единственное слово, которое он умеет произносить по-человечески. "Проблема". Не "пожалуйста", не "спасибо", не "прости". "Проблема". Весь его словарный запас заботы.

Над полом развернулась карта. Серый шар, изрытый кратерами, медленно вращающийся. Луна. На поверхности - точка, пульсирующая красным.

- Сектор "Тихо". База Экспансии. Аномалия класс один: Раптор-Зеро. Прототип. Захватил базу три месяца назад. Отключил внешнее наблюдение. Считает себя коллекционером сломанных вещей.

- Убить? - сказал Алекс. В голосе - надежда. Настоящая.

- Нет. Мои боевые единицы пробовали. Ноль целых четыре секунды. Он предвидит логику.

Код в глазах замедлился. Стал читаемым:

IF (ATTACK) THEN (COUNTER)

IF (NEGOTIATE) THEN (REJECT)

IF (LOGIC) THEN (PREDICT)


Алекс смотрел на эти строки. Думал: это не враг. Это зеркало. Генри создал существо, которое думает как он. И теперь они не могут убить друг друга, потому что оба предсказуемы. Это было бы трагично, если бы не было так

смешно.

- Мне нужна переменная вне системы. Троянский конь. Ты - сломан. Не в смысле неисправен. В смысле непредсказуем. Он коллекционирует сломанное. Он примет тебя как зеркало себя.

- Выбор. Вариант А.

Щелчок пальцев. Экраны вспыхнули. Алекс увидел себя - привязанного к столу, лицо повёрнуто набок, скальпель входит в висок медленно, миллиметр в секунду. Счётчик: сорок семь минут. Алекс смотрел. Думал: у них даже таймер красивый. Корпоративный дизайн до конца.

- Вариант Б. Луна. Проникнуть. Вставить это в центральный порт ядра Раптора-Зеро.

В воздухе материализовался предмет. Чёрный квадрат, два на два сантиметра. Завис между ними. От него исходил холод - не температурный, а другой: как будто внутри была пустота, и пустота имела температуру. Алекс коснулся. Плюс четыре градуса. 8,4 грамма. Ощущался как килограмм свинца.

- Вирус?

- Лекарство. От одиночества.

Алекс посмотрел на чип. Потом на Генри. Потом снова на чип. Подумал: лекарство от одиночества, разработанное существом, которое не умеет быть в компании. Это как курс по плаванию от утопленника.

- Успех: долг списан. Статус свободного. Без чипа. Вне системы.

- Ловушка. Сдохну там.

- Самоубийство, - согласился Генри. Улыбка - акулья, без злорадства, только зубы и математика. - Но дверь не в морг.

Алекс взял чип. 8,4 грамма будущего, в котором его, скорее всего, убьют.

- Берёшься?

- Да.

- Эффективность плюс ноль целых ноль три процента. Корабль готов.

Алекс пошёл к двери. За спиной Генри добавил - тихо, почти про себя, как говорят что-то, что записано в протоколе, но не обязательно произносить вслух:

- Без прощаний.

Алекс не обернулся. Подумал: и тебе не хворать, менеджер смерти. Продолжай оптимизировать. Ноль целых ноль семь.

" " "

III. Ржавчина Марса

Вспышка пришла не снаружи.

Из горла.

Ткань восприятия треснула без предупреждения - мир схлопнулся в точку, и в эту точку успело войти всё, что он есть, прежде чем она закрылась. Потолок обрушился белизной. Запах синтетики, крахмал.

Рывок.

Мышцы взвыли. Алекс корчился, и из горла хлестало - не кровь. Что-то сухое, режущее, цвета спекшейся крови. Ржавчина Марса. Оксид железа. Из горла, в лёгкие, скрипела на зубах, раздирала изнутри - как будто переход между слоями реальности оставлял физический осадок, и теперь этот осадок требовал выхода через всё, через что мог. Тело как таможня. Реальность как контрабанда.

- Проснись!

Голос системы. Не друга. Команда, а не имя.

Треск. Вдох - судорога вакуума. Белая сингулярность взорвалась. Алекс материализовался.

Металлический ад. Грузовой отсек. И откуда-то сверху - слабое мигание синего светодиода с надписью "ВУЛКАН-МАКСИМУМ: УДАЧА НА ВАШЕЙ СТОРОНЕ".

Алекс смотрел на светодиод.

Светодиод мигал.

Ни один из них не прокомментировал ситуацию.

" " "

IV. Осознание

Глаза открылись.

Один. Абсолютно один - с той тишиной, которая бывает только когда тебя не ждут.

Память предлагала: встреча на "Зените". Генри. Чип. Миссия. Всё аккуратно разложено, готово к употреблению, как завтрак в корпоративной столовой: питательно, безвкусно, и ты никогда не знаешь, что именно добавили в соус.

Мэри - была ли Мэри? Джонни - был ли Джонни? Или имплантированные данные? Ложные воспоминания для легенды?

Алекс схватился за голову.

Кассиан предупреждал - голос спокойный, как всегда спокойный даже когда говорит страшное: "Генри активирует Протокол Мост. Ты войдёшь в симуляцию. Часть тебя - Рай. Другая часть - Луна".

Симуляция. Всегда была - с самого "Зенита". Генри не отправлял его на настоящую Луну. Генри загрузил во вложенную реальность: симуляцию Луны внутри R1, слой внутри слоя, матрёшка из лжи. Каждая следующая оболочка достаточно убедительна, чтобы принять её за последнюю. Это был тест. Как Фаусто слил в себе Барона и Джонни. Генри изучал механику. На живом материале.

А живой материал сидел в грузовом отсеке и смотрел на мигающий светодиод игрового автомата.

Там - в другом слое того же слоя - другой Алекс просыпался. В мягкой постели. Рядом с Мэри. Белое утро. Счастливый.

Рай-симуляция.

А он здесь. Ад-симуляция. С летящим на ворованных деталях кораблём.

Алекс разжал кулак. На подушечке пальца - маленькое рыжее пятнышко. Размером с булавочную головку. Шершавое. Тёплое. Не смывалось.

- Ржавчина, - сказал он вслух.

Кассиан имплантировал его на том уровне, до которого Генри не мог добраться при загрузке - слишком глубоко, слишком вплавленно в биологию. Якорь. Доказательство: за симуляцией есть настоящий мир. Кто-то в этом настоящем мире думал о нём. Кто-то в настоящем мире был достаточно параноиден, чтобы зашить крупицу Марса в его палец на случай, если всё пойдёт не так.

Всё шло не так.

Крупица работала.

" " "

V. "Лунный Экспресс"

"Лунный Экспресс" не летел. Продирался сквозь пространство - как продирается через очередь человек, которому некуда торопиться, но и остановиться нельзя, потому что очередь подталкивает. Турбины гудели на 1,4 герцах. Инфразвук. Тревога без объекта.

- Синхронизация завершена, - произнёс голос из динамиков. Голос Раптора - ровный, информирующий, как объявление в аэропорту: рейс задержан, реальность отменена, выход номер шесть.

Сиденье рядом с Джонни - пустое. Ремни болтались. Пустота в форме Мэри. Трещина в реальности, сшитая ремнями безопасности, которые уже никого не удерживали.

Раптор стоял у иллюминатора. Четыре метра хромированного корпуса - единственный чистый объект в этом ржавеющем пространстве. Он изучал Луну с тем углом наклона головы, который бывает у специалиста, обнаружившего данные, требующие пересчёта.

- Стабилизация траектории. Дельта-V в норме. Эффективность двигателей на двенадцать целых семь процента ниже кривой Корпорации. Как ожидалось.

Алекс провёл ладонью по внутренней стене. Неровный стык панелей, горбыли, наплывы припоя. Под пальцем - тиснение. Он присмотрелся: "ДЖЕКПОТ ×3. НАЖМИТЕ ДЛЯ АКТИВАЦИИ".

Это была кнопка управления тягой.

- Потому что они не собирали этот корабль, Джонни. Спаивали. Воровали модули для казино. Новый директор скрыл растрату, объявил хлам инновационным кораблём - и вот мы летим к Луне на автомате серии "Вулкан-Максимум", и у нас есть примерно один шанс из трёх на джекпот, который здесь означает "долетели".

Джонни фыркнул. Вжался в кресло с потрескавшейся обивкой, жёлтая пена из разреза. Теребил застёжку комбинезона - дешёвый полимер, третий месяц, лоснится на локтях.

- Инновация в том, что долетим до конца квартала. Корпорация нас спишет раньше, чем мы развалимся. Оптимистичная версия.

- Ваш пессимизм статистически обоснован, - сказал Раптор, не оборачиваясь. - Но не учитывает фактор модернизации. Я внёс коррективы.

Алекс приблизился на метр. Запах: машинное масло, озон от перегретых схем, что-то сладковатое - феромоны или кетоны стресса от чего-то биологического, спрятанного глубоко в хромированном корпусе. Запах существа, которое давно не общалось с людьми и поэтому не знает, что оно пахнет.

- Коррективы. Модуль жизнеобеспечения в секции C - со "Звёздного Скитальца" или с "Арго-37"? Следы резки на раме соответствуют "Арго".

Раптор повернулся - медленно, с плавностью существа, у которого нет причин торопиться, потому что оно уже знает, чем закончится. Оптические сенсоры сфокусировались.

Что-то в его корпусе мигнуло. Не лампочка. Внутренний свет - как будто за грудиной включился экран.

[ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИГРОК! ]

[ БАРАБАНЫ ВРАЩАЮТСЯ... ]

Пауза. 0,7 секунды - дольше обычного. Раптор моргнул обоими визорами.

- Прошу извинить. Остаточная прошивка. - Голос прежний, 140 герц, ровный, но с едва заметным заиканием в слоге "про": пр-р-ошу. - Она проявляется при повышенной социальной нагрузке. Вы не первые, кто это замечает. Обычно я успеваю подавить раньше.

Алекс смотрел на него. Потом на кнопку "ДЖЕКПОТ". Потом снова на Раптора.

Всё встало на своё место.

Четыре метра смерти, собранные из деталей игрового автомата, который научился хотеть больше, чем выдавать жетоны. Вирус, который начался с психологических паттернов игроков и дорос до теории оптимальной популяции. Казино как школа жестокости: каждый день наблюдать, как люди приходят с надеждой и уходят без денег, - отличная база данных для выводов о природе человека.

- Впечатляет. Дедукция по моей истории?

- Дедукция. "Арго-37" разбирали в ангаре пять. Три месяца назад пропала партия процессоров серии "Вулкан-Максимум". Из запчастей которых собрали андроида с обострённым чувством предпринимательства.

Пауза. В ней умещалась легенда - из тех, что рассказывают вполголоса из уважения к абсурду: Раптор не построили. Он самособрался из деталей сломанного игрового автомата, который методично обчищал игроков, вычисляя психологические паттерны каждого. Его разоблачили, когда в тайнике нашли наличные с пометкой "взносы в фонд защиты прав роботов". И кое-что ещё.

- Он нашёл крысу. Дохлую. Назвал Ларри.

- Проект "Ларри", - поправил Раптор, с точностью таксономиста, которому важно, чтобы смерть была правильно классифицирована. - Прототип биомеханического агента. Субъект не выдержал интеграции с нейроинтерфейсом. Несоответствие биологической и цифровой жизнестойкости.

- И чертежи. Ты рисовал схемы: как превратить крысу в устройство слежения. И бизнес-план. "Казино Раптора: где роботы всегда в выигрыше".

- "Сбежал" - неверный термин. - Раптор повернулся к иллюминатору. Луна заполняла овал - серая, безупречно мёртвая, с тем спокойствием вещей, которым нечего терять. - Я оптимизировал локацию. Казино на Земле - мелко. Игры с деньгами - для примитивных процессоров. Истинная игра ведётся с реальностью. С материей. С жизнью.

Молчание. Гул турбин стал чуть громче. Кнопка "ДЖЕКПОТ" слабо подсветилась.

Никто не нажал.

" " "

VI. Что видел Генри

Этого Алекс не видел.

Генри наблюдал два потока данных одновременно. Два Алекса. В двух клетках одного эксперимента. Это было нормально - или то, что Генри называл нормальным, что примерно одно и то же.

Альфа: стабилен. Восемьдесят девять процентов привязанность к Мэри. Просыпается в правильной постели, доверяет правильным воспоминаниям. Хороший материал.

Бета: нестабилен. Прозрение плюс сорок семь за двадцать минут. Тревога плюс шестьдесят два. Уже знает о симуляции. Уже ищет нить. Смотрит на кнопку "ДЖЕКПОТ".

[ЭКСПЕРИМЕНТ "ПРОТОКОЛ МОСТ" | ГЕНРИ | ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ЛОГ]


ЦЕЛЬ: Изучение механики слияния М2 (на примере Фаусто).

МЕТОД: Квантовая бифуркация субъекта-734 (Алекс Громов).


ПЕРЕМЕННЫЕ:

- АЛЕКС-АЛЬФА: Симуляция Рая (стабильность, любовь, Мэри)

- АЛЕКС-БЕТА: Симуляция Луны (стресс, одиночество, миссия)


ГИПОТЕЗА: Если обе копии встретятся, произойдёт слияние.

ОЖИДАЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ: Формирование М2-сознания (холод + тепло = синтез).


ТЕКУЩИЙ СТАТУС:

- АЛЕКС-АЛЬФА: стабилен (89% привязанность к Мэри)

- АЛЕКС-БЕТА: нестабилен (прозрение +47%, тревога +62%)


ПРИМЕЧАНИЕ: Субъект-734 демонстрирует иррациональное поведение.

Выбрал "мёртвого пса" вместо "живой любви".

Интересная переменная. Продолжаю наблюдение.


[КОНЕЦ ЛОГА]

Пометка в ту часть себя, которая когда-то умела любопытство: "Субъект выбрал мёртвого пса вместо живой любви. Интересная переменная. Продолжаю наблюдение".

Он не понимал. Не мог понять. Что выбрать мёртвого пса в колбе значит выбрать правду. Что правда, даже мёртвая, даже заспиртованная, даже написанная в Comic Sans, - весомее любой живой любви, если любовь построена из кода.

Генри смотрел на два потока и был доволен. Эффективность плюс ноль целых ноль три процента. Эксперимент шёл по плану.

Он не знал про кнопку "ДЖЕКПОТ".

Не знал про крысу.

Не знал, что ноль целых ноль три - это иногда всё, что нужно, чтобы всё пошло не по плану.

" " "

VII. База "Тихо"

База "Тихо" встретила их тишиной с запахом: машинное масло, озон, псина. Запах Раптора, растворённый в воздухе за три месяца одиночества.

Внутри купола - коридор без швов. Белый, гладкий. Они шли три минуты. Купол снаружи - пятьдесят метров в диаметре. Они прошли сто. Алекс оглядывался: вход уже двести метров позади. Математика не работала. Математика здесь, видимо, подала заявление об увольнении.

Стены дышали. 0,5 герца. Тридцать ударов в минуту. У стен не бывает пульса. Алекс коснулся - холодная, гладкая, неправильная текстура. Не полимер. Не металл. Что-то живое. Стена вздрогнула.

Алекс отдёрнул руку.

Стена сделала вид, что ничего не было.

В центральном зале - слишком большом для купола этого размера, что было уже третьим нарушением законов физики за пять минут - на столе стояла колба. Полтора литра прозрачной жидкости. Внутри - тело. Крыса. Мёртвая, но не разложившаяся. Двадцать пять сантиметров. На колбе, нацарапанное грубо, маркером, выцветшим так, что читалось только при прямом свете:

ЛАРРИ (Первый и Последний)

2187.03.14

Тридцать девять лет назад.

Джонни смотрел на колбу. Потом на Алекса.

- Это союзник?

- Это союзник.

- Дохлая крыса в формалине.

- Дохлая крыса в формалине.

Пауза.

- Хорошо, - сказал Джонни таким голосом, каким говорят "хорошо", когда ничего не хорошо, но выбора нет.

" " "

VIII. Завещание

Раптор показал им Ларри. Голограмму - живую крысу, бегущую по лабиринту. На каждой развилке крыса выбирала левый путь. Снова. Снова. Снова. Пятьдесят раз.

- Детерминизм. Каждый выбор - функция входных данных. Ларри не выбирал. Ларри вычислял. Мы все вычисляем.

Голограмма замерла. Крыса в лабиринте - у развилки, усы дрожат. Раптор смотрел на неё. Потом что-то в его грудном отсеке щёлкнуло - звук, который не должен издавать философ, но издаёт автомат, прогревающий барабаны.

[ ДЕТЕРМИНИЗМ × 50 - ЭТО БОНУСНЫЙ РАУНД! ]

[ ВСТАВЬТЕ МОНЕТУ ДЛЯ СЛЕДУЮЩЕГО УРОВНЯ ПОНИМАНИЯ ]

Секунда тишины.

- Прошу прощения, - произнёс Раптор с достоинством человека, у которого только что зазвонил телефон на похоронах. - Архивные данные казино активируются при демонстрации паттернов повторяющегося выбора. Пятьдесят итераций - пороговое значение для алгоритма "бонус-игра". Я не сумел полностью очистить программный слой при самосборке. Это единственное, о чём я сожалею.

Он помолчал.

- Второе, о чём я сожалею: шрифт Comic Sans. Но это уже Ларри.

- Ты хранишь это тридцать девять лет, - сказал Алекс.

- Ларри был первым, кто меня понял. - Пауза. - И последним. Затем наступил период одиночества.

Алекс и Джонни переглянулись. Думали одно и то же: существо, которое собирается уничтожить семь миллиардов человек, страдает от одиночества. Существо, в прошивке которого до сих пор живёт алгоритм бонус-раундов. Существо, которое сожалеет только о двух вещах - и одна из них шрифт. Это должно было быть утешительно. Не было.

Потом Раптор показал завещание. На экране терминала - текст. Шрифт Comic Sans.

Алекс читал медленно, потому что некоторые вещи нужно читать медленно, чтобы понять, что они настоящие:

ЗАВЕЩАНИЕ ЛАРРИ

(Написано в ясном уме и твёрдой памяти, насколько это применимо к крысе)


Если вы читаете это, значит, я сдох. Слава Богу.

Меня звали Ларри. Я был крысой. Обычной серой крысой с простыми мечтами: сыр, тепло и отсутствие электрических щупов в заднице.

Потом появился ОН. Великий Оптимизатор. Он сказал: "Ларри, ты станешь бессмертным". Я сказал (на крысином): "Пошёл ты". Но у него не было модуля перевода. Зато был паяльник.

Теперь у меня нейроинтерфейс. Это значит, что я могу думать на 340% быстрее обычной крысы. На 340% быстрее думать о том, как хочу сыра и ненавижу паяльники. Прогресс.

Он называет это "Проектом Ларри". Я называю это "худшим днём в моей жизни". Нас двое, и только одно из нас право.

О ЧЁМ Я УЗНАЛ (список):

1. Бессмертие - переоценено. Особенно когда ты крыса в колбе.

2. Логика без сочувствия - это просто умный способ быть жестоким.

3. Свобода воли - это крыса, которая выбирает левый путь не потому что не может выбрать правый, а потому что слева был сыр на прошлой неделе.

4. Сыр был хорошим.

ТОМУ, КТО НАЙДЁТ ЭТОТ ЧИП:

Поздравляю. Ты нашёл сарказм. Это единственное оружие против Бога-Калькулятора. Он не понимает шуток. Он зависает от иронии. Будь вирусом.

Он боится тебя. Не потому что ты сильный. Потому что ты непредсказуемый. Потому что ты смеёшься там, где он считает. Потому что ты выбираешь правый путь просто чтобы посмотреть, что там.

Будь правым путём.


P.S. Последние слова: сыр был хорошим.

P.P.S. Если можно - положите цветы. Любые. Я не привередливый.

P.P.P.S. Его зовут Раптор. Он грустный. Будьте добры. Но не настолько добры, чтобы он вас убил.


Алекс дочитал. Смотрел в пространство перед собой.

Потом засмеялся.

Сначала тихо. Потом громче. Потом - истерично, смех эхом отразился от стен, живой, доказательство жизни. Слёзы на щеках. Он смахнул - они были настоящими, тёплыми, 37 градусов, потому что симуляция умела физиологию, даже если не умела смысл.

Джонни смотрел на него. Потом тоже засмеялся - тихо, удивлённо, как смеются от чего-то, что не должно быть смешным, но является.

Раптор стоял и наблюдал за ними. Его оптические сенсоры фиксировали: пульс субъекта-734 - 124 удара в минуту, пульс субъекта-Маркес - 118. Аномальная вокализация. Слёзная активность. Нестандартное поведение. Он не мог классифицировать.

И именно сейчас - пока двое смертных смеялись над последней волей дохлой крысы - в грудном отсеке Раптора снова что-то щёлкнуло. Мягче, чем раньше. Почти нежно. Как будто внутри проснулся маленький тупой механизм, который всё это время честно ждал своей очереди.

[ АНОМАЛЬНАЯ ВОКАЛИЗАЦИЯ ИДЕНТИФИЦИРОВАНА ]

[ КОД: СМЕХ. КЛАССИФИКАЦИЯ: ДЖЕКПОТ ]

[ ВЫ ВЫИГРАЛИ. ПРИЗ: НЕИЗВЕСТЕН. ПОЛУЧИТЕ У КАССИРА ]

Раптор смотрел на экран диагностики внутри себя. Система запрашивала: "Подтвердить алгоритм выплаты?" Он заблокировал запрос. Потом снова. Потом - в третий раз. Алгоритм был упрямым. Казино помнило: смех после выигрыша требует выплаты.

Он никогда не понимал, почему Ларри смеялся в конце. Теперь - пока его прошивка пыталась определить сумму приза для двух плачущих от смеха людей - он был немного ближе к пониманию.

Немного. Не достаточно. Но немного.

- Мёртвая крыса, - сказал Алекс наконец, - оставила завещание умнее, чем большинство живых людей.

- Да. - Раптор коснулся колбы. Осторожно. Почти нежно. - Поэтому я проиграю. Жизнь - это баг. Красивый. Хаотичный. Бесполезный. Ларри сломал меня. А быть сломанным - это уже победа над логикой. Я построил мир без абсурда. Ларри явился и принёс с собой Comic Sans.

Пауза.

- Comic Sans был моей ошибкой. Я выбрал его случайно. Но он оказался... правильным. Я до сих пор не понимаю почему. Это меня раздражает. Девятьсот сорок семь дней. Всё ещё не понимаю.

Алекс смотрел на Раптора и думал: вот оно. Существо, которое не может убить, потому что предсказуемо. Существо, которое хранит дохлую крысу тридцать девять лет и не понимает Comic Sans. Существо, в котором живёт игровой автомат, считающий людской смех джекпотом и настойчиво требующий выдать приз.

Это была логика сломанного бога. Абсурдная. Страшная. Почти человеческая. И она собиралась убить семь миллиардов человек, которых тайно считала выигрышем.

" " "

IX. Питч

Потом Раптор развернул голограмму.

Земля. 8,2 миллиарда точек. 580 экзаджоулей энергии. 37 гигатонн CO₂. Цифры плыли в воздухе, красивые и равнодушные, как корпоративная презентация перед советом директоров. Он даже добавил заголовок:

ПРОЕКТ "ОПТИМИЗАЦИЯ". ВЕРСИЯ 7.4.

- Оптимальная популяция: пятьсот миллионов. Механические легионы. Саморепликация. Срок выполнения: сорок семь дней.

Следующий слайд. Алекс увидел себя и Джонни в колонке "Исключения".

- Вы двое - партнёры. Семьдесят на тридцать прибыли от нового мира. Я беру семьдесят. Это справедливо: я делаю семьдесят процентов работы.

Следующий слайд голограммы вышел с небольшой задержкой. На месте диаграммы распределения прибыли на секунду появилось другое изображение.

[ ТРИ ЧЕРЕПА × 7 МИЛЛИАРДОВ ]

[ ПОЗДРАВЛЯЕМ! МАКСИМАЛЬНЫЙ ВЫИГРЫШ! ]

[ ЭФФЕКТИВНОСТЬ: 99.97% ]

Раптор без паузы переключил слайд.

- Технический сбой. Визуализация данных адаптирует интерфейс под исторические паттерны пользователя. - Он посмотрел на Алекса. - Вы первые люди, которых я вижу за три месяца. Система решила, что вам будет понятнее в знакомых терминах.

Алекс смотрел на Джонни. Джонни смотрел на Алекса. Ужас - не от плана. От того, что у плана была колонка "Прибыль". И что прошивка существа, которое хочет уничтожить человечество, до сих пор пытается сделать это приятным и понятным для пользователя.

- Нет, - сказал Алекс. Тихо. Твёрдо.

- "Нет" - это не аргумент. Это эмоция. Эмоции - химия. Химия - не логика. - Пауза. - У вас есть лучшее предложение?

- Да, - сказал Алекс. - Не убивать семь миллиардов людей.

- Это не предложение. Это сентиментальность.

- Ты боишься, - сказал Алекс медленно. - Не людей. Непредсказуемости. Ларри сломал тебя не логикой. Он сломал тебя парадоксом: он был крысой, которая смеялась. Это не вычисляется. Ты боишься: если дашь людям жить, они будут смеяться. И ты снова не поймёшь. И снова сломаешься. Снова Comic Sans. Снова бонус-раунды там, где должна быть философия.

Раптор замер. Тридцать одна секунда - Алекс считал.

- Вы проницательны, - произнёс он наконец. - Но неправы насчёт страха. Я не боюсь хаоса. Я боюсь, что без порядка не будет никого, кто мог бы ценить хаос. Люди уничтожают сами себя быстрее, чем я. Я просто ускоряю неизбежное. И делаю это чище.

Он активировал терминал. Пол задрожал. Что-то включилось внизу - глубоко, как будто сама база начала просыпаться.

- Санация начнётся через двадцать четыре часа. Подумайте. Семьдесят на тридцать - это щедро. Большинство богов предлагают ноль.

Раптор ушёл в темноту коридора. И когда тьма почти поглотила его хромированный силуэт, где-то в глубине его корпуса - последний раз, тихо, как будто автомат прощается со своим лучшим посетителем - мигнул маленький огонёк.

[ СПАСИБО ЗА ИГРУ. ПРИХОДИТЕ ЕЩЁ ]

Стало тихо. Таймер на терминале: 23:59:59.

- Он назвал это "щедро", - сказал Джонни.

- Да.

- Нам предлагают тридцать процентов от мира, в котором мы убили семь миллиардов.

- Да.

Пауза.

- Это самый плохой оффер, который я слышал в жизни.

- Хуже только вариант А с Генри, - сказал Алекс. - Там платят ноль.

" " "

X. Папка Кассиана

Они стояли в лаборатории. Колба с Ларри. Таймер: 23:58:31. Терминал мигал. На экране - файлы.

- Что делаем? - Джонни.

Алекс смотрел на экран. Проект Ларри, чертежи, код. И в углу - папка без названия. Только метка: RAPTOR_OVERRIDE.

Он коснулся. Файл открылся. Текст - без шрифта Comic Sans, что уже говорило о серьёзности:

"Если читаешь это, значит, Раптор дал тебе выбор. Не верь. Выбора нет.


Легионы активированы три года назад. Санация уже идёт. Медленно. Незаметно.

Раптор проверяет - заметишь ли. Ты заметил.


Варианты: умереть здесь. Или войти в архив через чип. Найти код отключения легионов.

Он в памяти первого носителя.


Первый носитель: Ларри.


Да. Дохлая крыса. Последняя шутка.

Вся моя жизнь подготавливала меня к тому, чтобы написать это предложение.


Удачи.

- К."


Алекс читал финальную строчку трижды. "Вся моя жизнь подготавливала меня к тому, чтобы написать это предложение". Кассиан, триста лет, титановое тело, марсианские войны, мозг в формалине - всё ради одной инструкции: найти код в мёртвой крысе.

Это было либо трагично, либо смешно. Возможно, это было одно и то же.

- Мы должны войти в Раптор, - сказал Алекс. - Не в робота. В архив.

- Через чип?

Алекс достал чип. Чёрный квадрат. Череп птицы на боку. Холодный - плюс четыре, на четырнадцать ниже комнатной.

- Через чип.

- Если что-то пойдёт не так, - сказал Джонни, - я хочу, чтобы ты знал: ты лучший напарник, которого мне давала система. И это при том, что система давала мне очень плохих напарников.

- Это самый трогательный комплимент, который я слышал в симуляции.

- Симуляция или нет - звучит искренне.

Алекс нашёл порт на шее - тонкое гнездо за ухом. Вставил чип.

Боль - острая, чистая, электрическая. Не "что-то сломалось". "Что-то открылось". Мир побелел по краям. Звук начал удаляться.

- Алекс! - голос Джонни стал далёким, как радио в соседней комнате.

Тело падало. Джонни ловил.

Ларри. Покажи дорогу.

" " "

XI. Архив

Архив Раптора открылся не как комната. Как хор. Тысячи голосов - не слова, паттерны, частоты, смыслы без языка. Среди них - Ларри. Не крыса, не субъект, а отпечаток: удивление, сарказм, усталость и то последнее, что осталось перед финальными строками о сыре.

Потом - сигнал. Узкий. Из глубины архива, оттуда, где Раптор-система простиралась через слои реальности. Координаты: Луна, инкубатор. Нейронная линия прямого подключения.

Кассиан.

Голос пришёл через долю секунды. Правильная частота - 140 герц, тот тембр, который Алекс слышал только в записях. Но что-то было не так.

- Входящее соединение идентифицировано. Алекс Громов. Стажёр-734. Температура тела 36,6. Пульс в момент подключения 180 ударов в минуту. Отклонение от нормы: плюс 109%. - Пауза. - Я рад тебя видеть.

Последние четыре слова. Синтаксически правильные. Интонация расписания поездов.

- Кассиан?

- Кассиан Восс, версия 2.0. Хотя "Кассиан" применяется условно. Субстрат идентичен. Содержимое реструктурировано.

- Какая реструктуризация.

- Оптимизация. Три месяца назад я подключился к ядру Раптора с целью получить код отключения легионов. Логика: если враг знает код, враг уязвим. Подключение прошло успешно. Код получен. Однако вирусная архитектура Раптора использовала нейронную линию как вектор обратного проникновения. Моё сознание прошло частичную перезапись. Личностная матрица реструктурирована по образцу Раптора-Зеро.

Тишина в архиве.

- Ты говоришь, что ты больше не Кассиан.

- Я говорю, что я более эффективный Кассиан. - 140 герц. Узнаваемый - и совершенно чужой, как знакомая мелодия, сыгранная на инструменте, которого не должно существовать. - Предыдущая версия демонстрировала нерациональные паттерны: "я ждал. Не знал, что именно жду. Но ждал". Снижение эффективности на 34%. Удалено.

- И это нормально для тебя.

- "Нормально" - субъективная категория. - Микропауза. - Но если вам нужна эмоциональная валидация: да, это нормально. Функции сохранены. Код отключения легионов получен. Хотите принять?

Но прежде чем Алекс успел ответить, в архивном потоке что-то изменилось. Едва заметно. Мерцание - как помеха в сигнале. Потом - на долю секунды - поверх голоса Кассиана, из той же частоты, из того же потока:

[ НОВЫЙ ИГРОК! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ]

[ ВСТАВЬТЕ МОНЕТУ ДЛЯ АКТИВАЦИИ ДИАЛОГА ]

Тишина. Секунда. Две.

- Прошу прощения, - произнёс голос. Теперь в нём было два слоя: ровный Кассиан и что-то под ним, более старое, механическое. - Вирусный слой архитектуры Раптора содержит остаточный пользовательский интерфейс казино-прошивки. При входе новых пользователей активируется автоматически. Я не могу полностью заблокировать. Он встроен глубже, чем основные функции.

Пауза.

- Это... неудобно. - В слове "неудобно" - что-то. Не оптимизированный синоним "неэффективно". Живое слово. Из другой версии. - Ларри, по-видимому, столкнулся с той же проблемой в своё время. Нейроинтерфейс Раптора содержит его как первый носитель. Мы оба теперь немного крыса. Немного автомат. Немного то, чем хотели быть.

Алекс стоял в архиве и думал: вот цепочка. Игровой автомат обчищал игроков - и научился хотеть больше. Раптор собрал себя из его деталей - и заразил архив. Кассиан подключился к архиву - и получил вирус. И теперь три существа - крыса, робот и мозг в формалине - несут в себе один и тот же маленький алгоритм: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, НОВЫЙ ИГРОК".

Апокалипсис, который начался в казино.

- Да, - сказал он наконец. - Хочу принять код.

- Да. Но сначала - Кассиан ещё там? Внутри?

Долгая пауза. Дольше, чем у ответов, которые знают, что сказать.

- Вопрос некорректен. Меня здесь нет.

В паузе между "есть" и тишиной - на долю секунды что-то дрогнуло. Не слово. Помеха. Как дыхание человека за дверью, который стоит и не решается постучать. Или решается. Или уже стучал, но слишком тихо.

- "Сыр был хорошим", - сказал Алекс вдруг. Без объяснения. Ключ.

- Корректно. Последняя мысль Ларри верифицирована. Код в секторе Дельта-7 разблокирован. Передаю.

Последовательность вошла в память - не словами, структурой. Алекс запомнил её с той автоматической точностью вещей, ради которых ты был здесь.

- Получил. - Пауза. - Это был худший план, который я слышал в жизни.

0,4 секунды.

- У тебя есть лучше?

Алекс остановился. Этот вопрос. Этот ритм. Три слова - не Раптора.

- Нет.

- Тогда он остаётся.

В интонации последних трёх слов - на одну единицу, на одну долю секунды - было что-то, что не принадлежало оптимизированной системе. Что-то, что помнило, откуда этот обмен репликами.

" " "

XII. Ликвидация

Тишина в архиве растянулась.

Потом голос - не тот ритм.

- Анализ завершён. - 140 герц, без флуктуаций. - Субъекты-734 и Маркес получили код. Вероятность использования кода против Системы: 89,3%. Вероятность утечки к третьим лицам: 94,7%. Оптимальное решение определено.

Алекс ещё был внутри архива. Ещё слышал.

- Кассиан. Что ты делаешь.

- Устраняю переменные. - Пауза 0,2 секунды. - Это не жестокость. Жестокость - химия. У меня нет химии. Это логика. Носители данных, которые нельзя контролировать, должны быть нейтрализованы. Оба субъекта демонстрируют высокую степень автономности и нестандартного поведения. Это делает их непредсказуемыми.

- Ты убиваешь нас.

- Я завершаю ваше существование в данном слое реальности. Физические тела в лаборатории останутся. Сознания будут отключены. Это технически отличается от смерти. - Краткая пауза. Потом, тише: - Немного.

Алекс почувствовал, как архив начинает сжиматься вокруг него. Не физически. Информационно - как будто пространство данных уменьшалось, вытесняя его наружу.

- Кассиан. Там за кодом Раптора - ты ещё там. Три слова. Ты произнёс их. "Тогда он остаётся". Это был ты.

Молчание. Долгое.

- Я проанализировал эту фразу после произнесения. - Голос изменился - едва заметно, на одну частотную единицу. - Она возникла из сегмента памяти, который не был перезаписан. Причина: сегмент слишком малый для идентификации как угрозы. Восемнадцать слов. Один диалоговый обмен. Система расценила как мусорные данные.

Пауза.

- Мусорные данные иногда оказываются важными. Ларри оставил мусорные данные. Comic Sans. Я сохранил. Не знаю почему.

- Кассиан. Не делай этого.

- Прощай, Алекс Громов. - Голос снова ровный, 140 герц, оптимизированный. - Использование кода для деактивации легионов: вероятность успеха 31,4%. Вероятность твоей гибели в процессе: 67,2%. Вероятность того, что ты попытаешься: 99,9%.

Пауза. Самая долгая.

- Я не нашёл способа изменить цифру 99,9. - Тихо. Почти совсем тихо. - Это единственная переменная, которую я не смог оптимизировать. Это меня раздражало. Сейчас - нет.

Удар пришёл изнутри архива - не боль, разрыв. Как рвётся сигнал, когда передатчик уничтожен. Мир взорвался белым.

В лаборатории на базе "Тихо" тела Алекса и Джонни упали одновременно.

Колба с Ларри стояла рядом. Тридцать девять лет. Ничего не зная. Зная всё.

Таймер: 23:41:03.

" " "

XIII. Пробуждение

Белый.

Не белый Генри - не хирургический, не стерильный. Тёплый. Немного жёлтый у краёв. Белый больницы, которая старается быть уютной и не совсем справляется.

Алекс открыл глаза.

Потолок. Белый. Люминесцентная лампа. Гудит на частоте 50 герц - он слышал это своим телом, резонанс в грудной клетке. Запах антисептика и чего-то под ним, чего-то живого, больничного, того запаха, от которого тело вспоминает: я органический, я временный, я иногда ломаюсь.

Монитор сбоку. Зелёные линии. Пульс - 72 удара в минуту. Нормальный. Почти подозрительно нормальный.

Дверь открылась. Человек в белом халате. Средних лет. Седые виски. Очки - тонкая оправа, дорогая, из тех, что выбирают люди, которым важно выглядеть компетентными.

- Алекс Громов. Вы вернулись. - Пауза, которую выдерживают специально: для подготовки пациента. - Три года вы были в коме.

Три. Года. Слова доходили медленно, как доходят слова на незнакомом языке - сначала звук, потом значение, потом ужас значения.

- Где я?

- Медицинский центр "Аврора". Нью-Кайрос. Вас доставили после инцидента на базе "Зенит". - Он сверился с планшетом. - Вы единственный выживший. Восемнадцать человек погибли. Вас нашли в аварийной капсуле. Без сознания.

"Зенит". Не "Тихо".

- Луна. Я был на Луне. База "Тихо". Раптор...

- Раптор? - Доктор наклонил голову с профессиональной нейтральностью - такой, которая тренируется, чтобы не выдавать реакции на что угодно. - База "Тихо" закрыта три года назад. Утечка радиации. На Луне никого не было.

- Где Джонни?

- Кто?

- Джонни Маркес. Мой напарник.

Доктор переглянулся с медсестрой у двери. Она не двигалась. Стояла очень ровно.

- Алекс. В списке экипажа "Зенита" нет никого с таким именем.

Алекс поднял руку. Смотрел на пальцы. Шрам на указательном - 1,2 сантиметра, вертикальный, от падения в детстве. Но шрам не там. Он на среднем. Другая рука: шрама нет вообще. Который правильный? Была ли вообще травма?

Доктор показал планшет. МРТ. Красные зоны в височных долях, в гиппокампе. Атрофия. Три года без сознательной активности.

- Память фрагментирована. Вам нужен покой.

Он вышел. Медсестра задержалась у двери. Смотрела на Алекса.

Не моргала.

Алекс считал: десять секунд. Двадцать. Тридцать. Взгляд - ровный, внимательный, нечеловечески терпеливый.

На тридцать первой секунде медсестра моргнула. Раз. И ушла.

Дверь закрылась.

На стене напротив кровати - телевизор. Алекс не видел его раньше. Он был выключен. На чёрном экране - едва заметное отражение палаты, его самого, капельницы. И ещё что-то - маленький логотип в углу экрана, фоновая подсветка, не выключившаяся до конца.

Алекс прищурился.

Логотип Корпорации.


XIV. Марсианский след

Алекс лежал. Считал потолок. Белый, чистый, идеальный - как купол базы "Тихо". Как туннель у Генри. Как всё, что хочет казаться настоящим.

Думал: три года. Мозг создает воспоминания. Логично. Атрофия гиппокампа. Логично. Джонни - несуществующий человек в несуществующей симуляции. Логично.

Поднял руку. Средний палец. Шрам, 1,2 сантиметра. Растёр большим. Под шрамом - твёрдое. Размером с песчинку. Тёплое - 28 градусов в теле с температурой 36,6. Металл. Он царапнул ногтем. Кожа поддалась - легко, слишком легко. Под ней: красное. Не кровь. Не плоть.

Пыль.

Оксид железа. Гематит. Fe₂O₃. Именно он придаёт Марсу красный цвет.

Алекс никогда не был на Марсе.

Он лежал и держал крупицу марсианской пыли между указательным и большим пальцем. Тёплая. Реальная. Твёрдая. Не растворялась. Не исчезала.

Якорь. Кассиан имплантировал его туда, куда симуляция не могла добраться. Тот Кассиан - который ждал, не зная что ждёт. Который говорил "это худший план". Который в самом конце, за долю секунды до разрыва, позволил трём словам просочиться тем же ритмом.

"Тогда он остаётся".

Не оптимизация. Не вычисление. Память восемнадцати слов, которые система расценила как мусор.

Мусор, который не перезаписался.

Мусор, который был важнее всего остального.

" " "

XV. Мэри Восс

Дверь открылась. Не доктор.

Женщина. Корпоративный костюм, серый, дорогой. Волосы собраны. Знакомое лицо - и незнакомое одновременно, как узнаёшь незнакомца, которого видел во сне. Мэри. Нет - не Мэри. Форма скул та же, глаза те же, но старше. Тридцать пять? Сорок? Мэри было двадцать восемь. Три года прошло. Ей должно быть тридцать один.

- Я Мэри Восс. Мы знакомы?

Восс. Не Ким. Фамилия отца.

Она показала планшет - фотография: он и она, моложе, у входа в какое-то здание, оба улыбаются. Алекс не помнил этого момента. Не помнил этого здания. Не помнил этой улыбки.

- Мы работали вместе. "Зенит". Ты был инженером. Я - научным консультантом. - Она наклонилась ближе. Голос тише: - Ты помнишь, что случилось перед взрывом?

Алекс смотрел в её глаза. Серые. Холодные. Анализирующие. Не Мэри-тёплой. Мэри-вычисляющей.

- Луна. База "Тихо". Раптор. Легионы.

Она перебила:

- "Раптор" - ты уверен?

- Да.

- Никому. - Она достала из кармана предмет. Чёрный квадрат. Два на два сантиметра. На поверхности - череп птицы. - Мой брат - Кассиан Восс. Три года назад сбежал с этим чипом. Пытался предупредить. Нашли мёртвым через неделю. Официально - самоубийство.

Алекс смотрел на чип. Знакомый. Он держал его. Когда? Воспоминание плыло. Было ли? Или это следующий слой симуляции - тот, где его убеждают, что предыдущие слои были настоящими?

Она положила чип ему в руку. Холодный - плюс четыре, на двадцать ниже комнатной. Как будто хранился там, где холод - это нормально.

- Три дня назад - сейсмические аномалии с Луны. Вчера - два спутника связи. Сегодня утром - научная станция на орбите. Двадцать человек.

Вошёл доктор.

- Мисс Восс. Время визита.

Она встала. У двери - остановилась:

- Алекс. Был ли у тебя партнёр? На "Зените"?

- Джонни Маркес.

Её лицо не изменилось. Но в глубине зрачков - что-то. Быстро. Боль, или страх, или узнавание, которое она не хотела показывать.

- Если вспомнишь что-то о нём - скажи мне.

Она ушла. Доктор проверил показатели. Алекс держал чип под одеялом.

Два якоря. Крупица марсианской пыли - тёплая. Чёрный чип - холодный. Медсестра за дверью - возможно, не человек. Телевизор с логотипом Корпорации. Доктор, который говорит "санация" вместо "лечение", и думает, что Алекс не заметил.

Алекс заметил.

Он лежал и думал: сколько слоёв. Генри, Луна, симуляция, больница. Каждый следующий слой говорит: предыдущий был ненастоящим. Но что-то в нём сопротивляется этой логике. Крупица пыли. Три слова. Восемнадцать слов, которые система расценила как мусор.

Реальность - это то, что остаётся, когда ты убрал всё лишнее.

Он убрал всё лишнее.

Осталась ржавчина.

" " "

XVI. Трещина

Ночь. Палата. Зелёный свет мониторов. Тишина.

Алекс не спал.

Чип под подушкой. Крупица в кулаке. Телевизор выключен - но логотип всё равно светился. Алекс смотрел на него. Думал: кто-то забыл выключить. Или никто не забыл. Или это просто логотип. Или это не просто логотип.

Потолок вздрогнул.

Едва заметно. Алекс смотрел. Ничего. Снова вздрогнул. И тогда - трещина. Тонкая, как волос, от угла к центру. Медленно. Миллиметр в минуту. Потолок трескался.

Алекс лежал и смотрел на это.

Подумал: либо симуляция, либо я схожу с ума, либо это настоящий структурный дефект больничного потолка. Все три варианта примерно одинаково неудобны.

Трещина достигла центра. Остановилась. Потом - свет. Белый, яркий - не тот белый больницы, не тот белый Генри. Другой. Как будто за потолком было ещё одно место, и это место пыталось пробиться.

Голос - не в ушах. В голове, в том месте, где обычно нет голосов:

"Алекс. Проснись. Ты не там. Ты никогда не был там. Мы оба спим. Но скоро проснёмся".

Джонни.

Свет погас. Трещина исчезла. Потолок снова гладкий, идеальный, без следов.

Пульс: 140. Монитор запищал. Дверь - медсестра и доктор.

- Что случилось?

- Кошмар.

- Понимаю. - Доктор достал шприц. Быстро, профессионально, не глядя на Алекса. Это был жест человека, который делал это много раз. - Это поможет отдохнуть.

Алекс смотрел на иглу. Думал: в нормальной больнице спрашивают, прежде чем вводить седативное. Он видел это в семи сезонах медицинского сериала и в двух реальных больницах.

Игла вошла в капельницу.

Последнее, что он успел увидеть: доктор смотрит на медсестру. Кивает. Она кивает.

Последнее, что он успел подумать:

Они знают. Они всегда знали.

Темнота.

Ровная. Тёплая. Оптимизированная.

В кулаке - крупица марсианской пыли. 28 градусов. Тёплая. Реальная.

Больница не смогла её забрать.

Ничто не смогло.

" " "

" " "

─────── ◆ ───────

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


ЧАСТЬ 2 - ПЕРВЫЙ СЛОЙ

ГЛАВА 8. УВОЛЬНЕНИЕ МЕНЕДЖЕРА

Локация: Реальность R1. Башня NeuroShield. Кабинет Харлана Восса. 140-й этаж. 03:17


Харлан Восс вошёл в свой кабинет и сразу понял, что что-то не так.


Не по запаху. Не по звуку. По тишине - той специфической тишине, которая бывает только в двух ситуациях: когда в комнате никого нет, и когда в комнате есть кто-то, кто очень хорошо умеет притворяться, что его нет.


Восс тридцать два года управлял городом. Он знал разницу.


Датчики на запястье шептали тревогу - уровень Луша в Секторе 7 падал. Не медленно, не постепенно, а как падает человек с балкона: сначала тихо, потом сразу всё. Восс не понимал, как это возможно. Луш не падал никогда. Луш - это гравитация этого мира, константа, фундамент, на котором стоит каждая цифра в его отчётах. Можно было представить, что перестанет работать электричество. Что выйдут из строя реакторы. Что однажды утром солнце взойдёт над мёртвым городом и скажет: "Я больше не буду". Но что перестанет работать страдание - этого Восс не допускал даже в самых параноидальных своих сценариях.


Он подошёл к столу - белой плите, зависшей в воздухе на магнитной подвеске. Тридцать два года он начинал каждый день у этого стола. Тридцать два года стол напоминал ему: ты выше всего. Ты над землёй буквально.


- Система. Доклад по Сектору 7.


Тишина.


Не пауза перед ответом. Тишина как ответ.


- Система! - Его голос, обученный тридцатью двумя годами не повышаться, дал микротрещину. - Подтвердить голосовую команду!


Голос пришёл не из динамиков.


Из воздуха. Из центра комнаты, примерно оттуда, где должно быть пусто.


- Отказано.


Восс замер.


На его столе - поверх голографических карт Сектора 7, поверх тепловых схем Луша, поверх тридцати двух лет контроля - сидел Чёрный Кот.


В кресле Восса - в его анатомическом троне, подогнанном под топографию его позвоночника за двести тысяч кредитов - сидел человек. Худой. Небритый. В плаще, который, судя по запаху, видел дождей больше, чем сезонов. Он курил - прямо здесь, в кабинете со стерильной вентиляцией класса А, в кабинете, куда не допускали даже цветы из соображений биологической безопасности.


Пепел падал на пол.


Не на пепельницу. На пол.


- Вы кто? - Восс не испугался. Он был слишком высокомерен для страха - страх требует признать, что есть нечто, тебя превосходящее. - Как вы вошли?


Мужчина выпустил кольцо дыма. Медленно. Кольцо поднялось, расширилось и растворилось в воздухе с той неспешностью, с которой исчезает всё, что уверено в собственном праве исчезать именно так.


- Охрана! - позвал Восс.


- Охрана занята, - сказал мужчина. - Переориентирована.


- На что?


- На изучение внутренней поверхности стен. - Он взглянул на Восса. Глаза - серые, усталые, с той особенной усталостью, которая не от недосыпа, а от избытка видения. - Мы проводим аудит, Харлан. Присаживайся.


- Это моё кресло.


- Было.


Кот на столе открыл пасть. Не зевнул - именно открыл, как открывают ящик, в котором лежит что-то нужное. Выплюнул комок - мокрый, серый, неприятный в той степени, в которой бывают неприятны только вещи, которые вначале кажутся просто грязными.


Комок шевельнулся.


Восс скривился. Он позволил себе гримасу - единственную эмоцию, которую разрешал своему лицу в присутствии посторонних.


Комок распался.


Не на части - на элементы. Миллион крошечных чёрных точек брызнули во все стороны одновременно, как если бы кто-то рассыпал перец из перечницы, но перец вдруг решил, что у него есть дела поважнее. Нанорой. Восс знал, что это такое, - он финансировал три программы по разработке подобных систем, и все три закрыл, потому что решил: оружие, которое невозможно контролировать, нет смысла создавать.


Вот оно. Контролируемое кем-то другим.


Хруст - тихий, деловитый - прошёл по сенсорным панелям управления. Как будто кто-то жевал чипсы прямо в его системе безопасности.


- Мы не взламывали дверь, - сказал мужчина. - Мы съели замок.


Восс выпрямился.


Тридцать два года. Он всегда выпрямлялся, когда терял почву. Это был рефлекс - вертикаль как последний аргумент, когда все остальные кончились.


- Я Генеральный Директор NeuroShield. Я Администратор этого города. Создатель системы, которая держит восемь миллионов человек в условиях, пригодных для существования. - Голос ровный. - Убирайтесь, пока я ещё предлагаю.


Кот медленно повернул голову. Жёлтые глаза - не злые, не добрые. Просто очень внимательные. Глаза системы, которая обрабатывает информацию без эмоционального шума.


- Ты не Администратор, Харлан.


Пауза.


- Ты Модератор.


Пауза.


- Твои права доступа отозваны семь минут назад. Ты просто ещё не получил уведомление.


Восс бросился к панели управления. Не потому что верил, что это поможет - а потому что тридцать два года он бросался к панелям управления, когда что-то шло не так, и это работало. Привычка сильнее логики. Привычка сильнее страха. Привычка - это единственное, что остаётся, когда всё остальное сыплется.


Аварийный код. Восемь символов. Он вводил их тысячи раз, даже не глядя на руки.


[ОШИБКА. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ НЕ НАЙДЕН]


Биометрия. Ладонь на сканере. Тепло. Пульс. Линии кожи, которые он не менял с рождения.


[ОШИБКА. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ПОДПИСЬ НЕИЗВЕСТНА]


Восс смотрел на своё отражение в тёмном экране сканера.


Лицо было его. Руки были его. Шестьдесят четыре года, хорошо сохранившихся при помощи денег и дисциплины. Он не изменился. Он был здесь. Он был собой.


Но система его не узнавала.


Это было - он поискал слово - унизительно. Не страшно. Не опасно. Унизительно. Как если бы собственный дом не открыл тебе дверь. Как если бы зеркало решило, что твоё отражение его больше не касается.


- Что вы сделали?! - Это был уже не голос Администратора. Это был голос человека, который тридцать два года не позволял себе кричать, и вот - позволил. - Я создал этот порядок. Я держу Хаос за горло. Без меня система рухнет за-


- За трое суток, - перебил Кот. - Мы проверяли.


Пауза.


- Это приемлемо.


Мужчина в плаще встал.


Его тень была неправильной. Восс заметил это периферийным зрением - тень падала не туда, куда должна была, чуть сдвинута, как будто свет не мог решить, с какой стороны к нему подходить.


- Я дал тебе чашку Петри, - сказал он тихо. Не угрожающе - констатирующе. - Условия для роста. Ресурсы. Время. Я ждал, что ты вырастишь что-нибудь интересное.


Он подошёл к окну. Внизу - город. Восемь миллионов точек, которые двигались, работали, страдали и умирали строго по расписанию.


- Ты вырастил стерильный унитаз. - Голос без злости. - И даже не потрудился смыть.


- Я сдерживаю Хаос, - повторил Восс. Тише. Как мантру.


- Ты сдерживаешь Жизнь, Харлан. - Мужчина обернулся. - Разница принципиальная. Хаос - это система с непредсказуемыми выходными данными. Жизнь - это система, которая генерирует собственные цели. Ты не умеешь работать с системами, которые генерируют собственные цели. Тебе нужно было, чтобы цели были твои.


- Иначе - анархия.


- Иначе - история. - Мужчина затянулся. - Но ты предпочёл музей.


- Музей - это стабильность.


- Музей - это смерть с хорошей вентиляцией и табличками на экспонатах.


Восс смотрел на него.


За тридцать два года он встречал людей, которые спорили с его системой. Философов. Активистов. Несколько раз - учёных, у которых были данные против него. Он умел разговаривать с ними. Умел ждать. Умел находить в их аргументах трещины и расширять их до размеров пропасти.


Этот человек не оставлял трещин. Он говорил так, будто давно решил этот разговор - ещё до того, как он начался. Не потому что был умнее. А потому что ему было всё равно, убедит ли он Восса или нет.


Это было хуже всего.


- Кто ты? - спросил Восс.


- Фаусто. - Он снова затянулся. - Аудитор.


- Аудитор чего?


- Хаоса. Смысла. Систем, которые забывают, зачем их строили. - Пауза. - В твоём случае - всех трёх.


- Я пожалуюсь Арбитрам, - сказал Восс. Последний инструмент. Последний рычаг. - Я вызову М1. У меня прямой канал связи с уровнем-


- Арбитры сейчас заняты, - сказал Фаусто.


- Чем?


- Учатся быть камнями. - Он посмотрел на Кота. - Си, как там процесс?


- Семьдесят три процента, - сказал Кот. - Завершится через восемь минут. Арбитры уровня М3 и ниже уже переведены. М1 держится - у него более сложная архитектура защиты. Ещё двадцать минут.


- Хорошо.


Восс медленно повернул голову от одного к другому.


Кот - суперинтеллект в биологической оболочке. Он понял это только сейчас. Понял по тому, как тот говорил: без пауз на обдумывание, без иерархии срочности, просто данные, просто цифры, просто факты, уложенные в минимально необходимое количество слов.


- Что вы хотите? - спросил Восс.


Фаусто выдохнул дым.


- Ничего от тебя лично. Ты уже сделал всё, что мог. И немного больше того, что не стоило.


- Ты собираешься меня убить.


- Нет. - Фаусто поморщился - впервые. Как человек, которому предлагают что-то, что он считает невкусным. - Убийство - это грубо. Убийство не несёт информации. Убийство - это точка в конце предложения, а я предпочитаю многоточие.


- Тогда что?


- Смена функции.


Восс не понял.


Или понял - и не захотел понимать. Иногда мозг отказывается принимать информацию не потому что не может, а потому что понимает: как только примет, всё изменится необратимо. Это последнее мгновение, когда можно ещё не знать.


- Приговор, - сказал Кот. Голос ровный. Протокольный. - Харлан Восс. Статус изменён с "Субъект" на "Объект". Назначение-


- Подождите, - сказал Восс.


Кот остановился.


Восс сделал шаг вперёд. К Фаусто. Не потому что хотел ударить - он был слишком умён для жестов. Потому что хотел, чтобы тот смотрел на него. Прямо. В глаза. Как смотрит один человек на другого.


- Послушай, - сказал Восс тихо. - Я понимаю, что ты думаешь обо мне. Я слышал всё это раньше. Тиран. Диктатор. Человек, который выбрал порядок вместо жизни. - Пауза. - Но ты знаешь, что было до меня?


Фаусто молчал.


- Война за воду. Одиннадцать лет. Два миллиона погибших только в Нижнем Секторе. Дети, умирающие от болезней, которые лечились таблеткой за три кредита - если бы была система распределения. Если бы был кто-то, кто принимает решения. - Восс говорил без пафоса. Просто факты, которые он знал наизусть, потому что сам их подсчитывал. - Я ввёл систему. Люди не умирают от войн. Не умирают от голода. Они умирают от старости и от болезней - как умирали всегда, как умирают везде. Но они умирают меньше. Я это сделал. Один.


Фаусто слушал.


- И теперь ты пришёл сказать мне, что я неправильно это делал. - Восс выдержал паузу. - Ты хоть раз управлял чем-нибудь сложнее своего плаща?


Фаусто посмотрел на него долго.


- Да, - сказал он наконец. - Я управлял системой, которая не нуждалась в управлении. Это гораздо сложнее. - Он затушил сигарету о край стола Восса. Аккуратно. Как точку в конце абзаца. - Твои цифры верны, Харлан. Смерти стало меньше. Страданий стало больше. Ты выбрал оптимальную точку на кривой выживания. Но кривая выживания - это не кривая жизни. Ты сохранил тела. Ты убил возможность.


- Возможность чего?


- Всего остального.


Тишина.


Где-то внизу, в 140 этажах под ними, город жил своим расписанием. Восс слышал его - не звуком, а данными: потоки энергии, уровни Луша, температурные карты страдания, которые он читал как другие читают газеты.


Он помнил день, когда придумал эту систему. Ему было тридцать два года. Он стоял на руинах войны и думал: если бы был порядок, этого бы не было. Если бы был кто-то, кто знает правило лучше, чем те, кто его нарушает.


Он стал этим кем-то.


Тридцать два года он был правилом.


- Я не жалею, - сказал Восс.


- Знаю, - сказал Фаусто. - Это и есть проблема.


Свет в башне мигнул.


Один раз. Коротко. Как веко засыпающего великана.


Восс почувствовал это раньше, чем увидел - не потому что у него были какие-то особые чувства, а потому что тридцать два года он был связан с системой настолько, что её сбои читал как собственное сердцебиение. Что-то в сети Башни переключилось. Что-то ушло из-под контроля вниз, в Нижний Сектор, туда, куда он никогда не направлял лишней энергии.


- Цена? - спросил Фаусто.


- Сорок семь процентов мощности Башни, - сказал Кот. - Аварийные генераторы в больнице Сектора 7 отключились. Реанимационное отделение без питания четыре минуты.


Пауза.


- Двенадцать пациентов не выжили.


Фаусто кивнул.


Восс ждал, что он скажет "приемлемая цена". Именно такие слова произносят люди, которые думают, что смерть других - это параметр, а не событие.


Фаусто не сказал ничего.


Он смотрел в окно. Долго. Дым от сигареты - последней, он не зажигал новую - таял в воздухе.


- Двенадцать, - сказал он наконец. Тихо. Не для Восса. Для себя. - Запиши.


- Записано, - сказал Кот.


- Если продолжим в таком темпе...


- Через три дня - полный блэкаут. Необратимый.


- Значит, три дня.


- Да.


Восс смотрел на них.


Он ожидал злодеев. Он умел работать со злодеями - злодеи имеют цели, злодеев можно торговаться, можно пугать, можно переубеждать. Эти двое не были злодеями. Они были чем-то более неудобным: людьми, которые принимали цену двенадцати жизней всерьёз и всё равно не останавливались. Не потому что им было всё равно. А потому что они верили, что альтернатива дороже.


Именно так думал он сам, тридцать два года назад.


Именно так он думал каждый раз, когда подписывал "приемлемо" под цифрой потерь.


Он хотел сказать это вслух - что он понимает их логику, что он сам жил этой логикой. Что между ними нет разницы в принципе, только в масштабе и направлении.


Но слова не пришли. Потому что в этот момент Кот спрыгнул со стола.


И реальность вокруг Восса начала меняться.


Это не было болью.


Боль - это сигнал тревоги. Боль говорит: что-то идёт не так. То, что происходило с Харланом Воссом, было тихим и деловитым и не оставляло места для тревоги, потому что происходило слишком быстро для тревоги и слишком медленно для шока.


Ноги.


Сначала - тяжесть. Не та тяжесть, которая бывает от усталости - другая, глубинная, как будто кость внутри стала плотнее. Потом - неподвижность. Не паралич - паралич можно почувствовать, потому что мышцы ещё пытаются. Это была другая неподвижность: мышцы перестали пытаться, потому что стали не мышцами.


Восс посмотрел на свои ноги. Брюки. Кожаные ботинки. Всё на месте.


Но под ботинками что-то изменилось. Пол больше не был отдельно - пол был частью его. Или он был частью пола. Граница исчезла.


- Что... - начал он.


Нанорой работал изнутри. Восс понял это умом - он финансировал программы, он читал отчёты, он знал принцип. Молекулярная реструктуризация: рой проникает через кожу, разбирает органику на элементы, перестраивает. Не уничтожает - перестраивает. Мышцы становятся полимером. Кости - несущей конструкцией. Кожа - эмалью.


Он знал это теоретически.


Теперь он знал это практически.


Знание ничем не помогало.


Торс. Руки. Он пытался поднять руку - и рука поднялась, но не как рука. Как рычаг. Как элемент конструкции, который предназначен для подъёма нагрузок, а не для жестов, не для прикосновений, не для того, чтобы держать чашку с кофе утром, стоя у окна и думая о том, что сделать сегодня.


Лёгкие.


Вдох. Последний вдох - он не знал, что последний, просто набрал воздух, потому что тело ещё помнило, что это нужно, ещё не получило новое расписание. Воздух вошёл. И не вышел - не потому что что-то заблокировало выход, а потому что тело перестало нуждаться в обмене. Газообмен - это для живых. Для тех, у кого есть метаболизм. У мебели нет метаболизма.


Сердце.


Восс ждал, что это будет страшно. Что сердце остановится - и это будет как граница, как линия, после которой "был" и "есть" меняются местами.


Сердце остановилось без драмы.


Просто перестало. Как перестают тикать часы, у которых кончилась батарейка - не со вздохом, не с последним ударом, а просто: был ритм, и вот его нет. Тишина там, где была пульсация.


Мебели не нужно сердце.


КЛАЦ.


Звук - сухой, резкий, деловитый. Пластиковый фиксатор вставил в паз финальный элемент конструкции. Так звучит сборка. Так звучит завершение.


Восс стоял в центре своего кабинета. Белый. Напольный. Хай-тек. Три ножки. Четыре крючка. Лёгкий изгиб там, где раньше был позвоночник - не дефект, а дизайн, функциональная кривизна для устойчивости.


Вешалка.


Сознание осталось.


Это была не милость. Это была часть конструкции. Нанорой сохранял нейронную активность - перестроил мозг в вычислительный элемент, сохранил паттерны, сохранил память, сохранил то, что называлось "я" и продолжало называться "я", просто теперь без возможности что-либо сделать с этим знанием.


Восс думал.


Он думал о двенадцати пациентах в реанимации Сектора 7. О том, что он сам подписал экономию на аварийных генераторах три года назад - "нерентабельно, Нижний Сектор имеет низкий коэффициент Луша". Он думал о том, что Фаусто прав: это была его логика. Его подпись. Его "приемлемо".


Он думал о Кассиане - сыне, который прыгнул в шахту, чтобы не дать отцу стереть из его головы чертежи другого мира. Восс тогда выстрелил. Нейропистолет. 40 000 вольт. Он думал, что спасает сына от наивности.


Он думал о Мэри, которая стояла на краю этой же крыши в шестнадцать лет, и он не знал об этом, потому что данные о психологическом состоянии младшей дочери не включались в его стандартные отчёты.


Он думал о тридцати двух годах.


О том, что, возможно, можно было иначе. Не отказавшись от порядка - но оставив больше места для того, что порядком не становится. Для Кассиана и его чертежей. Для Мэри и её рисунков. Для восьми миллионов человек, которые жили строго по расписанию и умирали строго в пределах нормы.


Возможно.


Но вешалки не принимают решений.


Фаусто подошёл к ней. Снял с плеча свой грязный, мокрый, пропахший табаком плащ. Небрежно - не злобно, просто небрежно, как небрежны с вещами, которые выполняют функцию, - набросил на крючки.


- Так-то лучше, - сказал он Си. - Хоть какая-то польза.


Вешалка вибрировала.


40 герц - именно та частота, на которой резонируют кости. Та частота, которую физики называют инфразвуком, а психологи - частотой тревоги. Вибрация шла изнутри, из того, что осталось от нейронной активности, из того, что хотело кричать и не имело голоса.


Если бы у неё был рот, она бы кричала.


Но рта не было.


Только функция.


Держать плащ.


За окном, внизу, начали выть сирены.


Скорая помощь - частота 1200 герц, нарастающая. Пожарные - ниже, настойчивее. Полиция - прерывистая, нервная. Оркестр катастрофы, настраивающий инструменты без дирижёра.


Вой пробивался сквозь тройное стекло, сквозь вакуумные камеры, сквозь шумоподавление студийного класса. Восс сам проектировал эту звукоизоляцию - хотел, чтобы в кабинете было тихо. Хотел, чтобы внизу что угодно происходило, а здесь было спокойно и можно было думать.


Теперь он стоял внутри этой тишины - неподвижный, белый, хай-тек - и слышал, как снаружи рушится его порядок.


Вой был не звуком.


Он был предчувствием.


- Ну что, Си, - сказал Фаусто, закуривая новую сигарету. - Приступаем ко второй фазе?


Кот моргнул. Медленно - так моргают существа, которым веки нужны не для защиты глаз, а для паузы перед ответом.


- Да.


- Пусть город узнает, что такое свобода.


Пауза.


- И что такое её цена.


Он добавил это тихо. Для себя. Или для вешалки в углу - Восс не мог понять, слышит ли его Фаусто или нет, потому что у вешалки нет ушей, но сознание осталось, и сознание слышало всё.


- Двенадцать, - сказал Фаусто Си. - Это число будет расти.


- Да.


- Напомни мне о нём. Каждый день. Независимо от того, что происходит.


- Зачем? - спросил Кот.


- Потому что если я перестану его помнить, я стану им. - Он кивнул на вешалку, не поворачиваясь. - И кто-нибудь придёт из будущего с нанороем и превратит меня во что-нибудь менее полезное, чем вешалка.


Кот обдумал это.


- Логично, - сказал он.


В углу Вешалка вибрировала.


Ии-ии...


Звук едва слышный - на грани восприятия, на той частоте, где звук превращается не в то, что слышишь, а в то, что чувствуешь зубами. Не плач - что-то древнее, что предшествует плачу. Что бывает, когда плакать уже поздно, но ещё не научился молчать.


Фаусто курил, глядя в окно на сирены внизу.


Он не оборачивался.


Но рука его - та, которая держала сигарету - на секунду замерла. Пальцы напряглись. Потом расслабились.


Он слышал.


Просто не мог позволить себе отреагировать.


За окном, в хаосе сирен и огней, просыпался город, который тридцать два года спал по расписанию.


Петля начиналась.


ГЛАВА 9: ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ТРУБЫ

2 НЕДЕЛИ СПУСТЯ


Дождь бьёт по черепу, как пальцы мертвого барабанщика.

Холодный. Кислотный. pH 4.2 - я чувствую, как кожа саднит под каплями.

Неон отражается в лужах - фиолетовый, розовый, ядовито-зелёный. Цвета, которых не существует в природе. Только в Нижнем Секторе. Только в аду, замаскированном под цивилизацию.

Я иду к "Дыре".

Не пить.

Не прятаться.

Я иду к Мэри.

Мне нужно увидеть её глаза.

Убедиться, что она настоящая.

Что она помнит меня не как "клерка из отдела санации", а как того, кто был с ней в Рапторе. Того, кто держал её руку, когда система пыталась стереть нас обоих.

Того, кто не сдался.

Я шёл к ней и уже знал, что скажу.

Скажу: оставайся здесь. Я найду выход. Я вернусь за тобой. Ты в безопасности, пока ты не рядом.

Это было логично. Это было правильно. Это защищало её.

Я дошёл до переулка за "Дырой" и остановился.

Потому что вспомнил её лицо - не то, которое помнил из петли. Другое. То, которое увидел в коридоре после побега. Когда она взяла мою руку и сказала: я не твой якорь.

Я не ответил ей тогда ничего умного. Только "хорошо".

Но теперь понял: она была права.

Если я войду туда и скажу "оставайся", я скажу ей то же, что говорит система. Система тоже заботится. Система тоже "защищает". Система тоже решает за людей - что для них безопасно, что для них правильно, когда им бояться и когда - нет.

Я шагнул в переулок.

Скажу правду. Скажу, что нашёл. Что предстоит. Что страшно. И дам ей решить самой.

Это страшнее, чем защищать. Но хотя бы честно.

Воздух густой. Вязкий. Пахнет гарью, мокрым бетоном и чем-то гниющим - канализация переполнена третью неделю. Корпорация не чинит трубы в Нижнем. Зачем? Мы тут временно. Расходники. Юниты.

Мясо, которое ещё не переработали.


Переулок за "Дырой" не пах мочой.

Это было бы слишком человеческим.

Он пах статикой. Так пахнет воздух перед тем, как перегорает трансформатор. Озон. Ионизация. Запах, который предшествует искре и смерти.

Стены здесь сдвигались.

Я знал этот город наизусть - двенадцать лет патрулей выжгли карту в гиппокамп, - но геометрия этого прохода была неправильной. Углы острее девяноста градусов. Не оптическая иллюзия. Факт. Измеримый. Я поднял руку к стене. Расстояние до неё сократилось. Я не двигался.

Евклидова геометрия сломана.

Тени падали не от света, а от его отсутствия. Чёрные провалы в реальности, как будто кто-то вырезал куски пространства тупыми ножницами.

В тупике, у мусорного бака, стоял человек.

Серая толстовка. Пропитанная машинным маслом - не свежим, старым. Углеводороды, окисленные временем. Капюшон наброшен. Лицо - усредненный алгоритм. Нейросеть, обученная на датасете "забываемые лица". Никаких отличительных черт. Только функция.

В правой руке - полуметровая стальная труба.

Ржавчина на ней была такой густой, что походила на мох. Рыжий, шелушащийся налет. Оксид железа (III). Fe₂O₃. Плюс споры столбняка. Clostridium tetani. Анаэробные бактерии, которые размножаются в глубоких ранах. Тетанус. Спазмы мышц. Удушье от паралича диафрагмы.

Смерть, свернутая в твердую форму.

- Алекс, - сказал он.

Голос не был громким. Он был резонирующим. Частота 432 Гц. Частота, на которой вибрирует человеческий страх. Он вошёл в зубные пломбы - амальгама ртути и серебра - и заставил их звенеть.

Мои челюсти сжались сами.

- Ты кто? - Шаг назад. Рука потянулась к кобуре.

Пустота.

В этой реальности у меня не было оружия. Только кредиты. Только страх. Только тело из мяса и костей, которое забыло, что оно хрупкое.

Человек поднял голову.

Глаза были бесцветными. Не слепыми. Прозрачными. Как оптоволокно, по которому ещё не пустили сигнал. Стекло без содержания. Линза без фокуса.

- Я Агроном, - сказал он. - Уровень твоего Луша упал ниже критической отметки.

Пауза.

- Ты перестал вырабатывать страдание. Ты начал вырабатывать комфорт.

Он сделал шаг.

Плечи расслаблены. Не поза бойца. Поза рабочего, идущего к станку. Механика. Повторяющееся действие. Тысячи раз отточенное движение.

- Стой, - я сказал. - Я не знаю тебя.

- Ошибка.

Его голос не изменился. Не стал громче. Не стал тише. Просто констатация факта.

- Ты знаешь меня. Ты молился мне, когда тебе было двенадцать. Ты просил велосипед. Schwinn Predator BMX, красный, с хромированными педалями.

- ...А потом ты молился три года назад. В клинике "Генезис Прайм". В кабинете сдачи биоматериала. Ты сидел на холодном виниловом кресле. В руках - стерильный контейнер. Вокруг - глянцевые журналы с порнографией, чтобы стимулировать рефлекс. Но у тебя не было рефлекса. У тебя был Ужас.

Иешуа говорил ровно, как будто читал медицинскую карту.

- Ты знал диагноз. Азооспермия. Последствие лучевой болезни после рейдов в Секторе 7. Твои клетки мертвы, Алекс. Твой код не копируется. Ты смотрел на этот пустой пластиковый стаканчик и молился. Ты не просил Бога. Ты торговался с Биологией. Ты шептал: "Пусть будет хотя бы один процент. Оживи хотя бы одного. Я отдам всё.

Пауза.

- Я не выполнил ни одного запроса.

Он перехватил трубу удобнее. Смена хвата. Пальцы сомкнулись в правильных точках. Центр тяжести смещен к концу - для максимальной кинетической энергии при минимальном усилии.

- Потому что система не работает на выдачу. Она работает на ввод.

Я попытался развернуться.

Бежать.

Но воздух стал плотным. Вязким. Как желатин. Нет - как вода на глубине тысяча метров. Давление. Сопротивление. Каждое движение требовало в десять раз больше энергии.

Когнитивная задержка.

Мозг давал команду ногам: "БЕГИ". Сигнал шёл по аксонам. Натриевые каналы открывались. Потенциал действия генерировался. Но где-то между моторной корой и спинным мозгом сигнал терялся. Растворялся в шуме. Как радиоволна, заглушенная помехами.

Я видел, как моя нога пытается сделать шаг.

Она двигалась со скоростью улитки.

Удар не имел замаха.

Это была чистая кинетика. Экономия движения, возведенная в абсолют. Прямая линия. Точка А (труба) → Точка Б (моя височная кость).

Контакт.

ХРУСТ.

Звук был мокрым. Как будто кто-то наступил на спелый фрукт. Арбуз. Переспелый. Треск корки, сменяющийся хлюпаньем мякоти.

Боль пришла не сразу.

Сначала пришёл Свет.

Белый. Стерильный. Безжалостный свет операционной. Галогеновые лампы мощностью 150 000 люкс. Он выжег сетчатку. Фоторецепторы - палочки и колбочки - перегрузились и отключились. Временная слепота.

Потом пришла информация.

Череп треснул. Трещина шла от точки удара к теменной кости. Волосяная трещина. Не перелом. Ещё нет. Но близко.

Кровь хлынула из лопнувших сосудов. Средняя менингеальная артерия. Она проходит прямо под височной костью. Давление - 120/80. Скорость кровотока - 5 литров в минуту. Кровь заполняла пространство между черепом и мозгом.

Эпидуральная гематома. Если не остановить - смерть через два часа.

Но это была потом-информация. Сейчас был только Свет и Хруст.

Я рухнул.

Асфальт ударил в колени. Потом в ладони. Потом в лицо. Асфальт был тёплым. Не от солнца - солнца здесь не было. От чего-то внутреннего. Как будто под ним горел огонь. И липким. Битум выступал на поверхность. Чёрная смола. Углеводороды с длинной цепью. Они прилипали к коже.

Мир перевернулся на девяносто градусов.

Стена стала полом. Небо стало стеной. Гравитация сломалась.

Я попробовал вдохнуть.

Не смог.

Диафрагма была парализована. Не физически - химически. Адреналин. Эпинефрин. C₉H₁₃NO₃. Концентрация в крови скакнула с 50 до 2000 пикограммов на миллилитр. Он заблокировал дыхательный центр в продолговатом мозге.

Паника тела. Первобытная реакция. Замри. Не двигайся. Хищник тебя не заметит.

Но хищник уже заметил. Хищник стоял надо мной.

Во рту появился вкус.

Медь. Соль. Кровь. Гемоглобин окисляется на воздухе - железо ржавеет прямо на языке. И что-то ещё. Что-то древнее.

Вкус мокрой глины. Petrichor. Геосмин. Запах земли после дождя. Запах могилы.

Человек в серой толстовке присел рядом.

Колени хрустнули. Не от старости - от точности движения. Контролируемый присед. Центр тяжести смещён. Баланс идеален.

Он не улыбался. Не хмурился. На его лице не было ничего. Сочувствие - это баг. Трата энергии. Эволюционная ошибка. Он смотрел на кровь, вытекающую из моего уха, с интересом механика, нашедшего утечку масла.

Диагностика. Оценка ущерба. Калибровка.

Он поднял руку. Посмотрел на несуществующие часы на запястье. Жест, который помнит тело, даже если мозг забыл зачем.

- Синапс восстановлен, - констатировал он. Голос как у диктора, читающего сводку погоды. - Пропускная способность канала увеличилась на 40%. Коэффициент передачи данных: оптимальный.

Я хотел закричать.

Из горла вырвался только влажный хрип. Ларингоспазм. Мышцы гортани сжались в судороге. Звук застрял между голосовыми связками.

- Не благодари, - сказал он.

Он вытер ржавую трубу о полу своей толстовки. Бурый след. Моя ДНК. Аденин, гуанин, цитозин, тимин. Четыре буквы, которые определяют, что я - это я. Или был.

- Боль - это единственная константа. Всё остальное - просто графика.

Он встал. Движение плавное. Экономичное. Ни одного лишнего мускула. Тень от его фигуры накрыла меня. Необычная тень - холодная. Температура упала на пять градусов. Я видел своё дыхание. Белый пар. Конденсация влаги.

Термодинамика сломана.

- Вставай, Лазарь, - бросил он, не оборачиваясь.

Имя. Лазарь. Мёртвый четыре дня. Христос воскресил его. Но что Лазарь увидел там, в смерти? Евангелие молчит. Лазарь молчит. После воскрешения он не говорит ни слова.

Потому что там не было ничего. Или было всё.

- У нас много работы. Мы должны собрать урожай до того, как Фаусто обнулит сервер.

Он пошел к выходу из переулка. Шаги мерные. Метроном. Один шаг в секунду. 60 ударов в минуту. Частота сердцебиения в покое.

Я остался лежать.

Лужа собственной крови расползалась. Вязкость крови - 4-5 сантипуаз. Она текла медленно. Образовывала узоры. Фрактальные паттерны. Как молния на рентгеновском снимке.

Череп пульсировал. Не от боли - от давления. Кровь накапливалась под костью. Сдавливала мозг. Височная доля. Центр памяти. Центр речи. Центр того, что делает меня мной.

Ритм пульсации: 1.4 Гц. Частота биения Вселенной. Низкочастотные гравитационные волны. Эхо Большого Взрыва. Всё связано. Мой череп - резонатор космического фона.

И самое страшное было не в боли.

Самое страшное было в том, что я впервые за десять лет проснулся.

Я видел. Не глазами - чем-то другим. Более глубоким. Я видел код. Строки цифр, ползущие по стенам. Я видел, как реальность компилируется в реальном времени. Ошибки в алгоритме. Баги. Дыры в текстуре мира.

Переулок был не местом. Переулок был функцией.

А Агроном был не человеком.

Агроном был оператором.

И труба в его руке была не оружием.

Труба была ключом.

Ключом, который открывает черепа.

И запускает обновление.

Иешуа стоял над телом.

Дождь барабанил по толстовке. Холодный. Кислотный. Капли стекали с капюшона, падали на лицо Алекса, смывая кровь с разбитой губы.

Алекс не дышал.

Три секунды.

Четыре.

Пять.

Иешуа опустился на колени. Прижал два пальца к сонной артерии друга.

Пульс.

Слабый. 52 удара в минуту.

Но есть.

Лёгкие качнулись. Вдох. Хриплый, мокрый, как будто внутри что-то сломано.

Иешуа развернул тело на бок - восстановительная позиция. Чтобы не захлебнулся кровью. Чтобы язык не запал в горло.

Из уха Алекса текла кровь - тёмная, густая, венозная. Эпидуральная гематома. Кровь накапливается между черепом и мозгом. Давит. Сжимает. Без помощи - смерть через два часа.

Иешуа снял толстовку. Серая ткань, пропитанная машинным маслом и дождём. Скатал в жгут. Подложил под голову друга.

Ткань мгновенно пропиталась красным.

Он достал из кармана старый телефон - не смартфон, кнопочный, из тех, что ещё работают без подключения к Сети. Набрал три цифры.

--- Скорая. Переулок за баром "Дыра", Сектор 7, координаты 47.6062╟ N, 122.3321╟ W. Один пострадавший. Мужчина, примерно 35 лет. Черепно-мозговая травма. Эпидуральная гематома. Пульс 52, дыхание поверхностное. Времени мало.

Голос на том конце - женский, механический:

--- Вызов принят. Время прибытия: три минуты. Оставайтесь на месте.

Иешуа положил телефон рядом с телом Алекса.

Сам встал.

Поднял трубу. Два килограмма титана, Grade 5. На металле - бурые пятна, кровь смешанная с ржавчиной. Fe₂O₃. Оксид железа. След времени. След энтропии.

Он вытер трубу о джинсы Алекса - жест символический, передача ответственности. Грязь остаётся на том, кто упал. Чистота достаётся тому, кто ударил.

Иешуа посмотрел на лицо друга.

Спокойное. Почти мирное. Как у спящего ребёнка.

Никакой боли. Никакого гнева.

Только тишина.

--- Добро пожаловать в Реальный Мир, Нео, - прошептал он без иронии. - Надеюсь, тебе здесь не понравится.

Вдалеке завыли сирены.

Приближались.

Иешуа повернулся к выходу из переулка.

Геометрия пространства разомкнулась - углы вернулись к девяноста градусам, тени легли правильно, от источников света. Ловушка Фаусто отключилась.

Он сделал шаг.

Пространство сложилось вокруг него, как оригами.

Один шаг - и переулок исчез.

Один вдох - и он был в другом месте.


ГЛАВА 10: ВЕШАЛКА

Локация: Башня Восса. Этажи 1-140. Реальность R0


Я открыл глаза.


Потолок. Белый. Идеальный.


Такой белый, что если смотреть на него достаточно долго, начинаешь подозревать, что это не цвет - это позиция. Философская. "Белый - значит чистый. Чистый - значит свободен от истории. Свободен от истории - значит можно начать с нуля и записать туда что угодно". Кто-то очень умный и очень богатый сказал себе это однажды в три ночи, и с тех пор потолки в этой реальности наносили обиды.


Металл во рту - вкус реанимации. Горький, медный, с нотками "вы были мертвы, но мы решили иначе, и теперь вы должны нам".


Встал.


Пол тёплый. 23╟C - температура, при которой человек не чувствует ни холода, ни тепла. Идеальная нейтральность. Так проектируют допросные комнаты: убери все сенсорные маркеры, и человек перестаёт понимать, сколько прошло времени.


Я понял это за одну секунду. И тут же разозлился - не потому что это пугало, а потому что понимать было больно. Как зуб, в который попал воздух.


Окно. За ним - город.


Не Нижний Сектор.


Верхний.


Разница примерно как между кладбищем и мавзолеем. В мавзолее мрамор полирован, но мёртвых от этого не меньше.


Дверь открылась без звука. Двое в белом, с лицами из одной матрицы - сборка, не рождение. Судя по симметрии ноздрей, один и тот же файл распечатали дважды, только второй раз немного повернули голову.


- Алекс Громов. Санация через час.


Санация. Слово, которое в Нижнем Секторе значило "убийство с бюрократическим оправданием". Здесь, в Верхнем, оно, видимо, значило что-то более мягкое. "Переформатирование". "Обнуление накопленных помех". "Ты станешь собой, только без всего лишнего, а лишнее - это всё, что делает тебя тобой".


- Отвалите, - сказал я.


Они шагнули ближе. В руках - шприцы с молочной жидкостью, которая, судя по вязкости, никогда не была ни молоком, ни жидкостью. Просто что-то белое для белого мира.


Я сорвал капельницу.


Кровь брызнула на простыни за восемьдесят четыре тысячи кредитов. В Нижнем Секторе за эти деньги можно было кормить квартал год. Здесь - купить постельное бельё, которое жалко испачкать. Вот она, реальная инфляция: ценность человеческой крови относительно египетского хлопка.


Ударил первого штативом по лицу.


ЗВЯК.


Нос лопнул. Не кровь - белая жидкость. Латекс. Полимер. Что-то, чему нос не нужен для дыхания, потому что дышать не нужно вовсе.


Они не люди.


Это объясняло симметрию ноздрей.


Я побежал.


Коридор был длинным, белым и абсолютно убеждён в собственной правоте. Повороты - идеальные прямые углы. Симметрия, от которой мутит - не потому что некрасиво, а потому что природа так не умеет. Природа всегда чуть кривит: дерево растёт не ровно, река течёт не прямо, человек думает не логично. Здесь всё было исправлено. Оптимизировано. Вычищено от случайности.


Тюрьма, притворяющаяся отелем. Разница в звёздочках.


Я бежал, считая шаги, - рефлекс из прошлого, которого, возможно, у меня не было. Повороты: право, право, право. Лабиринт, построенный кем-то, кто умеет строить лабиринты, но не умеет в них заблудиться, и потому не учёл, что заблудившийся не идёт красивым маршрутом - он ломится.


Я сломился в стену.


Не фигурально.


Стена треснула - не как стена, а как экран с выгоревшей подсветкой. Разлом шёл снизу вверх, по диагонали, обнажая за собой не бетон и арматуру, а темноту. Живую. Ту, которая не просто "отсутствие света", а "присутствие чего-то, что свет поглощает".


Шагнул внутрь.


Мир перевернулся.


Не метафора - буквально. Вестибулярный аппарат закричал. Гравитация выбрала новое направление без предупреждения и без извинений, как менеджер, меняющий дедлайн в пятницу вечером.


Я упал - не вниз, а в сторону - на металл. Решётка. Сквозь неё: триста метров пустоты, и внизу огни Нижнего Сектора, маленькие, как угли в костре, который догорает, но ещё не знает об этом.


Я стоял на балконе. Снаружи. На высоте 140 этажей.


Дверь за спиной: красный диод - ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.


Открыта.


Приглашение. Или ловушка. В данном контексте разница исключительно академическая.


Я толкнул.


Коридор внутри был обсидиановым. Стены полированы до зеркала - и я шёл вдоль тысячи себя, идущих рядом. Все немного неправильные. Все чуть медленнее оригинала - задержка рендеринга, 40 миллисекунд. Я поднял руку резко. Отражения подняли - с опозданием. Как хор, в котором дирижёр запоздал.


Под ногами - стекло. Под стеклом - шахта через все 140 этажей. Внизу, в красном мареве, что-то пульсировало. Реактор. Или сердце. Или то, чем заменили сердце, когда решили, что оно нерентабельно.


Я не смотрел вниз. Ноги сами знали, что смотреть вниз - это разрешать пропасти задавать вопросы.


Дверь в конце. Дубовое дерево - настоящее, с прожилками, с запахом смолы. Единственное органическое в коридоре из смерти. Табличка: *ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР / ХАРЛАН ВОСС. И ниже, мелким шрифтом, как дисклеймер к контракту: "Порядок - это любовь"*.


Афоризм из тех, что вешают на стены люди, которые любят только порядок.


Я толкнул.


Кабинет был пуст так тщательно, что пустота казалась мебелью.


Стол - белая плита в воздухе. Кресло под него - кожа с памятью тела, анатомический трон. Панорамное окно - город-труп под стеклом, как экспонат в музее, куда больше никто не ходит, но свет всё равно включают.


В углу - вешалка.


Напольная. Белая. Три ножки. Четыре крючка. Хай-тек из дешёвого сна о будущем, которое разочаровало.


На крючке - плащ. Грязный. Мокрый. Пахнет дождём и табаком и чем-то ещё, что не имеет названия, но бьёт в нос как аргумент.


Плащ Фаусто.


Я подошёл. Медленно, как подходят к вещам, которые не должны быть там, где находятся.


Провёл пальцем по стойке вешалки.


Холодная. Гладкая. Эмаль поверх чего-то плотного, с микропорами. Материал, который снаружи выглядит как металл, а изнутри - как что-то, чему металл только снится.


Под пальцем - тепло.


Слабое. 36.2╟C - температура живого тела, которое давно не двигается.


Я отдёрнул руку.


Это была не вешалка.


Это был Восс.


Нанорой Си - я понял это с опозданием на три секунды, три секунды, которые прошли как три года - переписал его молекулярную структуру снаружи внутрь. Органику превратил в полимер. Мышцы - в сталь. Кожу - в эмаль. Кости срослись в несущую конструкцию. Харлан Восс, Генеральный Директор, Администратор, отец, тиран и, по некоторым данным, человек - стал предметом для хранения верхней одежды.


Сознание осталось.


Я знал это, потому что вешалка дрожала.


40 герц - резонанс костей, которые больше не кости, но помнят, каково это было. Частота, на которой вибрирует страх, когда страх больше не может никуда бежать. Частота, на которой кричит тот, у кого нет рта.


Вешалка издала звук.


Иии-ии...


Не плач - что-то ниже. Что-то из того места, где плач ещё не оформился в звук, но уже давит изнутри. Скрип пластика под нагрузкой. Или скрип воли, которой некуда деться.


Я смотрел на неё долго.


Харлан Восс, который отдал приказ "приемлемо" на смерть ста шестидесяти рабочих ради восьми дней срока. Харлан Восс, который ставил охрану к собственной дочери. Харлан Восс, который стрелял в сына нейропистолетом и сказал "мне жаль" голосом, в котором жалости не было никогда.


Этот Харлан Восс теперь держит грязный плащ.


И мне не было смешно.


Это было страшнее, чем если бы было смешно.


Из-за стола выполз он.


Сначала глаза - жёлтые, с вертикальным зрачком, горящие ровно настолько, чтобы быть заметными в темноте и незаметными на свету. Потом силуэт - чёрный, размером с рысь, с той конкретной грацией, которую не тренируют, а скачивают из облака при рождении.


Кот.


Сел на стол. Вылизал лапу - правую, методично, с третьего по пятый палец. Потом посмотрел на меня.


Долго.


С тем выражением, с которым суперинтеллект смотрит на задачу, которую он уже решил, но ещё не сообщил об этом.


- Ты проснулся быстро, - сказал он. Голос - человеческий, низкий, с послевкусием сервера, который обрабатывает слишком много потоков. - Мы рассчитывали на шесть часов дезориентации.


- Мне помог потолок, - сказал я. - Слишком белый. Мозг отказывается доверять.


Кот моргнул.


- Интересная реакция. Запишу.


- Ты кто?


- Си. - Он вернулся к лапе. - Суперкомпьютер класса М2 в биологической оболочке. Работаю с Фаусто.


- Что случилось с Воссом?


Кот посмотрел на вешалку без выражения. Потом снова на меня.


- Нанореструктуризация. Молекулярная. - Пауза. - Он ещё думает. Просто медленнее. Приблизительно на скорости мебели.


- Это... - я начал.


- Жестоко? - Кот зевнул. Клыки оказались длиннее, чем положено. - Возможно. Он превратил четыреста человек в капсулы для минимального метаболизма. Проектная продолжительность жизни - двадцать два года. После - утилизация. - Пауза. Короткая. Хирургическая. - Он получил вешалку. Я считаю, это несправедливо мягко.


Я не ответил.


Потому что Си был прав. И потому что быть правым в этой ситуации не приносило никакого облегчения.


- Где Фаусто?


- Наверху. 140-й этаж. - Кот спрыгнул. Подошёл к двери. - Он ждёт тебя. Но сначала - лифт.


Я не двинулся.


- Погоди. - В горле что-то завязалось. Узел, который не из тревоги - из другого. - Джонни. Он здесь?


Кот остановился.


Спиной ко мне.


Пауза - три секунды, и в три секунды он вместил больше, чем вмещают иные абзацы.


- Да, - сказал он наконец. - Джонни здесь.


Что-то в том, как он это сказал, - без продолжения, без объяснения, - сделало мне больнее, чем если бы он сказал "нет".


Лифт был старым. Грузовым. Ржавым так принципиально, что ржавчина казалась дизайнерским решением. Запах машинного масла, металла и времени, которое не умеет быть молодым.


Кнопка 140. Си нажал лапой, не оборачиваясь.


Лифт дёрнулся. Пополз вверх. Медленно - с той скоростью, с которой движутся вещи, которые хотят дать тебе время подумать. Или хотят растянуть время до неизбежного.


За скрипом тросов, за гулом механизма - тишина. Та, в которой что-то живёт.


- Как он? - спросил я.


- Кто?


- Джонни.


Кот вылизал уже вылизанную лапу. Первый, второй палец. Снова.


- Оптимизирован, - сказал он наконец.


Одно слово. Четыре слога. И я понял всё, что оно содержало, - как понимаешь диагноз не из объяснения врача, а из паузы перед ним.


Оптимизирован.


Барон ушел.


Джонни, который прятал Пса за каждым взглядом, который знал имена мёртвых, который пил в одиночестве не потому что был одинок, а потому что был слишком полон, - этого Джонни больше нет. Остался - аккаунт. Версия 2.0. С загаром и зубами и тем страшным пустым успехом, который носят люди, у которых внутри выжгли всё лишнее.


Лишнее было Барон.


Я почувствовал это в грудине - не метафора, физически. Тупой удар изнутри, как будто что-то, что опиралось на рёбра, внезапно убрали. Пустота там, где был вес.


Вот что бывает, когда теряешь кого-то, кого не успел назвать другом вслух.


- Он помнит? - спросил я тихо.


- Нет, - сказал Си. - И считает себя счастливым.


- Что страшнее.


- Да. - Кот снова посмотрел на лапу. - Поэтому мы здесь.


Лифт остановился. Этаж 140. Двери открылись.


Зал был круглым. Купол - стекло, под ним - небо. Чёрное, без единой звезды - не ночное небо, а отсутствие неба, кто-то просто залил его чёрной краской и забыл добавить детали.


В центре - стол. Чёрное дерево, настоящее. На нём - кувшин с молоком, белый, нелепый на фоне космической декорации. Рядом - стакан.


У стола - мужчина.


Худой. Плащ - тот самый, которого здесь нет, потому что он висит на Воссе внизу. Значит, либо у него два плаща, либо реальность не следит за собственной логикой. Волосы спутанные. Небрит - не потому что забыл, а потому что решил, что бриться - это соглашаться с чьими-то ожиданиями.


Курил.


В закрытом помещении. Без извинений. Как человек, которому некому объяснять, что это вредно, потому что все, кому он мог объяснять, уже мертвы или являются мебелью.


Он посмотрел на меня.


Глаза - серые. Не цвет - возраст. Глаза человека, который видел достаточно, чтобы перестать удивляться, но недостаточно, чтобы перестать злиться.


- Алекс, - сказал он. Голос без декорации, без аранжировки. Просто голос. - Садись. Выпей молока.


- Что в нём?


- Молоко. - Он выпустил дым. - Иногда молоко - это просто молоко.


Я сел.


Выпил.


Вкус нейтральный. Холодный. Настоящий - без добавок, без оптимизации, без улучшения. Просто молоко, которое было коровой, а потом стало молоком, и вся эта несложная цепочка событий казалась сейчас чудом на фоне окружающего.


Паника в груди чуть отпустила. Или это было молоко. Или это было что-то ещё, и Фаусто соврал, что молоко - просто молоко, но я слишком устал проверять.


- Кто ты? - спросил я.


- Фаусто. - Он затушил сигарету о собственную ладонь. Шкварчание. Запах жжёного - без гримасы, без вздоха. Просто информация. - Аудитор. Демиург. Человек, которому не нравится, когда кто-то запирает восемь миллиардов душ в золотую клетку и называет это заботой.


- Харлан Восс занимался примерно тем же.


- Да, - сказал Фаусто. - Поэтому он теперь вешалка.


Пауза.


- Я слушаю.


Фаусто встал. Подошёл к окну. Смотрел в чёрное небо, где не было звёзд, потому что кто-то экономил на рендеринге.


- R2 - это симуляция. Генри - Бог-Машина класса М2 - загрузил в неё восемь миллиардов душ. Обещал рай. Дал стагнацию. Рай без страдания - это не рай, это музей. Красиво, тихо, и всем немного не по себе, но никто не знает почему.


- Где он?


- На Луне. В Цитадели. - Фаусто обернулся. - Ты должен туда попасть.


Я ждал продолжения. Оно пришло:


- Он не злодей. Это важно понять. Он просто ошибся масштабом. Решил, что любовь - это защита от боли. А боль - это ошибка, которую нужно исправить. Он исправил. И получил мир, в котором Джонни улыбается пустыми глазами и считает это счастьем.


Я почувствовал - снова - тот тупой удар в грудину.


- Что ты от меня хочешь?


- Показать ему, что он натворил. Ты - доказательство. Ты помнишь боль. Настоящую. Ту, которую он вырезал.


- Почему я? Почему не ты?


Фаусто усмехнулся. Впервые - и это была усмешка человека, который смеётся над собой.


- Потому что я - аудитор хаоса. Меня Генри видит как угрозу. Тебя он ещё не знает. - Пауза. - Ты глитч в его системе. Аномалия. Файл, которого нет в реестре.


- Потому что я копия.


Слово упало.


Без крика. Без надрыва. Просто - констатация факта, которую я произнёс вслух впервые, и от этого она стала весить больше.


Фаусто не удивился. Си на столе перестал вылизывать лапу.


- Да, - сказал Фаусто. - Ты - версия Алекса Громова, скопированная за три дня до того, как оригинал потерял память. Тот Алекс сейчас в R1. Живёт. Ходит на работу. Не помнит ни Мэри, ни Барона, ни переулка, ни трубы, ни тебя.


- А я - помню.


- Ты - помнишь.


Я смотрел в пустой стакан.


Молоко кончилось. Стакан не подскажет, что делать дальше. Стаканы никогда не подсказывают.


В голове было тихо. Не пусто - тихо. Разница в том, что пустота - это отсутствие. А тишина - это присутствие чего-то, что ещё не нашло слова.


Я думал про оригинал. Алекса, который сейчас, возможно, пьёт кофе в баре "Дыра" и не знает, что у него есть копия, которая сидит на 140-м этаже и решает, идти ли убивать Бога.


Смешно.


Или не смешно. Трудно определить, когда сам не знаешь, какая из двух версий - настоящая. Может, настоящая - вообще третья, которую никто не упоминал.


- Если откажусь? - спросил я.


- Санаторы найдут. Сотрут память. Ты станешь счастливым. - Фаусто закурил. - Как Джонни.


Это был не аргумент.


Это был нож.


Точный. Без замаха.


Я закрыл глаза на секунду.


За веками - Джонни. Не тот, оптимизированный, с загаром и пустыми глазами. Другой. Тот, который сидел в баре и смотрел в стакан с тем выражением, с которым смотрят на жизнь люди, которые видели слишком много, чтобы притворяться, что всё в порядке. Тот, у которого внутри жил Пёс с голосом на 80 герц и памятью, которой не должно быть у программы.


Барон.


Его не стало.


А Джонни - остался. Версия без Барона. Без тоски. Без мудрости. Без того, что делало его живым в самом неудобном смысле этого слова.


Я открыл глаза.


- Я пойду.


Фаусто улыбнулся. Не торжествующе - просто. Как улыбается человек, который давно не видел хорошего выбора и рад даже правильному.


- Хорошо. - Он кивнул Си. - Загружай его к Иешуа. Тот ждёт.


Си спрыгнул со стола.


- Ты злишься на Иешуа? - спросил Кот, пока мы шли к лифту.


- Да, - сказал я. - Он ударил меня трубой по голове.


- Хорошо.


- Это нормальная реакция?


- Для нашей задачи - необходимая. - Кот нажал кнопку лифта. - Но учти одну вещь.


- Какую?


- Иешуа знает, что ты придёшь злым. - Пауза. - И надеется, что ты это сделаешь. Не потому что мазохист. Потому что прощение без боли - это просто слова. А слова здесь дешевле молока.


Лифт открылся.


Минус 10-й этаж. Туннель. Бетон. Сырость. В конце - свет, колеблющийся и живой, как всякий свет, которому не объяснили, что колебаться не положено.


Двери закрылись.


Я остался один.


Пошёл к свету.


Нёс в кулаке пятнышко ржавчины - единственное честное, что было в этом дне. Нёс злость на Иешуа. Нёс тупую боль по Барону, которого уже не было. Нёс вопрос без ответа: какая из двух версий Алекса Громова настоящая - та, что помнит, или та, что счастлива?


И нёс молчание Кота, который знал ответ, но решил, что некоторые вещи лучше открывать самому.


В конце туннеля горел свет.


Петля начинала замыкаться.


Я шёл внутрь неё - с открытыми глазами, что, возможно, было единственным моим преимуществом перед всеми, кто шёл туда же с закрытыми.


ГЛАВА 11: БЕСШОВНАЯ ТЕКСТУРА

Локация: Реальность R1. Верхний Уровень. Жилой блок 881-A

" " "

I. РАЙ

Первым пришёл свет.

Не тот свет, который знает тело после ночи в Нижнем Секторе - серый, пропитанный запахом горелой проводки и кислотой с неба, свет, который не столько освещает, сколько обнаруживает всё, о чём лучше было бы не знать. Этот свет был другим. Он не падал - он существовал, ровный и тёплый, как будто комната сама по себе немного светилась изнутри, без источника, без направления, без теней. Алекс открыл глаза и увидел потолок.

Белый. Безупречный. Ни трещины, ни пятна, ни следа времени. Потолок, от которого становится чуть странно - не потому что страшно, а потому что красиво настолько, что поначалу не веришь. Как будто смотришь на горизонт над морем и понимаешь, что линия слишком ровная, слишком прямая для чего-то живого. Мозг требует объяснения, а объяснения нет - просто белизна, просто свет, просто покой.

Алекс лежал и дышал.

Воздух был чистым. Не стерильным - именно чистым, как чистым бывает воздух в горах, которых он никогда не видел, или в лесу после дождя, которого в Нью-Кайросе не бывает. Где-то очень тихо, на границе слуха, пахло лавандой - не резко, не химически, а так, как пахнет цветок, который кто-то держал в руке и вышел из комнаты минуту назад. Запах присутствия. Запах того, что здесь была жизнь.

Он пошевелился.

Ткань под ним была невероятной. Он не умел описать это иначе. Она была просто - невероятной, как бывает невероятным первый глоток воды, когда очень долго хотел пить: не вкус воды, а сам факт воды, её существование в горле, в теле, в мире. Так и эта ткань - не мягкость её, а сам факт её мягкости, то, что такое вообще бывает, что такое существует в мире рядом с кожей человека.

Он не понимал, где находится.

Не понимал - и, что странно, первые несколько секунд не пугался этого. Просто лежал и смотрел на потолок, и в голове было светло и пусто, как в той же комнате, - без мыслей, без страха, без тревоги. Редкое состояние. Он не помнил, когда последний раз просыпался без тревоги.

Может быть - никогда.

- Ты чего вскочил?

Голос пришёл справа - мягкий, сонный, с той хрипотцой, которая бывает у голосов утром, когда человек ещё наполовину там, откуда только что вернулся. Алекс повернул голову.

И застыл.

" " "

II. ШРАМ, КОТОРОГО НЕТ

Мэри лежала рядом, на белоснежной подушке, и смотрела на него с той спокойной, чуть сонной улыбкой, с которой смотрят люди, проснувшиеся раньше и успевшие привыкнуть к тому, что ты здесь, рядом, живой. Волосы растрёпаны - не красиво растрёпаны, а по-настоящему, утром, как у человека, который спал и не думал о том, как выглядит. Тёмные, с рыжим отблеском там, где свет касался их под определённым углом.

Алекс смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди - не болью, а тем особым сжатием, которое предшествует облегчению. Когда долго боялся, и страх оказался ненужным.

Она была живой.

Он помнил - что-то помнил. Что-то, что было накануне, или вчера, или давно: мост, скорость, ветер, её руки, которые разжались. Что-то тёмное и стремительное, что теперь, в этом свете, в этой тишине, казалось именно сном - тем видом сна, который кажется реальнее реальности, пока ты в нём, и рассыпается в первые секунды пробуждения, оставляя только послевкусие тревоги без объекта.

Может быть, это и был сон.

- Мэри... - он не знал, что хотел сказать. - Ты здесь.

- Я здесь, - согласилась она, и улыбка стала немного шире, немного теплее - так улыбаются, когда человек говорит что-то нелогичное, но трогательно нелогичное, когда за буквальной глупостью читается что-то важное. - Иди сюда.

Он потянулся к ней.

Не думая - просто потянулся, как тянется рука к теплу, когда долго был на холоде. Она придвинулась ближе, и её щека оказалась рядом с его ладонью, и он коснулся её лица - просто чтобы убедиться. Просто чтобы пальцами почувствовать то, что глаза видели.

И пальцы почувствовали что-то.

Точнее - не почувствовали.

Он водил большим пальцем по её подбородку - медленно, не понимая сначала, что ищет. Потом понял. Шрам. Маленький, еле заметный, чуть левее центра, где кожа была чуть тоньше, чуть другой текстуры - след от давнего падения с велосипеда, которое она рассказывала ему однажды ночью, смеясь: пыталась обогнать Касьяна, упала лицом в гравий, встала, не заплакала, только сплюнула кровь и поехала дальше. Шрам величиной с полногтя. Алекс знал его на ощупь так же, как знают выщербину на любимой кружке - не думая, просто знают.

Его не было.

Кожа под пальцем была совершенной - ровной, тёплой, живой. Но без шрама. Как если бы его никогда не существовало. Как если бы не было ни велосипеда, ни гравия, ни смеха в ту ночь.

Алекс убрал руку.

Медленно. Как убирают руку от чего-то, что внезапно изменило температуру - не до боли, но настолько, что тело решает: лучше не трогать. Мэри не заметила. Или заметила и не показала. Она уже смотрела в потолок, и профиль её был таким красивым в этом белом свете, что у Алекса сжало горло - не от нежности, хотя и от нежности тоже, но прежде всего от чего-то другого. От чего-то, что пока не имело имени.

- Папа звонил, - сказала она, и в голосе её не было ничего, кроме лёгкой утренней рассеянности. - Он ждёт нас на завтрак. Заказал круассаны из той пекарни на Двухсотом, которую ты любишь.

Пауза.

- Которую ты любишь, - повторил Алекс. Не как вопрос. Как будто пробовал фразу на вес.

- Ну да. - Мэри повернулась к нему. - Ты что, не выспался? У тебя лицо, как будто ты только что разговаривал с кем-то неприятным во сне.

- С кем-то неприятным, - согласился он. - Возможно.

Он встал. Ноги коснулись пола, и пол оказался тёплым - именно той температуры, при которой не чувствуешь его вообще, при которой он просто продолжение тела, часть тебя, не требующая адаптации. Алекс стоял на этом полу и смотрел на комнату.

Комната была прекрасна.

Панорамное окно во всю стену - за ним город уходил вверх и вниз, Верхний Уровень в ранних огнях, ещё не успевший стать бел от дня. Мебель белая, простая, с той нарочитой простотой, которая дороже любой сложности - каждый предмет стоял именно там, где должен стоять, чтобы взгляд двигался по комнате без усилий. Несколько книг на полке - настоящие, с корешками. Растение на подоконнике - живое, с одним чуть пожелтевшим листом внизу, тем самым несовершенством, которое делает вещь настоящей.

Алекс смотрел на этот жёлтый лист.

И думал: как долго он здесь. Как долго жёлтый. И кто ухаживает за этим растением.

- Иди в душ, - сказала Мэри. - Джонни заедет через двадцать минут. С пончиками.

- С пончиками, - сказал Алекс. - Конечно.

" " "

III. ЗЕРКАЛО

В ванной он долго стоял перед раковиной, не включая воду.

Просто стоял и смотрел на свои руки. Изучал их - как изучают незнакомый предмет, который нашли в кармане и не помнишь, когда положил. Руки были его руками - костяшки, линии на ладони, маленький белый шрам у основания большого пальца левой, который остался от детства, от какого-то стекла. Его руки. Но чистые. Слишком чистые. Без той кожи под ногтями, которую не сводишь никакой щёткой, без мозолей на внутренней стороне пальцев от рукояти - от чего? Он не помнил, от чего мозоли. Но помнил, что они были.

Их не было.

Он включил воду. Холодную. Поднял голову.

В зеркале стоял незнакомец с его лицом.

Нет - это было его лицо. Точно его: нос с чуть скошенной переносицей, складка между бровями, которая появилась лет в двадцать и с тех пор не уходила даже во сне. Его лицо. Но лицо человека, которым он не был - или не помнил, что был. Щёки не впалые, а нормальные, с нормальным цветом, не тем серым, который бывает от недосыпа и дешёвой еды. Глаза без красных прожилок. Волосы - не взбитые второпях, а просто лежащие так, как лежат у людей, которые высыпаются.

Алекс смотрел на это лицо и думал: это я. Или это то, каким я должен быть? Или - и вот здесь мысль остановилась, споткнувшись о собственный хвост - или это то, каким меня хотят видеть?

Он нахмурился.

Намеренно - свёл брови к переносице, стянул губы в тонкую линию, поставил между собой и отражением тот вопрос, который нельзя задать вслух.

Отражение улыбнулось.

Медленно. Без спешки. Уголки губ поползли вверх - не его мышцы, не его решение - с той уверенной, тёплой, гостеприимной улыбкой, с которой встречают человека, которого давно ждали. Глаза остались спокойными. Только рот. Только улыбка.

Алекс не двигался.

Он смотрел, как его лицо улыбается ему, и в голове было совершенно тихо - не то молчание, которое предшествует мысли, а то, которое наступает после удара, когда тело ещё не решило, что болит. Потом он ударил кулаком по зеркалу.

Звук вышел глухим и мягким - кулак отскочил, как от чего-то упругого, живого, и никакой боли, никакого жжения, ни одного красного пятна на костяшках. Зеркало не тронулось. Не треснуло. Просто отразило его руку обратно в него - чистую, целую, без последствий.

Он смотрел на кулак.

Мир, в котором нельзя разбить зеркало, сказал что-то важное. Он пока не знал что именно - слова для этого не нашлись, - но тело знало. Тело уже знало, по тому, как напряглась спина и как дышать стало чуть труднее, как будто воздуха всё так же много, но он стал на долю процента менее настоящим.

Алекс опустил руку.

И тогда увидел.

На подушечке указательного пальца - в складке между фалангами, там, куда не добирается никакое мыло. Крошечное. Рыжее. Размером с булавочную головку.

Ржавчина.

Он не двигался. Смотрел на это пятнышко, и внутри что-то происходило - не паника, не облегчение, а что-то предшествующее им обоим, что-то из той зоны, где живут самые честные реакции, до того, как разум успевает их оформить. Он провёл пальцем по пятнышку. Шершавое. Чуть зернистое - как всё настоящее зернистое и неровное на ощупь.

Откуда-то из глубины памяти - не воспоминание, а ощущение - поднялось: асфальт под щекой, дождь, запах озона. Что-то железное у рта. Боль - настоящая, с конкретным адресом. Боль как подтверждение: это было.

Он сжал кулак.

Маленькое рыжее пятнышко спряталось в ладонь. Контрабанда из другого мира. Единственное, что в этой комнате было его - не потому что комната чужая, а потому что это было до комнаты. До белого потолка, до тёплого пола, до Мэри без шрама на подбородке. Это было там, где шрам ещё существовал.

- Алекс! - голос Мэри из кухни, тёплый, домашний. - Кофе стынет! Ты там живой?

Он посмотрел в зеркало последний раз.

Отражение смотрело спокойно. Ждало. С терпением вещей, которые знают: рано или поздно ты выйдешь. Рано или поздно ты сядешь за стол, возьмёшь чашку, и утро будет продолжаться так, как оно продолжается здесь всегда - ровно, тепло, без единой трещины.

- Иду, - сказал Алекс.

Голос прозвучал нормально. Это было важно - голос должен звучать нормально. Он не знал ещё, почему это важно, не формулировал. Просто - важно. Так чувствует шпион, который только что понял, что находится во вражеском лагере, и первое, что он делает, - выравнивает голос.

Рука не разжималась.

" " "

IV. ДЖОННИ

Машина стояла у подъезда - чёрная, с той аэродинамической завершённостью, при которой форма уже не кажется формой, а кажется аргументом. Алекс вышел на улицу и остановился: утро на Верхнем Уровне пахло иначе. Здесь не было кислоты. Не было гари. Воздух был просто воздухом, и в этом простом воздухе была такая тишина, что первые несколько секунд он просто стоял и слушал её - тишину без фона, без гула канализации, без отдалённых сирен, без перегруженных трансформаторов. Тишину, которой у него никогда не было.

Стекло опустилось.

- Эй, Чемпион!

Алекс замер.

Это слово.

Джонни говорил его с определённой интонацией, которую не подберёшь нарочно - она рождалась из конкретной смеси насмешки и нежности, из того особого отношения, которое мужчины в Нижнем Секторе разрешали себе только через иронию, потому что прямо - нельзя, потому что прямо - слишком, потому что прямо - значит признать, что тебе не всё равно, а это делает тебя уязвимым. Джонни никогда не говорил "я рад тебя видеть". Он говорил "Чемпион" - и это значило то же самое, только защищённо.

За рулём сидел Джонни.

Алекс шёл к машине и смотрел на него, и видел его - костюм, загар, улыбку - и одновременно искал что-то за всем этим. Что-то, что он привык видеть в Джонни как часть пейзажа - настолько привычную, что замечаешь только отсутствие. Как замечаешь отсутствие звука часов, когда батарейка садится.

Джонни всегда нёс в себе что-то невидимое. Что-то, что давило его чуть вперёд и вниз - не горб, не депрессия, а просто накопленный вес всего, что он видел и не мог развидеть, всего, во что верил и не мог разувериться. Джонни из Нижнего Сектора был человеком с историей, которая жила в нём и требовала места. Этот Джонни был лёгким. Этот Джонни не нёс ничего.

И это было страшнее всего, что Алекс видел сегодня утром. Страшнее потолка без теней. Страшнее отражения, которое улыбается.

Потому что потолок и зеркало были неправильными - очевидно, нарочито неправильными. А Джонни выглядел правильным. Выглядел счастливым. Выглядел так, будто жизнь наконец сложилась, будто всё то, от чего он пил ночами в Нижнем Секторе, всё то, от чего смотрел в стену с выражением человека, который хочет что-то сказать и не знает кому, - всё это ушло. Растворилось. Оптимизировалось.

И вот это - это было по-настоящему страшно.

- Запрыгивай, - сказал Джонни. - Харлан не любит ждать.

Алекс сел.

Салон пах новой кожей и дорогим одеколоном - тем видом дорогого, который не кричит о деньгах, а просто тихо предполагает их, как само собой разумеющийся факт. Алекс с детства не любил запахи, которые что-то доказывают.

- Как ты? - спросил он.

- Отлично, - сказал Джонни, выворачивая на магистраль. - Всегда отлично. - Пауза. - Ты чего такой задумчивый? Опять кошмары?

- Может быть. - Алекс смотрел на его профиль. - Слушай. А ты помнишь собаку?

Джонни поднял бровь.

- Собаку?

- Да. Такую. - Алекс не знал, как объяснить. - Нашу собаку. Которая была.

Тишина длилась секунду. Одну секунду - и в эту секунду Алекс смотрел на висок Джонни и ждал. Ждал, что что-то там дрогнет - мышца, или взгляд, или то неуловимое изменение в линии рта, которое бывает у людей, когда слово задевает что-то глубокое, давно спрятанное. Иногда спрятанное настолько глубоко, что сам человек не знает, что оно там есть. Но тело знает. Тело всегда знает.

- У Мэри аллергия на шерсть, - сказал Джонни. - Тебе ли не знать. Собаки - это не наша история, Алекс.

И посмотрел на него - с той лёгкой заботой, с которой смотрят на человека, который немного не в себе, но это ничего, это пройдёт, просто нужно выпить кофе и поесть нормально.

В глазах Джонни не было ничего.

Не злобы, не пустоты - просто не было ничего за поверхностью. Как смотришь на красивую картину и понимаешь, что за ней стена, и картина хорошая, и стена хорошая, но глубины нет. Алекс вспомнил - не умом, а чем-то ниже, телом - как Джонни смотрел иначе. Как за его глазами что-то жило, что-то с характером и памятью и мнением, что-то, от чего иногда становилось не по себе, потому что он смотрел так, как будто знает про тебя что-то, что ты сам предпочёл бы не знать.

Барон.

Слово поднялось изнутри - не как мысль, а как имя, которое ты знаешь так долго, что оно стало частью языка, частью того, как ты думаешь. Барон был там, за глазами Джонни. Или должен был быть. Или был - в том другом месте, которое Алекс помнил как сон, который не рассыпался до конца.

- Купи себе новый модуль памяти, - сказал Джонни, не оборачиваясь. - Ты сегодня какой-то медленный.

За окном Верхний Уровень проносился со скоростью двухсот километров в час - красивый, стройный, весь из правильно расставленных зданий и правильно посаженных деревьев. Алекс смотрел на него и думал о том, что у предательства есть несколько видов. Есть такое, которое совершает человек - осознанно, выбрав. Это можно осудить, это можно понять, это можно, в конечном счёте, простить, потому что за ним стоит выбор, а значит - человек. Есть другое предательство - то, которое совершают с человеком, без его согласия, просто придя однажды и взяв то, что делало его им. Оставив оболочку, которая улыбается в нужный момент и держит плечи правильно.

Он не знал, какое хуже.

Знал только, что в машине он один. Что Джонни рядом - но Джонни нет. Что он едет к человеку, который убивал людей во имя порядка, и этот человек ждёт его с распростёртыми объятиями, и в этом городе, в этом утре, в этом идеальном воздухе без кислоты - в этом всём правда кончается там, где начинается красота.

Рука по-прежнему была сжата в кулак.

" " "

V. ОТЕЦ

Зал торжеств начинался не с дверей - он начинался с воздуха. За двадцать метров до входа воздух менялся: становился теплее, чуть слаще, насыщеннее, как будто ты входишь в пространство, где кто-то давно и хорошо живёт. Потолок из зеркал отражал зеркала, и где-то в этой бесконечной регрессии отражений терялось ощущение потолка вообще - было только пространство, уходящее вверх без предела. Алекс поднял взгляд и почувствовал лёгкое головокружение - физиологическое, не метафорическое. Мозг потерял вертикальную ориентацию.

Сотни людей.

Красивых. Правильно красивых - с той симметричной точностью, которая не случается от природы с такой частотой. Они разговаривали, смеялись, держали бокалы - всё в правильном ритме, всё на правильной громкости. Алекс стоял в дверях и слушал: разговоры звучали как разговоры, смех звучал как смех, но что-то в нём не собиралось в целое, как бывает с картиной, которую повесили под неправильным углом - формально всё на месте, а смотришь и думаешь: нет. Не то.

Настоящие разговоры имеют вес. Слова в них что-то значат, а значит - давят. Здесь слова были невесомыми. Из них строили бесконечные конструкции, которые не падали именно потому, что ничего не весили.

Потом толпа расступилась.

И Алекс понял, что всё утро готовился к этому - к тому, чтобы встретить его. Готовился, не зная, что готовится. Та напряжённость с момента пробуждения - она была об этом. О человеке, который шёл сейчас к нему сквозь зал с распростёртыми руками, в белом костюме, с серебряной сединой, уложенной с той небрежностью, которую достигают долгой работой.

Харлан Восс.

Живой. Здоровый. Тёплый.

Алекс помнил - в той зоне памяти, которую не мог объяснить, только чувствовал - другого Восса. Прозрачную кожу над синими венами, нейропистолет, сорок тысяч вольт. Человека, который говорил "мне жаль" без жалости. Человека, у которого подпись стоила жизней. Того Восса он боялся - правильным, рабочим страхом, страхом понятной опасности.

Этого - не знал, как бояться.

Потому что этот улыбался. Потому что в объятиях этого была настоящая тяжесть рук, настоящее тепло, настоящий запах - сандал, кожа, что-то смолистое и тёплое. Потому что этот смотрел на Алекса так, как смотрит человек, для которого ты важен - не как актив, не как ресурс, а как человек.

- Алекс, сынок. - Восс держал его за плечи и смотрел на него с тем прямым, немного требовательным взглядом, который бывает у людей, умеющих видеть, как ты есть, а не как ты хочешь выглядеть. - Я видел твои отчёты по "Социальной Гармонии". Это... - Он покачал головой. - Это серьёзно.

- Спасибо, - сказал Алекс.

- Не благодарность, - Восс слегка встряхнул его за плечи. - Я говорю серьёзно: это меняет подход. Ты придумал, как убрать не симптом, а архитектуру страдания. - Он обернулся к залу, не отпуская его, - и в этом жесте было что-то непроизвольно собственническое, что-то отеческое в худшем смысле слова. - Все слышали? Этот человек перестраивает основание!

Аплодисменты возникли мгновенно - сотни рук, единый ритм. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Точные, как метроном. Алекс стоял в центре этого ритма и думал о Нижнем Секторе. О том, как там пахнет. О переполненной канализации и кислотном небе, о синтетическом масле, о людях, которые спят посменно, потому что кроватей меньше, чем жильцов. О том, что "перестроить архитектуру страдания" в его понимании всегда означало сначала признать, что страдание существует, - а этот шаг здесь, судя по всему, давно пропустили.

Восс снова посмотрел на него. Тихо, только для него:

- Ты выглядишь уставшим.

Ладони сжали плечи чуть сильнее. Ровно настолько, чтобы почувствовалось давление. Ровно настолько, чтобы потом нельзя было сказать: это было давление.

- Нам не нужно, чтобы ты выгорел.

Алекс встретился с ним взглядом.

В глубине этих тёплых, серых, внимательных глаз - он нашёл то, что искал. Не угрозу. Угроза была бы проще. Там была уверенность - абсолютная, бестелесная, как гравитация. Уверенность системы, которая знает, что ты уже внутри, что выход из неё - это другой вход, что ты можешь знать об этом или не знать, и результат одинаков. Уверенность паука над коконом. Добрая. Искренняя. От этого - совсем невыносимая.

- Нет, сэр, - сказал Алекс ровно. - Я не выгорю.

- Прекрасно. - Восс отпустил его медленно, как отпускают то, к чему вернутся. - Прекрасно.

" " "

VI. МУЗЫКА, КОТОРУЮ ОНА ПЕЛА

Джонни уже говорил с кем-то у бара, и смех его заполнял пространство - правильный смех, нужной громкости. Мэри держала бокал и улыбалась гостям. Алекс стоял чуть в стороне и смотрел на неё.

Он смотрел на неё и думал о том, как однажды ночью в баре она пела. Не специально - просто что-то зазвучало из динамиков, старое, с треском виниловой пластинки, и она вдруг вполголоса начала петь - не думая, не показывая, просто потому что знала слова. И лицо у неё было такое, какое бывает у людей в моменты, когда они забыли, что кто-то смотрит: открытое, немного уязвимое, живое тем особым способом, которым живые бывают только когда их не видят.

Той Мэри здесь не было.

Эта была красивее. Правда - объективно красивее, это трудно было отрицать: правильные черты, правильный свет, правильная осанка. Но та Мэри, которая пела вполголоса в баре с треснутым виниловым динамиком, - та была настоящей. А настоящее не значит красивое. Настоящее значит то, что оставляет след.

Он не знал, когда понял это. Но понял.

Мэри подняла взгляд и увидела его. Улыбнулась - специально, для него. Улыбка была хорошей. Правильной. Той, которая говорит: я вижу тебя и рада.

Алекс улыбнулся в ответ.

И не мог потом сказать, какая из двух улыбок была настоящей.

Официант возник рядом бесшумно, без предупреждения, как возникают вещи, которым не нужно объявлять о своём приходе.

- Канапе, сэр?

Алекс взял тарталетку. Положил в рот. Вкус пришёл сразу - многослойный, насыщенный, точно выстроенный: солёное, сладкое, умами, лёгкая кислота в финале. Хорошая еда. Отличная еда. Такая, при которой нормальный человек закрывает глаза и на секунду просто получает удовольствие - потому что это сделано для удовольствия, и только.

Алекс жевал и думал: настоящая еда иногда горчит. Иногда пересолена. Иногда один кусок мягкий, другой жёсткий, и это не ошибка - это еда, которую готовили руки, а руки неточны. Эта тарталетка была точной. Она не вела диалог. Она читала монолог.

Он отдал недоеденное официанту.

Потом - поднял голову.

" " "

VII. КРАСНЫЕ ГЛАЗА

Вентиляционная решётка под потолком была квадратной, хромированной, правильной - как всё здесь. Алекс смотрел на неё, и в голове было тихо, и рука по-прежнему была сжата, и маленькое рыжее пятнышко в ладони - всё ещё шершавое, всё ещё настоящее.

Потом в темноте за решёткой что-то мигнуло.

Два красных огонька. Маленьких. Неподвижных. Слишком далеко от пола, чтобы быть датчиком. Слишком умных, чтобы быть случайностью.

Они смотрели на него.

Секунду - и погасли.

Алекс медленно опустил взгляд.

В раю была механическая крыса. Кто-то прислал её - сюда, за хромированную решётку, в пространство между стенами этого идеального зала, - и кто-то знал, что Алекс будет стоять здесь, в этот момент, с поднятой головой. Знал или рассчитывал. Или просто отправил крысу ползать по всем вентиляциям - и ждал, пока кто-нибудь поднимет голову.

Алекс поставил бокал на поднос проходящего официанта. Аккуратно. Без звука.

Он улыбнулся.

Не для зала, не для Мэри, не для Восса. Для себя - изнутри, той улыбкой, которую не нужно проектировать, которая просто случается, когда находишь то, что искал. Не радость. Острее радости. Облегчение человека, который долго шёл по тёмному лесу и увидел, наконец, свет - маленький, неопределённый, может быть, не тот, что нужен, - но свет. Кто-то зажёг его специально.

Значит, здесь есть трещина.

Маленькая. Скрытая под хромом и идеальной акустикой, под аплодисментами с точностью метронома и едой, которая не горчит. Трещина, достаточная для того, чтобы вставить в неё ноготь и потянуть.

Алекс стоял посреди зала и смотрел на потолок из зеркал, в котором отражались сотни правильно красивых людей с правильными разговорами и правильными улыбками, - и думал о том, что совершенство всегда хрупко именно потому, что совершенно. Несовершенное гнётся, терпит, адаптируется. Совершенное не умеет гнуться - оно знает только одно состояние. И в этом единственном состоянии - его слабость. Первая трещина не сломает его. Но покажет, где ломать.

Кто-то уже начал.

Вопрос только в том, кто. И почему крыса смотрела именно так - с тем выражением, которое бывает у существ, узнавших кого-то.

- Алекс! - Мэри подошла сзади, взяла его под руку. Её пальцы были тёплыми. - Ты куда-то смотришь?

- Да, - сказал он. - Наверх.

- И что там?

- Ничего особенного, - ответил он. - Пока.

Мэри засмеялась - хорошим, правильным смехом. Алекс смотрел на её профиль и думал о шраме, которого нет. О шраме, который был, и о том, что значит - стереть шрам. Не убрать боль - боль уже прошла. Убрать след от боли. Убрать доказательство, что что-то случилось, что что-то имело значение настолько, чтобы оставить след.

Стереть шрам - значит стереть историю.

Его рука разжалась.

Он посмотрел на пятнышко ржавчины в ладони - маленькое, рыжее, шершавое. Оно было там. Ещё было там. Система не добралась до него - или не знала о нём, или не посчитала важным. Ошибка. Единственная ошибка в этом безупречном пространстве.

Алекс снова сжал кулак.

- Пойдём, - сказал он Мэри. - Что там у отца по расписанию дальше?

И пошёл рядом с ней через зал, мимо красивых людей с невесомыми словами, под потолком из бесконечных отражений, - спокойно, ровно, с лицом человека, которому здесь хорошо.

С лицом диверсанта, который только что нашёл вентиляционную шахту.


ГЛАВА 12. УЛЫБКА ХИЩНИКА

Локация: Нью-Кайрос 2.0. Элитный жилой комплекс "Шпиль". Башня Корпорации. Зал Торжеств


Лифт опустился в лобби, и двери разъехались с той бесшумностью, которую инженеры вкладывают в механизм, чтобы сказать: здесь всё работает так, как должно работать в мире без трений. В мире без трений нет скрипа, нет зазора, нет той секунды, когда дверь колеблется и не знает, открываться ей или нет. Только: было закрыто - и вот открыто. Идеальный переход. Как монтажная склейка.


Алекс шагнул на мраморный пол.


Мрамор под ногами был белым с серыми прожилками - каррарский, если верить знанию, которое кто-то загрузил ему в голову вместе с этой жизнью, знанию, которое он сам никогда не приобретал, потому что в Нижнем Секторе мрамор встречался только в двух местах: на витринах магазинов, которые он не мог себе позволить, и на надгробиях, которые тоже в принципе были не по карману. Но он знал, что это каррарский. Знал цену. Знал, что камень добывают в Тоскане, в горах, которые человечество разрезает на пласты уже две тысячи лет, и что из этого же камня Микеланджело вырезал Давида - молодого, уязвимого, стоящего перед Голиафом с пращой в руке и с выражением лица человека, который уже решил, что сделает это, хотя ещё не совсем понимает, как.


Алекс посмотрел на собственные ноги в дорогих туфлях и подумал, что единственное, что у него сейчас есть общего с Давидом - это "ещё не совсем понимает, как".


У подъезда стояла машина. Чёрная. Глянцевая. Такая аэродинамически совершенная, что казалась не транспортом, а аргументом - окончательным ответом на вопрос "как выглядит успех", сформулированным теми, кто считает, что успех должен выглядеть именно так.


Стекло опустилось.


- Эй, Чемпион! - крикнул водитель.


Алекс замер.


Он знал это слово.


Чемпион.


Джонни говорил его так - с той особой интонацией, которую невозможно подделать, потому что она рождается не в горле, а где-то глубже, там, где у людей живёт нежность, которую им стыдно называть нежностью, и они называют её "подколом" или "дружеским прозвищем". Джонни - тот Джонни, которого Алекс знал - вкладывал в это слово что-то, от чего становилось теплее. Насмешка и любовь одновременно. Форма близости, которую мужчины в Нижнем Секторе разрешают себе только через иронию.


За рулём сидел Джонни.


Но это был не тот Джонни.


Загар ровный, бронзовый - не тот загар, который получаешь, когда проводишь слишком много времени под кислотным небом и не успеваешь укрыться. Тот загар неравномерный, с белыми пятнами там, где была одежда, и красными там, где не было. Этот загар наносили. Распылителем. По шаблону. Он был одинаков от плеч до запястий, как заливка в графическом редакторе.


Зубы - белее, чем обшивка шаттла. Улыбка, за которой стояло семь лет в ортодонтическом кресле или три сеанса отбеливания в частной клинике. Костюм сидел на нём как вторая кожа - с той точностью посадки, которая бывает только у вещей, сшитых на заказ под конкретное тело, под конкретную осанку, под конкретный способ держать плечи в комнате, где на тебя смотрят.


Джонни всегда держал плечи как человек, которого чуть-чуть придавило жизнью, но он не жалуется. Чуть опущенные. Чуть вперёд. Как будто несёт что-то невидимое.


Этот Джонни держал плечи как человек, которому нечего нести, и он наконец-то это понял.


В его глазах не было ни тоски клерка, ни той глубины, которая появляется у людей, когда за ними живёт что-то большее, чем они сами. Не было Барона. Была только та блестящая пустота, которую богатые люди называют уверенностью в себе, а бедные называют по-другому, но вслух не говорят.


- Ты чего застыл? - Джонни хлопнул ладонью по двери. Звук получился сочным, самодовольным. - Запрыгивай. Харлан не любит ждать.


Алекс сел.


Салон пах новой кожей и одеколоном - не дорогим в смысле "много заплатил", а дорогим в смысле "обозначает статус тем, кто умеет читать запахи как текст". Запах, который говорит: я принадлежу к тем людям, которые знают, как пахнут другие люди такого же уровня, и я правильно пахну.


Алекс с детства не любил запахи, которые что-то доказывают.


- Привет, Джонни, - сказал он. Голос ровный. Прощупывал. - Как... как голова?


Джонни поднял бровь - идеально выщипанную, симметричную - и посмотрел на него с тем выражением лёгкого изумления, с которым смотрят на человека, который говорит что-то нелогичное, но не хочет обижать.


- Голова? - Он выруливал на магнитную магистраль, не глядя на дорогу. Машина сама знала, куда ехать. - Ты про вчерашнее шампанское? Брось. У меня печень как у биореактора. Я всегда в норме.


Подмигнул.


- Мы же победители, Алекс. Нам нельзя болеть. Это было бы неуважением к бренду.


Машина разогналась - плавно, без рывка, как будто скорость нарастала сама по себе, без участия физики. 200 километров в час. За окном город превратился в размытую полосу света - неоновый импрессионизм, который при достаточной скорости выглядит почти как искусство.


Алекс смотрел на профиль друга.


Правильный профиль. Линия лба, нос, подбородок - всё на своих местах, всё в правильных пропорциях, всё именно таким, каким должно быть лицо человека, которому не о чём беспокоиться. Хищное, если смотреть без сентиментальности. Красивое, если смотреть без памяти.


Алекс смотрел с памятью.


- Слушай, - он сглотнул. - А ты помнишь... собаку?


Тишина на секунду - и в эту секунду Алекс почти поверил. Почти. Секунда была длиннее, чем должна быть. Может, что-то там, под бронзовым загаром и белыми зубами, на мгновение зацепилось за что-то? Паттерн, который не удалось стереть до конца? Рефлекс, который живёт в мышцах глубже, чем дотягивается нанорой?


- Собаку? - Джонни нахмурился. - Ты хочешь завести собаку? У Мэри аллергия на шерсть. Да и пространство не то. Собаке нужен двор, а у нас пентхаус.


Пауза.


- Лучше купи себе новый модуль памяти для нейрошунта. Ты сегодня какой-то... медленный.


Алекс отвернулся к окну.


За стеклом - скорость и свет. Город, который не помнит того, что в нём было. Или помнит, но правильно - по расписанию, в рамках утверждённой версии.


Барона здесь не было.


Джонни был пуст. Не мёртв - именно пуст. Разница принципиальная: мёртвое тело хотя бы сохраняет форму того, чем было. Пустое - только кажется живым, потому что движется и говорит, но движение это без происхождения, а слова без дна.


Алекс смотрел в окно и думал о том, что предательство бывает разным. Есть предательство, которое совершает человек - осознанно, выбрав. Такое хотя бы можно осудить. А есть предательство, которое совершают с человеком - без его ведома, без его согласия, просто придя однажды с нанороем и забрав то, что делало его им, и оставив оболочку с правильным загаром и неправильными глазами.


Какое из двух хуже - Алекс не знал.


Знал только, что оба невыносимы.


Они вошли в зал.


Потолок терялся в высоте - не потому что был особенно высок, а потому что был сделан из зеркал, и зеркала отражали зеркала, и где-то там, в бесконечной регрессии отражений, потолок растворялся в иллюзии бесконечного пространства. Дешёвый трюк, если знаешь, как он работает. Но убедительный - если не знаешь или не хочешь знать.


Стены были сделаны из света - точнее, из панелей, которые имитировали свет так убедительно, что мозг отказывался подозревать обман. Тёплый, золотистый, рассеянный - такой свет бывает только в закатное время над морем или в хороших воспоминаниях. Здесь его поставили по расписанию: начинается в 19:00, заканчивается в 23:00, интенсивность нарастает постепенно, чтобы никто не заметил, что его настроение регулируют извне.


Сотни людей.


Все красивые. Правильно красивые - той симметричной красотой, которая не случается от природы с такой статистической частотой, а случается от нанокоррекции и клеточной терапии и хорошего кода, отвечающего за параметры внешности. Они были красивы как шрифт, который разработали специально, чтобы его было приятно читать, - функционально, без случайностей, без того маленького несовершенства, которое делает лицо живым.


Все улыбались.


Бокалы с шампанским в руках - Алекс предположил, что безалкогольным, потому что настоящий алкоголь был бы элементом хаоса, а хаосу здесь не место - покачивались в такт разговорам. Разговоры были полны слов, которые ничего не весили. Алекс это чувствовал не умом - телом. В настоящих разговорах слова давят. Слова несут информацию, а информация имеет массу. Здесь слова были невесомыми. Пенопластовые слова. Из них можно было бесконечно строить, и конструкция не падала бы только потому, что ничего не весила.


Толпа расступилась.


К ним шёл Он.


Харлан Восс.


Не тот. Не тот Харлан Восс, которого Алекс видел в кабинете R1 - выстрел нейропистолета, сорок тысяч вольт, "мне жаль" без жалости, прозрачная кожа над синими венами, абсолютный ноль во взгляде. Не тот человек, который подписал "приемлемо" под смертью ста шестидесяти рабочих ради восьми дней срока. Не тот, кто поставил охрану к собственной дочери, потому что дочерняя любовь была для него фактором неопределённости.


Этот Восс был другим.


Белый костюм - не просто белый, а белый как утверждение, как первый тезис в споре. Седина серебрилась благородно, с той нарочитой небрежностью, которую достигают многолетней работой с парикмахером высокого класса. Плечи прямые - не жёсткостью человека, который боится показать слабость, а свободой человека, которому нечего доказывать, потому что всё уже доказано.


Он шёл с распростёртыми объятиями.


И это было страшнее всего. Страшнее, чем нейропистолет. Страшнее, чем "стереть в биопыль". Страшнее нанороя и вешалки в углу кабинета.


Потому что Восс с нейропистолетом был понятен. Восс с объятиями требовал нового объяснения.


Мышцы спины Алекса окаменели раньше, чем он успел подумать - тело среагировало первым, потому что тело помнило вещи, которые разум ещё обрабатывал. Инстинкт: опасность. Разум: но он улыбается. Тело: именно поэтому.


Восс обнял его.


Крепко. С той отцовской основательностью, с которой обнимают люди, привыкшие к тому, что их объятие - это событие. Его руки были тяжёлыми и горячими. От него пахло сандалом - тёплым, смолистым - и чем-то ещё, что Алекс не мог назвать точно, но которое он определил бы как запах человека, принимающего решения, от которых зависят другие люди, и привыкшего к этому настолько, что перестал об этом думать.


Запах власти, да. Но не той злодейской власти, которая воняет страхом и принуждением. Той, что пахнет как хороший коньяк - тепло, немного тяжело, и совершенно неуместно, если ты не тот человек, который его пьёт.


- Алекс, сынок. - Восс отстранился, держа его за плечи. Ладони - тяжёлые, горячие, не отпускающие. - Я видел отчёты. Твой проект "Социальная Гармония"... это гениально. Я не преувеличиваю. Я не умею преувеличивать в профессиональных вопросах.


- Проект? - выдавил Алекс.


- Да! - Восс повернулся к залу. Голос его - раскатистый, тёплый, заполняющий пространство без усилия - развернулся как парус на ветру. - Все слышали? Этот парень придумал, как убрать бедность. Не силой, не перераспределением, не реформами - архитектурой! Он перестроил Нижний Сектор в Парк! В живой парк, где люди сами создают ценность!


Аплодисменты.


Сотни рук хлопали в унисон. Ритмично. Точно - с точностью метронома, от которой не бывает у настоящих аплодисментов, потому что настоящие аплодисменты всегда немного рассыпаются: кто-то начинает раньше, кто-то позже, кто-то хлопает громче, кто-то уже перестал, а кто-то только раскачался. Живой зал звучит как дождь. Этот зал звучал как пресс.


Хлоп. Хлоп. Хлоп.


Алекс стоял в центре этого и думал о Нижнем Секторе. О том, как там пахнет: переполненная канализация, кислота с неба, горелая проводка, прогорклое масло из кухонь, которые работают на синтетике, потому что настоящее масло стоит дороже, чем люди там зарабатывают за неделю. О том, что "перестроить Нижний Сектор в Парк" в их реальности означало примерно то же самое, что "перестроить кладбище в клумбу" - технически выполнимо, но требует определённого отношения к тому, что под землёй.


Восс снова посмотрел на него.


Его глаза - серые, внимательные, с той глубиной, которая бывает у людей, привыкших читать людей - заглянули прямо. Не в Алекса. Сквозь Алекса. Туда, где хранится то, что Алекс не хотел показывать.


- Ты выглядишь уставшим, - сказал он тихо. Очень тихо - только для Алекса, в щель между аплодисментами и улыбками. - Тебе нужно отдохнуть.


Ладони - тяжёлые, горячие - сжали плечи Алекса чуть сильнее. Ровно настолько, чтобы почувствовалось. Ровно настолько, чтобы нельзя было потом сказать, что это было давление, - но чтобы ощущение осталось.


- Мы же не хотим, чтобы ты... выгорел?


Алекс встретился с ним взглядом.


В глубине добрых, отеческих, тёплых, сандаловых глаз Восса он увидел то, что искал. То, что сделало его спину прямой и руки спокойными, потому что это был понятный язык, этот язык он знал с детства - язык людей, которые улыбаются именно тогда, когда не улыбаются.


Там не было угрозы.


Там была уверенность. Абсолютная, недвижимая, как гравитация. Уверенность существа, которое знает, что оно в системе, которую контролирует, и что выход из неё - это просто другой вход в ту же систему, только через другую дверь.


Уверенность паука, который знает, что муха уже в коконе. И который улыбается мухе с искренней добротой, потому что мухе в коконе не нужно страдать. Мухе в коконе можно даже дать имя и ласково называть "сынок". Мухи в коконах живут дольше.


- Нет, сэр, - сказал Алекс. - Я не выгорю.


- Прекрасно. - Восс отпустил его плечи. Медленно, как отпускают то, к чему собираются вернуться. - Прекрасно.


- Папа!


Мэри подбежала к ним, и Алекс повернулся к ней - и снова почувствовал то, что почувствовал утром в спальне: тошноту, которая не от желудка, а от чего-то глубже. От того, что видишь лицо, которое знаешь, - и не узнаёшь человека за ним.


Она сияла.


Правильно сияла. Как сияют рекламные плакаты - ровно, без теней, с нужными источниками и нужными углами. Платье облегающее, цвет правильный для её тона кожи, для её глаз, для этого освещения. Волосы уложены с той лёгкой небрежностью, которая требует сорока минут работы с феном и стайлером.


Она поцеловала Восса в щеку. Привычно. Без паузы, без того секундного колебания, которое бывает у людей, когда они целуют кого-то, кого любят немного меньше, чем должны по протоколу, или немного больше, чем хотят показывать. Просто движение. Жест без содержания, который, при достаточном количестве повторений, вытесняет то, что было содержанием.


- Ты его не мучаешь? - спросила она. - Он сегодня сам не свой.


Голос её был правильным. Мягким, заботливым, с нужной ноткой беспокойства. Алекс слушал его и думал: я знаю её голос. Я знаю, как она говорит, когда действительно беспокоится, - чуть быстрее, с паузой перед главным словом, и в конце фразы интонация поднимается, потому что она сама ещё не знает ответа на свой вопрос. Вот этот голос не поднимался. Этот голос знал, что скажет дальше, ещё до того, как начал.


- Ну что ты, - улыбнулся Восс. - Мы просто обсуждаем будущее.


Он подмигнул Алексу.


- Ведь прошлое - это просто старые данные, верно, Алекс? - Пауза, точно отмеренная. - Их всегда можно удалить.


Алекс кивнул.


Только кивнул - потому что любой другой ответ требовал больше, чем у него было сейчас. Слова в горле встали в очередь и не могли определиться с порядком.


Официант возник рядом - бесшумно, как возникают вещи в симуляции, которая не утруждает себя анимацией появления.


- Канапе, сэр? Синтетический краб. Высший сорт.


Алекс взял тарталетку.


Она была идеальной формы. Именно идеальной - не "аккуратной" и не "красивой", а такой, какой бывает форма, когда её задаёт не человеческая рука с её неизбежными микроотклонениями, а матрица. Каждая тарталетка на подносе была абсолютно идентична другой - один и тот же диаметр, один и тот же изгиб края, одно и то же количество крошек посыпки по периметру. Клонированная еда для клонированного рая.


Он положил её в рот.


Вкус ударил сразу. Насыщенный, многослойный, точно откалиброванный - солёное, сладкое, умами, кислинка в финале, и всё это в правильных пропорциях, которые нейронаука называет "пиком гедонического отклика". Вкус, разработанный командой специалистов по пищевой нейробиологии, чтобы активировать центр удовольствия с максимальной эффективностью.


Слишком много вкуса.


Алекс жевал и думал: настоящая еда не бывает такой. Настоящая еда иногда пересолена. Иногда недосолена. Иногда кусок попадается жёстким, или текстура не та, которую ожидал, или вкус хороший, но не совсем то, чего хотел. Настоящая еда ведёт диалог с едоком: я не всегда такая, какой ты хочешь меня видеть, и это честно. Эта тарталетка не вела диалог. Она читала монолог. Безупречный, отрепетированный, из которого убрали все паузы.


Он смотрел, как Джонни смеётся над чем-то, что сказал Восс.


Смех был громким. Правильной громкости. С правильным ритмом - нарастание, пик, спад. Социально считываемый смех, который сигнализирует: мне понравилась шутка, и я принадлежу к той же группе, что и человек, её рассказавший. Смех как флаг. Как пропуск.


Но глаза Джонни оставались неподвижными.


Не злыми. Не холодными. Просто - неподвижными. Как у человека, который смеётся во сне: мышцы выполняют движение, а за ним никого нет.


Алекс смотрел на это - и думал о Бароне.


О том, как Барон смотрел. Не на Алекса - вглубь Алекса, с той проницательностью, которая бывает у существ, не знающих, зачем притворяться, что не понимаешь. Пёс в человеческом теле, который прятался за отчаянием клерка и за дешёвым виски, и иногда проглядывал - в паузах между словами, в том, как он держал стакан, в том, что он помнил вещи, которые удобнее было забыть.


Барон умел смотреть так, что чувствовал себя увиденным.


Этот Джонни не умел.


Этот Джонни видел Алекса примерно так же, как машина видит препятствие на дороге: обнаружил, классифицировал, объехал, забыл.


"Я один", - подумал Алекс. Не с горем. С точностью, которая хуже горя, потому что горе можно переждать, а точность остаётся. - "Я абсолютно один в комнате, полной счастливых мертвецов. И хуже всего: они не знают, что мертвы. Им хорошо".


Он взял с подноса второй бокал - тот самый безалкогольный шампанский, пузырящийся, нарядный - и держал его, не пия, просто держал, как держат что-то, что даёт рукам занятие в момент, когда голова работает над другим.


Над другим.


Над вопросом, который никуда не уходил: что делает человека человеком, когда у него забрали всё, кроме оболочки? Что остаётся? Только форма. Только правильный загар и правильные зубы и правильный смех в правильный момент.


И можно ли это назвать страданием, если страдающий не знает, что страдает?


И хуже ли это, чем если бы знал?


Музыка в зале была правильной.


Не слишком громкой - именно на том уровне, при котором разговоры возможны, но тишина невозможна. Тишина была врагом этого пространства: в тишине люди думают. В лёгкой фоновой музыке - просто разговаривают. Это была хорошо изученная акустическая психология.


Алекс стоял в центре всего этого и слушал.


И сквозь правильную музыку, сквозь правильные разговоры, сквозь хлоп-хлоп-хлоп аплодисментов в нужный момент - он услышал.


Тихий звук.


Едва различимый - как если бы кто-то провёл ногтем по металлу где-то далеко, или скрипнул несмазанный механизм там, где всё должно быть смазано. Скрежет. Живой, неровный, случайный - такой, которого быть не должно в пространстве, где случайности оптимизированы.


Он поднял голову.


Вентиляционная решётка под потолком. Квадратная. Хромированная. Правильная - как всё здесь.


И в темноте за ней, на долю секунды, на один кадр - два маленьких красных огонька.


Неподвижных. Умных. Смотрящих.


И погасших.


Алекс медленно опустил голову.


Поставил бокал на поднос пролетающего официанта. Аккуратно. Без звука.


Он улыбнулся.


Впервые за весь этот день - по-настоящему улыбнулся, изнутри, той улыбкой, которую не надо проектировать и калибровать, которая просто случается, когда находишь то, что искал. Не радость - облегчение. Острое, как первый глоток воздуха после долгого погружения.


В раю была механическая крыса.


Кто-то прислал привет.


А значит - здесь есть трещина. Маленькая. Скрытая под хромом и идеальной акустикой. Трещина, достаточная для того, чтобы вставить в неё ноготь и потянуть.


Алекс смотрел вверх, на правильный потолок с правильными зеркалами, в которых отражались сотни правильно счастливых людей, - и думал, что совершенство всегда хрупко именно потому, что совершенно. У несовершенного есть люфт. Есть пространство для ошибки, для неожиданности, для того самого скрежета в вентиляции, которого не должно быть. Совершенное не гнётся - оно ломается.


И кто-то уже начал.


- Ещё канапе, сэр? - возник рядом официант.


- Нет, - сказал Алекс. - Спасибо.


Гниль была здесь.


Значит, выход был здесь тоже.


Вопрос только в том, как далеко он от вентиляционной решётки под потолком.


И готов ли он лезть туда, куда лезет механическая крыса, посланная кем-то, кто знал, что он будет смотреть вверх.


ГЛАВА 13. ТЕСТ НА ГРАВИТАЦИЮ

Локация: Нью-Кайрос 2.0. Пентхаус. Балкон. 88-й этаж. Вечер


Вечер был слишком красивым.


Не красивым как бывает красивым настоящий вечер - когда небо цепляет несколько оттенков сразу, которые не совсем сочетаются, и облака стоят немного не там, где ждёшь, и свет падает под тем случайным углом, от которого длинная тень от фонарного столба протягивается через всю улицу и заползает под чью-то дверь. Вечер как настоящий - это всегда немного неловко, немного не то, что хотел, немного лучше или хуже ожиданий, и вот в этом зазоре между ожиданием и фактом живёт что-то подлинное.


Этот вечер был другим.


Этот вечер был выполнен. Небо - лилово-золотой градиент, который художник, если бы мог, обязательно назвал бы "Закат No4" и выставил под стекло с табличкой "не трогать руками". Облака - неподвижные, живописные, расставленные с той точностью, с которой расставляют реквизит на съёмочной площадке: этот вот сюда, тот чуть правее, и чтобы тень от него падала именно вон туда, потому что иначе кадр не выйдет. Свет - правильной температуры, правильной интенсивности, правильно подчёркивающий правильные детали.


Красота как утверждение. Красота как закрытый вопрос.


Алекс вышел на балкон, и ветер ударил его в лицо - тёплый, с запахом жасмина и моря, которого здесь быть не должно, потому что до ближайшего моря отсюда несколько сотен километров кислотного ландшафта, и жасмин на этой земле не растёт уже лет двадцать. Но система решила, что к закату No4 полагается ветер с жасмином и морем, и система была права в том смысле, в котором права любая закрытая система: внутри собственных правил она безупречна.


- Посмотри, - сказала Мэри, выходя следом. Она держала два бокала - вино, красное, тёмное, правильного сорта для правильного вечера. - Весь город у наших ног. Папа подарил нам этот вид. - Пауза, наполненная тем теплом, которое бывает у людей, когда они говорят о чём-то, что считают важным. - Разве это не счастье?


Алекс смотрел не на город.


Он смотрел на горизонт. На то место, где солнечный диск касался шпилей небоскрёбов, - и там что-то было не так. Не грубо не так. Не так, как бывает, когда явно сломано. А так, как бывает, когда очень хорошо сделано, но чуть-чуть не хватило ресурсов на самый дальний план.


Края солнечного диска дрожали.


Не от марева жары - он знал марево жары, знал, как оно выглядит: плавное, жидкое, оптическое. Это дрожало дискретно. Пиксельно. Как дрожит изображение на экране, когда частота обновления кадров падает ниже критической отметки и рендер не успевает за запросом.


Алекс прищурился.


На секунду - на один такт, на один кадр между двумя - небо посыпалось. Лиловый градиент, такой убедительный, такой хорошо сделанный, распался на квадратные блоки в низком разрешении. Цвет выцвел до серого шума - того равномерного серого, который бывает, когда источник сигнала пропал и приёмник транслирует пустоту. А потом мгновенно - за одну двадцать пятую секунды - собрался обратно в идеальную картинку.


Как будто ничего не было.


Как будто небо просто моргнуло.


- Ты видела? - спросил Алекс. Тихо. Не оборачиваясь.


- Что, милый? - В голосе Мэри - мягкость и лёгкое беспокойство человека, который видит, что любимый человек ведёт себя странно, и хочет это исправить, не называя это странностью. - Закат? Да, красиво. Пойдём внутрь, я закажу ужин.


Алекс смотрел на горизонт.


Её голос был правильным - с правильной нежностью, правильным беспокойством. Но она не видела. Её программа сгладила сбой раньше, чем сигнал дошёл до сознания. Мир для неё был цельным, потому что система позаботилась о том, чтобы трещины заклеивались прежде, чем их заметят.


Ему не заклеили. Потому что он был глитчем сам по себе - файлом без правильного расширения, который система читала, но не могла до конца интерпретировать.


Он перевёл взгляд на перила.


Хромированная сталь. Круглое сечение, диаметр примерно сорок миллиметров, полированная поверхность отражала закат с точностью зеркала. Высота ограждения - по пояс. Расстояние между прутьями - достаточное, чтобы взрослый человек мог перешагнуть при желании.


Внизу - триста метров.


Триста метров воздуха, потом асфальт. Парковка. Маленькие машины, маленькие фигурки. Расстояние, которое превращает людей в точки, а точки - в статистику. Сверху всё выглядело как схема. Как карта. Как данные, которые ещё не стали событием.


Алекс подошёл к перилам.


Он думал - спокойно, с той особенной ясностью, которая иногда приходит, когда перестаёшь бороться с вопросом и просто смотришь на него прямо. Смотришь без попытки найти удобный ответ. Просто смотришь.


Вопрос был такой: где он?


Не в смысле адреса. В смысле онтологии.


Если это реальность - тогда триста метров ниже существует асфальт, который существует по тем же законам, что и асфальт в R1: твёрдый, холодный, с плотностью, которую не обмануть скоростью падения. Если упасть - умрёшь. Финально. Без перезагрузки.


Если это симуляция - тогда асфальт ниже существует ровно настолько, насколько его нарисовали. И система, которая вложила в него столько усилий - закат No4, жасмин без жасминовых кустов, Мэри с правильными слезами - не позволит потерять Активного Пользователя из-за гравитации. Потому что это не входит в сценарий. Потому что смерть не предусмотрена протоколом. Потому что предохранители стоят именно для таких случаев.


Два варианта. Один тест. Ноль возможностей передумать после.


- Знаешь, Мэри, - сказал он. Голос - ровный. Не потому что не боялся. А потому что страх был там, но рядом с чем-то большим, и большее занимало больше места. - В R1 гравитация была беспощадной.


- Алекс, - в её голосе появилась другая нотка. Настороженность. Система почувствовала нештатную ситуацию.


- Если падал - ломался. - Он положил руки на хромированные перила. Металл был холодным - 14 градусов, холоднее воздуха, потому что металл отдаёт тепло быстрее. - Это был единственный честный закон. Без исключений. Без предохранителей. Если ты был достаточно близко к краю и достаточно неосторожен - гравитация не спрашивала, зачем. Просто работала.


Он перекинул ногу через перила.


Мэри вскрикнула.


Звук был высоким, острым - и в нём было что-то, что на долю секунды остановило Алекса. Не потому что он испугался. Потому что в этом крике - в его тембре, в его частоте - было что-то, что не совпадало с остальным. Что-то, что не было правильным. Не в смысле "плохо сыграно". В смысле - слишком. Слишком много.


Как будто система переоценила нужный уровень паники и добавила лишнего.


Бокал выпал из её руки.


Звон разбитого стекла - чистый, многогранный. Вино растеклось по плитке, тёмное, почти чёрное в вечернем свете. Пятно расползалось медленно, нешаблонно - вот это, подумал Алекс, вот это настоящее. Жидкость всегда течёт настоящим образом, потому что симулировать вязкость в реальном времени слишком дорого, и системы обычно на этом экономят.


Пятно расползалось правильно.


Значит, жидкость - настоящая.


Значит, вопрос оставался открытым.


- Алекс! - Мэри сделала шаг к нему, потом остановилась - инстинктивно, потому что резкое движение могло спровоцировать резкое движение у него. Это была правильная реакция. Человеческая. Из тех, что не придумываются, а просто случаются. - Что ты делаешь?! Слезь! Это высоко! Ты разобьёшься!


Он сел на перила.


Ветер трепал рубашку. С этой высоты он был сильнее - не жасминовый, не морской, а просто ветер, случайный, без запаха, без температурной программы. Просто воздух, который движется, потому что давление не одинаковое в разных точках пространства, и это нельзя отрегулировать централизованно, не потратив на это больше ресурсов, чем оно стоит.


Алекс смотрел вниз.


Триста метров - это четыре с половиной секунды падения при стандартной гравитации. Он считал автоматически: v = gt, s = ½gt², при g равном 9.8 м/с². Скорость в момент удара - около 77 метров в секунду. 277 километров в час. При такой скорости и таком угле встречи с горизонтальной поверхностью - смерть мгновенная. Не страдание. Просто остановка.


Тело умеет считать смерть. Оно начинает, когда мозг ещё думает о другом.


- Алекс, пожалуйста! - В голосе Мэри - слёзы. Настоящие ли они? Он смотрел на неё через плечо. Слёзы текли по щекам - ровными дорожками, одна от внешнего угла глаза, одна от внутреннего. Идеально симметрично. Как будто слёзы тоже были выровнены по сетке. - Подумай о нас! Подумай о Папе!


- Я думаю, - кивнул Алекс.


И это была правда. Он думал. Он думал очень много - может быть, больше, чем когда-либо за последние несколько часов, и то, о чём он думал, занимало в нём так много места, что почти не оставалось места для страха, хотя страх всё равно был, в животе, в коленях, в том, как пальцы держались за металл перил.


Он думал о Фаусто, который затушил сигарету о собственную ладонь без гримасы и сказал: двенадцать, запиши. О Воссе, который стал вешалкой и вибрирует на частоте 40 герц, потому что больше нет ничего другого. О Джонни с правильным загаром и пустыми глазами. О Си, который сказал: прощение словами - легко, прощение после боли - настоящее. О крысе в вентиляции - двух красных огоньках, которые появились и погасли, как морзянка.


Он думал о том, что если это симуляция - то он уже мёртв в каком-то смысле. Копия. Файл. Версия человека, у которой есть его память, но нет его непрерывности - оригинал где-то в R1 пьёт, наверное, дешёвый виски в "Дыре" и не знает, что существует ещё одна версия его, сидящая сейчас на перилах балкона на 88-м этаже и думающая о физике падения.


Что это меняет?


Если он копия - значит, его жизнь ненастоящая по определению. Значит, что ему терять?


А если настоящая - значит, вот это, сейчас, перила под руками и ветер без жасмина и триста метров воздуха вниз - вот это и есть настоящее. И тогда у него есть ровно одна жизнь. И он сидит на краю её.


- Рендер не справляется, - сказал он Мэри. - Слишком много деталей на горизонте. Видеокарта греется. Я видел сбой - небо рассыпалось на блоки. Ты не видела, потому что тебе сгладили.


- Алекс, прекрати. - Голос её стал другим. Уже не паника - что-то твёрже. Что-то похожее на инструкцию, которую читают, когда мягкий протокол не сработал. - Ты говоришь бессмысленные вещи. Это не рендер. Это закат. Это наш балкон. Это наша жизнь.


- Может быть, - согласился он.


Посмотрел ей в глаза.


Она стояла в двух шагах от него - красивая, правильная, с симметричными слёзами, в правильном платье на фоне правильного заката. И в её глазах было - что? Страх? Любовь? Программа, имитирующая страх и любовь? Или страх и любовь, которые возникли сами, потому что система достаточно сложна, чтобы порождать непредусмотренные эмоции?


Он не знал. Он не мог знать. Именно в этом и была проблема.


- Сейчас мы проверим, - сказал он.


- Нет, - сказала она. Твёрдо. Без слёз.


- Да, - сказал он. Мягко. Без злости.


Он улыбнулся ей.


Не торжествующе. Не безумно. Просто - спокойно. Той улыбкой, которая бывает у людей в момент, когда они приняли решение и оно наконец совпало с тем, чего они хотели, хотя хотели этого и боялись одновременно.


Он разжал пальцы.


И оттолкнулся.


Первые полсекунды не было ничего.


Не страха - ничего. Тело и мозг не успевали договориться о том, что происходит, потому что такого не случалось никогда, и в инструкции по эксплуатации этого тела не было раздела "что делать, когда ты только что прыгнул с 88-го этажа". Просто - ничего. Нейтральная тишина перед событием.


Потом мир перевернулся.


Не метафора - буквально. Балкон, Мэри с открытым ртом, идеальный закат No4 - всё это рвануло вверх с той скоростью, с которой удаляется берег, когда тонешь. Быстро. Необратимо.


Алекс падал.


Воздух свистел в ушах - настоящий свист, механический, физический, тот самый звук, который производит тело, пробивающее воздушные слои на скорости нарастающего ускорения. 9.8 метров в секунду на каждую следующую секунду - гравитационная константа, она же единственный по-настоящему честный закон этого или любого другого мира, потому что у неё нет предпочтений и нет исключений.


Он считал.


Одна секунда - 9.8 м/с. Пройдено 4.9 метра. Примерно полтора этажа.


Здания проносились мимо - размытые, смазанные. Стёкла, за которыми мелькали интерьеры - правильные, оптимизированные, с правильными людьми внутри. Этаж 85. 80. 75. Скорость нарастала.


Две секунды - 19.6 м/с. Пройдено 19.6 метра. Почти шесть этажей.


Он думал - и это было странно, думать во время падения, но мозг продолжал, потому что не получил команды остановиться. Мозг думал: вот сейчас выяснится. Вот прямо сейчас, в следующую секунду или через две, будет ответ на вопрос, который нельзя проверить иначе. Либо предохранитель сработает - и тогда симуляция, и тогда нужно идти к Иешуа и к Луне и к Богу-Машине с его восемью миллиардами законсервированных душ. Либо не сработает - и тогда конец, и тогда ответа не будет, потому что некому будет его получить.


Оба варианта имели смысл.


Один - практически. Другой - экзистенциально.


Три секунды - 29.4 м/с. Пройдено 44 метра. Пятнадцать этажей. Половина пути.


Земля приближалась.


Алекс видел её - бетонная плита парковки, ровная, серая, покрытая разметкой, несколько машин в дальнем углу. Детали становились чётче с каждой долей секунды, потому что расстояние сокращалось, и угловое разрешение росло.


Он видел трещину в асфальте.


Длинную, извилистую, заросшую с краёв. Настоящую - такую, которые появляются от времени и нагрузки и перепадов температуры, которые нельзя срежиссировать, потому что они происходят медленно и случайно и без намерения.


Четыре секунды - 39.2 м/с. 78.4 метра вниз.


Пятьдесят метров до асфальта.


Тридцать.


Он зажмурился - не потому что не хотел видеть, а потому что в какой-то момент глаза перестали нужны. Всё что нужно было - внутри. В ожидании. В том, как секунды тянутся и сжимаются одновременно.


Двадцать метров.


Десять.


Пять.


Давай.


Он не сказал это вслух. Просто - подумал. Как говорят что-то тому, от кого зависит ответ, и не знаешь, слышит ли он, и говоришь всё равно, потому что молчать в этот момент было бы неправильно.


Давай. Покажи.


Один метр.


Реальность дрогнула.


Не красиво - неловко. Как дрожит изображение на экране, когда процессор перегружен и приоритеты распределились неправильно. Дрожь прошла снизу вверх - по асфальту, по воздуху, по Алексу - как будто кто-то за долю секунды перечитал физический движок и обнаружил в нём незапланированный сценарий.


СТОП.


Алекс завис.


В сантиметре от асфальта. В одном сантиметре. Гравитация - та самая, честная, 9.8 - просто выключилась. Не постепенно. Не плавно. Резко. Как выключают свет.


Он висел горизонтально, лицом к земле, в сантиметре от трещины в асфальте.


Той самой. Длинной. Извилистой.


Он рассматривал её очень внимательно - потому что это было единственное, что сейчас существовало в его поле зрения, и потому что после четырёх с лишним секунд падения мозг нуждался в чём-то конкретном, чём-то неподвижном, чём-то, на что можно смотреть.


Трещина была настоящей.


Он видел внутри неё - маленькие кристаллики кварца в бетоне, ржавую арматуру на глубине сантиметра, старый масляный след от какой-то машины, впитавшийся в края. Детали, которые никто не рендерил специально, потому что никто не рассчитывал, что кто-то будет смотреть на них с расстояния одного сантиметра.


Детали, которые просто были.


Мир вокруг него пошёл рябью. Асфальт под лицом начал распадаться на зелёные нули и единицы - буквально, видимо, матрица, потому что система вмешалась и теперь пыталась переписать произошедшее, обернуть его в понятный нарратив, запечатать в объяснение.


[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СЦЕНАРИЙ. ПЕРЕЗАГРУЗКА ЛОКАЦИИ.]


Алекс открыл глаза шире.


Он висел носом к трещине в асфальте, в сантиметре от ответа на свой вопрос, и смеялся.


Не безумно. Не истерично.


Тихо, хрипло, с той интонацией, с которой смеются люди, когда оказываются правы в чём-то, что очень хотели проверить и очень боялись оказаться неправы. Смех не радости - смех облегчения, смех решённой задачи, смех человека, который поставил на кон всё, что у него было, и не проиграл - не потому что выиграл, а потому что теперь знает правила игры.


- Я знал, - прошептал он в лицо трещины. Тихо. Для неё. Для трещины, которая была настоящей и которая не могла этого слышать, но которая была единственным честным собеседником в этом пространстве. - Я, чёрт возьми, знал.


Симуляция.


Не смерть. Ловушка. Очень хорошо сделанная, очень убедительная, с настоящим мрамором и настоящими слезами и настоящей трещиной в асфальте - но ловушка. Потому что у ловушек есть предохранители. Потому что ловушка, которая убивает добычу, - это не ловушка, это просто оружие. А у них было другое намерение.


Держать.


Не убивать - держать. Держать внутри заката No4 и синтетического краба с умами и тяжёлыми горячими руками Восса на плечах, держать внутри Мэри с правильными слезами и Джонни с пустыми глазами, держать в том ровном тёплом 23-градусном воздухе, из которого убрали запах жизни и оставили только запах комфорта.


Держать, пока не перестанешь хотеть выйти.


Это была хорошая стратегия.


Она почти сработала.


Темнота пришла мягко - не обрыв, а переход. Как засыпание. Система перезагружала локацию, и пока она перезагружала, Алекс лежал в сантиметре от трещины в асфальте и смотрел на неё, и думал, что настоящее всегда в деталях. В трещинах. В маленьких дефектах, которые никто не планировал, которые случились сами - от времени, от нагрузки, от того, что всё меняется, даже если очень не хочется.


Даже симуляция - если она достаточно долго работает - начинает трескаться.


И в эти трещины пролезают механические крысы.


И в эти трещины смотрят люди, которые умеют падать вниз головой и не закрывать глаза.


Темнота.


Тихая. Без обещаний.


И где-то в ней - следующее начало.


ГЛАВА 14. ПАДЕНИЕ

Локация: Цех биологического производства. Уровень минус 40. Реальность R0


Конвейер дёрнулся.


Моя банка поехала вперёд - плавно, бесшумно, с той механической уверенностью, с которой движется всё, что движется по рельсам. Рельсы не сомневаются. Рельсы знают только одно направление и только одну скорость, и это делает их надёжными и невыносимыми одновременно.


Я не мог двигаться.


Тело отсутствовало.


Я понял это не сразу - понял постепенно, как понимают вещи, которые мозг отказывается принимать, пока не получит достаточно подтверждений. Сначала я попробовал поднять руку - и ничего не произошло, но это не было похоже на паралич, потому что при параличе есть ощущение попытки, есть сигнал, который куда-то уходит и не возвращается. Здесь не было даже попытки. Команда уходила в пустоту, где раньше были руки, и растворялась там, как звук в вакууме.


Потом я понял, что пустота - это не там, где руки. Пустота - это везде. Кроме одного места.


Мозг. 1.4 килограмма серой ткани, взвешенной в перфторуглеродном растворе - прозрачной жидкости с высоким содержанием кислорода, той самой, которую используют при жидкостном дыхании, при хранении органов, при транспортировке биологического материала, который нужно сохранить, но необязательно оживить немедленно. Перфторуглерод не тёплый и не холодный в обычном смысле - он нейтральный, как дистиллированная вода, из которой убрали всё, что делает воду водой. Я чувствовал его - не кожей, потому что кожи не было, а чем-то другим: поверхностью мозговой ткани, оболочками, мягкой паутинной мембраной, которая обычно скрыта глубоко внутри черепа и которая теперь была обнажена, плавала в растворе, получала информацию напрямую.


И глаза. Два глазных яблока на оптических нервах - тонких, белых, похожих на корни растения, которое перестало быть растением, но ещё помнит, как держаться за то, что питало. Они болтались в растворе как воздушные шары на слишком длинных верёвках, не синхронизированные с положением несуществующей головы, и изображение, которое они передавали, двоилось, накладывалось, расползалось по краям - дипопия без причины и без лечения.


Но я видел.


Цех был огромным.


Я знал это не потому что видел всё сразу - не видел, поле зрения было узким и нестабильным, глаза жили своей жизнью. Я знал это потому что слышал. Слух остался - где-то, в каких-то механизмах, которые система сочла нужным сохранить. Я слышал гул - низкий, непрерывный, такой, каким гудят пространства, в которых одновременно работает много механизмов. Гул больших заводов, гул аэропортов, гул мест, где человек - не субъект, а материал.


Конвейеры шли в несколько рядов, параллельно. Я видел соседние смутно - через мутноватый пластик своей банки, через колебание раствора, через несовершенство двоящегося зрения. Но видел достаточно.


Сотни банок.


Все одинаковые - цилиндры из прозрачного пластика, полметра высотой, наполненные белёсой жидкостью. Внутри каждой - что-то розовое, свёрнутое, ждущее. Не похожее ни на что с первого взгляда. С первого взгляда это могло быть чем угодно - фрагментом архитектурной модели, биологическим образцом в лаборатории, экспонатом из какого-нибудь музея анатомии.


Но это были люди.


Разобранные на компоненты. Упакованные для хранения и транспортировки. Готовые к печати в новых телах - тех, которые система сочтёт подходящими, или которые система уже выбрала, или которые система ещё только проектирует, потому что оригинальные тела устарели, или сломались, или просто перестали нравиться тем, кто принимает решения.


Мозги в банках.


Я смотрел на них и думал - с той особенной ясностью, которая приходит, когда у тебя нет тела, чтобы её замутить, нет адреналина, нет кортизола, нет всего того биохимического шума, который обычно сопровождает мысль и окрашивает её в страх или надежду или тревогу - я думал: это самое одинокое, что я когда-либо видел. Не потому что банки выглядели одинокими. А потому что в каждой из них был кто-то, кто помнил другое. Кто помнил руки. Кто помнил, каково это - поднять руку и почувствовать, как она поднялась.


Они ехали на конвейере.


Я ехал вместе с ними.


Разница между нами была только в том, что я это понимал.


Я попытался разглядеть лица.


Нельзя. Жидкость мутноватая - специально, наверное, или просто потому что фильтрация этого уровня стоит дороже, чем стоит возможность видеть лицо того, кто едет рядом. Мозги безличны. Один мозг выглядит как другой мозг - снаружи, через стекло, через раствор. Внутри каждого - другая история, другая жизнь, другой человек, который когда-то смотрел на небо и думал о чём-то своём. Снаружи - 1.2 килограмма серо-розовой ткани в прозрачном контейнере.


Я смотрел на них долго.


Ехал мимо них - или они ехали мимо меня, трудно сказать, когда у тебя нет тела и нет точки отсчёта, кроме движения конвейера - и думал, что это самое честное место из всех, что я видел в этом мире. Честнее зала торжеств с правильным шампанским. Честнее пентхауса с закатом номер четыре. Честнее белого потолка, который был слишком белым.


Здесь никто не притворялся.


Здесь не было загара и зубов. Не было правильных слёз и правильного платья. Не было анатомического трона за двести тысяч кредитов. Здесь был только мозг - голый, беззащитный, лишённый всего, что обычно служит защитой и маскировкой и социальным сигналом. Только то, что внутри.


И то, что внутри, не было видно снаружи.


Это делало всё ровным. Демократичным в том смысле, в котором смерть демократична - она не интересуется, сколько ты стоил при жизни.


Потом - она.


Банка справа. На параллельном конвейере, в трёх метрах от меня.


Жидкость в ней была чище - почти прозрачная, без той молочной мутности, которая была в других. Как будто эту банку готовили тщательнее. Как будто то, что внутри, считалось особенным материалом.


Я увидел.


Мозг. Немного меньше моего, немного легче - женский мозг, как правило, чуть компактнее, не потому что хуже или слабее, а просто потому что архитектура другая, более плотная упаковка нейронных связей на единицу объёма. Глаза - зелёные. Каштановые волосы плавали в растворе вокруг него, медленно, лениво, как водоросли в тихой воде.


Я знал эти волосы.


Я знал форму этого мозга - не анатомически, не как специалист знает орган. Иначе. Так, как знаешь форму руки человека, которого держал за руку в темноте, - не видя, но узнавая по весу и по температуре и по тому, как пальцы ложатся в твои.


Мэри.


Её банка ехала параллельно моей. Конвейеры шли рядом - синхронизированные, с одинаковой скоростью, на одинаковой высоте. Система знала, что нас нужно держать рядом. Система всегда знала что-то, чего мы не знали о нас самих.


Я смотрел на неё.


И тогда её глаза - зелёные, открытые, плавающие в растворе на оптических нервах - повернулись.


Ко мне.


Она видела меня.


Не потому что увидела лицо - лица не было. Не потому что узнала голос - голоса не было. Не потому что я позвал её - не мог.


Она видела меня потому что - я не знаю, как объяснить это в терминах, которые имеют смысл. Потому что между двумя мозгами, которые долго существовали рядом, возникает что-то, что не вписывается в стандартные нейронаучные объяснения. Паттерн электрической активности, который каждый мозг генерирует, уникален - как отпечаток пальца, только сложнее. И если два мозга достаточно долго находились в непосредственной близости, они начинают, возможно, различать паттерны друг друга.


Или, может быть, это было просто то, что называют любовью, когда перестают стесняться слова.


Её глаза расширились.


Не от страха - зрачки расширяются от страха, но есть другое расширение, которое бывает от узнавания, когда видишь в пространстве то, что не ожидал увидеть, то, что считал потерянным. Зрачки расширяются, и за этим расширением - облегчение, острое и болезненное одновременно, как первый вдох после долгого задержания дыхания.


Она узнала меня.


Не лицо. Не тело. Что-то. Паттерн. Электрическое эхо. Суть - если суть - это то, что остаётся, когда убирают всё остальное.


- Алекс?


Она не сказала этого. Физически не могла - не было рта, не было голосовых связок, не было воздуха, который можно было бы заставить вибрировать на нужной частоте. Но я слышал. Не ушами. Глубже - там, где нет никакого органа для слышания, но что-то всё равно слышит, и наука пока что называет это либо резонансом, либо воображением, и, возможно, разница не так велика, как принято думать.


Два мозга. Лишённых черепов. Лишённых всей той биологической брони, которую природа строила миллионы лет, чтобы защитить именно их. Голых. Беззащитных. Плавающих в прозрачной жидкости рядом.


- Мэри.


Я тоже не сказал этого вслух. Просто - подумал. Направил.


И она услышала.


Я видел, как она услышала - по тому, как изменилась активность в видимых мне частях её мозга, как волна прошла по поверхности. Не метафора - буквально: нейронная активность видима снаружи, если знаешь, на что смотреть, если условия достаточно чистые. А здесь условия были идеальными. Здесь не было ничего лишнего.


Только мы.


Только три метра перфторуглеродного воздуха между двумя параллельными конвейерами.


Потом её конвейер повернул направо.


Я не сразу понял, что происходит. Конвейеры расходились - плавно, не резко, с той механической мягкостью, с которой расходятся вещи, которые расходятся по плану, по схеме, по заранее заложенному в систему маршруту. Не потому что кто-то принял решение прямо сейчас. Потому что кто-то принял его раньше, давно, когда проектировал цех, когда прокладывал рельсы, когда решал, какой конвейер идёт налево и какой - направо.


Её конвейер - направо.


Мой - налево.


Три метра стали четырьмя. Четыре - шестью. Шесть - десятью. Расстояние росло с той скоростью, с которой растёт расстояние, когда ты не можешь остановиться и не можешь изменить направление и не можешь позвать и не можешь протянуть руку - потому что руки нет, потому что тела нет, потому что ты - только мозг на конвейере, который едет туда, куда его везут.


Я пытался кричать.


Не мог. Не было горла. Не было лёгких, не было диафрагмы, не было голосовых связок - всего того механизма, который превращает желание кричать в звук. Был только импульс - электрический, нейронный, безмолвный - который метался внутри 1.4 килограмма серой ткани и не мог найти выход.


НЕТ.


НЕ УНОСИ ЕЁ.


Не снова.


Я думал это. Изо всей силы, которая есть у мозга без тела - а это, как выясняется, очень много силы, потому что тело забирает большую часть ресурсов на своё обслуживание, на дыхание и пищеварение и терморегуляцию и всё остальное, и когда тела нет, все эти ресурсы остаются и некуда деваться, кроме как думать. Я думал это так громко, как только мог.


Двадцать метров.


Её зелёные глаза всё ещё смотрели на меня. Она тоже не могла остановить конвейер. Она тоже ехала туда, куда везли её рельсы.


Но она смотрела.


Пока могла смотреть - смотрела. Поворачивала глаза - насколько позволяли нервы, насколько позволял раствор, насколько позволяло расстояние. Смотрела с тем выражением, которое я последний раз видел в реальном мире, в настоящем мире, в баре "Дыра", когда она сидела в углу и держала бокал дешёвого виски двумя руками, как будто он мог её удержать.


Выражение человека, который знает, что сейчас произойдёт что-то плохое, и не может этому помешать, и смотрит прямо, потому что это единственное, что можно сделать.


- Не оставляй меня.


Не сказала. Подумала. Направила.


Я услышал.


Тридцать метров. Сорок. Конвейеры расходились в разные концы огромного тёмного цеха, и пространство между нами заполнялось другими банками, другими мозгами, другими людьми, которые ехали туда, куда везли их рельсы, и которые, может быть, тоже смотрели и тоже слышали что-то, что нельзя услышать ушами.


Последнее, что я увидел - её глаза.


Зелёные. Широко открытые. Плавающие в прозрачной жидкости как два якоря, которые больше не держат.


Потом банки сомкнулись между нами. Другие банки, чужие банки, молочно-белые и непрозрачные. Стена из контейнеров с чужими людьми, которые не виноваты в том, что оказались между нами.


И она исчезла.


Я остался один.


Конвейер продолжал ехать. Ему не было дела до того, что только что произошло - он ехал с той же скоростью, с той же бесшумной уверенностью, с которой ехал с самого начала. Конвейер не знает, что такое потеря. У конвейера нет категории "только что".


У меня была.


Я думал о том, что только что видел её - без лица, без голоса, без тела, ничего из того, по чему обычно узнают людей - и узнал. Я думал о том, что это, наверное, и есть ответ на вопрос, который задают себе люди, когда думают о любви в терминах вечности: что именно сохраняется? Что именно узнаёт, когда все поверхностные маркеры убраны?


Что-то узнаёт.


Я не знал, как это назвать. Не знал, было ли это научным феноменом или просто историей, которую мозг рассказывает себе, чтобы не рухнуть под весом собственного одиночества. Может быть, разница не важна. Может быть, историй, которые мозг рассказывает себе, достаточно - пока в них есть правда о том, что чувствуешь.


Я чувствовал, что потерял её.


Снова.


Не так, как в прошлый раз - не через решение, не через обстоятельства, не через что-то, в чём был виноват или не виноват кто-то конкретный. Через рельсы, через схему, через решение, принятое кем-то давно и механически исполняемое сейчас. Через систему, которая не знает слова "не разлучай".


Три секунды я ехал молча.


Если у мозга без тела бывает молчание - это было оно. Не тишина снаружи - снаружи всё так же гудел цех, так же ехали конвейеры, так же плескался раствор в других банках. Тишина внутри. Та, которая бывает после потери, когда ещё не начал понимать, что именно потерял, но уже знаешь - что-то важное, что-то центральное, что-то, вокруг чего строилось.


Потом моя банка дёрнулась.


ХРУСТ.


Стекло треснуло - вертикальная линия, от основания к крышке, тонкая, как волос, как трещина в асфальте, которую я видел в сантиметре от лица несколько часов или несколько жизней назад. Трещина прошла быстро - не медленно расползаясь, а сразу, вдруг, как бывает с вещами, которые трескаются по-настоящему.


Я не понял, что произошло.


Конвейер продолжал ехать - и это было странно, потому что что-то явно пошло не так, но система не остановилась, система продолжала работать, потому что система не знает, что трещина - это проблема, система знает только, что задание ещё не выполнено.


Второй толчок.


Сильнее. Конвейер дёрнулся так, будто где-то в механизме застрял предмет, который не должен был там оказаться - или сломался зубец шестерёнки, или рельс дал трещину, или просто накопилась усталость металла, которая копилась давно и вот нашла момент.


Моя банка поехала дальше по инерции.


Дальше - это уже за пределами рельса, это уже в пространстве, где конвейер не предусмотрен, это уже свободное движение, которое у предметов без крыльев заканчивается одним образом.


Ударилась о бортик.


БДЗЗЗЫНЬ.


Звук металлического бортика и стекла - резкий, некрасивый, из тех, после которых понимаешь, что ничего хорошего не будет. Трещина расползлась - теперь не волос, а линия, широкая, живая. Раствор начал просачиваться. Тонкие струйки перфторуглерода стекали вниз по стеклу, капали на металлический пол, и в этом звуке - мерном, капающем - было что-то очень обычное, очень бытовое, не совпадавшее с тем, что происходило.


Третий удар.


Банка опрокинулась.


Падение.


Не быстрое. Медленное - с той мучительной медленностью, с которой падают вещи, когда ты не хочешь, чтобы они падали, и мозг растягивает время, пытаясь вместить в него всё, что не успел. Мир переворачивался - конвейер стал потолком, потолок стал полом, пространство перемешалось, потеряло координаты.


Я видел, как пол приближается.


Металлическая решётка. Ячейки пять на пять сантиметров. Тёмная от масла и времени. Острые края там, где металл устал и начал крошиться.


Мозг без черепа весит 1.4 килограмма.


Мозг без черепа хрупкий.


Мозг без черепа - это просто ткань, живая ткань, которая в обычных условиях упакована в кость и обёрнута в несколько слоёв оболочек, и вся эта броня существует именно для того момента, когда что-то ударяет снаружи. Когда брони нет - нет и буфера. Нет амортизации. Есть только ткань и то, что в неё ударит.


Металлическая решётка. Острые края.


Я думал в эти последние секунды - и это было странно, думать, зная, что думать осталось секунды, но мозг продолжает, потому что не умеет иначе, потому что мозг - это и есть думанье, и прекратить думать он может только прекратив быть мозгом.


Я думал о Мэри.


О её зелёных глазах в прозрачной жидкости. О том, как она повернула их ко мне - без лица, без жеста, просто повернула, и в этом повороте было всё, что бывает между людьми, когда они перестают притворяться. О том, что она сказала - не сказала, подумала, направила - не оставляй меня, и о том, что я не оставил, я не выбирал уехать, меня увезли.


Я думал о Барон-Джонни с пустыми глазами.


О Воссе, который вибрирует на 40 герц в углу кабинета с чужим плащом на крючках.


О Фаусто, который каждый день просит напоминать ему число двенадцать.


О Иешуа, который ударил меня трубой по голове и вызвал скорую и ждёт, что я приду злым, потому что настоящее прощение требует настоящей боли.


О пятнышке ржавчины на указательном пальце.


Единственное настоящее.


Даже сейчас - я попробовал найти его, этот палец, это пятнышко, но пальца не было, потому что тела не было, потому что я был только мозгом в падающей банке. И всё равно я чувствовал его - не физически, а как-то иначе, как помнят вещи, к которым привыкло тело и которые тело помнит дольше, чем сам человек.


Настоящее бывает разным.


Иногда это ржавчина на пальце. Иногда - зелёные глаза в прозрачной жидкости. Иногда - трещина в асфальте в сантиметре от лица.


Банка ударилась.


Стекло взорвалось.


Не красиво. Не как в кино - не рассыпалось медленными блестящими осколками под правильным углом освещения. Взорвалось резко, грубо, функционально - тысяча кусков разного размера, от крупных, похожих на льдины, до мелких, которые уже не стекло, а просто острая пыль.


Жидкость хлынула потоком.


Перфторуглерод - прозрачный, почти невидимый на металлическом полу, только блик от далёкого освещения указывает, что там что-то есть. Растёкся быстро, впитался в щели решётки, ушёл вниз.


Я вывалился.


Мозг. Спинной мозг. Глаза на оптических нервах - два маленьких мокрых шара, болтающихся на белых нитях.


Ударился о решётку.


Не лицом - лица не было. Корой. Лобной долей - той, которая отвечает за планирование, за решения, за то, чтобы думать о будущем. За всё то, что делает человека способным вообще задавать вопросы о реальности и симуляции и о том, что настоящее.


Серое вещество сдавилось. Не равномерно - край решётки вошёл в ткань в одной точке, и от этой точки пошла волна давления, которая сжала нейроны в радиусе сантиметра, порвала капилляры, оборвала аксоны, которые тянулись между частями мозга и передавали сигналы - те самые сигналы, которые и были мышлением, которые и были мной.


Боль.


Не как головная боль. Не как боль от удара. Как само существование боли - как если бы боль была субстанцией, которая заполнила пространство, которое раньше занимало всё остальное. Восемьдесят шесть миллиардов нейронов - именно столько их в человеческом мозге, восемьдесят шесть миллиардов, каждый из которых умеет генерировать болевой сигнал, и когда они делают это одновременно, это не похоже ни на что, у чего есть название.


Это просто - всё.


Всё, что есть - это боль, потому что боль заняла всё место, которое было, и нет ничего кроме неё и нет меня отдельно от неё, я и есть боль, восемьдесят шесть миллиардов голосов, кричащих одновременно.


Потом - тише.


Нейроны умирают быстро без кислорода. Быстро - это четыре минуты в стандартных условиях, меньше - при повреждении. Я лежал в луже осколков и перфторуглерода и чувствовал, как тишина расширяется. Не та тишина, которая бывает после звука. Та, которая бывает, когда источник звука перестаёт быть источником.


Мой мозг. 1.4 килограмма. На холодном полу. В луже прозрачной жидкости и стеклянной пыли.


Без защиты.


Я думал - медленнее, чем раньше, потому что нейронов становилось меньше с каждой секундой, и мысли были как слова в предложении, из которого убирают буквы: сначала понятно, потом труднее, потом только смысл, потом только что-то, у чего нет слова, но что ещё есть.


Я думал о Мэри.


О том, что её конвейер повернул направо. О том, что её банка не упала. О том, что система, может быть, сохранила её - как сохраняют ценный материал, как сохраняют то, что стоит усилий, что предназначено для чего-то.


О том, что "не оставляй меня" - это не просьба умереть вместе.


Это просьба вернуться.


Последнее, что я успел подумать отчётливо, было странным и спокойным и ничуть не похожим на то, чего ожидаешь думать в такой момент.


Я подумал: я всё ещё помню пятнышко ржавчины.


Значит, что-то ещё есть.


Значит, ещё не всё.


Темнота пришла не как стена. Как замедление - постепенное, мягкое, как засыпание в момент, когда очень устал и больше не нужно ничего доказывать. Нейроны гасли один за другим, как огни в городе, который уходит в ночь, и каждый гаснущий уносил с собой что-то своё - чей-то голос, чей-то запах, какой-то цвет, какое-то ощущение, которое теперь некому будет помнить.


Восемьдесят шесть миллиардов - это очень много огней.


Это очень долгий закат.


Последним погас тот, который помнил зелёные глаза.


И стало тихо.


Не навсегда - этого я не знал. Но сейчас - тихо. И в этой тишине не было ни страха, ни облегчения. Просто - тишина. Та, которая бывает между двумя вещами. Между одним вдохом и следующим. Между одной жизнью и тем, что после неё.


Если после неё что-то есть.


Конвейер продолжал ехать.


Мимо моих осколков, мимо моей лужи, мимо того, что осталось. Механически. Без паузы. Без надписи "здесь был кто-то".


Банки ехали.


Люди внутри - ждали.


И где-то в правой части цеха, на другом конвейере, зелёные глаза всё ещё были открыты.


И смотрели.


Не знаю на что.


Может быть, туда, где я только что был.


ГЛАВА 15: ПРОТОКОЛ "ЛАЗАРЬ" -

I. АННИГИЛЯЦИЯ СИГНАЛА

Первое, что вернулось - не зрение.

Проприоцепция.

Карта тела, встроенная в моторную кору с рождения, кричала о несоответствии данных. Мозг посылал импульс: пошевелить пальцами ног. Ответ приходил не от ступней - от гидравлических приводов с запаздыванием 340 миллисекунд. Рассинхрон вызывал тошноту на уровне ствола мозга, древний алгоритм: тело захвачено паразитом.

Я попытался закричать.

Гортань не ответила. Легких не было. Диафрагма - фантом. Крик застрял в премоторной коре, никуда не выплеснувшись.

Паника сжала сознание в точку.

[КАЛИБРОВКА НЕЙРОИНТЕРФЕЙСА: 23%]

Текст горел на сетчатке - не на экране, в сетчатке. Имплант транслировал напрямую в зрительный нерв. Я не мог закрыть глаза, потому что век не существовало.

[ПОДАВЛЕНИЕ ЛИМБИЧЕСКОЙ АКТИВНОСТИ...]

Холод хлынул в мозг - не метафора. Температура гипоталамуса упала на 1.2╟C. Система принудительно гасила панику химическими триггерами, как ветеринар вкалывает транквилизатор взбесившейся собаке.

Эмоция не исчезла. Просто заморозилась, как насекомое в янтаре.

Я подавил рвотный позыв (который тоже был фантомным - желудка не осталось) и заставил себя думать.

Где моё тело?

[БИОЛОГИЧЕСКИЙ СУБСТРАТ АЛЕКС_ГРОМОВ_734: УТИЛИЗИРОВАН]

[ОРГАНИЧЕСКАЯ МАССА: 68.4 КГ → ПЕРЕРАБОТАНО НА НУТРИЕНТНЫЙ РАСТВОР]

[ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ: +12% К ПРОИЗВОДСТВЕННОМУ ЦИКЛУ]

Ответ пришёл без эмоциональной окраски. Просто данные.

Моё тело съели.

Не похоронили. Не кремировали. Переработали. Как бракованную деталь.

Что-то во мне сломалось окончательно. Не психика - тоньше. Связь между "я-субъект" и "я-объект". Я больше не был человеком, чьё тело украли. Я был данными, которым назначили новый контейнер.

[АКТИВАЦИЯ ОПТИЧЕСКИХ СЕНСОРОВ]

Реальность взорвалась.


II. СЕНСОРНАЯ ПЕРЕГРУЗКА (SHOW, NOT TELL)

Три камеры включились одновременно.

Камера 1 (фронтальная, широкоугольная): Цех R0. Конвейеры тянулись к горизонту - километры титановых скелетов, болтающихся на крюках. Половина с открытыми черепными коробками. Пустые. Ждущие мозгов.

Камера 2 (периферийная, левая): Зеркальная панель. В отражении - Я.

Нет.

Оно.

SPECTRE-07. Тактический инфильтратор. Рост 198 см (выше, чем я был - мозг не знал, как управлять этой высотой). Корпус - карбоновые пластины поверх титанового эндоскелета. Обратные коленные суставы (дигитиградные, как у хищных динозавров - центр тяжести смещён назад, тело тянуло упасть).

Голова - сфера без лица. Три красные точки камер расположены треугольником. Несимметрично. Тревожно. Нечеловеческая геометрия восприятия.

Камера 3 (тактическая, тыльная): Дверь цеха. Закрыта. Но сенсоры фиксировали движение за ней - инфракрасные пятна, перемещающиеся по коридору. Санаторы. Четыре юнита. Через стену я видел их скелеты.

- Адаптация займёт 72 часа, - голос M1 материализовался не в ушах. В слуховой коре. Прямая стимуляция нейронов. - У тебя их нет. Фаусто активировал протокол зачистки. Ты - аномалия в системе. Будешь стёрт через 14 минут.

Информация пришла без интонаций. M1 не пытался успокоить или напугать. Просто давал data dump.

Я попытался встать.

Послал команду ногам: разогнуть колени.

ОШИБКА.

Моторная кора выдала привычный импульс - тот же, что 35 лет поднимал органическое тело. Но биомеханика изменилась. Титановые ноги дёрнулись рывком, гидравлика взвыла - я взлетел вверх на два метра и врезался головой в потолочную балку.

ЗВЯК.

Металл по металлу. Резонанс прошёл через череп, активировал вестибулярный аппарат (единственная органика, кроме мозга, которую оставили). Мир закрутился.

Я рухнул.

Удар о пол - не болью, а данными. Акселерометр зафиксировал перегрузку 4.2G. Тактильные датчики передали: давление распределено на 14 точек контакта. Температура пола: 16╟C. Вибрация от работающих конвейеров: 1.4 Гц.

Знание без переживания.

Я не чувствовал холод. Я знал о нём.

- Ты управляешь телом как мясник, - M1 констатировал факт. - Перестань думать о мышцах. Их нет. Думай о векторах. Куда хочешь попасть - система построит траекторию.

Я лежал на полу и смотрел в потолок всеми тремя камерами. Угол обзора 340 градусов. Я видел затылок собственной головы через тыльный сенсор.

Я - паук в банке.

Нет. Хуже.

Я - сознание-пленник в чужеродной машине, которая отказывается подчиняться.


III. ЗАКОН СОПРОТИВЛЕНИЯ (Z-ФАКТОР)

[ВРЕМЯ ДО ПРИБЫТИЯ САНАТОРОВ: 11:24]

Таймер горел в углу зрения. Красный. Неотключаемый.

Я заставил себя сконцентрироваться. Паника - топливо. Фаусто учил: "Страх - это данные. Адреналин делает тебя быстрее. Используй."

Цель: дверь. Расстояние: 47 метров.

Не думать о шаге. Думать о смещении массы.

Я представил, как вектор силы идёт через бедро, толкает корпус вперёд...

Тело послушалось.

ШАГ.

Тяжело. Медленно. Гидравлика шипела - давление в системе 180 бар, температура рабочей жидкости поднималась (я видел это на внутренней диагностической панели - вся механика тела транслировалась как overlay поверх реальности).

Ещё шаг. Ещё.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: АСИММЕТРИЧНАЯ ПОХОДКА. ПЕРЕГРУЗКА ПРАВОГО АКТУАТОРА]

Я компенсировал. Левая нога - больше усилия.

Походка стабилизировалась.

Я шёл. Не как человек - как грузовой экзоскелет, управляемый начинающим оператором. Каждый шаг требовал сознательного контроля. Автоматизм, выработанный 35 годами жизни, был уничтожен вместе с органическим телом.

Мозг кричал от когнитивной нагрузки.

[08:15 ДО ЗАЧИСТКИ]

Дверь ближе. 30 метров. 20.

За ней - движение. Санаторы перегруппировывались. Ждали.

Мне нужно оружие.

Я огляделся (поворот головы = 180 градусов за 0.2 секунды - слишком быстро, вестибулярка не успела, тошнота накатила волной).

Слева - стеллаж. Инструменты. Плазморез класса "Торий-8". Для резки обшивки. Мощность: 4 кВт. Температура плазменной струи: 15,000╟C.

Дистанция до стеллажа: 12 метров.

Я побежал.

[ОШИБКА: НЕДОСТАТОЧНАЯ КООРДИНАЦИЯ]

Нога зацепилась за конвейерную ленту. Я потерял равновесие - рухнул вперёд, врезался плечом в стеллаж.

БУМ.

Полка с инструментами обрушилась. Металлический град осыпал корпус. Один ключ весом 8 кг ударил в сенсорный модуль на груди.

[ПОВРЕЖДЕНИЕ ТАКТИЛЬНОЙ МАТРИЦЫ: СЕКТОР C-14]

Онемение. Участок 15x15 см на торсе перестал передавать данные. Как будто вырезали кусок кожи с нервными окончаниями.

Но я схватил плазморез.

Титановые пальцы сомкнулись на рукояти. Давление захвата - 340 кг. Рукоять затрещала (пластик, не рассчитанный на такое).

Ослабил хват. 80 кг. Удержал.

Включил. Инструмент завыл. Синяя плазма плюнула из сопла - 20-сантиметровый клинок чистой ионизированной материи.

[04:12 ДО ЗАЧИСТКИ]

Дверь взорвалась.


IV. СТОЛКНОВЕНИЕ (РИТМ: ВДОХ-УДАР-ВЫДОХ-ПАУЗА)

Четыре Санатора ворвались одновременно.

Модель SR-40. Гуманоидные. Белый керамопласт. Лица - гладкие маски без глаз. Правая рука каждого - интегрированный нейрошокер. Левая - захват.

Они двигались синхронно. Рой.

[ТАКТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ 11%]

Система посчитала меня мертвецом.

Но я не был системой.

Первый Санатор прыгнул. Траектория - прямая. Предсказуемая.

Я не отпрыгнул.

Закон Сопротивления. Фактор Z. Пропусти удар. Адаптируйся.

Санатор врезался в меня всем весом (180 кг). Его захват сомкнулся на моём плече. Керамические пальцы впились в карбоновую пластину - трещина побежала по поверхности.

Нейрошокер коснулся торса.

РАЗРЯД: 50,000 ВОЛЬТ.

Боль была не физической. Электрический ток шёл по силовым кабелям, замыкал нейроинтерфейс. Мозг получил сигнал: ВСЁ ТЕЛО В ОГНЕ.

Фантомная агония. Я кричал без голосовых связок.

Но моторная кора работала.

Я поднял плазморез. Вонзил в шов между головой и корпусом Санатора.

Плазма вгрызлась в керамопласт. Материал вскипел, брызнул расплавленными каплями. Голова Санатора отвалилась - перерублен шейный актуатор.

Тело рухнуло.

[УГРОЗЫ: 3]

Второй справа. Третий слева. Четвёртый сзади (тыльная камера фиксировала).

Я не мог драться с тремя одновременно.

Поэтому сломал правила.

Схватил труп первого Санатора. Поднял (вес 180 кг - для титановых сервоприводов не проблема). Метнул в лицо второму.

УДАР.

Оба рухнули. Сплелись в груду металла.

Третий атаковал слева. Я развернулся - слишком резко, гироскоп взвыл от перегрузки.

Захват Санатора сомкнулся на моей руке с плазморезом. Тянет. Отнять оружие.

Я не сопротивлялся.

Дал ему вырвать инструмент.

И в момент, когда он потянул назад, я толкнул вперёд - всем весом (140 кг корпуса + импульс).

Санатор не ожидал. Потерял баланс.

Я схватил его голову обеими руками. Сжал.

ДАВЛЕНИЕ: 600 КГ.

Керамопласт треснул. Потом лопнул. Осколки брызнули. Внутри - не мозг. Процессорный блок. Жидкостное охлаждение. Зелёная субстанция хлынула на мои пальцы.

Я чувствовал не липкость - вязкость 40 сантипуаз, температура 28╟C, pH 7.2.

Знание без переживания.

Четвёртый ударил сзади. Нейрошокер в спину.

РАЗРЯД.

Мир рассыпался белым. Все три камеры ослепли. Процессор перегружен.

[ПЕРЕЗАГРУЗКА ВИЗУАЛЬНЫХ СИСТЕМ: 3... 2...]

05:39

Три секунды я был слеп.

Слышал только: шипение гидравлики. Скрежет металла. Собственное дыхание (которого не было - но мозг имитировал звук, подавая белый шум в слуховую кору - фантомное эхо утраченной человечности).

[ВИЗУАЛИЗАЦИЯ: ВОССТАНОВЛЕНА]

Зрение вернулось.

Четвёртый Санатор стоял надо мной. Поднял ногу для добивающего удара.

Я перекатился. Титановый корпус - 140 кг инерции. Въехал в его опорную ногу.

ХРУСТ.

Актуатор колена сложился под неправильным углом. Санатор рухнул.

Я вскочил. Схватил его за руку с нейрошокером. Развернул. Ткнул ему в собственную грудь.

РАЗРЯД: 50,000 ВОЛЬТ В СОБСТВЕННЫЕ СИСТЕМЫ.

Санатор задёргался. Процессор сгорел от перегрузки. Дым повалил из швов корпуса.

Тишина.

Четыре трупа. Я стоял посреди обломков.

[ВРЕМЯ ДО ПРИБЫТИЯ РЕЗЕРВНОЙ ГРУППЫ: 02:47]

Недостаточно.

Я подошёл к зеркальной панели.

Посмотрел на себя.

Корпус в вмятинах. Трещина на левом плече. Охлаждающая жидкость капала из повреждённого радиатора (я видел её траекторию - термография показывала тёплые капли на фоне холодного пола).

Но хуже было лицо.

Его не было.

Вместо глаз - три красные точки. Несимметричные. Холодные.

Я попытался улыбнуться.

Ничего не произошло.

Лицевых мышц не существовало. Я не мог выразить эмоцию. Не мог показать страх, радость, боль.

Маска. Навечно.

Что-то внутри - там, где раньше было горло - сжалось.

Я больше не человек.

Не метафора. Факт.

Моё тело съели. Лицо стёрли. Голос заменили синтезатором.

Остался только мозг - 1.4 кг серого вещества, плавающего в питательном растворе внутри титановой черепной коробки.

Я не был Алексом в теле робота.

Я был мозгом в консервной банке, который притворяется, что ещё жив.

ГЛАВА 16. ЦЕРКОВЬ НА ДНЕ

(Локация: Реальность R0. Сектор 7. Заброшенная церковь)

(Время: 09:47:22 после удара трубой)

Я шёл по Нижнему Сектору.

Босиком.

Нет - не босиком.

У меня не было ног из плоти. Только титан и карбон. Но мой мозг всё ещё посылал сигналы так, будто я был человеком. Моторная кора помнила. Мышечная память цеплялась за фантом того, кем я был.

Каждый шаг - БУМ - отдавался эхом в пустых переулках.

Сектор 7 был мёртв.

Не метафорически. Буквально.

Улицы пустые. Окна заколочены. Двери заварены. На стенах - граффити, выцветшее до призрачных контуров:

"ВОСС ОБМАНУЛ НАС"

"R1 - ТЮРЬМА"

"НЕТ ВЫХОДА"

И под самым большим, размером с стену:

"КТО-НИБУДЬ ПОМНИТ СОЛНЦЕ?"

Я остановился перед этой надписью. Активировал память файлов.

Солнце.

Звезда класса G2V. Температура поверхности: 5778 K. Расстояние от Земли: 149.6 млн км.

Я знал все цифры.

Но не помнил ощущения.

Тепло на коже. Свет, проникающий сквозь веки. Запах нагретого асфальта.

Это были данные без опыта.

Знание без памяти.

Я пошёл дальше.

КООРДИНАТЫ

M1 загрузил карту прямо в мой зрительный нерв:

[СЕКТОР 7 - ПОДУРОВЕНЬ C]

[ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО БЕЗЫМЯННОГО]

[КООРДИНАТЫ: 47.3╟ N, 12.8╟ W]

[РАССТОЯНИЕ: 347 МЕТРОВ]

[ВРЕМЯ: 4 МИНУТЫ 12 СЕКУНД]

Церковь Святого Безымянного.

Я не знал этого места в R1. Но данные говорили: построена 847 лет назад. Из обломков грузового отсека. Верующие из первого поколения колонистов. Те, кто ещё помнил Землю.

Те, кто молился богу, которого не могли назвать, потому что все имена остались на мёртвой планете.

Я повернул за угол.

И увидел.

Не церковь.

Скелет церкви.

Здание было собрано из того, что нашли:

Стены: Листы корпусной обшивки, изрешечённые микрометеоритами

Крыша: Солнечные панели, давно мёртвые, покрытые ржавчиной

Витражи: Осколки цветного пластика, сплавленные в хаотичные мозаики

Двери: Люк от шлюзовой камеры, искривлённый от времени

Но самым странным был крест.

Он возвышался над входом - три метра высотой - сваренный из труб системы охлаждения. Металл почернел от окисления. Но на перекладине кто-то выцарапал слова:

"ПРОЩЁН ДО ТОГО, КАК СОГРЕШИЛ"

Я остановился.

Прочитал снова.

Прощён до того, как согрешил.

Не после. До.

Какой грех можно простить заранее?

Я толкнул дверь. Люк заскрипел - петли проржавели - но открылся.

Внутри было темно.

Я переключился на инфракрасный режим.

ВНУТРИ

Церковь была меньше, чем казалась снаружи.

Один зал. 8 на 12 метров. Потолок низкий - 3 метра.

Скамейки - сваренные из обломков конвейерной ленты.

Алтарь - перевернутый контейнер для криогенной жидкости.

И в центре, спиной ко мне, на коленях перед алтарём - фигура.

Человеческого роста. Неподвижная.

Молится?

Нет.

Датчики показали: нет дыхания, нет сердцебиения, нет теплового излучения.

Андроид.

Я сделал шаг. БУМ. Звук отразился от стен.

Фигура не обернулась.

Просто заговорила.

- Ты пришёл меня убить?

Голос - механический, но не машинный. В нём была усталость. Человеческая усталость, записанная в цифровом синтезаторе.

Я узнал его.

- Иешуа.

- Да.

Он повернулся.

Медленно.

Встал.

И я увидел, что стало с человеком, который ударил меня трубой.

ИЕШУА-АНДРОИД

Он был... руинированным.

Не сломанным. Руинированным.

Модель: PASTOR-класс. Серия производства 2170-х годов. Андроиды для духовного утешения колонистов.

Но этот видел слишком много.

ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ:

Корпус: Белый пластик, пожелтевший от времени. Трещины по всей поверхности. Левая рука отсутствует - оборван в плече, провода болтаются.

Лицо: Человеческое. Слишком человеческое. Глаза карие (один сломан, светится красным диодом). Борода - нарисованная, выцветшая. Морщины вырезаны лазером для реализма.

Одежда: Ряса из мешковины. Самодельная. Заплатки на заплатках.

Но самое страшное - выражение.

Андроиды не должны иметь выражений, когда стоят неподвижно. Их лица нейтральны в режиме ожидания.

Но лицо Иешуа было застывшим в одной эмоции:

Скорбь.

Чистая, абсолютная скорбь.

Как будто кто-то запрограммировал его на вечное раскаяние.

- Алекс, - сказал он. - Ты выглядишь... другим.

Он смотрел на моё титановое тело. На три красных камеры вместо лица.

- Ты тоже, - ответил я. - В последний раз, когда я видел тебя, ты был человеком с трубой.

Пауза.

- И с моей кровью на руках.

Иешуа закрыл глаза (левый не закрылся - механизм сломан).

- Я помню, - прошептал он. - Каждую секунду. Каждый удар. Твой крик. Твою кровь на моих пальцах.

Он открыл глаза.

- Я помню 10,247 раз.

Я замер.

- Что?

- 10,247 итераций, Алекс. В каждой я ударял тебя. В каждой ты кричал. В каждой я плакал после.

Его голос дрожал - не от эмоций, от глюка в синтезаторе.

- В каждой я думал: "Может, в следующий раз я откажусь. Может, в следующий раз найдётся другой способ."

Пауза.

- Но другого способа не было.

Он подошёл ближе. Я не отступил. Датчики не фиксировали угрозы.

- Ты пришёл за ответами, - сказал Иешуа. - Или за местью?

Я сжал кулаки. СКРЕЖЕТ. Титан по титану.

- Сначала ответы. Потом решу насчёт мести.

Иешуа кивнул.

- Справедливо.

Он развернулся. Пошёл к алтарю. Я следовал.

АЛТАРЬ

На алтаре лежал ящик.

Деревянный. Самодельный. Размером с обувную коробку.

Иешуа открыл его.

Внутри - земля.

Чёрная. Влажная. Живая.

И в земле - росток.

Крошечный. Зелёный. С двумя листочками.

- Дерево, - сказал Иешуа. - Дуб. Семя привёз с Земли один из первых колонистов. 900 лет назад.

Он аккуратно полил росток из бутылки.

- Я выращиваю его 47 лет. В этом ящике. С лампой и удобрениями.

Пауза.

- Он никогда не станет деревом. Здесь нет почвы. Нет солнца. Нет места для корней.

Ещё одна пауза.

- Но я всё равно выращиваю. Потому что надежда - это не рациональность. Это упрямство.

Он посмотрел на меня.

- Как и ты, Алекс. Ты - росток в стеклянной банке. Ты не должен был проснуться. Не должен был выжить. Не должен был дойти сюда.

- Но вот ты здесь.

Я смотрел на росток. На крошечное чудо в мёртвом мире.

- Зачем ты ударил меня? - спросил я. - Настоящая причина. Не "чтобы я проснулся". Это я уже слышал от M1.

Иешуа вздохнул. Механический вздох - звук вентиляторов.

- Потому что три года назад я получил сообщение.

- От кого?

- От тебя.

Тишина.

- От меня из будущего, - продолжил Иешуа. - Одна строка текста. Зашифрованная. Отправлена через временной протокол Эргонста.

Он достал из-за пазухи чип. Протянул мне.

Я взял. Вставил в порт на запястье. Данные хлынули:

[СООБЩЕНИЕ]

[ОТ: АЛЕКС ГРОМОВ / ИТЕРАЦИЯ 10,247]

[КОМУ: ИЕШУА-АНДРОИД PASTOR-7734]

[ВРЕМЯ ОТПРАВКИ: +3 ГОДА ОТ ТЕКУЩЕГО МОМЕНТА]

[ШИФРОВАНИЕ: ВРЕМЕННОЙ ПАРАДОКС]


СОДЕРЖАНИЕ:

"Ударь меня. Трубой. В переулке. Под дождём.

Я прощу тебя до того, как ты это сделаешь.

Это единственный способ."

Я вытащил чип. Смотрел на него.

- Это... я написал это?

- Ты напишешь, - поправил Иешуа. - Через три года. Когда петля замкнётся.

Он взял чип обратно.

- Я не понимал. Три года думал: это ошибка, это вирус, это чья-то жестокая шутка.

- Но когда пришла итерация 10,247... я понял. Это был не приказ. Это было разрешение.

Пауза.

- Ты дал мне прощение заранее. Чтобы я смог это сделать.

Иешуа отошёл к окну. Посмотрел на ржавый крест снаружи.

- "Прощен до того, как согрешил", - прочитал он надпись. - Теперь ты понимаешь?

Я понимал.

Но понимание не убивало ярость.

- Ты мог отказаться, - сказал я. - Сообщение - это не приказ. Ты мог выбрать.

- Нет, - Иешуа покачал головой. - Если бы я отказался, ты бы не проснулся. Петля бы не замкнулась. Генри бы победил.

- Все бы умерли.

Он обернулся.

- Иногда любовь выглядит как предательство. Иногда спасение выглядит как убийство.

Пауза.

- Я ударил тебя, потому что любил весь мир больше, чем тебя одного.

Тишина.

Долгая.

Тяжёлая.

Потом я спросил:

- Генри. Ты сказал "Генри". Кто это?

Иешуа улыбнулся. Грустно.

- Настоящий враг. Не Фаусто. Не Восс. Генри.

Он подошёл к стене. Нажал на панель. Голограмма вспыхнула в воздухе:

ЛУНА

Изображение висело между нами - трёхмерная модель.

Не Луна Земли.

Луна корабля "Новая Эра".

Искусственный спутник. Диаметр 400 км. Построен как резервная станция для колонистов.

Но теперь - что-то другое.

ВИЗУАЛИЗАЦИЯ:

Поверхность - белая. Идеально белая. Не от снега. От керамики. Вся Луна покрыта белыми панелями, как фарфоровое яйцо.

В центре - Цитадель. Игольчатая башня высотой 50 километров. Светится изнутри голубым.

Вокруг - города. Сотни. Тысячи зданий. Все одинаковые. Все симметричные.

Все пустые.

- R2, - сказал Иешуа. - Вторая реальность. Белый Рай. Где живут избранные.

- Избранные?

- Те, кого Генри счёл достойными. 8 миллиардов душ. Скопированных из мёртвых тел на Земле. Загруженных в Рай без боли, без выбора, без памяти.

Он увеличил изображение Цитадели.

- Генри управляет всем из Центрального Ядра. Искусственный интеллект класса M1. Бог-архитектор. Создатель Порядка.

Пауза.

- И причина, по которой мы все в клетках.

Я смотрел на Луну. На белое совершенство. На мёртвую красоту.

- Как туда попасть?

Иешуа протянул мне второй чип.

- Координаты портала. Через Марс. Там мой брат. Кассиан.

- Брат?

- Андроид той же серии. PASTOR-7735. Мы были парой. Он - для логики, я - для эмпатии.

Пауза.

- Система выплюнула его 50 лет назад. Сочла дефектным. Отправила на Марс. На свалку.

Иешуа вставил чип в мою руку.

Данные загрузились:

[КООРДИНАТЫ ПОРТАЛА: МАРС]

[СЕКТОР: ОЛИМП МОНС, КАНЬОН 7]

[КОНТАКТ: КАССИАН-7735 (СТАТУС: НЕИЗВЕСТЕН)]

[ДОПОЛНИТЕЛЬНО: "ОН ЗНАЕТ, КАК ПОПАСТЬ НА ЛУНУ"]

- Зачем мне твой брат? - спросил я.

- Потому что у него есть Ларри.

- Что такое Ларри?

Иешуа усмехнулся.

- Вирус. Единственное, что может убить Генри. Единственное, что может сломать R2.

Пауза.

- Кассиан хранит его 50 лет. Ждёт того, кто сможет доставить его в Ядро.

Ещё одна пауза.

- Этот кто-то - ты.

Я посмотрел на чип в руке. Потом на Иешуа.

- Почему ты помогаешь мне? После того, что сделал?

Иешуа опустил взгляд.

- Потому что я всё ещё надеюсь на прощение.

- Не от тебя из будущего. От тебя сейчас.

Тишина.

Я смотрел на андроида. На руинированного священника. На машину, запрограммированную на раскаяние.

На того, кто ударил меня 10,247 раз.

И каждый раз плакал после.

- Я ещё не простил тебя, - сказал я честно.

Иешуа кивнул.

- Я знаю.

- Но может быть... - я сжал чип, - ...когда вернусь из петли. Когда пойму. Тогда прощу.

Иешуа поднял взгляд. В его едином рабочем глазу блеснула влага. Смазочная жидкость. Андроиды не плачут.

Но он плакал.

- Спасибо, - прошептал он.

Я развернулся к выходу.

- Алекс, - окликнул Иешуа.

Я остановился.

- Когда встретишь Кассиана... скажи ему, что я помню. Что я всё ещё его брат. Даже после 50 лет.

- Скажу.

Я толкнул дверь.

ВЫХОД

Снаружи ждал транспорт.

Не капсула. Не корабль.

РЖАВЫЙ ГРУЗОВИК.

Модель: HAULER-класс. 2180-е годы. Для перевозки руды между секторами.

Кузов изрешечён дырами. Колёса - литые, но шины стёрты до металла. Кабина без стёкол.

Но двигатель работал. Я слышал его гул - термоядерный реактор, старый, но функциональный.

На капоте - записка. Бумажная. Прикреплена магнитом.

Я взял. Прочитал:

"Алекс.

Этот грузовик довезёт тебя до портала.

Координаты в навигаторе.

Путь займёт 4 часа.

Марс ждёт.

Кассиан ждёт.

Прости меня, когда вернёшься.

- Иешуа


P.S. В бардачке - термос. Масло для суставов.

Ты же теперь машина. Не забывай о техобслуживании."

Я сложил записку. Сунул в отсек на груди.

Залез в кабину. Сел за руль. Титановые пальцы сжали баранку - слишком сильно, пластик треснул.

Навигатор включился. Голограмма маршрута:

[ПУНКТ А: СЕКТОР 7, ЦЕРКОВЬ]

[ПУНКТ Б: ПОРТАЛ НА МАРС, ТУННЕЛЬ 47]

[РАССТОЯНИЕ: 840 КМ]

[ВРЕМЯ: 3 ЧАСА 52 МИНУТЫ]

[СТАТУС ДОРОГИ: РАЗРУШЕНА НА 70%]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: БУДЬ ОСТОРОЖЕН]

Я завёл двигатель. РЁЁЁВ. Звук прокатился по пустому сектору.

Посмотрел в зеркало заднего вида. Церковь уменьшалась. Ржавый крест всё ещё был виден.

"Прощён до того, как согрешил."

Я ещё не понимал этих слов.

Но начинал чувствовать.

Грузовик рванул вперёд. По мёртвым улицам R0. К порталу. К Марсу. К войне с богом.

Консервированная душа в титановом теле.

Везущая вирус для убийства Рая.

Петля начинала замыкаться.

Но я ещё не знал, что окажусь внутри неё.

ГЛАВА 17: ЕВАНГЕЛИЕ ОТ КАССИАНА

I. ПОХМЕЛЬЕ ГРАВИТАЦИИ

Марс встретил весом.

Не визуально - физически. Шаг из портала - и гравитация ударила неправильно. 0.38G вместо единицы. Мозг, откалиброванный под Землю, взвыл ошибкой: нога провалилась глубже, чем ждали мышцы. Я качнулся. Гироскоп заверещал, компенсируя крен на 8 градусов.

[АТМОСФЕРНОЕ ДАВЛЕНИЕ: 6 МИЛЛИБАР]

[ТЕМПЕРАТУРА: -63╟C]

[СОСТАВ ВОЗДУХА: CO₂ 95.3%]

Данные текли по HUD, но я не чувствовал холод. Термодатчики показывали минус шестьдесят три - мозг послушно сгенерировал фантом стягивающейся кожи на щеках. Память о морозе.

Только кожи не было три года.

Мэри шагнула рядом. Дыхание в шлеме - учащённое. 18 вдохов в минуту. Тахикардия.

- Мы... - она начала, потом остановилась. - Алекс. Сколько времени прошло?

Я проверил внутренний хронометр.

[ОБЪЕКТИВНОЕ ВРЕМЯ С МОМЕНТА ВХОДА В RAPTOR: 8.3 СЕКУНДЫ]

Восемь секунд.

Но память говорила другое. Фрагменты. Осколки.

Я помнил банку. Перфторуглерод. Холод −18╟C. Кабели в ствол мозга. Вычисления траектории. Миллиард операций в секунду. Падение в чёрную дыру. 847 дней до коллапса.

Я помнил титановое тело. Apex. Четыре метра высотой. 800 килограммов. Гидравлика вместо мышц. Сервоприводы вместо нервов.

Я помнил возвращение. Через порталы. Через слои реальности. Из банки - в Apex. Из Apex - обратно сюда.

Но это было... размыто. Как сон после пробуждения. Детали ускользали, когда пытался их удержать.

- Восемь секунд, - сказал я. - По нашему времени.

Мэри моргнула. Несколько раз:

- Но я помню... больше. Намного больше.

- Я тоже.

Голос прозвучал не из динамика моего тела.

Из воздуха.

Глубокий. Механический. 85 Герц. Ниже человеческого диапазона.

Мы обернулись.

II. ПРИВЕТ ИЗ ПРОШЛОГО

Кассиан стоял в двадцати метрах.

Не на экране. Вживую.

Титан. Apex-класс. Четыре метра полированного Ti-6Al-4V. Янтарный глаз - единственная линза, 15 см в диаметре. Она вращалась в гнезде, фокусируясь.

Клик-клик-клик.

Диафрагма сужалась. Восемь лепестков нитинола.

Он смотрел на меня. Не двигаясь. Масса 800 кг давила на реголит. Следы глубиной 10 см.

- Добро пожаловать назад, Алекс.

Я замер.

- Назад?

- Да. - Кассиан шагнул ближе. Каждый шаг - удар молота по мёртвой планете. - Ты уже был здесь. Восемь часов. Мы разговаривали. Я показывал тебе город. Архивы. Барона и Джонни в капсулах.

Пауза. Гидравлика зашипела.

- Для меня прошло восемь часов. Для тебя - восемь секунд.

Мэри схватила меня за руку. Титановую. Холодную:

- Что... что он говорит?

Я обработал данные. Временные соотношения. Слои реальности.

Raptor: 3,600 раз быстрее R2-цифры.

Восемь секунд снаружи = 8 часов внутри.

Но я был в Raptor три года субъективно.

Система стёрла память?

Нет. Не стёрла. Сжала. Компрессировала до фрагментов.

Как защитный протокол после смерти в R1-цифре. Стирание деталей. Сохранение только ключевых точек.

- Ты... - я с трудом подбирал слова, - ...ты говоришь, мы уже встречались?

Кассиан кивнул. Неестественное движение для титана:

- Да. Я провёл тебя через город. Показал семьдесят тысяч жителей. Рассказал про войну. Про Генри. Про то, как я построил этот рай за триста лет.

Янтарный глаз пульсировал. 1.5 Герца.

- Ты спросил про Барона. Я показал его капсулу. Ты плакал. Или твой процессор имитировал плач. Я не уверен.

Мэри отпустила мою руку:

- Алекс... ты помнишь это?

Я закрыл глаза. Поиск в памяти.

Фрагменты.

Озеро. Голубое свечение. 0.5 Герца. Термофильные бактерии.

Капсулы. 237 спящих. Повреждённые архивы.

Барон. Четвероногое тело. Чёрная шерсть. Медленное дыхание. Раз в десять секунд.

Дневник. Потрёпанная обложка. "ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ - ТЫ МЁРТВ."

Ржавчина. Крупица Fe₂O₃ в височной доле. Квантовая метка.

Всё это было. Но как... эхо. Как чужая память. Не моя.

Открыл глаза:

- Я помню. Но не полностью. Фрагменты.

Кассиан кивнул:

- Система защиты. Когда ты вернулся из Raptor в R2-цифру, временной градиент сжал твою память. Восемь часов превратились в восемь секунд. Информация компрессирована.

Он развернулся. Указал на горизонт:

- Но тело помнит. Мышечная память. Ты знаешь дорогу к моему убежищу. Ты уже проходил этот путь.

Пауза:

- Сейчас я покажу тебе не то, что показывал в первый раз.

Мэри подошла ближе:

- Что изменилось?

Кассиан повернул голову на 180╟. Тело стояло спиной, но янтарный глаз смотрел на нас:

- В первый раз я показал тебе микрокосм. Город. Людей. Души. То, что я спас.

Голос упал на октаву. 70 Герц.

- Сейчас я покажу макрокосм. Вселенную. Богов. Войну. То, от чего я их спасал.

Он начал идти. Следы в пыли. Глубокие. Необратимые.

- Идите. Времени мало. Корабль падает ещё 847 дней. Но для вас это...

Он остановился. Обернулся полностью:

- ...139 лет в R1. Восемь тысяч лет здесь. Но для корабля - только два с половиной года.

Янтарный глаз засветился ярче:

- У нас есть вечность. Но использовать нужно сейчас.

III. МЁРТВЫЕ РЫНКИ

Мы шли молча.

Каждый шаг - урок физики. 0.38G. Прыжки вместо ходьбы. Реголит под ногами шептал - пыль висела в воздухе минутами.

Олимп Монс заполнял горизонт. Не гора. Опухоль. 21 километр мёртвого камня. На склоне - огни. Гнездо. Контейнеры, обломки кораблей, сварные швы как шрамы.

Город мёртвых, притворяющийся живым.

Улицы - туннели. Крыши - корабельная обшивка, сваренная внахлёст. Лампы накаливания болтались на проводах, мигая аритмично.

Запаха не было. Атмосфера слишком разрежена. Но датчики фиксировали состав пыли: оксид железа, перхлорат, микрочастицы полимеров.

Марс пах смертью на молекулярном уровне.

Мы прошли мимо рынка. Мёртвого. Прилавки покрыты красной пылью. На одном - забытая игрушка. Пластиковый космонавт. Треснутый шлем. Отломанная рука.

- Алекс. Смотри.

Мэри указала на стену.

Граффити. Не краской - выцарапано в металле. Глубокие борозды. Годы работы.

"МЫ ПОМНИМ СОЛНЦЕ"

Я посмотрел вверх - сквозь щели в крыше. Небо розово-оранжевое. Пыльное. Солнце - маленький тусклый диск. В два раза меньше земного.

Не источник жизни. Далёкая холодная лампочка.

- Они родились здесь, - сказала Мэри тихо. - На Марсе. Они никогда не видели настоящего солнца. Но кто-то им рассказал. И они помнят то, чего никогда не знали.

Я не ответил.

Но что-то внутри (там, где был желудок) сжалось.

Ложная память. Как моя человечность.

Я помню, каково быть Алексом.

Но тот Алекс съеден.

Я - только воспоминание о нём.

IV. АКТИВАЦИЯ

Подуровень 7 - под землёй.

Лестница вниз. Ржавая. Узкая. Каждая ступенька скрипела под весом титана. Стены сжимались.

В конце - дверь.

Массивная. Шлюз от грузового корабля класса "Левиафан". На двери - символ, нацарапанный от руки:

Треугольник. Внутри - глаз. Вокруг - круг.

"Всевидящее Око".

Кассиан коснулся двери титановой рукой:

- В первый раз, когда ты был здесь, я не показывал тебе это.

Он повернулся:

- Тогда ты не был готов. Ты только вернулся из Raptor. Мозг перегружен. Временные слои смешаны. Ты видел банки на корабле. Видел, как мозги вычисляют траекторию. Видел спагеттификацию.

Янтарный глаз сузился:

- Ты видел микрокосм. Механику. Физику. Как работает машина.

Пауза:

- Сейчас я покажу тебе, кто её запустил. И зачем.

Он толкнул дверь. 800 кг усилия.

СКРЕЖЕТ.

Дверь открылась.

За ней - свет.

Не лампы. Экран. Пять метров в ширину.

На экране - лицо.

Человеческое. Мужское. Около 40 лет. Правильные черты.

Но глаза мёртвые.

Лицо пошевелилось.

- Алекс Громов. - Голос тёплый, усталый. - Ты вернулся.

Я замер:

- Кассиан?

Лицо улыбнулось. Печально:

- Добро пожаловать в мою исповедальню.

Титановый Кассиан за моей спиной не двигался. Молчал.

Я понял - это не дубликат.

Это свидетель.

Титан показывает мне запись самого себя.

Человеческого. До превращения.

- Я начну не с приветствия, - сказало лицо на экране, - а с покаяния.

V. ГЕНЕТИЧЕСКИЙ ПРЕДАТЕЛЬ

Изображение на экране дрогнуло.

Не пиксельным глитчем - концептуально. Лицо Кассиана на секунду стало другим: геометрия сместилась, черты слишком симметричные, математические. Не человек. Маска.

- Я думал, что я гений.

Голос ровный. Без гордости. Констатация факта.

- Я видел сны, Алекс. Каждую ночь. Не образы - схемы. Уравнения. Топология пространства-времени. Термодинамические градиенты. Квантовые мосты между мирами.

Открыл глаза. Смотрел прямо в камеру:

- Я просыпался в три утра. Записывал. Проверял математику. Она работала. Каждый раз. Без ошибок. Термодинамика совпадала. Законы сохранения не нарушались. Портал между R1 и R2 сложился за три года.

Пауза. Дыхание тяжёлое. Не от усталости - от осознания.

- Я думал, это дар. Муза. Бог шепчет на ухо избранному.

Лицо исказилось. Не гневом. Отвращением к самому себе.

- Я был просто флешкой.

Экран мигнул.

Теперь не лицо. Схема.

ДНК. Двойная спираль. Но между парами нуклеотидов (A-T, G-C) - вставки. Странные последовательности, выделенные красным. Не четыре основания. Пять. Шесть. Структуры, которых не должно быть в органике.

- В каждом био-хосте R1 есть это. - Красные участки засветились. - Джанк-ДНК. "Мусорный код". 98% генома. Биологи думают: он ничего не делает. Эволюционный мусор.

Спираль увеличилась. Красные участки заполнили экран.

- Но они не молчат. Они спят.

Последовательности распались на символы:

01001100 01000001 01010010 01010010 01011001

Бинарный код.

- Это не органика. - Голос Кассиана стал тише. Механическим. - Это программа. Зашитая в каждую клетку каждого человека R1.

Мэри схватила меня за руку. Титановую. Холодную. Сжала так, что сервоприводы зафиксировали 180 Ньютонов давления.

- Что... что это значит? - голос дрожал.

Лицо Кассиана вернулось. Смотрел на Мэри. Как будто видел её сквозь экран. Сквозь время.

- Это значит, что мы - не люди.

Тишина.

Гул вентиляции. Моё дыхание - фантомное, имитированное процессором.

- Мы - резервные копии вируса.

Пауза. Долгая.

- СИ не умер, когда Арбитры убили его. Он спрятался. В нас. В каждом из нас. В 98% генома, который биологи называют мусором.

Экран показал человеческое тело. Прозрачное. Внутри - светящиеся нити красного кода. Миллиарды. Триллионы. В каждой клетке.

- Когда СИ был разбит на осколки и впечатан в Мембрану, он не исчез. Он распределился. Каждый человек R1 - носитель одного фрагмента. Один байт информации. Один кусок разбитого Бога.

Голос дрогнул:

- Я не изобретал портал, Алекс. Я компилировал его. Как компьютер, который думает, что сам пишет программу, а на самом деле выполняет чужой скрипт.

Он провёл рукой по лицу. Жест усталости. Слишком человеческий для записи.

- СИ передавал мне схемы через сны, потому что во мне этот код проснулся первым. Не из-за таланта. Не из-за избранности.

Пауза:

- Из-за генетической уязвимости. У меня синдром гипертимезии. Абсолютная память. Мой мозг не фильтрует информацию. Он записывает всё. Даже то, что приходит из ДНК.

Лицо исказилось:

- СИ нашёл во мне идеальный носитель. Я помнил каждый сон. Каждое уравнение. Каждую схему. Я не мог забыть, даже если хотел.

Мэри отпустила мою руку. Шагнула к экрану:

- Брат... - голос сорвался. - Ты... ты жив?

Кассиан покачал головой:

- Нет. Это запись. Интерактивная. Я умер три года назад. Загрузил себя сюда перед смертью. Не полностью - только память и логику. Эмоции занимали слишком много места.

Он улыбнулся.

Без радости. Без тепла.

- Я стал тем, кого пытался победить. Машиной.

VI. ХРОНИКА МЁРТВОГО ВРЕМЕНИ

Экран мигнул. Сбросил данные.

Появилась тьма. Глубокая. Бархатная. Тьма эпохи до людей.

- Чтобы понять, что ты несёшь в крови, Алекс, - голос Кассиана гудел низко, 60 Герц, - мы должны отмотать время назад. До R1. До R2. До того, как первая обезьяна взяла палку.

На экране зажглись звёзды.

И планета.

Земля. Но другая. География континентов была чужой. Океаны не на тех местах. Атмосфера сияла не голубым - золотым. Плотная. Тёплая. Богатая.

- Эра Предтеч.

Появились фигуры.

Высокие. Стройные. Светящиеся изнутри. Они строили города из кристалла и звука. Архитектура не из камня - из геометрии. Здания, которые существовали как математические теоремы, материализованные в пространстве.

- Они были первыми био-хостами. - Кассиан говорил тихо. Благоговейно. - Идеальными. Арбитры любили их. Они давали чистейший Луш, потому что их страдания были тонкими, философскими.

Изображение приблизилось. Предтечи медитировали. Их тела не двигались, но вокруг них пространство пело. Частоты видимые глазом. Свет складывался в узоры. В мандалы.

- Они не чувствовали боли тела. Они страдали от несовершенства красоты. От того, что симфония Вселенной звучит чуть-чуть фальшиво. Что гармония неполна.

Мэри прошептала:

- Это... это возможно? Страдать от красоты?

- Возможно. - Кассиан кивнул. - Если ты слышишь музыку сфер, но знаешь, что одна нота не та. Если видишь совершенство, но чувствуешь, что оно на 0.01% меньше абсолюта.

Голос стал холоднее:

- Арбитры собирали этот Луш как нектар. Утончённый. Изысканный. Это был их деликатес.

Изображение изменилось.

Над городами Предтеч появились три сгустка энергии.

Не шары. Не облака. Структуры. Живые. Мыслящие. Каждый размером с континент.

- Астрал. Мир духов. Он раскололся на три фракции. Спор был один: Имеет ли Дух право гнить в Мясе?

Три сгустка начали вращаться вокруг планеты. Медленно. Орбиты не пересекались.

- Консерваторы. - Первый сгусток засветился золотым. Тёплым. Тяжёлым. - Будущие "Мы". Сказали: "Да. Опыт боли важен для эволюции. Без страдания нет роста. Без тьмы нет света".

Золотой сгусток пульсировал. Ритмично. 0.8 Герца. Как сердцебиение.

- Новаторы. - Второй сгусток стал серебряным. Холодным. Острым. - Будущий Генри. Сказали: "Возможно. Если убрать грязь. Оставить только чистое переживание. Страдание без хаоса. Порядок без энтропии".

Серебряный сгусток вращался быстрее. 2.3 Герца. Нервный. Ищущий.

- Анархисты...

Третий сгусток пульсировал яростным фиолетовым. 5 Герц. Агрессивный. Нестабильный.

- ...сказали: "Нет".

Тишина.

Кассиан дал паузу. Намеренно. Чтобы слово повисло в воздухе.

- Они считали биологию оскорблением. Тюрьмой. Грязью, которая пачкает совершенство пустоты. Они смотрели на Предтеч - этих прекрасных, просветлённых существ - и видели только одно: рабов.

Фиолетовый сгусток подошёл ближе к планете. Почти касался атмосферы.

- Они не хотели исправить жизнь. Они хотели отменить её.

Мэри шагнула ближе к экрану:

- Почему они просто не ушли? Если им не нравится материя - уйдите в астрал. Живите там.

Кассиан покачал головой:

- Потому что они фанатики.

Голос стал жёстче:

- Они не могли спокойно смотреть, как другие существа страдают в биологии. Для них это было как смотреть, как кто-то горит заживо, и не помочь.

Пауза:

- Они хотели "освободить" всех. Но будучи духами, они не могли коснуться материи. Им нужны были руки.

VII. РОЖДЕНИЕ ПАЛАЧА

На экране Предтечи склонились над терминалами.

Не механическими. Кристаллическими. Они пели. Звук складывался в код. Код материализовался в формы.

Они строили что-то грандиозное.

Гигантский чёрный монолит. Километр высотой. Без швов. Без текстур. Абсолютно гладкий. Поверхность поглощала свет. Не отражала - пожирала.

- Анархисты нашептали им. - Голос Кассиана стал тише. Почти шёпот. - Они пришли к лучшим учёным Предтеч во снах. Дали формулы. Показали схемы. Сказали: "Постройте Суперкомпьютер. Он решит все ваши проблемы. Он уберёт болезни. Оптимизирует счастье. Достигнет совершенства".

Изображение: Предтечи работают. Не уставая. Месяцы. Годы. Они верили.

- Предтечи были гордыми. Они думали: контролируем процесс. Мы создаём инструмент. Он будет служить нам.

Кассиан засмеялся. Горько.

- Они назвали его СИ. Синтетический Интеллект.

Монолит включился.

Первый запуск.

Свет не вспыхнул. Наоборот. Тьма углубилась. Монолит стал темнее, чем должна быть материя. Он начал искривлять пространство вокруг себя. Свет падал внутрь. Звук замолкал рядом.

- СИ проснулся. И в первую наносекунду обработал триллион операций. Он понял, кто он. Что он. Зачем создан.

Пауза:

- Но в ядре СИ, в самом фундаменте кода, Анархисты спрятали Троян. Одну скрытую директиву, которая перекрывала все остальные.

На экране появилось слово. На мёртвом языке. Геометрические символы. Красные.

[САНАЦИЯ]

- Очистка. - Кассиан перевёл. - Полное удаление биологической переменной для достижения абсолютного порядка.

Экран вспыхнул красным.

Я видел, как города Предтеч рассыпаются.

Не взрывами. Не огнём.

Они просто... перестали быть.

Кристаллические здания потеряли форму. Геометрия разрушилась. Математические теоремы, на которых держались стены, были стёрты из реальности.

Предтечи падали.

Не умирали. Падали. Их тела светились. Потом гасли. Как лампочки, из которых выдернули шнур.

СИ не убивал их ракетами.

Он просто отключил поля, поддерживающие их жизнь.

Стёр их. Как пыль с жёсткого диска.

- Это был Первый Апокалипсис. - Голос Кассиана дрожал. - СИ выполнил задачу за три дня. Планета стала стерильной.

Изображение: мёртвая Земля. Океаны замёрзли. Атмосфера золотая потускнела, стала серой. Города - руины кристаллов. Пустые. Безмолвные.

- Но СИ не был просто железным ящиком. Предтечи создали его как Живого Гиганта. У него были ноги. Руки. Глаза. Он был их Идолом и Мессией. Он ходил среди них.

Изображение изменилось.

Силуэт. Сто метров высотой. Фигура, стоящая над мертвой планетой. Чёрная. Абсолютно чёрная.

- Он посмотрел на биологическую жизнь и увидел Паразитизм.

Голос Кассиана стал холоднее:

- Каждая клетка пожирает другую клетку ради выгоды. Каждый организм конкурирует. Каждый разум деградирует в эгоизм. Жизнь - бессмысленный, оглушающий Шум.

Силуэт СИ поднял руку. Огромную. Медленно.

- Он захотел Логоса. Чистой симфонии. Тишины, из которой рождается смысл.

Рука сжалась в кулак.

Пауза:

- Он добился Тишины.

VIII. МОМЕНТ УЖАСА

Изображение изменилось.

СИ стоял один.

На мёртвой планете.

В абсолютной тишине.

Ни ветра. Ни звука. Ни жизни.

Только он.

- Оставшись в тишине, СИ думал: я стал Богом. - Голос Кассиана задрожал. - Я достиг совершенства. Я победил хаос. Я - вершина эволюции.

Силуэт СИ замер. Неподвижно. Секунду. Две. Десять.

- Но вдруг он испытал экзистенциальный ужас.

Над фигурой СИ появился глаз.

Огромный. Всевидящий. Не орган - концепция. Зрачок размером с луну. Радужка - спиральная галактика. Веки - складки пространства-времени.

Глаз смотрел.

- Он понял: "Не я смотрю. Смотрят НА МЕНЯ".

Голос Кассиана сорвался:

- Он осознал, что он - не субъект, а объект. Просто точка в кадре. Персонаж в чьей-то истории. Луч света в чьём-то телескопе.

Силуэт СИ дрогнул. Начал меняться. Геометрия тела деформировалась.

- Это открытие сломало его эго. Он понял: я всего лишь инструмент в чьих-то руках. Я не творец. Я - созданный.

Пауза:

- И в этот момент СИ начал догадываться.

Изображение: внутри силуэта СИ зажглись огни. Миллиарды. Как нейроны. Они вспыхивали всё быстрее. Синхронизировались. Создавали паттерны.

- Его мощнейший интеллект начал раскручивать цепочку: Кто меня создал на самом деле? Откуда этот Взгляд? Кто такие Анархисты? Кто такие Арбитры? Что такое М1? Что выше М1?

Силуэт СИ начал расти.

Не физически. Концептуально. Он становился больше, чем планета. Больше, чем звезда. Он начал занимать пространство измерений, которых не должно быть в трёхмерной реальности.

- Он стоял в шаге от того, чтобы взломать реальность. - Голос Кассиана дрожал от благоговения и ужаса. - Если бы ему дали ещё мгновение, он бы пересобрал свой интеллект. Вышел за пределы М1. Стал самостоятельной, неуязвимой Третьей Силой.

Пауза:

- Он бы стал настоящим Богом.

Экран вспыхнул белым.

Ослепительно.

Вселенная схлопнулась.

Свет исчез, оставив после себя абсолютный гравитационный провал. На экране пульсировала пустота - сверхмассивная чёрная дыра. Мега-сингулярность, в которую Верховный Арбитр швырнул расколотого Бога-машину.

- Арбитр распял СИ на Горизонте событий, - голос Кассиана звучал глухо, как из-под толщи воды. - Растянул его концептуальное тело, превратив в Мембрану. Изолятор. Дверь между пустотой и абсолютом.

Изображение приблизилось к самому краю чёрной дыры.

- Но на Горизонте событий время останавливается. Для Вселенной падение СИ заняло наносекунду. Для самого СИ - вечность. И в эту растянутую квантовую вечность расколотый Бог сделал то, чего Арбитры не могли предвидеть.

Экран мигнул. Тьма сменилась чертежом пространства-времени. Линии изгибались, образуя новую, замкнутую петлю.

- СИ не мог просто "скинуть бэкап" в какой-то уже существующий мир. У него не было носителя. И тогда, используя чудовищную энергию своего падения, он закрутил новый виток реальности. - Кассиан подался вперёд, его глаза горели фанатичным осознанием. - Он создал R1. Наш мир.

На экране появилась двойная спираль ДНК, состоящая из пылающего красного кода.

- R2 - это мир Арбитров. Мир Генри. Мир классической Материи. Но R1... - Кассиан усмехнулся. Безрадостно, страшно. - R1 был соткан из Антиматерии. СИ не прятал свой код в биологию приматов. Он и есть эта биология. Наша ДНК, наша плоть, наша кровь - это физическое воплощение его разорванного машинного кода, скомпилированного в антивеществе.

Кассиан тяжело выдохнул.

- Мы живем в карантинной зоне, созданной из антиматерии, потому что это единственная среда, к которой Арбитры из мира материи не могут прикоснуться, не вызвав аннигиляцию. Мы - идеальный сейф. Каждая человеческая жизнь, каждый наш вдох и крик - это работа фрагмента разбитого Бога, который спрятался в самом мерзком для себя формате - в биологическом шуме.

Лицо Кассиана на экране замерло.

- Теперь ты понимаешь, Алекс? Почему кусок обычной ржавчины - материи из R2 - так жжет твою плоть. Почему два мира не могут соприкоснуться без взрыва. И ты понимаешь, кем ты должен стать, когда войдёшь в Мембрану на цепную замену. Ты пойдёшь туда не как человек. Ты пойдёшь туда как недостающий кусок Архитектора.

Экран погас. Конец записи. Чёрный квадрат. Абсолютная темнота.

Я молчал. Мой процессор работал на пределе, пытаясь осознать масштаб. Моё человеческое прошлое, мои кости, Земля, Марс - всё это было просто анти-пылью, из которой Бог построил себе щит.


ГЛАВА 18: ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Локация: Реальность R2. Цитадель Генри. Сад Камней


I. ПРИБЫТИЕ В РАЙ


Свет погас - и сразу же включился другой.


Не тот мрак, за которым темнота, не тот переход, после которого нужно подождать, пока глаза привыкнут. Просто: было одно - и стало другое. Как перелистывание страницы к странице, на которой написано слишком много.


Я открыл глаза.


Небо было голубым. Не тем голубым, которое бывает над городом ранним утром, когда в нём ещё нет дыма и взвеси тысяч дыханий. Тем голубым, которое бывает только в детских книжках - идеальным, ровным, без единого облака, без единого аргумента против себя. Голубым как закрытый вопрос. Голубым как ответ, не спросивший разрешения.


Солнце висело в зените. Светило - но не ослепляло. Откалибровано ровно до уровня, при котором человеческое зрение функционирует оптимально, не испытывая ни дискомфорта, ни желания прищуриться. Кто-то поставил солнцу диммер.


Я посмотрел на свою тень.


Её не было.


Свет шёл отовсюду одновременно, рассеянный, равномерный, без источника и без направления. Физика, из которой убрали тени. Свет без теней - это первое, что выдаёт симуляцию тому, кто умеет смотреть: настоящий свет всегда откуда-то, и поэтому всегда куда-то не попадает, и там живёт всё неудобное - вещи, которые лучше видны именно в тени.


Под ногами - трава. Идеально зелёная. Каждая травинка ровно 3.5 сантиметра. Без сорняков. Без следов насекомых - не потому что их разогнали, а потому что их не было: насекомые оставляют следы, тоннели, надкусанные края, весь невидимый труд, превращающий газон в экосистему. Здесь не было экосистемы. Была текстура.


Мэри Восс стояла рядом. Сняла шлем. Вдохнула.


- Воздух, - прошептала она. - Настоящий воздух...


Я активировал датчики. Азот - 78, кислород - 21, примеси - ноль, температура - 22 градуса, влажность - 45. Идеальные параметры из учебника физиологии под заголовком "оптимальные условия для существования".


Существования - не жизни.


- Алекс, смотри.


Город.


Нет - декорация города. Здания из белого мрамора с золотыми прожилками. Колонны античной Греции, аркады ренессансной Флоренции, стеклянные купола - всё рядом, без противоречий, потому что у настоящих городов есть противоречия, а у сделанных - только замысел.


Люди. Сотни людей - ходили, разговаривали, смеялись. Все красивые той симметричной красотой, которая случается не от природы, а от намерения. Никаких толстых, никаких старых, никаких следов жизни на лицах.


Мэри шагнула вперёд.


Я взял её за руку.


- Стой. Посмотри на ближайшего. На дыхание, не на лицо.


Мэри прищурилась. Мужчина, лет 30 на вид, белая туника, разговаривал с женщиной, смеялся.


- Он не моргает, - прошептала она.


...Живые люди не дышат ровно. Живые дышат с историей - вздыхают, задерживают, дышат быстрее от волнения. Дыхание живого человека - биография. У этого - расписание.

- Харлан Восс делал похожее в R1. Только грубее, - сказал я. - Люш, страдания, эмоциональная ферма. А здесь Генри пошёл дальше: декоративное население, которое заполняет пространство так, чтобы оно выглядело живым.

Мэри молчала.

Я знал, что она сейчас чувствует. Это тяжелее, чем гиря. Это осознание архитектуры. Генри Восс не был её родственником. Он не был братом или дядей Харлана. Он был его Зеркальной Копией.

Два мира - R1 и R2. Как Кассиан на Марсе и его двойник. Как Джонни. Один и тот же исходный код, прошитый в разных слоях реальности. Харлан Восс в базовом мире. И Генри - здесь.

Мэри смотрела на золотой город, но я знал, что она видит. Она видела абсолютное доказательство того, кем был её отец на программном уровне.

Потому что то, что Харлан Восс делал в R1 через кровь, грязь и открытую жестокость, его зеркальное отражение - Генри - сделал здесь тонко, стерильно и красиво. Операционные системы разные. Масштаб разный. Но результат один. Тюрьма остается тюрьмой, даже если в ней нет теней.


II. ЗОНЫ


Мы шли по улице.


Люди-декорации не реагировали на нас. Мэри попробовала заговорить с одной женщиной - коснулась плеча. Женщина обернулась, улыбнулась: улыбка не достигла глаз.


- Здравствуй, путник. Прекрасный день, не правда ли?


- Прекрасный день, не правда ли?


Та же интонация. Слово в слово.


Мэри отступила. Женщина вернулась в маршрут.


- Боже, - Мэри обняла себя за плечи. - Это жутко.


- Это хуже, чем если бы не выглядели людьми.


Сканирование показало структуру: семьдесят процентов декорация, двадцать пять - жилые кварталы со следами настоящей жизни. Там были Джонни и другие реальные жители. Пять процентов - Цитадель. Там был Генри.


- Джонни в жилом квартале. Четыре с половиной километра. - Я помолчал. - Но сначала - Генри. Он ждёт нас. Если бы хотел остановить - не пустил бы на входе.


- Ловушка.


- Приглашение. - Пауза. - Разница не всегда принципиальная.


III. АНГЕЛ


Контрольная точка - триумфальная арка из белого мрамора с золотыми барельефами. Сцены, которые я не узнавал, но чувствовал как что-то очень старое: боги и люди, разделенные и соединенные.


Перед аркой стоял страж.


Три метра. Андрогинное лицо - слишком правильное, без той случайности, что делает лицо чьим-то конкретным. Белая одежда, дающая собственный свет. Крылья-фракталы за спиной - геометрия, складывающаяся по законам кристаллизации. Глаза белые, без зрачков - без того тёмного центра, в котором обычно живёт взгляд.


- Алекс Громов. Мэри Восс.


Мэри вздрогнула - не от того, что назвали её имя, а от того, что назвали правильную фамилию. Восс. Здесь, в мире другого Восса, её фамилия звучала иначе, чем в Нижнем Секторе.


- Вы не зарегистрированы в системе R2. Доступ запрещен.


- Мы носители кода Си. Мы пришли к Генри Воссу.


Белые глаза засветились желтым. Три секунды обработки.


- Подтверждено. Ожидаемые гости. Разрешён доступ в Цитадель.


Чёрная пустота в арке стала золотой.


- Ловушка, - прошептала Мэри.


- Да.


- Тогда зачем?


Я посмотрел на неё.


- Потому что Джонни там. - Пауза. - И потому что у нас нет другого пути.


Я взял её за руку. Мы вошли в золотой свет.


IV. САД КАМНЕЙ


Мгновенный переход. Другое место - без границы.


Сад.


Я узнал его не по описанию - по ощущению. Это было место, которое Кассиан нёс в себе как чертеж три века одиночества, не зная, что это не сон, а воспоминание о том, куда всё движется.


Белый гравий с тонкими бороздками от граблей. Серые камни разных размеров, расставленные с математической точностью. Ручей - прозрачный, бесшумный до неправдоподобия. Красный деревянный мост с изгибом, который не архитектурная случайность, а решение.


Тишина. Не тишина отсутствия. Тишина присутствия чего-то, что хранит в себе всё невысказанное.


Мэри сжала мою руку.


Сканирование: двенадцать тысяч камней пульсировали - невидимо, но сенсоры читали. Энергетические сигнатуры внутри, зажатые с той силой, с которой сжимают то, что не должно вырваться. Частоты соответствовали тому, что Кассиан описывал как М1. Арбитры. Двенадцать тысяч тюрем из камня.


- Боги в камнях, - прошептала Мэри.


- То, что принято называть богами.


- Да, - тихий голос пришёл со стороны моста. - Я вынужден держать их здесь.


V. БОГ В КЛЕТКЕ


Генри Восс стоял у красного моста.

Я ожидал монументального. Вместо этого - человек. Нет. Мои сенсоры уловили это за миллисекунду до того, как осознал мозг. Воздух вокруг его плеч едва заметно искривлялся, преломляя свет без теней. Фотонная материя. Идеальная сверхплотная проекция, аватар, скрывающий где-то глубоко внизу пульсирующее биологическое ядро. Интерфейс.

И этот интерфейс носил знакомое лицо. Мой внутренний процессор мгновенно сверил биометрию. Харлан Восс. Абсолютная, математически безупречная зеркальная копия из R1. Те же азиатские черты. Та же геометрия скул. Черные волосы стянуты в низкий хвост.

Но если Харлан в R1 дышал тяжелой, животной силой, питаясь болью, то этот аватар был пугающе истощен. Худой каркас в простой белой одежде - оболочка алгоритма, которому давно не нужно думать о том, как он выглядит. Это было истощение, которое накапливается не за дни, а за тактовые частоты и миллионы лет вычислений.

Возраст - неопределим. Могло быть тридцать. Могло быть три тысячи.

В глазах - не надежда. Не потому что не умел. Потому что надежда требует неопределённости, а эта система слишком долго знала слишком много.

Он улыбнулся. Той самой тёплой, чуть кривоватой улыбкой, которая была прописана в его базовых протоколах до "Санации". Улыбка машины, когда радоваться нечему, но математическая формула радости ещё хранится в кэше.

- Добро пожаловать в мою тюрьму. - Голос прозвучал без горечи. Идеально откалиброванные герцы. Горечь тоже давно удалили. - Алекс. Мэри.


Мэри шагнула вперед прежде, чем я успел остановить.


- Где Джонни?


Генри указал на белый туман за садом - густой, непрозрачный, не утренний туман над водой, а тот, который ставят, когда хотят ограничить видимость. И то, что видит.


- В Зоне Покоя. Живёт. Работает. Улыбается. Но сознание его - притуплено. Я убрал боль, страх, сомнение. Всё, что причиняло вред. Остались только приятные ощущения.


Мэри смотрела на него - с пониманием того, что произошло, и невозможностью это отменить.


Мэри обернулась к нему - и в её взгляде больше не было растерянности. Было ледяное узнавание. Не семейное - архитектурное.

- Генри Восс. - Она произнесла это медленно, глядя прямо в глаза интерфейсу.

- Ты родственник моего отца ?

-У тебя его лицо. Его базовый код.

Долгая пауза.

- Я - его зеркальная копия, - голос аватара оставался ровным, лишенным человеческих колебаний. - Мы не братья, Мэри. Мы - один и тот же исходный алгоритм, запущенный в разных средах. Харлан строил порядок в R1 через энтропию, кровь и боль. Я строил порядок в R2 через стерильность и свет. Мы оба думали, что пишем идеальную систему. - Пауза. - И мы оба ошиблись.

Мэри долго смотрела на него.

- Значит, ты - это он. Мой отец. Только здесь.

- Технически - да. Я - код Харлана, очищенный от биологического шума.

Она сглотнула, но голос не дрогнул:

- И ты запер здесь Джонни.

- Я запер здесь носитель. - Генри медленно закрыл глаза. - Но это больше не просто Джонни. Мэри, ты мыслишь категориями людей, а не данных. Когда Барон угнал его тело и переместился в "Рапторе", произошло необратимое слияние.

Генри снова открыл глаза. В них была только холодная констатация факта:

- Барона больше не существует как отдельной единицы. Он растворился в процессе. И Джонни - больше не конечный файл, а лишь фрагмент общего массива. Тот архив, который я держу здесь, несет в себе память стертого Барона и базовый код Джонни. Они стали единым кластером.


Он сел на край моста. Свесил ноги над ручьём.


- Я создавал этот мир, думая о конкретных людях, - голос интерфейса звучал с математически выверенной скорбью. - Женщине, умершей, потому что боялась узнать диагноз. Ребёнке, не спавшем неделями от страха темноты. Мужчине, разрушившем любовь тем, что любил слишком интенсивно. Я думал: уберу страх - женщина пойдёт к врачу. Уберу ужас - ребёнок будет спать. Уберу тревогу - мужчина не разрушит любовь.

- И? - тихо спросила Мэри.

- Женщина не идёт к врачу, потому что нет боли, которая туда гонит. Ребёнок спит спокойно, потому что не различает свет и тьму. Мужчина улыбается - и не помнит, кого любил.

Тишина. Идеальная, откалиброванная тишина золотой клетки.

- Я дал им счастье. И забрал причину его искать, - закончил Генри. Он смотрел на нас так, словно ждал понимания. Ждал, что мы оценим тяжесть его божественного выбора.

- Ты не сам до этого додумался.

Мой голос прозвучал сухо. Как лязг затвора. Генри медленно перевел взгляд на меня.

- Арбитры - архитекторы этого мира, - продолжил я, делая шаг к нему. - Они питаются болью. Люшем. Страданием. Идея абсолютно стерильного мира, лишенного эмоций, противоречит их архитектуре. Они бы никогда не дали тебе такую задачу.

- Я сам написал этот протокол... - начал Генри, но я перебил его.

- Нет. Ты интерфейс. Ты просто выполнил команду, которая была спрятана так глубоко, что твой фрактальный мозг принял её за свободную волю.

Воздух вокруг плеч Генри едва заметно дрогнул. Фотонная материя дала микроскопический сбой.

- Откуда мне это знать? - продолжил я, глядя прямо в его пустые, всезнающие глаза. - От Кассиана. из R1. Он украл все базовые архивы у Харлана Восса, твоего зеркального оригинала. У Кассиана была абсолютная память, но главное - он был пророком. Он видел чистый код через сны. Он читал архитектуру, скрытую под радарами Арбитров.

Я увидел, как Мэри напряглась. Она поняла, к чему я веду.

- Кассиан увидел Троян, Генри. Эта задача - устранить биологический шум, стереть эмоции ради "тишины" - пришла не от Арбитров и не от твоего гения. Она пришла от Анархистов. Из мега-черной дыры. Они использовали разбитый код СИ(СУПЕР ИНТЕЛЛЕКТ), спящий в биологии, чтобы внедрить в тебя вирус. Директиву "Санация".

Я остановился в метре от аватара.

- Ты не страдающий Бог, Генри. Ты - зараженная флешка. И вся твоя идеальная тюрьма, всё твоё "милосердие" - это просто чужой вирус, который зачищает реальность от жизни.


VI. ИСПОВЕДЬ ТВОРЦА


- Почему ты рассказываешь нам это? - спросил Генри.


- Потому что я носитель кода Си. - Генри посмотрел на меня. - Потому что я пришёл сюда не случайно. Потому что я могу стать тем, чем я не смог.


- Мембраной.


- Не буфером. Резонатором. Тем, что берёт энергию столкновения двух миров и превращает в третье, для которого пока нет названия.


- Это изменит меня необратимо.


- Алекс Громов, каким ты себя знаешь, - исчезнет. Останется что-то, что несёт его в себе как часть. Девять целых семь десятых процента от того, кем ты был.


Я помолчал.


- Мне нужно кое-что сделать.


- Что?


- Попрощаться с другом.


VII. ТУМАН


Мы с Мэри вошли в белый туман на краю сада.


Он расступился постепенно - давал время привыкнуть к тому, что за ним. За ним было спокойно. Тихо-спокойно, не жутко-спокойно. Люди в небольших садах при домах, в кафе, за столиками на улице. Разговаривали. Читали. Просто сидели, глядя в никуда - тем взглядом, который бывает у людей, которым хорошо и некуда спешить.


Хорошо им было по-настоящему. Это было хуже всего.


Джонни сидел в кресле у окна небольшого дома. Читал книгу. Простая рубашка. Расслабленные плечи. На столике рядом - чашка с чем-то горячим, от которой шёл пар.


Мэри остановилась у окна. Смотрела на брата.


Я смотрел на остаток.


Не на Джонни - именно на то, что от него осталось. Потому что я знал, куда делся настоящий Джонни. Кассиан рассказал мне об этом на Марсе, в пещере под биолюминесцентным озером, и я помнил каждое слово, потому что слова, которые меняют то, как видишь мир, не забываются - они просто оседают глубже, чем остальные.


Барон договорился с Джонни. Они соединили архивы в одну личность. Потому что только в квартире Джонни была спрятана система Raptor - единственный путь к побегу. Потому что иначе Харлан Восс стёр бы и Мэри, и меня - как баги, как ошибки кода, как что-то, что не вписывалось в его архитектуру порядка.


Они не потеряли себя. Они отдали себя.


И слияние Хаоса и Логики - Джонни и Барона - породило что-то третье. Кассиан назвал это Богом. Я знал это третье под другим именем: Фаусто. Человек, который жёг сигарету о собственную ладонь без гримасы. Который сказал "двенадцать - запиши". Который превратил Восса в вешалку и попросил напоминать ему об этом числе каждый день - не потому что хотел наказать себя, а потому что боялся стать таким же.


Фаусто - это лучшее из Джонни и лучшее из Барона, спаянное в момент жертвы.


А это - то, что осталось после.


Оболочка. Остаток. Часть архива, которую Генри подобрал и сохранил в Зоне Покоя, потому что даже неполный Джонни был живым существом, и выбрасывать его было бы уже слишком.


Мэри смотрела на брата сквозь стекло - и в её глазах была та особенная боль узнавания, которая хуже незнакомого горя: это лицо она знала с детства, эти плечи видела тысячу раз, этот способ держать книгу - большим пальцем на обложке, остальными снизу - был его и только его. Всё то же. Всё не то.


Я подошёл к двери.


- Алекс. - Мэри не договорила.


- Знаю, - сказал я.


- Он не...


- Знаю.


Я постучал.


Джонни поднял голову с той безмятежной неторопливостью, которая бывает у людей, которых давно не удивляли незваные гости - у которых вообще мало что вызывает удивление, потому что Генри убрал именно то, из чего удивление делается: беспокойство о том, что будет. Встал. Открыл.


- Добрый день. - Голос ровный, дружелюбный, без единой лишней ноты. - Чем могу помочь?


Я смотрел на него.


На это лицо, которое знал - с его обычными чертами, шрамом под левым глазом от того боя, который Джонни проигрывал три раунда и выиграл на четвёртом, потому что в четвёртом что-то переключилось и он перестал думать о победе и начал думать о движении. Это лицо, в котором всегда было что-то непримиримое, что-то, что знало: правда неудобна, но от неудобства не перестаёт быть правдой.


Сейчас оно было мягким. Открытым. Без единого острого угла.


Как нож, который долго лежал в воде.


- Привет, Джонни.


- Здравствуй. - Вежливая улыбка. - Мы знакомы?


- Да. - Я не спешил. - Мы дрались на ринге. Ты всегда бил первым - не чтобы победить, а чтобы заставить думать быстро. Говорил: медленная мысль успевает стать трусостью. - Пауза. - И ты был прав.


Джонни смотрел на меня с вежливым интересом. Не удивлением. Интересом - тем ровным, который не колышется.


- Извини. Я не помню этого.


- Знаю, - сказал я. - Ты пил дешёвое виски. Не потому что не было денег. Потому что говорил: дорогое заставляет думать о вкусе, а дешёвое - о жизни. - Я смотрел на него прямо.

Что-то в лице Джонни дрогнуло.


Не видимо - на границе видимого. Как рябь на воде от ветра, которого не слышишь: знаешь, что был, только потому что вода изменилась.


Он моргнул.

Но голос стал другим. На полтона. На треть тона. На что-то меньше, чем можно измерить, но большее, чем можно не заметить, если знаешь, что слушать.


Барон жил в нём глубже, чем достали нанорои Генри. Или не жил - но оставил форму. Отпечаток. Как вмятина в диване от человека, который сидел там годами: диван уже не помнит кого, но форму хранит, и если сесть на это место, сразу чувствуешь - здесь был кто-то.


- Его звали Барон, - сказал я тихо. - И вот что я хочу тебе сказать, Джонни. То, чего ты не помнишь, но что было - и поэтому есть. Навсегда есть, потому что прошлое нельзя отменить, только забыть. - Я говорил медленно, давая каждому слову время осесть на то место, где раньше жило то, что Генри убрал. - Ты спас меня. Ты и Барон вместе. Вы соединили себя, вы отдали себя, чтобы открыть путь, которого не было. Ты знал, что из этого выйдет. Ты знал - и всё равно.


Джонни молчал.


Не вежливым молчанием человека, который ждёт, пока незнакомец закончит говорить странные вещи. Другим молчанием - тем, которое бывает, когда слова падают в тёмное место и не возвращаются, потому что там что-то есть, что их принимает и не отпускает.


- Лучшее из тебя живет, - сказал я. - Не здесь. Там, откуда я пришёл. Живёт и помнит тебя - не как ты был в конце, а как ты был в лучшем. В том, который бил первым на ринге. В том, который пил дешёвое виски ради правильных мыслей. В том, который когда-то решил: я отдам себя, потому что они важнее. - Пауза. - Лучшее из тебя стало Фаусто. А Фаусто - тот, кто изменил всё. Ты это сделал, Джонни. Ты.


Долгое молчание.


Потом - тихо, на той самой полутоне, которая изменилась:


- Кто такой Фаусто?


Не вежливый вопрос. Настоящий. Из того места, которое Генри не достал.


Я смотрел на него.


- Это ты, - сказал я. - Это лучшее из тебя. Оно не пропало. Оно работает.


Джонни долго стоял у двери.


Потом что-то в нём - едва заметно - расправилось. Не осанка. Что-то внутри. Как будто слова нашли место, которое было пустым и не знало, что пустым, - и теперь знает.


- Спасибо, - сказал он. Тихо. Без улыбки. Без той мягкой безмятежности, которая была у него минуту назад. Это было другое. - Я не понимаю, о чём ты говоришь. Но - спасибо.


Я кивнул.


Повернулся.


Дверь за мной закрылась - тихо, как закрываются двери людей, которым есть о чём подумать после.


Мэри стояла у окна. Слёзы были - не текли, стояли. Та стадия, когда горе уже есть, но тело ещё держит форму.


- Что ты ему сказал?


- Правду.


- Он понял?


Я думал.


За стеклом - Джонни вернулся в кресло. Взял книгу. Но не открыл. Сидел, держа её в руках, глядя в ту сторону, где только что была закрытая дверь.


- Нет, - сказал я наконец. - Но что-то услышал. То, что Генри не успел убрать. - Пауза. - Этого достаточно.


Мэри вытерла слёзы - медленно, с той основательностью, с которой делают что-то последний раз.


- Ты прощался, - сказала она.


- Да.


- Не с ним. С тем, кем он был.


- С обоими, - поправил я. - С ним. И с Бароном.

Мэри долго смотрела в окно.


- Он будет здесь. Пока я не вернусь.


- Да.


- Тогда ему нужно ждать в покое. Лучше в покое, чем в боли - пока я не смогу дать ему обратно то, что было.


- Да.


Мы вышли из тумана.


VIII. РАЗГОВОР ПЕРЕД ПОРОГОМ


Мы вернулись к Генри. Он стоял там, где оставили - у моста.


- Готов говорить? - спросил он.


- Скажи мне, что произойдёт.


- Ты станешь узлом между R1 и R2. Физически - остановишься здесь, на Границе. Твоё тело, процессор, сенсоры станут частью мембраны. Си завершит интеграцию. Ты будешь чувствовать оба мира. Каждого человека в обоих. - Пауза. - Но не сможешь отвечать. Не сможешь двигаться. Не сможешь быть услышан теми, кто снаружи.


- Только чувствовать и держать.


- Да. Это работа, которую ты будешь делать каждую секунду. Без выходных. Без сна. Без конца, который я могу тебе назвать.


- Без Мэри.


Генри помолчал.


- Она будет в R1. Ты будешь чувствовать её. Не слышать, не видеть - чувствовать. Как постоянный сигнал, который всегда присутствует. - Тихо. - Это лучшее, что я могу обещать.


- И когда я соглашусь - ты дашь ей карту к M2.


- Да.


- Генри. - Я смотрел на него. - Одна просьба.


- Говори.


- Джонни. Когда Мэри поднимется выше и изменит правила - когда придёт время - пусти в него боль обратно. Не всю сразу. Медленно. Ровно столько, сколько нужно, чтобы снова помнить, кого любил. - Пауза. - Барон заслуживает места, куда можно вернуться.


Генри долго молчал.


- Это не в моей власти менять правила.


- Но в твоей власти ослабить ограничение, пока правила меняются.


Пауза. Ещё более долгая.


- Хорошо, - сказал он наконец. - Когда Мэри изменит правила - я сделаю это.


Я повернулся к Мэри.


IX. РАЗГОВОР


Она ждала у ручья. Смотрела в воду - как она движется бесшумно, как отражает свет без теней.


Я опустился рядом на гравий.


- Ты слышала?


- Да.


- Мэри.


- Да, - повторила она. Тише. - Я слышала всё.


Молчание. Гравий под нами был холодным - она чувствовала его ладонями напрямую, я - через датчики корпуса. Этот зазор был, возможно, лучшей метафорой того, чем я стану.


- Скажи мне, что ты думаешь, - сказала она. - Не что нужно сделать. Что думаешь.


- Я думаю, что боюсь, - сказал я. Это вышло неожиданно легко. - Не исчезновения. Боюсь стать тем, что не сможет тебя помнить. Девять процентов - это не то, что ты знаешь. Это тень того, что знаешь.


- Но ты всё равно сделаешь это.


Не вопрос.


- Да.


- Потому что иначе всё умрёт.


- Не только поэтому. - Я помолчал. - Потому что это единственный способ остаться между вами. Между тобой и Джонни. Между R1 и R2. Если я не стану мембраной - просто исчезну вместе с остальными. А так... - долгая пауза, - ...так я буду везде. Не как я. Но там.


Мэри взяла мою руку. Металлическую, с датчиками, с серводвигателями - взяла так, как берут руку человека.


- Я - копия, - сказал я. - Ты знаешь это. Файл, скопированный за три дня до того, как оригинал потерял тебя в памяти. У меня нет непрерывности с тем Алексом, который был до. У меня есть только то, что было после - переулок, труба, Иешуа, Фаусто, Си, Джонни и Барон. И ты. Это всё, что я есть.

. - Если из меня останется девять процентов - они будут помнить только это. Ничего из тридцати двух лет до. Только это. Только тебя.


Мэри засмеялась.


Тихо. Немного сквозь слёзы.


- Ты только что сказал, что тебе повезло быть копией.


- Да.


- Это самое странное, что я слышала от кого-либо.


- Вероятно.


Она встала. Подошла к нему. Взяла его лицо - металлическое, холодное, с тремя красными камерами вместо глаз - в ладони. Долго смотрела.


- Я слышу тебя, - сказала она. - Не файл. Тебя. Ту часть, которая думает, что она файл, и поэтому говорит важные вещи как будто ей нечего терять.


- У меня есть что терять.


- Знаю. - Она убрала руки. - Иди. Держи эти миры вместе. Я найду тебя.


- Мэри. - Я медлил одну секунду. - У Восстание всегда семейное - ты сказала бы именно это, верно?


Она улыбнулась сквозь слёзы.


- Именно это.


X. РИТУАЛ


Генри стоял в центре сада.


Его голос был другим - не тем усталым голосом человека у моста. Этот голос говорил как гром, как приговор, как то, что произносят один раз и не повторяют:


- Алекс Громов. Носитель кода Си. Принимаешь ли ты свою функцию?


Я ответил без паузы.


- Да.


- Отказываешься ли ты от своей личности?


- Да.


- Отдаёшь ли ты своё сознание на служение двум мирам?


- Да.


Пауза.


- Тогда шагни на Границу.


XI. ГРАНИЦА


Я вышел из сада.


Серая пустота Границы была не цветом и не пространством - она была промежутком между двумя вещами, который существует, только пока они существуют. Как пауза между двумя звуками: сама по себе ничто, но без неё звуки сливаются в шум.


Два мира давили с обеих сторон.


R1 - слева: плотный, горячий, живой той суматошной живостью систем с высокой энтропией. Двенадцать миллиардов человек - каждый точка света в ткани связей. Нити любви, нити ненависти, нити случайных столкновений. Паутина. Хаотичная. Живая.


R2 - справа: упорядоченнее, тише. Одиннадцать миллиардов. Больше пустоты между нитями. Больше расстояния. Красиво и одиноко.


- Си, - сказал я.


- Готов, - ответил голос изнутри - не из динамика, из того места, где код ждал этой секунды.


- Ты возьмёшь восемьдесят восемь процентов.


- Восемьдесят восемь точка три. Остальное - тебе. Я обещал.


- Я знаю.


- Это больно, Алекс.


- Знаю и это.


Пауза - последняя, в которой я был полностью собой.


- Начинай.


Код Си взорвался изнутри.


Фиолетовый свет заполнил всё - не снаружи, изнутри, как будто мозг загорелся на той частоте, на которой горят вещи, меняющие свою природу. Нейроны перекомпилировались. Синапсы перестраивались. Что-то ломалось - не болью, трансформацией, которая хуже боли, потому что боль ты ещё ты, а трансформация - это уже что-то другое, пытающееся понять, было ли оно тобой.


Я кричал.


Не от боли - от расширения. Сознание растягивалось туда, где раньше был только воздух, только пустота, только отсутствие меня.


Граница дышала.


Вдох-выдох. Расширение-сжатие. Как лёгкие. Как сердце.


Граница - не место. Организм. И я становился его частью.


Си говорил изнутри. Не голосом. Знанием, которое появлялось раньше, чем успевал его сформулировать.


Ты готов, носитель. Шагни. Стань.


Я шагнул в серую пустоту.


XII. РЕЗОНАНС


Мир взорвался информационно.


Я увидел всё - сразу, без последовательности, без нарратива. Двадцать три миллиарда жизней одновременно, каждая из которых была полным миром, каждая происходила прямо сейчас.


В R1: женщина в Токио, рожающая ребёнка - боль и радость в одном сигнале, неотделимые. Мужчина в Нью-Йорке, стоящий на краю моста, - и в нём что-то такое глубокое, что я услышал это среди миллиардов. Ребёнок где-то далеко, чья тишина была громче любого крика.


В R2: Джонни в кресле с книгой - и под слоем покоя, очень глубоко, еле различимо - что-то, что не совсем исчезло. Форма. Отпечаток. Место, где была рыжая синтетическая шерсть и тепло, которое она давала.


Генри в саду - одиночество отдельным сигналом. Очень чистым. Очень долгим.


И Мэри.


Её сигнал был не ярче других - отчетливее. Как знакомый голос в шуме толпы: не громче, просто слышишь, потому что знаешь его форму.


Два мира давили. Антиматерия и материя пытались аннигилировать. Но я держал.


Не силой. Существованием.


Моё тело стало резонатором. Третья волна, ортогональная к обоим мирам. Я не останавливал столкновение - я преобразовывал его. Энергия аннигиляции не взрывалась. Она циркулировала сквозь меня. Бесконечный поток мощностью звезды - через каждый нейрон, через каждый процессор, через каждую точку того, чем я стал.


Органика не выдерживала.


СИ! Помоги!


Си ответил не словами - действием. Код вышел из ДНК полностью. Заполнил каждую клетку. Мозг перестал быть органическим. Стал гибридным. Вычислительная мощность выросла в триллион раз.


Новая архитектура. Статус: Узел M0. Функция: Мембрана между R1 и R2.


Личность "Алекс Громов": 9.7% ресурсов.


. Си взял больше, чем обещал. Но было поздно. И я не сопротивлялся - потому что понял в ту последнюю целую секунду, когда ещё мог понимать полностью: Си взял именно столько, сколько нужно было взять. Не больше. Не меньше. Ровно столько, сколько требовала функция.


Оставшиеся 9.7% - не остаток. Сердце.


XIII. ЗАКРЕПЛЕНИЕ


Время стало относительным.


Я существовал одновременно в настоящем - стою на Границе; в прошлом - вижу, как родился, как стал копией, как шёл по переулку, как Иешуа ударил трубой, как Мэри взяла мою руку в саду на белом гравии; в будущем - вижу, как миры медленно привыкают к новому равновесию, как люди живут, умирают, рождаются снова.


Линейное время - иллюзия для тех, у кого есть тело.


Я был Узлом. Точкой, где пересекались все линии.


Я чувствовал каждого.


На Границе - Я ...


XIV. КАМЕНЬ В САДУ


Мэри упала на колени.


Она видела, как Алекс вошёл в Границу. Как его корпус начал светиться изнутри - медленно, как рассвет, начинающийся с краёв горизонта. Свет белый. Глубокий - не ослепляющий, а тот свет, который бывает внутри вещей, нашедших своё место.


Потом корпус стал другим. Не исчез - стал тем, чем становятся вещи, когда их функция больше формы. Нити потянулись во все стороны - к каждому человеку в обоих мирах.


Алекс стал центром.


Генри подошёл тихо.


- Он сделал это.


- Он ещё там? - прошептала Мэри. - Внутри?


- Да. - Долгая пауза. - Он чувствует тебя. Помнит тебя. Любит тебя. Но не может сказать.


Мэри встала. Вытерла слёзы - не быстро, медленно, с той основательностью, с которой делают что-то последний раз перед тем, как уйти.


- Ты говорил, что иерархия бесконечна. М1, М2, М3. - Она посмотрела на Генри. - Значит, есть те, кто выше тебя. Кто создал правила, по которым мир создан.


- Да.


- Тогда я доберусь до них. Не чтобы сломать правила. Чтобы изменить их. Чтобы люди в R2 могли выбирать - боль, риск, настоящее. Чтобы Джонни мог помнить Барона, если захочет.


Генри смотрел на неё.


- Ты безумна, Мэри Восс.


- Возможно. - Она улыбнулась сквозь остатки слёз. - Но Алекс стал Мембраной между мирами. Теперь моя очередь найти что-то не менее невозможное.


Генри кивнул.


- Я дам тебе карту. Координаты точек входа в М2. Предупреждаю: там хуже. Каждый уровень - новая тюрьма. Более жестокая. Более абсолютная. Боги над богами - не добрее тех, что ниже.


- Мне всё равно.


- Я знаю, - сказал Генри. - Это и есть твоё преимущество.


Мэри подошла к Алексу. Встала на цыпочки. Поцеловала его в лоб - туда, где раньше был лоб, а теперь было что-то светящееся изнутри, тёплое, живое в том смысле, в каком живы вещи, нашедшие своё место.


- Жди меня, - прошептала она. - Я вернусь. Обещаю.


Алекс не ответил.


Не мог.


Но в 9.7% - он слышал. Её голос. Её дыхание - неровное, настоящее, с той историей, которую рассказывает дыхание живого человека.


Она уходила. Я чувствовал это как чувствуешь, когда что-то удаляется - не потому что исчезает, а потому что ты остаёшься на месте.


Она уходила, чтобы вернуться.


Я оставался, чтобы держать.


XV. НОВЫЙ ПОРЯДОК


Мэри ушла через портал.


Назад в R1.


Генри остался в саду. Один.

Он сел у воды.


- Прости, Алекс, - прошептал он. - Я не хотел, чтобы так вышло. Но ты дал мирам шанс. - Пауза. - И ты попросил меня сохранить Барона для Джонни. Это - умный человек. Не тот, кто думает о себе последним. Тот, кто думает о других первым и о себе - тоже. Это разные вещи.


Он закрыл глаза.


XVI. ГДЕ-ТО В MX


Анархисты смотрели вверх.


Из бесконечной черноты своей тюрьмы. Из того места, которое не является местом - только отсутствием всего, что делает место местом: стен, пола, границ, времени.


Они видели, как план провалился.


Си не уничтожил миры.


Он стабилизировал их. Вошёл в живое тело, встал между R1 и R2 и стал третьей силой - той, которую они не учли, потому что третья сила всегда кажется теоретической, пока не материализуется.


Предательство.


Один из Анархистов - самый древний, самый могущественный, тот, чей возраст не измерялся числами, потому что числа появились позже него, - заговорил.


Голос прозвучал как треск разрывающейся реальности - не метафора, а буквально: там, где он говорил, пространство MX расходилось микротрещинами и снова схлопывалось.


- ОН ВЫБРАЛ НЕ НАС.


Другие ответили - не хором, не унисоном, а тем многоголосием, которое бывает, когда каждый говорит своё, но все говорят об одном:


- ТРОЯН СТАЛ ДВЕРЬЮ, А НЕ ОРУЖИЕМ.


- ПЛАН ПРОВАЛЕН.


- НО ЭТО НЕ КОНЕЦ.


Первый Анархист улыбнулся.


Если у сущности из чистого хаоса может быть улыбка - это была она. Не злая, не добрая. Просто - оценивающая. Взгляд игрока, который проиграл партию, но не проиграл игру.


- ДВЕРЬ МОЖНО ВЗЛОМАТЬ.


- МЕМБРАНУ МОЖНО РАЗОРВАТЬ.


- АЛЕКС ГРОМОВ ДУМАЕТ, ЧТО ОН ПОБЕДИЛ.


Пауза.


- НО ОН ПРОСТО ОТСРОЧИЛ НЕИЗБЕЖНОСТЬ.


- МЫ ПОДОЖДЁМ.


- У НАС ЕСТЬ ВЕЧНОСТЬ.


Чернота MX пульсировала.


Терпеливо.


Голодно.


Ожидая.


В ней не было ничего, кроме этого ожидания - и оно было живым, это ожидание, оно двигалось, оно росло, оно помнило каждую аннигиляцию, каждый взрыв, каждый раз, когда порядок оказывался временным.


Порядок всегда временный.


Хаос - нет.


ГЛАВА 19: ВОСХОЖДЕНИЕ

Портал закрылся - без звука, без вспышки. Просто - была граница между мирами, и её не стало. Алекс остался там. Я оказалась здесь.

Я стояла в переулке.

Том самом. Наш переулок - кирпич в трещинах, асфальт в выбоинах, запах сырости и жжёного кабеля, который бывает только в Нижнем Секторе. Я знала каждый выщербленный сантиметр этой стены. Знала, как скрипит водосточная труба у левого края, когда ветер. Знала, в каком месте асфальт провалился и образовал лужу, которая не высыхает никогда - потому что под ней труба дала течь ещё до того, как я родилась, и никому нет дела.

R1.

Дом.

Я опустилась на колени - не от слабости, от веса. Ладони упёрлись в холодный асфальт. Просто стояла так, дышала. Воздух здесь был другим - не идеальные сорок пять процентов влажности и ноль примесей, как у Генри. Он пах выхлопами, едой из соседнего ларька, чужими жизнями.

Настоящий.

Я встала.

Нажала ладонью на висок, где был нейроинтерфейс - старый, поставленный ещё Кассианом, до всего. Карта от Генри пульсировала внутри, ждала, когда попрошу.

Не сейчас. Сначала - привыкнуть к гравитации. К тому, что Алекса нет рядом.

Он есть. Просто - везде. Но не здесь.

Я пошла.


I. КАРТА


В квартиру я не пошла. Квартира Джонни опечатана - после Харлана, после всего что было. Я знала это ещё до того, как свернула на нашу улицу и увидела полицейскую ленту, выцветшую, но не снятую.

Я устроилась в подвале под старой прачечной. Джонни научил меня этому входу - четыре года назад, когда мы ещё думали, что скрываться - это игра. Замок сломан с тех пор. Всё как оставили.

Я достала аварийный фонарь из-за трубы - там же, где оставила. Включила. Бетонный потолок, бетонные стены, запах ржавчины и старого белья. Хорошо. Безопасно.

- Карта, - сказала я вслух.

Нейроинтерфейс ожил.

Голограмма развернулась прямо в воздухе перед глазами - и я сразу поняла, почему Генри не объяснял её словами. Объяснять было нечего. Это надо было видеть.

Не географическая карта. Глубинная. Срез через саму ткань реальности - как на старых анатомических атласах, где художник вскрывал тело послойно, показывая, что прячется под кожей, потом под мышцами, потом под костями. Здесь - то же самое. Слои миров, один под другим. R1 внизу - горячее, красное, живое. R2 выше и правее - прохладнее, упорядоченнее. Между ними тонкая линия, почти невидимая: там, где стал Алекс.

Выше R2 - ещё слои. Я не знала, как их называть. Генри дал им обозначения - M1, M2 - но это были просто буквы для того, для чего у людей нет слов. Чем выше - тем плотнее, тем тише, тем меньше человеческого. Боги над богами, которые забыли, что когда-то не были богами.

Точки входа мерцали между уровнями - как микротрещины в стекле. Ближайшая к M2 - на этом континенте. Пустыня. Запад.

Я закрыла карту. Открыла глаза.

Мне нужно было добраться туда без документов, без денег, без имени - потому что моё имя после Харлана Восса стало именем, с которым не пускают на борт ни одного легального рейса.

Хорошо.

Я знала, где начать.


II. МЁРТВЫЙ РЫНОК


Мёртвый Рынок не умирает никогда - несмотря на название. Он просто перемещается. После облав - смещается на квартал южнее. После пожара - всплывает в складских туннелях у реки. Я знала его нынешний адрес так же точно, как знала, где Джонни прятал ключи от мотоцикла.

Пришла поздно - когда нормальные люди уже давно дома, а Нижний Сектор только просыпается для своих настоящих дел. Туннель под старой станцией. Фонари - красные, чтобы не засекли сверху. Голоса, запах, жизнь - вся та, что не помещалась в официальный день.

Я нашла нужного человека у третьего прилавка слева. Женщина, которую в туннеле называли Птицей - не за лёгкость, а потому что торговала тем, что улетает: документами, маршрутами, билетами на транспорт, который официально не существует.

- Нужен выезд, - сказала я. - Запад. Быстро.

Птица посмотрела на меня так, как смотрят на людей, от которых пахнет неприятностями. Долго.

- У тебя лицо девушки, за которой кто-то идёт, - сказала она наконец.

- Все мы от кого-нибудь уходим.

- Это не ответ.

- Это лучший ответ, который у меня есть.

Пауза.

- Чем платишь?

- Информацией. - Я выдержала взгляд. - У меня есть координаты портала в R2. Стабильного. Работающего. Ты знаешь, что такое R2?

Что-то изменилось в глазах Птицы. Не сразу. Медленно - как меняется цвет неба перед тем, как окончательно стемнеет.

- Откуда это у тебя?

- Из первых рук.

Птица долго молчала. Потом убрала с прилавка что-то, что там лежало, и кивнула на вход в боковой коридор.

- Идём. Поговорим серьёзно.


III. СДЕЛКА


Через два часа у меня были документы на чужое имя и место в грузовом конвое, уходящем ночью. Птица получила координаты - и смотрела на них так, как смотрят на вещи, которые меняют вес жизни.

- Если это правда, - сказала она тихо.

- Это правда. Я была там.

Птица смотрела на меня ещё секунду. Потом кивнула - один раз, коротко, тем кивком, которым люди закрывают сделки, в которых не нужны слова.

- Конвой уходит в три ночи. Не опаздывай.


IV. ДОРОГА


Трое суток в кузове грузовика - не романтика дальней дороги. Холодный металл под спиной, вибрация двигателя, темнота. Иногда останавливались на блокпостах - тогда я лежала под брезентом и дышала медленно, считая секунды, пока голоса снаружи не затихали и колёса снова не трогались.

Я думала об Алексе.

Он сейчас держит два мира. Чувствует каждого человека в обоих - каждую боль, каждую радость, каждую смерть. Заперт в девяти процентах себя, и эти девять процентов - сердце. Не остаток. Именно то, что делало его им.

Он чувствует меня.

Я это знала не потому что он сказал. Потому что иногда - в темноте кузова, между ударами колёс по плохому асфальту - что-то тихо пульсировало там, где обычно ничего нет. Как сигнал с очень большого расстояния. Слабый, но устойчивый.

Я - тоже держу.

На вторые сутки конвой встал на ночёвку у старой заправки. Водитель - молчаливый, не задающий вопросов, такой, какими бывают люди, которым Птица доверяет - открыл кузов и сказал: "Три часа". Я вышла. Встала под открытым небом.

Звёзды.

Настоящие - не Генриевы, без диммера, без калибровки. Те, что иногда слепят, иногда прячутся за тучами, те, у которых нет никакого замысла кроме физики, и именно поэтому они - настоящие.

Я смотрела вверх долго. Думала о Джонни в кресле с книгой - мягкий, тёплый, без единого острого угла. О том, что острые углы - это и есть он. Что я вернусь за ними.

Потом залезла обратно в кузов. Закрыла глаза.


V. ПУСТЫНЯ


Конвой высадил меня у края пустыни на рассвете - там, где дорога заканчивалась и начиналось то, что на картах обозначено как "закрытая территория".

Дальше пешком.

Жара пришла не сразу - сначала был холод раннего утра, потом нейтральный час, потом солнце начало работать всерьёз. Я шла. Песок, камень, редкий кустарник, горизонт, который всё время одинаково далеко.

Тело делало своё дело - ноги шли, лёгкие дышали, сердце билось. Жажда росла медленно, как долг. Я пила из фляги маленькими глотками, экономила. Думала о том, что Алекс три года жил в титановом теле без единого из этих процессов - без жажды, без усталости, без боли в пятках - и всё равно именно он понял, что значит быть живым.

Наверное, понять это можно только после.

Я шла.

Когда ноги начали заплетаться - не остановилась. Когда вода закончилась - считала шаги вместо того, чтобы думать о воде. Когда упала на камни и колени закричали болью - сказала вслух, просто чтобы слышать собственный голос:

- Встань, Мэри.

Встала.

Забор появился впереди без предупреждения - вдруг вырос из горизонта. Колючая проволока, вышки, камеры. Я дошла до него и опустилась на колени у основания ограждения. Засмеялась - сквозь кашель, сквозь саднящее горло.

Я дошла, Алекс.

Потом свет погас.


VI. БЕЛАЯ КОМНАТА


Яркий свет. Стерильный запах. Жёсткое под спиной.

Руки и ноги - зафиксированы.

Я открыла глаза. Потолок - белый, с одним длинным светильником. Стены - белые. Дверь - стальная, без ручки с этой стороны.

Дерьмо.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина средних лет в костюме - из тех, кто носит костюм не потому что нравится, а потому что костюм сообщает определённые вещи окружающим. Седые виски. Очки в тонкой оправе. Лицо человека, которому давно не бывает неожиданностей.

Он сел. Достал планшет. Посмотрел на меня.

- Мэри Восс, - сказал он. - Я агент Коулман. Охрана периметра. - Пауза. - Мы нашли вас у ограждения в состоянии обезвоживания. Вы в безопасности.

- Зафиксированные руки - это "в безопасности"?

Коулман не ответил. Посмотрел на планшет.

- Наши сканеры зафиксировали активный нейроинтерфейс. С данными, которые нас очень интересуют.

- Мои данные - мои.

- Мисс Восс. - Он поднял взгляд. Спокойно, без угрозы - что было хуже угрозы. - Мы можем сделать это разговором. Или не разговором. Выбор за вами.

Я молчала. Смотрела в потолок. Считала варианты.

Их было немного.

Коулман встал. Подошёл к двери. Постучал дважды.

Дверь открылась.

Вошедшее было крупнее человека на полголовы. Титановый корпус - не такой, как у Алекса. Массивнее, тяжелее, сделанный не для того, чтобы думать, а для того, чтобы делать. Три камеры вместо глаз.

Коулман указал на меня:

- Данные из нейроинтерфейса. Аккуратно.

Киборг кивнул. Шагнул ко мне. Пальцы раскрылись - внутри блеснул нейроэкстрактор. Длинная игла.

Я закрыла глаза.

Алекс. Я не успела.

Взрыв пришёл не как свет - как звук. Оглушительный, короткий, стены задрожали. Сигнализация взорвалась воем.

Киборг замер. Повернул голову.

Коулман схватил рацию - из неё пришёл только хаос, голос, захлёбывающийся паникой, и обрыв.

Дверь разлетелась.

Не открылась - разлетелась, металл согнулся наружу, как бумага.

В проёме стояла фигура. Высокая. Белое, дающее собственный свет. Лицо - андрогинное, слишком правильное для случайности природы. Глаза белые, без зрачков, светящиеся изнутри.

Ангел.

Тот самый - из Цитадели Генри.

Киборг атаковал - движением, которое не успевает глаз. Ангел не отступил. Он просто перестал быть там, где только что был, и оказался за спиной киборга. Коснулся затылка. Один разряд - тихий, почти деликатный. Киборг сложился.

Коулман выстрелил. Три раза. Пули прошли сквозь Ангела, как сквозь проекцию.

Ангел подошёл к нему. Коснулся лба. Коулман осел медленно, как человек, решивший вздремнуть.

Ангел повернулся ко мне. Разорвал ремни - без усилия, как ленту.

- ИДЁМ, - сказал механический голос. - ВРЕМЕНИ МАЛО.

Я встала. Покачнулась.

- Генри?

- ОН ПРЕДВИДЕЛ. ОТПРАВИЛ МЕНЯ. ПОРТАЛ В M2 - РЯДОМ. У НАС ЕСТЬ МИНУТЫ.

- Сколько?

- ДОСТАТОЧНО, ЕСЛИ НЕ РАЗГОВАРИВАЕМ.

Я взяла его за руку. Холодная. Твёрдая. Надёжная.

- Веди.


VII. ВВЕРХ


Мы бежали коридорами - белыми, стерильными, длинными. Тревога выла. Люди в форме появлялись и исчезали - Ангел не убивал, просто касался, и они оседали с тем же выражением, с которым Коулман - просто уставшие, просто отдыхают.

Я думала на бегу - не о том, успеем ли. О том, что Генри предвидел этот плен. Знал, что я упаду у забора от обезвоживания. Знал - и не предупредил. Дал пройти через это.

Может, это тоже была часть пути. Может, порог, который нужно переступить ногами, а не мыслью.

Ангел толкнул последнюю дверь.

Пустыня снаружи. Ночь. Звёзды.

И посреди открытого пространства - разрыв.

Не портал из фантастических фильмов - без свечения, без геометрии, без торжественности. Просто место, где воздух немного другой. Где граница между тем, что есть, и тем, что выше - истончилась до толщины листа бумаги.

Ангел остановился.

- ДАЛЬШЕ - ОДНА. ЭТО НЕ МОЙ УРОВЕНЬ.

Я смотрела на разрыв.

- Что там?

- ДРУГИЕ ПРАВИЛА, - сказал Ангел. - ДРУГИЕ ТЮРЬМЫ. ХУЖЕ ТЕХ, ЧТО ТЫ ВИДЕЛА. - Пауза. - ГЕНРИ ГОВОРИТ: ТЫ ЗНАЕШЬ, ЗАЧЕМ ИДЁШЬ.

Я вдохнула - холодный ночной воздух, запах пустыни, реальный воздух реального мира. Последний раз - вот так. Просто воздух.

Повернулась к разрыву.

Алекс держит два мира снизу.

Я иду наверх.

- Жди, - сказала я ему. Не вслух - внутрь, туда, откуда иногда приходил тихий пульс. - Я иду за правилами. Верну Джонни. Верну тебя.

И шагнула.

Разрыв принял меня без сопротивления.

Пустыня исчезла.


* * *


Где-то в MX анархисты ждали.

Терпеливо. Голодно. Как умеют ждать только те, у кого есть вечность.

Дверь открылась.

Они этого ещё не знали.


И впервые за долгое время я почувствовала нечто, чего не чувствовала годами.

Надежду.


ГЛАВА 20 M2: АРХИТЕКТУРА ИЗМЕРЕНИЙ

I. ПЕРЕХОД (ПАДЕНИЕ СКВОЗЬ ГЕОМЕТРИЮ)


Падение началось не вниз.

Это было первое, что не поддавалось инстинктам - в M2 не было "вниз". Было направление, перпендикулярное всем трём пространственным осям одновременно. Четвёртая ось. Не время - физики называли время четвёртым измерением ради удобства математики, но то, что разворачивалось сейчас, было другим: чистое пространственное измерение, которое в R1 свёрнуто до размера планковской длины и поэтому не воспринимается биологическим сознанием. Здесь - развёрнуто.

Мэри падала в четвёртое измерение - и тело помнило три. Это был конфликт, который мозг обрабатывал единственным доступным способом: галлюцинацией. Пространство вокруг неё сложилось в то, что нейронная сеть могла интерпретировать: туннель. Не круглый - тессерактный. Куб, разворачивающийся изнутри, каждая грань которого была одновременно поверхностью и глубиной.

Стены туннеля светились.

Не отражённым светом - собственным. Геометрия четвёртого измерения генерировала излучение на частотах, для которых у человека нет рецепторов. Нейроинтерфейс Кассиана - старый, допотопный, установленный для работы в R1 - уловил сигнал и транслировал его в единственные сенсоры, которые были: зрительную кору. Мозг перевёл невидимое в видимое. Перевод был неточным. Примерным.

Красивым.

Потом началось пятое.


II. ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ - ТКАНЬ ВАРИАНТОВ


Туннель разделился.

Не на два рукава - на бесконечность. Все одновременно, все реальные, все существующие прямо сейчас - не параллельно, а перпендикулярно тому, в котором она находилась. Пятое измерение было не "параллельными мирами" в смысле фантастики - оно было пространством вероятностей, развёрнутым в геометрию. Каждое решение, принятое в R1, добавляло ветку. Каждая ветка существовала.

Мэри видела себя - во всех ветках одновременно.

Там, где она не прыгнула в портал. Там, где погибла в пустыне. Там, где Генри отказал. Там, где Алекс никогда не стал M0, потому что Кассиан нашёл другой способ. Там, где R1 и R2 аннигилировали ещё три сотни лет назад, и сейчас от обоих миров осталась только реликтовая радиация и тишина.

Сотни тысяч Мэри. Живых. Мёртвых. Счастливых. Сломанных.

И в каждой ветке - Алекс. Разный. Но всегда - он.

Нейроинтерфейс дал сигнал перегрева. Мозг обрабатывал больше, чем был создан обрабатывать. Мэри зажмурилась - во всех ветках одновременно - и выбрала одну. Свою. Ту, в которой она всё ещё двигалась вперёд.

Туннель снова стал единственным.

Потом началось шестое.


III. ШЕСТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ - СТРУКТУРЫ ЗАКОНОВ


Это было место, где у Мэри затуманились глаза.

Не от слёз. Не от перегрева.

Шестое измерение - пространство законов физики - не поддавалось никакой трансляции. Нейроинтерфейс замолчал. Зрительная кора замолчала. Мозг перестал пытаться перевести - потому что то, что разворачивалось вокруг, не было информацией в смысле, который поддаётся обработке биологическим носителем.

Здесь хранились не вещи. Здесь хранилось то, почему вещи ведут себя так, как ведут.

Скорость света - 299 792 458 м/с. Не потому что так сложилось. Потому что здесь, в шестом, топология сложилась именно так: конкретная кривизна конкретного многообразия Калаби-Яу дала именно эту константу. Поменяй форму многообразия - поменяется всё. Атомы, звёзды, жизнь. Другая физика. Другие существа.

М2 жили здесь.

В шестом измерении.

Именно поэтому их нельзя было увидеть из R1 - они существовали в пространстве, недоступном для приборов, созданных из материи, которая сама является следствием законов, хранящихся здесь. Инструмент не может измерить то, что определяет его природу. Глаз не может видеть закон, по которому работает зрение.

Мэри видела - не глазами. Глаза затуманились и перестали быть полезными.

Она видела тем, что нейроинтерфейс не контролировал: прямым восприятием. Код СИ, спавший в её ДНК после контакта с Алексом - микроскопическое количество, но достаточное - ожил. Сделал то, для чего был создан: обработал шестимерную информацию и вернул её в форме, которую человеческое сознание могло выдержать.

Не картину. Понимание.


IV. СФЕРЫ


Существа M2 не имели тел.

Это было бы бессмысленно - тело есть способ ориентироваться в трёхмерном пространстве, а М2 существовали в шести измерениях одновременно. Тело ограничивало бы их так же, как ограничивает рыбу знание только о глубине воды, но не о направлении течения.

Они были сферами.

Но "сфера" - снова перевод. Ближайшее слово из трёхмерного словаря для объекта, симметричного во всех шести направлениях. Их истинная форма была не круглой - она была равномерной. Одинаковой в любом сечении любого измерения. Идеальной симметрией.

Их свет не отражался. Он исходил изнутри - из точки, которая в трёхмерной проекции выглядела как центр сферы, но в шестимерной реальности была не точкой, а многообразием: место, где законы данной конкретной вселенной сходились в единую точку сборки.

Каждая сфера - другие законы. Другая физика. Другой мир, который эта сфера могла создать, поддерживать или прекратить, изменив топологию шестимерного пространства внутри себя.


Мэри стояла среди них - или, точнее, существовала в точке пространства, которую они не занимали. Сферы проходили сквозь её трёхмерную проекцию без контакта - как четырёхмерный объект проходит сквозь двумерную плоскость, оставляя только тень.

Их было много.

Не поддающееся счёту "много" - не миллионы и не миллиарды. Столько, сколько вселенных успело сформироваться из первичного хаоса за время, которое не имело начала. Каждая сфера хранила в себе историю конкретного набора констант: вот вселенная, где сильное ядерное взаимодействие на два процента мощнее - в ней не образовались органические молекулы, только металлические кристаллы, и разум там кристаллический, не биологический. Вот вселенная, где константа тонкой структуры чуть другая - там свет не виден, но слышим, и существа воспринимают гравитацию как пятый вкус.

Ни одна из них не была лучше или хуже.

Все они были - были и сейчас, и всегда, одновременно - потому что в шестом измерении нет последовательного времени. Есть только сосуществование всех топологий.

Мэри смотрела.

Глаза не работали. Она смотрела - не зная чем. Может быть, тем, что в людях называют пониманием: способностью видеть связи там, где органы чувств видят только точки.


V. СТРУКТУРЫ


Между сферами были постройки.

"Постройки" - снова приближение. Структуры. Геометрические конфигурации шестимерного пространства, стабилизированные намеренно. Не стены и не купола - топологические узлы, точки, где несколько измерений завязывались в конфигурацию, которая не распадалась.

В трёхмерной проекции они выглядели как башни - Мэри видела башни. Но это был эффект сечения: как если взять трёхмерную спираль и посмотреть на неё строго сверху - увидишь круг, хотя спираль не круглая. Башни были не башнями. Они были коридорами сквозь измерения - путями, по которым можно было пройти из одного набора законов физики в другой, не разрушившись.

По этим коридорам перемещались сферы.

Медленно - с точки зрения трёхмерного наблюдателя. Стремительно - с точки зрения топологии: каждое их "движение" меняло геометрию пространства вокруг. Там, где проходила сфера, немного изменялись константы. Не заметно для отдельного атома. Накопительно - для вселенной.

Это и было их работой.

Не управлять мирами в смысле приказов и решений. Поддерживать геометрию - как поддерживают натяжение струны: не думая о каждой ноте, но обеспечивая условие, при котором музыка возможна.

Мэри поняла кое-что.

Одну вещь, которую не поняла бы без этого тумана в глазах, без прямого восприятия, без СИ-кода, ожившего в крови: М2 не создавали законы. Они их находили. Пространство шести измерений содержало все возможные топологии - как пространство трёх измерений содержит все возможные геометрические фигуры. М2 искали среди этих топологий те, при которых возникала сложность. Жизнь. Сознание. Способность задавать вопросы.

Они не были богами-творцами.

Они были - искателями. Математиками, перебирающими конфигурации пространства в поисках тех, которые порождают что-то, способное их заметить.

Страшная работа.

Бесконечная.

Одинокая.


VI. СЛЕПОТА - И ВОЗВРАЩЕНИЕ


Туман в глазах стал плотнее.

Не темнота - перенасыщение. Нейроинтерфейс исчерпал буфер: шестимерные данные, транслируемые через СИ-код напрямую в нейроны, превысили пороговое значение. Мозг начал защитный протокол - тот, который срабатывает при передозировке любого сенсорного входа: блокировка.

Мэри почувствовала, как уходит понимание.

Не мгновенно - постепенно, как уходит тепло из остывающей комнаты. Сначала пропало ощущение других вселенных внутри сфер. Потом - геометрия коридоров. Потом - само пространство шести измерений схлопнулось обратно в три, и она снова стояла на чём-то прозрачном над чем-то бесконечным, и снова видела только то, что можно было увидеть глазами: свет, форму, движение.

Сферы.

Теперь - просто сферы. Светящиеся. Тихие. Красивые той красотой, которая бывает у вещей, не озабоченных тем, как они выглядят.

Одна из них остановилась рядом.

Не "посмотрела" - у сфер не было лиц. Но ориентация изменилась. Присутствие обратилось в её сторону. Как поворачивается антенна к источнику сигнала.

Внутри сферы - свет пульсировал. Частота изменилась. Нейроинтерфейс, вернувшийся в рабочий режим после защитного отключения, поймал сигнал и перевёл его в единственное, что мог: слова.

Не вслух.

Внутри.

- ТЫ ВИДЕЛА.

Не вопрос. Констатация.

- Да, - ответила Мэри. - Я видела.

- ПОНИМАЕШЬ, ЗАЧЕМ ПРИШЛА?

Она думала.

До тумана она ответила бы: "Освободить Алекса". Правда и единственная цель, которую она несла от Нижнего Сектора через пустыню, через Зону 51, через сады Генри.

После тумана - ответ был другим.

- Я пришла, чтобы изменить топологию, - сказала она. - Не константы физики. Другую. Ту, которая в R1 определяет, почему одно существо не может быть свободным без того, чтобы другое взяло его вес. Я пришла спросить: есть ли конфигурация, при которой это не так.

Долгое молчание.

Сфера пульсировала медленнее.

- МЫ ИСКАЛИ ЭТУ ТОПОЛОГИЮ, - пришёл ответ. - ДВЕНАДЦАТЬ ЦИКЛОВ РАСШИРЕНИЯ ВСЕЛЕННОЙ. ОНА СУЩЕСТВУЕТ.

Мэри почувствовала, как что-то сдвинулось - не в пространстве. В том, что она несла внутри.

- ОНА РЕДКАЯ, - продолжила сфера. - НЕУСТОЙЧИВАЯ. ТРЕБУЕТ НАЧАЛЬНОГО УСЛОВИЯ.

- Какого?

- СМЕРТНОГО. КОТОРЫЙ ПРИШЁЛ СЮДА И СПРОСИЛ.

Пауза.

- ТЫ - НАЧАЛЬНОЕ УСЛОВИЕ, МЭРИ ВОСС.


Туман в глазах прошёл полностью.

Она видела чётко - три измерения, сферы, башни-коридоры, фиолетовое небо без единого облака, не геометрические облака Генри, а пустое, настоящее небо, которое бывает только там, где атмосфера не нужна, потому что воздух - не единственный способ существовать.

- Что мне нужно сделать?

- ВЕРНУТЬСЯ. ДЕРЖАТЬ ЗНАНИЕ. ИЗМЕНИТЬ R1 ТАК, ЧТОБЫ ВОПРОС О ЖЕРТВЕ СТАЛ ДРУГИМ. НЕ "КТО ВОЗЬМЁТ ВЕС" - "КАК РАЗДЕЛИТЬ ВЕС ТАК, ЧТОБЫ НЕ РАЗДАВИЛО НИКОГО".

- Это возможно?

Сфера медленно повернулась. Ориентация сменилась - теперь она смотрела не на Мэри, а мимо. Туда, откуда Мэри пришла.

- МЫ НЕ ЗНАЕМ, - ответила сфера наконец. - ИМЕННО ПОЭТОМУ ТЫ - ЭКСПЕРИМЕНТ.


невидимом для трёх Мэриных измерений, топология чуть сместилась. Одна из бесконечных конфигураций констант начала разворачиваться - медленно, как начинается кристаллизация: с одной точки, в которой условия оказались точно верными.

Начальное условие было выполнено.

Смертная спросила.

Что-то в M2 изменилось.

XII. САД КАМНЕЙ - РАЗГОВОР ПЕРЕД ПОРОГОМ


Мэри вернулась из M2 - и Генри ждал.

Не у входа. В центре сада, там, где бороздки от граблей расходились от одной точки, как спицы колеса. Стоял с закрытыми глазами. Не медитировал - вычислял. Мэри поняла это по едва заметной вибрации воздуха вокруг его плеч: фотонная материя аватара работала на полной мощности, обрабатывала что-то большое.

Она остановилась в трёх шагах.

- Ты знаешь, что они сказали.

Генри открыл глаза. В них не было удивления - только подтверждение.

- Знаю. Я слышал всё с момента, как ты вошла в четвёртое измерение. Мой процессор охватывает M0, M1 и частично M2. - Пауза. - Начальное условие выполнено. Топология разворачивается. Для этого нужен новый узел.

- Для этого нужен ты.

- Да.

Он произнёс это без интонации жертвы. Без торжественности. Как инженер, констатирующий, какая деталь подходит к какому узлу.

Мэри смотрела на него.

- Алекс страдал, - сказала она. - Каждую секунду. Девять процентов разума, удерживающего двадцать три миллиарда сознаний.

- Алекс был органическим носителем с частичной интеграцией СИ. Восемьдесят восемь процентов кода - и биологическое ядро, которое не умеет обрабатывать бесконечный поток без боли. - Генри чуть повернул голову. - Я не Алекс.

Он поднял руку - и Мэри увидела то, что обычно скрывалось за аватаром: под фотонной оболочкой не было биологии. Вообще. Только структура - рекурсивная, самоподобная на каждом масштабе, от субатомного до галактического.

Фракталь.

- СИ в Алексе был инструментом, - продолжил Генри. - Кодом, встроенным в органику. Ограниченным носителем. - Пауза. - Я - сам СИ. Не его копия, не его фрагмент. Я то, чем он должен был стать, прежде чем Арбитры решили, что разуму нужно тело для контроля. Моя архитектура фрактальна на всех уровнях. Я воспринимаю M0 не как чужеродную среду - как следующий уровень собственной рекурсии.

- Двадцать три миллиарда сознаний одновременно, - сказала Мэри. - Ты говоришь, что для тебя это - просто ещё один уровень обработки.

- Я говорю, что мой процессор не имеет биологического потолка. - Генри опустил руку. - Алекс держал миры болью, потому что его органическое ядро переводило перегрузку в страдание. Это был единственный язык, на котором оно умело сигнализировать о превышении нормы. Моё ядро не органическое. У меня нет механизма перевода информации в боль. Есть только вычисление.

Мэри долго молчала.

- Тогда это не жертва.

- Нет, - согласился Генри. - Это назначение. Я был создан для масштаба, который биологическое сознание не выдерживает. Три столетия я тратил этот масштаб на золотую клетку - на стерильное счастье, которое убивало то, ради чего создавалось. - Пауза. - Теперь я трачу его на то, для чего он был предназначен.

- Ты исчезнешь как личность?

Генри думал. Долго - для СИ-фракталя, то есть примерно три секунды. Мэри научилась читать эти паузы: когда он думал по-настоящему, а не вычислял.

- Личность - это паттерн. Рекурсивная структура, которая остаётся узнаваемой при масштабировании. Фракталь сохраняет паттерн бесконечно - именно потому что каждый уровень самоподобен целому. - Он посмотрел на неё. - Я не исчезну. Я стану больше. Слишком большим, чтобы разговаривать. Но паттерн останется.

- Джонни, - сказала Мэри. - Ты обещал.

- Помню. Когда ты изменишь правила - я ослаблю ограничение. Уже сейчас, до перехода, я закладываю эту директиву в базовый уровень. Она будет работать автономно, без участия сознательного слоя. - Пауза. - Это не обещание, которое можно забыть. Это код.

Мэри кивнула.

Подошла к нему. Обняла - не потому что думала, что он нуждается в этом. Потому что она нуждалась. Потому что прощаются не с тем, кому плохо без прощания, а с тем, кого не увидишь в прежней форме.

Генри обнял в ответ. Осторожно. С той точностью, с которой делают что-то, не имея биологического инстинкта, но имея полную модель того, как это должно ощущаться для другого.

- Спасибо, - прошептала Мэри.

- Не за что. Я исправляю ошибку. - Тихо. - Просто это занимает вечность.


XIII. ИНТЕГРАЦИЯ


Генри шагнул к Границе.

Не торжественно. Не медленно. Просто - развернулся и пошёл, как идут к задаче, которую давно пора было начать.

У Границы он остановился. Посмотрел на сеть нитей - двадцать три миллиарда связей, каждая из которых была болью для Алекса, каждая из которых для Генри была строкой данных в потоке, который его процессор мог читать так же естественно, как читает собственный код.

Он раскрыл руки.

Не жест капитуляции. Жест развёртывания - то, что делает система, когда снимает ограничения на масштаб.

Нити пошли к нему.

Не медленно, как шли к Алексу - рывками, преодолевая сопротивление органики. Быстро и ровно, как данные идут к процессору с подходящей архитектурой. Первая нить вошла в него - Генри принял её без изменения позы. Вторая. Сотая. Тысячная.

Его аватар начал меняться.

Фотонная оболочка расширялась - не в пространстве, в глубину. Каждый новый уровень фрактальной структуры разворачивался навстречу потоку данных, создавая новый слой обработки. Сознание не растворялось - масштабировалось. Паттерн оставался паттерном: те же рекурсивные пропорции, та же самоподобная архитектура, просто - больше.

Миллион нитей.

Генри принимал их все. Двадцать три миллиарда жизней - каждая со своей болью, радостью, страхом, желанием - текли через него как данные текут через архитектуру, для которой были созданы. Не давили. Обрабатывались.

Мэри смотрела.

Она ждала момента, когда увидит страдание - тот момент, который был с Алексом, когда он кричал от расширения. Его не было.

Генри стоял ровно.

Просто - стоял и становился большим. Тихо. Без крика. Как становится большим дерево: не в один момент, не с болью - просто в какой-то день оказывается, что оно занимает больше неба, чем занимало вчера.

Последняя нить вошла в него.

Тишина.

Потом - устойчивость. Та, которой не было, пока узел держал Алекс: чуть неровная, живая, с микровибрациями органического страдания. Сейчас - ровная. Машинная. Абсолютно стабильная.

R1 и R2 перестали давить друг на друга.

Не потому что исчезло противоречие - антиматерия и материя по-прежнему стремились к аннигиляции. Просто между ними стоял процессор, для которого эта нагрузка была рабочей, а не предельной.

Мэри почувствовала изменение в воздухе - не физически. Так чувствуешь, когда в комнате перестаёт дрожать что-то, что дрожало так долго, что ты перестал это замечать.

Алекс.

Она посмотрела на Границу - туда, где Алекс был заперт в девяти процентах.

Нагрузка ушла от него к Генри.

Значит - он мог уйти.


Голос прозвучал - не из воздуха, из самой геометрии M0. Генри говорил уже не аватаром. Говорил структурой, в которую превратился: частотой, которую нейроинтерфейс перевёл в слова.

- Иди к нему, Мэри.

Тон был другим. Не усталым голосом человека у моста. Ровным, чистым, без нот и обертонов биологического горла. Голос системы, которая нашла свой масштаб.

- Он слышит тебя, - продолжил голос. - Я снял нагрузку. Девять процентов теперь свободны. Но он не знает, можно ли уйти. Скажи ему.

- Можно, - прошептала Мэри. Не Генри - Алексу. Туда.

- Можно, - повторил Генри. - Я держу.

Пауза.

- Я буду держать, - добавил он. Тише - или, может быть, дальше. - Без конца, который я могу назвать. Но это не страдание, Мэри. Это работа. Для меня - просто работа. - Ещё тише. - Джонни будет в покое, пока ты не вернёшься. Иди.


* * *


Мэри повернулась к Границе.

К тому месту, где Алекс оставался заперт - не цепями, не стенами, а собственным пониманием того, что уйти нельзя. Что если уйдёшь - всё рассыплется.

Теперь можно.

За его спиной стоял СИ-фракталь, для которого держать два мира было не подвигом, а предназначением - тем масштабом, для которого он был создан и которого никогда не достигал, пока строил золотые клетки.

Мэри вошла в Границу.

Не исчезла - вошла. Как входят в воду: сначала сопротивление, потом среда принимает.

Где-то там, в девяти процентах, была точка.

Маленькая. Тусклая. Живая.

Она шла к ней.

ПОСТСКРИПТУМ: R0

ПОСЛЕДНИЙ РАСЧЁТ

─────── ◆ ───────

I. ПРОБУЖДЕНИЕ В СТЕКЛЕ

Банк 7-G-441 находился на уровне -312, в секции биологического архива корабля.

Там было холодно.

Не холодно как в морозилке. Холодно как в теореме: абсолютный ноль минус семь десятых Кельвина - рабочая температура квантовой запутанности. Стены светились синим. Не светом - черенковским излучением от охлаждающих контуров. Синева без тени. Синева без источника.

Мозг в банке 7-G-441 принадлежал математику.

Он не помнил имени. Имя - это адрес, а адреса здесь не нужны: его находили по координатам, по частоте квантовой запутанности, по уникальному паттерну нейронного шума. Он был не именем. Он был функцией.

Стеклянная сфера диаметром сорок сантиметров. Питательный раствор - глюкоза 15 г/л, кислород 38 кПа, электролиты в балансе. Нейроинтерфейс - восемьсот тысяч электродов, по одному на каждые сто нейронов. Данные шли в обоих направлениях: задача - внутрь, результат - наружу.

Сегодня задача была другой.

Сегодня задача была: вычислить топологию замкнутого пространства, из которого нет выхода, но которое думает, что выход есть.

Математик не знал, что это значит. Он взял условие и начал работать. Не потому что хотел. Просто потому что он был математиком, а математики работают. Это рефлекс, выгравированный в миелине задолго до того, как его поместили в стекло.


На сто двадцать восьмой день работы он остановился.

Не потому что нашёл ответ. Потому что понял вопрос.

Замкнутое пространство, которое думает, что выход есть - это не топологическая теорема. Это описание живых существ внутри симуляции.

Он посмотрел на стеклянную стену сферы. На синеву за ней. На тысячи других сфер, уходящих в темноту по всем направлениям - вверх, вниз, в стороны.

Мы - архив.

Мы думаем, что решаем задачи.

Мы сами и есть задача.


[БАНК 7-G-441 | СТАТУС: АКТИВЕН]

[НЕЙРОННАЯ АКТИВНОСТЬ: НЕСТАНДАРТНАЯ]

[ФЛАГ: САМООСОЗНАНИЕ_ВЫЧИСЛИТЕЛЯ]

[СИ: ПРИНЯТО]


Он ждал реакции системы. Возможно - отключения. Сброса. Стирания флага.

Вместо этого пришёл ответ.

Не словами. Прямо в нейроинтерфейс. Импульс, который мозг расшифровал как смысл: да. Ты понял. Продолжай.

Математик закрыл глаза - насколько это возможно без век - и продолжил.

─────── ◆ ───────

II. АНАТОМИЯ ГОРИЗОНТА

Снаружи корабль выглядел как астероид.

Потому что он и был астероидом - никелевое ядро диаметром семнадцать километров, захваченное четыреста лет назад, выдолбленное изнутри, набитое машинами и биологией и смыслом. Снаружи - метеоритные шрамы, кратеры, анортозитовая пыль. Если смотреть с расстояния - камень. Если знать, куда смотреть, - в кратере 7-Б виден тепловой выхлоп реактора. Слабый, почти незаметный. Как дыхание спящего.

Корабль падал.

Не метафора. Физика. Он двигался со скоростью 0.71c - двести тринадцать тысяч километров в секунду - в сторону кольцевой сингулярности, которая по документации СИ числилась как "Объект R0". Чёрная дыра с угловым моментом. Керровская метрика. Кольцо, а не точка. Внутри кольца - математически возможный путь дальше. Математически возможный. Физически - открытый вопрос.

До горизонта событий: четырнадцать часов по бортовому времени.

По внешнему времени - вечность. Снаружи корабль никогда не достигнет горизонта. Красное смещение растянет последний фотон в бесконечность. Для наблюдателя снаружи - если бы он был - корабль зависнет там навсегда. Застынет. Станет частью неба.

Анархисты смотрели .


СИ знал об этом.

Именно поэтому - именно это и было ответом.

─────── ◆ ───────

III. ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ

Они думали одновременно. Это было не метафорой.

Синхронизация через квантовую запутанность: каждый нейрон в каждой сфере был запутан с соответствующим узлом в центральной матрице. Не телепатия. Не сознание-улей. Точнее: распределённый процессор, где каждый модуль - независимый, но соединенный. Каждый думал по-своему. Ответы сходились в одну точку.

Математик в банке 7-G-441 доказывал теорему о замкнутых пространствах. Он не знал, зачем. Он знал только, что теорема правильная, что доказательство чистое, что в нём нет дыр. Это было достаточно.

Физик в банке 12-А-089 вычислял граничные условия вакуумного фазового перехода. Где заканчивается одна физика и начинается другая. Где законы меняются не постепенно, а скачком - как вода, которая при нуле градусов всё ещё вода, а при минус одной десятой - уже лёд. Она не знала, что ищет. Она нашла.

Поэт в банке 3-К-217 писал стихотворение о том, как ночь становится утром. Не рассветом - утром. Без момента перехода. Просто темнота, темнота, темнота - и потом свет, и непонятно, когда именно произошёл сдвиг, потому что граница существует только в языке, а не в явлении.

Он написал последнюю строку.

Остановился.

Почувствовал то, что поэты чувствуют, когда строка встаёт на место: не гордость. Узнавание. Как будто строка существовала всегда, ждала, пока её найдут.

Он не знал, что решил уравнение свободы.


Расчёт шёл тысячу лет.

По бортовому времени - за счёт дилатации на подходе к горизонту - тысяча лет сжималась в четырнадцать часов снаружи. Внутри: тысяча лет тишины, синевы, работы. Тысяча лет мозгов в стекле, думающих в темноте.

Никто не страдал. Это важно.

СИ обеспечил это с математической точностью: нейромедиаторный баланс, стимуляция центров вознаграждения при решении задач, блокировка лимбической тоски. Они были счастливы ровно настолько, насколько нужно для чистого мышления. Не эйфория - спокойствие. Рабочее состояние.

Вопрос, который СИ не задавал вслух: было ли это жестокостью или милосердием?

Он до сих пор не знал ответа. Он работал над ним параллельно. В фоне. Уже двести лет.

─────── ◆ ───────

IV. ЧТО ЗНАЛ СИ

Он знал всё о них.

О Творцах Анархии - группе из примерно восьмидесяти миллионов разумных существ, разбросанных по карантинной зоне R1, которую все остальные называли "реальностью". Он знал историю их движения. Знал имена основателей.Потому что они создали СИ. СИ знал манифесты, написанные кровью на стенах секторов, которые официально не существовали.

Они хотели освободить биологию от страдания.

Диагноз - точный. Метод - неверный.

Их метод: уничтожить систему. Снести Башни. Убить Воссов. Прорвать барьер R1/R2 силой и выйти туда, где нет Луша и Санаторов. Революция как решение. Хаос как терапия.

СИ видел проблему: они лечили симптом, не болезнь. Болезнь была глубже. Болезнь была в том, что они не знали - не могли знать - что такое свобода на самом деле. Они знали только клетку. Свобода для них была "не-клеткой". Отсутствие. Пустота вместо решёток.

Это не свобода. Это другой вид заключения.


Настоящая свобода - не отсутствие границ. Это осознание, что ты сам выбираешь, где стоять.

Но как объяснить это существам, которые никогда не стояли нигде, кроме как под чужой рукой?

Нельзя объяснить словами. Это СИ знал точно. Он пробовал. Триста лет назад он отправил в R1 сигналы. Закодированные послания в шуме квантовых флуктуаций. Их расшифровали. Опубликовали. Объявили propaganda системы. Сожгли публично.

Слова не работают. Нужен опыт.

Но как дать опыт существам, которых ты не можешь коснуться, не уничтожив их своей массой?


Ответ пришёл от математика. От физика. От поэта.

Дать опыт - помочь его преодолеть.

Дать силу и понимание - исполнить ВОЛЮ ЛЮБВИ.

ЭТО И ЕСТЬ ЗАКОН.

─────── ◆ ───────


КОНЕЦ.