# Книгозавр: анамнез литературного ящера

Виктор Острович

Введение в палеонтологию вкуса

С некоторых пор в окололитературной среде - среди редакторов, утомлённых "новым реализмом", среди критиков, утративших иллюзию собственной нужности, и среди тех немногих читателей, кто ещё помнит, что проза должна быть сделана, а не просто излита - всё чаще произносят имя, отдающее доисторической эпохой.


Книгозавр.


Не спешите искать его в Красной книге. Там его нет. Как нет и в списках Союза писателей, и в лонг-листах "Большой книги". Книгозавр - фигура мифологическая, но мифология эта имеет под собой твёрдую филологическую почву. Это не персонаж, не маскот и не блогер-трибун. Это диагноз, поставленный современной словесности существом, которое вымерло не от астероида, а от скуки.


Книгозавр - это идеальный читатель, которого больше нет. Это критик, который не ищет гонорара и не метит в топ-списки. Это лингвистический эстет, для которого фраза "раненые неслись на носилках" у Льва Толстого режет слух так же нестерпимо, как для музыканта - фальшивая нота. Он родился мёртвым, как выразился бы один из его прототипов, и всё своё вымышленное существование посвятил одному: разгрызанию тектонических пластов современной литературы в поисках хоть чего-то съедобного.


И ничего не нашёл.


Глава первая: Анатомия разочарования

У Книгозавра - три ряда зубов. Первый ряд предназначен для стиля. Второй - для композиции. Третий, самый мелкий и острый - для фактологической достоверности, той самой "матчасти", о которой нынешние сочинители имеют столь феерическое представление.


Кормится ящер, увы, плохо. Палеозой великой русской прозы давно кончился. Мезозой Серебряного века - тоже. Наступил антропоцен, эра человека пишущего, но не умеющего. И в этой эре Книгозавру предлагают дичь, от которой отказывается даже желудок, способный переварить гранит.


Возьмём, к примеру, феномен, который сам ящер в сердцах окрестил "синдромом Зулейхи". Речь не только о конкретном романе, удостоенном "Большой книги" и разошедшемся тиражом, заставляющим завидовать Пелевина. Речь о симптоме. Когда текст, нашпигованный стилистическими ошибками ("синегрудые синицы" в зимнем лесу - это, простите, зоологический нонсенс), фактическими ляпами (Красная Армия занимает Париж в сорок пятом - это уже не нонсенс, а альтернативная история в чистом виде) и откровенной стилистической беспомощностью, объявляется главным литературным событием года, - тут и Книгозавр не нужен. Тут и обычный читатель, вооружённый хотя бы школьным курсом биологии, должен бы насторожиться.


Но не настораживается. И в этом, как справедливо заметил бы сам ящер, корень зла. Спрос рождает предложение. Планку вкуса и интеллекта поднимать незачем. Пусть себе на земле валяется - так её проще перешагнуть.


Глава вторая: Общество спектакля и литература как декорация

Книгозавр, будучи существом древним, тем не менее хорошо изучил труды Ги Дебора. "Общество спектакля" для него - не абстрактная философская категория, а суровая реальность кормовой базы.


В спектакулярном обществе медийный статус значит не в пример больше, чем действительная способность писать. Писатель, мелькающий в майорских погонах на федеральном канале, затмевает писателя, который пытается связать два слова без посторонней помощи. Имитация деятельности поощряется всеми способами. Книга - не текст, а повод для текста. Тиражируются не смыслы, а имена. Премии вручаются не за лучшее, а за "то самое" - то, о чём будут говорить, спорить, плеваться.


А Книгозавр в это время голодает.


- О задачах литературных премий, - роняет он, облизывая пересохшую пасть, - недвусмысленно высказалась Наталья Иванова: это способ дать денежку хорошему человеку. Я бы уточнил: своему человеку. Вспомните "Нацбест" 2013 года, когда лидер Большого жюри Максим Кантор с десятью баллами уступил аутсайдеру Фиглю-Миглю с пятью. Кому могло достаться детище Топорова? Топоровской же креатуре.


Это не заговор. Это системная отрицательная селекция. Это торжество "реально существующей иллюзии", где текста как такового для нас не существует - существует лишь наше собственное представление о нём, подогретое маркетологами.


Глава третья: О классиках с холодной кровью

Самое кощунственное, в чём признаётся Книгозавр (и за что его ненавидят даже те, кто с ним согласен во всём остальном) - это его равнодушие к идолам.


К Достоевскому. К Толстому.


- Тексты Толстого и Достоевского - это что угодно, - шипит ящер. - Социология, философия, этика, психиатрия. Но литература там и не ночевала. Толстой: "раненые неслись на носилках". Достоевский: "в его глазах было что-то лупоглазое". Высший пилотаж? Увольте.


Здесь важно понять Книгозавра правильно. Он не отрицает величия замыслов. Он отрицает исполнение. Он - формалист до мозга костей, до последнего чешуйчатого позвонка. Для него Лермонтов, Чехов, Бунин, Платонов, Добычин, Шаламов - вот где фраза работает, вот где слово лежит как надо. А Толстой с Достоевским - это глыбы, под которыми погребена сама идея литературного мастерства.


- Нам твердят: русская литература сильна не формой, но содержанием, - продолжает Книгозавр. - Так за досужие фантазии своих кумиров - за толстовскую христианскую анархию, за достоевских богоносцев - страна заплатила большой кровью. Любовь к этим двум персонажам в наших широтах равна стокгольмскому синдрому.


Сказано жёстко. Сказано несправедливо (если верить в святость пантеона). Но сказано человеком - точнее, ящером - для которого "как сказано" важнее "что именно". И в этом его правота, которую так трудно оспорить: плохо написанная гениальная мысль перестаёт быть литературой. Она становится публицистикой. Или проповедью.


Глава четвёртая: Почему он вымер (и остался ли кто-то вместо него)

Книгозавр промучился долго. Его последней повестью - тем самым камнем, на котором он сломался, - была "Десятая годовщина", обращение к пушкинской эпохе, к декабристам, к вечной цикличности русской истории.


Небольшая вещь в два с четвертью авторских листа отняла восемь месяцев остервенелой работы. Иногда по одной-две фразы в день. 1447 правок. И в итоге - одна рецензия, две-три реплики блогеров и неудачное выдвижение на премию.


- Чего ради я себя так наказал? - спросил себя Книгозавр. - И уже не в первый раз?


Ответа не последовало. Затея была признана нерентабельной, а следовательно, нецелесообразной. Спрос, как уже было сказано, рождает предложение. А если спроса на сделанную прозу нет - значит, и предложение не нужно.


Книгозавр переквалифицировался в управдомы.


Вместо заключения: Синодик

Однако, как утверждают очевидцы, по ночам ящера всё ещё можно застать на его кормовой территории. Он вглядывается в свежие лонг-листы, перечитывает рецензии Галины Юзефович ("тут уж поприще широко, знай работай да не трусь") и изредка делает исключения.


Последним таким исключением стала книга Дениса Горелова "Родина слоников" - формально история советского кино, но по сути культурно-исторический феномен, разобранный на совесть и написанный стилистом, каких поискать.


- Расскажи мне то, чего я не знаю, или сделай это так, как я не умею, - формулирует Книгозавр свой императив. И вздыхает.


Потому что вторая часть требования встречается в дикой природе так же редко, как трёхглавый ихтиозавр.


А первая - "расскажи то, чего я не знаю" - в эпоху, когда текст пишется по лекалам "бедных людей", "экзистенциальной тоски" и "проблем с ЖКХ", просто невозможна. Беллетризованная публицистика с матом вместо запятых - вот удел современной словесности. И Книгозавр, как существо честное, предпочитает умереть окончательно, чем жрать эту падаль.


Но не умирает. Потому что, как справедливо заметил один классик, надежда - мать дураков.


А Книгозавр, при всей своей древности, надеется. И ждёт. И по ночам скребёт когтями по корешкам книг в поисках того единственного, что можно будет проглотить, не подавившись.


- Других писателей нет, - повторяет он шаламовскую мысль. - Потому что нет других читателей.


И добавляет едва слышно, уже в темноту:


- Но я-то ещё есть. И зубы у меня острые.

Статья написана по мотивам бесед, которых не было, с существом, которого нет. Но это не делает её менее правдивой.