# Большая алия (сокращённая версия)

Влад Ривлин

"Большая Алия" - это книга о судьбах людей, оказавшихся между мирами: между прошлым и будущим, верой и сомнением, домом и пустыней, памятью и необходимостью жить дальше. Здесь нет громких деклараций и исторических лозунгов - только тихие внутренние диалоги, случайные встречи, неотправленные письма, запоздалые звонки и стук в дверь, который может оказаться эхом собственного сердца. Герои книги ищут смысл, цепляются за достоинство, защищаются и ранят друг друга. Их истории складываются в мозаику современного исхода - не героического, а человеческого. В этих рассказах репатриация - не триумф и не катастрофа, а духовный эксперимент. Человек вырывается из одной реальности, чтобы понять, что география меняется быстрее, чем внутренний ландшафт. И что главная пустыня - не вокруг, а внутри. Это книга о хрупкости надежды, о цене свободы, о памяти, которая не стареет, и о Боге, который молчит - но присутствует. Большая алия здесь - не историческое событие, а состояние души. Переход, который продолжается всю жизнь.

По Шолом Алейхему


По Шолом Алейхему - это значит, счастье привалило.

А привалило оно ко мне, тогда новому репатрианту, в виде двойной почасовой оплаты.

То есть за работу мне платили в два раза больше минимальной в то время зарплаты.

Не буду утомлять читателей пересчётом шекелей в доллары и обратно, скажу только, что на минимальную почасовую оплату тогда можно было купить пачку самых дорогих сигарет вроде Мальборо или Камала, как их здесь величают на афганский манер. Или газету местных интеллектуалов Хаарец.

Бутылочка колы стоила немного дешевле.

Столько же, сколько дорогие сигареты и газета для интеллектуалов, стоил и проезд от места моей работы до Тель-Авива.


Работа была почти как у каторжников из "Профессионала" с Бельмондо в главной роли.

На работу нас отвозили, потому что рано начинали, а обратно возвращаться надо было самим.

Колу я тогда не покупал, газет ещё не читал, но вот на общественный транспорт тратиться приходилось, поскольку своего автотранспорта не было, а расстояния были совсем не такие, как на карте мира.

По сравнению с постсоветскими зарплатами, наши деньги казались целым состоянием. Но..

съёмная квартира, счета - всё это тоже стало постсоветским. Да и жить на что-то надо было.

Тут я впервые заметил стеклянный потолок. В том смысле, что сколько ни работай, ты не становишься ни богаче, ни счастливей.

Но никто не роптал, потому что в ресторане за мытьё посуды платили меньше минимума, иногда даже намного, если "по-чёрному".


Да и вообще с работой было сложно.

Тратить нелишние деньги на общественный транспорт не хотелось.

К тому же, я был молод и вынослив, как верблюд. Поэтому путь из Герцлии Питуах до Тель-Авива проделывал пешком. Во всяком случае, в начале недели, когда сил было ещё много.


И всё бы ничего, но время было неспокойное - Первая Интифада была в разгаре.

Кто не знает, что такое Первая Интифада, поясню - это когда можно было запросто нарваться на камни или ножи местных арабов.


Мы оказались как раз посередине между работодателями-израильскими евреями и арабами с Западного Берега и из Газы, которые работали на стройках, на уборке, на заводах,в пекарнях и где только нет.


Арабы приезжали на работу в Израиль утром, а уезжали вечером.


Вернее, не на работу, а в поисках работы - мы, репатрианты, стремительно их вытесняли отовсюду.


Но они всё равно платили немалые деньги за дорогу до Тель-Авива и там ждали на дорожных развязках удачи в виде работы.


К развязкам подъезжали на своих машинах израильские подрядчики и к ним тут же бросалась толпа арабов в надежде заработать.


Счастливчики уезжали на работу, а бедолаги, которым не повезло, просидев весь день на дорожной развязке, ни с чем возвращались домой.


Счастливчиков тоже хватало и под вечер они собирались вдоль дорог, откуда автобусы с Западного Берега и из Газы везли их домой.


Вот по этим дорогам я и возвращался.


Рабочий день у нас заканчивался примерно в одно время, так что проходить приличное расстояние приходилось мимо таких же счастливчиков, как и я. Только они были арабами.


На всякий случай я путешествовал со своим рабочим инструментом, то есть, с лопатой и был похож, наверное, на тибетского монаха. Только вместо шеста у меня был мой рабочий инструмент.


На самом деле, лопата гораздо лучше шеста, для тех, кто в этом понимает.

Даже лучше штык-ножа.


Но, странное дело - лопата в дороге мне так и не понадобилась.Я много слышал и до Израиля, и в Израиле о кровожадных арабах, которые только для того и живут, чтобы евреев убивать.

В основном эти арабы были мужиками за сорок, которым нужно было семьи кормить.

Но, всякое бывало.


Удивительно было другое - они все как-то странно смотрели на меня. Нет, не с ненавистью, а как на идиота.


И я долго не мог понять причин их удивления и злорадства.


Но поскольку работал я тоже с арабами, разгадка пришла довольно скоро.


Мои коллеги-арабы тоже смотрели на меня не только недоброжелательно, но и с любопытством.

-Садись с нами, -позвали меня арабы во время перерыва. Они каждый раз приглашали меня разделить с ними трапезу, а я каждый раз отказывался.


Мы находились рядом, работали вместе, но между нами как-будто пролегал непреодолимый ров.

Они недобро смотрели на меня и, наконец, один из них не выдержал и спросил:

-Зачем ты приехал?

-Что, значит, "зачем?!"- возмутился я. - Есть закон о возвращении, вот по этому закону я здесь.


Спрашивавший помолчал - мой ответ его явно не удовлетворил.

-Тебе было так плохо в России?


-Какое тебе дело? - Его вопросы во время перерыва меня раздражали. Я не желал тратить своё время на ненужные расспросы. Тем более, меня с первого дня предупреждали: будь с ними всегда начеку.


Мы и сами часто задавали себе этот вопрос.

Особенно красноречиво он звучал в русско-ивритском фольклорном варианте: а нахну мы сюда приехали? (анахну - мы)


Но с арабами я этот вопрос обсуждать не намеревался. И так на душе тошно.


-Интересно, - не унимался араб, -Что ты здесь собирался найти? Тебе здесь лучше?

-А тебе?

-Я здесь живу,-гордо заявил араб

-Ну и я здесь живу.

Он усмехнулся.

Пожилой мужик, тоже из арабов, с усмешкой наблюдавший за нашей стычкой, не выдержал и спросил:

-Нет, ты скажи: тебе здесь лучше?

-Да, мне здесь лучше!-ответил я, желая прекратить разговор.

-Уж не знаю, что ты здесь хорошего нашёл,-презрительно бросил старик, встал, и повернувшись ко мне спиной, пошёл прочь.


-Если вам здесь так плохо, то почему вы сюда приезжаете?


Моя семья из Яффо,- с достоинством сказал один из рабочих. -А у него, - он указал на своего товарища, - из Хайфы.


"Я бы вернулся - было бы куда", подумал я, но им этого не сказал.


Нет, я всё понимаю, - не унимался настырный работяга, - привезли вас. Вы - евреи. А негров вы зачем привезли?


Я понял, о ком речь, но не собирался ни вступаться за эфиопских иудеев, ни отчитываться за израильское правительство. Они же все хорошие, а мы - плохие. Вот пусть сами со своими арабами и разбираются.

Каких ещё негров?! Я никого не привозил.


Говоривший усмехнулся.


Я не стал спрашивать их о том, чем мешаю им лично я. Это был бы риторический вопрос.


Наш работодатель Шломо, наблюдавший за этой сценой, потом сказал мне: держи их на расстоянии.


Это я уже давно понял к тому времени и без него и держал на расстоянии всех, в том числе и таких, как Шломо.

Хитрый был тип и чутьё у него было как у зверя: стоило кому-то из рабочих сделать передышку и он тут же вырастал будто из под земли, как суслик.


После того разговора я уже не удивлялся реакции арабов, когда возвращался домой.

Так я путешествовал до самых дождей. Потом работа закончилась и пришлось искать другую, уже не на таких шикарных условиях.


Всё обошлось без эксцессов на дорогах. Удивительно, правда?


Потом мне говорили, что арабы посадили Шломо на нож якобы из-за того, что он им не заплатил.


Мне и в этом отношении повезло: Шломо ни разу не обсчитал меня ни на копейку, а точнее - ни на одну агору.


Со мной работал парнишка, тоже из "русских". Как-то он меня спросил: всю ли зарплату я получил?

-Всю,-удивлённо ответил я. - А ты?


-А у меня постоянно не хватает то ста шекелей, то ста пятидесяти. А теперь-целых триста шекелей!

Целое состояние для нас в то время. Да и сейчас это не так мало.


-Ну так в чём дело?- спросил я, - возьми лопату и пойди поговори с ним.

-Зачем лопату?-удивился он.

-Ну, мы же с тобой не состоим в профсоюзе.

Я шутил, но парнишка воспринял всё всерьёз и перепугался.

Шломо, не знавший русского, тоже воспринял всё слишком близко к сердцу. Недоверчиво наблюдавший за нашей беседой, он внезапно исчез.

Пока парнишка думал, как быть, к Шломо приехали друзья. Не знаю, то было совпадение или он почуял недоброе...

Они сидели в его домике и беседовали.


-Сейчас не ходи, -сказал я товарищу, - уже поздно. А завтра - обязательно спроси!

Не знаю, спросил он или нет.

С того дня Шломо стал злобно смотреть на меня и вскоре мы расстались.


Он считал себя благодетелем, человеком добрым, справедливым, который сделал себя сам.

Последним он очень гордился.


Было в нём много детского: амбиции, обидчивость и даже скаредность в мелочах, тоже была какой-то детской.


В принципе, он был неплохим человеком, только его капитализм испортил. А может, местный климат повлиял. Он на всех тут влияет.


Я ведь ехал защищать страну, созданную на песке, от злобных арабов, которые только и ждут, чтобы разрушить созданный евреями оазис среди пустыни.


А теперь всё смешалось и непонятно, где я во всём этом. И там не свой, и здесь чужой...

Хаос в мире, хаос в душе.


Но мысль работает и это - главное.


Дорогу осилит идущий. В дороге особенно хорошо думается...

Так рассуждал я возвращаясь с работы...


Эхо

Он говорил горячо, почти отчаянно, словно пытался удержать жизнь на другом конце провода.

Говорил без пауз - боялся, что стоит замолчать, и нить, тонкая и незримая, оборвётся.

Он боролся за неё, как врач в реанимации, проводящий медицинские обряды над телом, в котором ещё теплится дыхание. Говорил и говорил, убеждая: всё можно исправить, изменить, решить.

Как тогда. Давно. Когда они уже знали, что будущего у них нет, но берегли последние часы любви, не в силах убить её сразу.

Тогда ему не хватило мужества. И это воспринималось им почти как преступление: будто он усыплял Веру ласковыми словами, чтобы потом уйти.

И вот спустя годы он снова убеждал её в невозможном. Только теперь - верил сам.

А тогда он должен был. Так требовали долг, убеждения, совесть.

Перед этим всё остальное становилось вторичным: прежняя жизнь, она, их любовь.

Самолёт, как нож, разрезал их жизнь надвое. Позади остались дом и юность.

Впереди - жизнь "правильная", такая, какой она должна быть.

От той жизни остались лишь альбом, письма и старая записная книжка с жёлтыми листами.

Он не любил к ним возвращаться: раны затянулись, но не зажили.

Записную книжку он хранил в "архиве" - среди квитанций, договоров, документов, к которым принято относиться с уважением, даже если они давно утратили смысл.

Большинство номеров в ней превратились в набор цифр. Люди - в прошлое.

И только одна запись была сделана её рукой. Аккуратные, круглые буквы. Без нажима. Спокойные.

Он вспомнил, как увидел её впервые - сразу после "беседы" в институте.

Он уже сделал свой первый выбор. И тут появилась она.

Он стоял в коридоре, не в силах отвести взгляд. Не мог ни думать, ни дышать.

Она улыбнулась - смущённо, чуть приоткрыв рот.

Потом была скамейка в университетской роще. Поцелуи. А через несколько дней началась для них жизнь, в которой они уже не мыслили себя порознь.

Реальность напомнила о себе быстро. Ему говорили: "найди девушку из своих". Ей - что рано или поздно придётся выбирать.

Оба дома оказались для них закрыты.И всё же они решили быть вместе.

И именно тогда пришло разрешение на выезд.

Вещи были упакованы. Квартира сдана. Последнее свидание. Последние слова.

Его отъезд стал приговором - не обсуждаемым, не отменяемым.

Её слёзы - ещё одной жертвой на алтарь свободы.

Самолёт на Святую Землю был почти пуст. Он не сомневался. Ему нужен был Иерусалим.

У Стены Плача он писал и рвал записки. Так и не оставил ни одной. Жизнь вынесла окончательный приговор, а он отказался от последнего слова.

Потом были война, госпиталь, смерть отца, чужие страны, разводы, дети за океаном.

С годами тело стало тяжёлым. А память - нет.

Он поселился у моря. Каждый день выходил к воде, шлёпал босыми ногами по кромке. В воду глубоко не заходил.. Не мог.

Самым ярким оставалось то, что осталось по ту сторону взлётной полосы.

В преддверии нового года он встретил Зоара - каббалиста.

Старик говорил о жизни так, будто бывал за её пределами.

Под его словами Альберт снова достал записную книжку.

Если цифры - не случайны, значит, можно вернуть смысл и номеру.

- Нужно? - спросил старик.

- Нужно, - ответил он, как когда-то в юности.

- Просто набери номер, - сказал Зоар.

Дома Альберт долго слушал гудки. Ему казалось, что он слышит её дыхание, ощущает тепло кожи.

И он говорил - всё, что не сказал тогда и не мог сказать все эти годы. Знал: теперь их разлучит только смерть.

Ему показалось, что она откликнулась. Он заговорил ещё горячее и она ответила. Альберт воспрянул: - Что? Что ты сказала?! - Слов он разобрать не мог.

И вдруг понял, что слышит только себя.

- Где ты?! - закричал он.

- Т...ы... - отозвалось эхо.

Он услышал лишь собственный голос.

Как же так? - он растерянно посмотрел на Зоара

- А что ты хотел услышать? - спросил Зоар.

У Альберта не было ответа.


Письмо

Он ушёл так же тихо, как и жил.

Посреди рабочего дня ему вдруг стало плохо. Он никого не стал тревожить, только попросил хозяина отпустить его домой. Хозяин кивнул.

Дома Алексей лёг на диван и больше уже не встал.

Он был человеком скромным. В прежней жизни - инженер, научная работа, ответственность, должность. Здесь об этом почти никто не знал. Он и сам никогда не напоминал. Говорил мало, слушал больше. Голос не повышал ни дома, ни на работе.

Работу он искал недолго и без особой надежды. Инженеров в Израиле хватало. Он пошёл на стройку - сварщиком. Работал много, молча. По двенадцать часов, под солнцем. Получал мало. Не жаловался.

Он вообще ни на что не жаловался - ни на здоровье, ни на жизнь. В разговорах других он не участвовал, будто постепенно отходил в сторону, становился всё тише.

Когда он умер, многие говорили одно и то же: странно. Он ведь никогда ни на что не жаловался.

Да, это было странно.

По обычаю его похоронили в тот же день.

Жена словно застряла между двумя состояниями. Она слышала слова, видела людей, но не понимала, что происходит. Совсем недавно они въехали в новую квартиру. Центр города, светлые комнаты. Казалось, наконец можно выдохнуть.

Они продолжали работать - долги, дети, жизнь. Он на стройке, она в доме престарелых. Возвращались затемно, часто не заставая друг друга. Разговоры сводились к счетам и делам. На остальное не оставалось времени.

Он умер, когда её не было дома. Его нашла старшая дочь. Потом были соседи, врачи, слова. Она слушала рассказы о том дне и каждый раз ждала, что в конце что-то изменится. Но конец всегда был один.

Со временем она поняла, что не успела ему сказать слишком многое. И ещё больше - не успела спросить.

После его смерти она стала спать в салоне. В их комнату заходила редко, но если заходила, долго стояла, всматриваясь в темноту. Прислушивалась. Ей казалось, что если сосредоточиться, можно уловить звук шагов, движение воздуха - хоть что-нибудь, что подтвердит: он здесь.

Иногда она стояла так часами.

Он часто приходил к ней во сне. Стоял у кровати и улыбался.

- Значит, ты жив? - спрашивала она.

Он ничего не отвечал.

- Ты здесь, такой же, как я. В чём же разница?

Он смотрел на неё с сожалением и уходил.

Тогда она поняла: с ним больше нельзя поговорить. Даже позвонить.

Она решила написать ему письмо.

Писала долго. О всём, что передумала за это время. Писалось легко, как будто что-то отпускало. Только когда письмо было закончено, она задумалась: как его передать.

Мысли о почте, о телевидении, о чиновниках показались ей нелепыми. Она бродила по городу, сама не зная зачем.

Под вечер она вышла к почте и увидела за стеклом старика в чёрной кипе. Он был одет во всё белое, сидел один и смотрел прямо перед собой. Казалось, он ждал.

Она вошла. Старик поднял глаза.

- Мне нужно передать письмо мужу, - сказала она. - Он очень далеко.

Она не знала, на каком языке говорит, но была уверена, что он понимает.

- Оставь письмо, - сказал старик тихо.

- Я позабочусь о том, чтобы оно дошло.

Она отдала ему письмо и впервые за всё это время почувствовала облегчение.


Стук в дверь посреди ночи

Однажды, среди ночи, кто-то вдруг настойчиво постучал в мою дверь.

- Наверное, соседка-старуха. Ей стало плохо или просто нужна помощь.

Я подошёл к двери и на всякий случай глянул в глазок. Никого. Тогда я открыл дверь и огляделся.

Дверь старухи была наглухо закрыта, полоски света не видно. Значит, это не она. Тогда кто?

Может быть, кто-то заблудился или ошибся дверью? Но дом как вымер, да и с улицы не доносилось ни шагов, ни голосов.

Показалось? Но я ведь так явственно слышал этот стук. Кому я мог понадобиться в такую рань?

В каменных коробках, где мы коротаем жизнь, одиночество со временем начинает разговаривать с тобой первым.

Нет-нет, это был не сон. Слишком явственным был стук в мою дверь.

Много лет я собираюсь заняться уходом за родными могилами. Я обещал это им. Но вечная суета мешает выполнить данное обещание. Вспоминаю об обещанном и не сделанном именно в эти часы - не то утра, не то глубокой ночи.

Неужели им надоело ждать, и они решили меня потревожить? Да нет - что им вечность?

- Это просто страхи, - говорит мой лечащий врач. - Увеличьте дозу препарата.

- Вы уверены?

- Да.

- И тогда никто уже не постучится в мою дверь?

- Давайте попробуем.

Я последовал его совету и легко заснул.

Но вскоре проснулся от собственного сна - и снова услышал стук. Уже не такой громкий и настойчивый, но всё же совершенно явственный.

Я поднялся, подошёл к двери, посмотрел в глазок. Никого.

Может быть, это путник в поисках крова надеялся на меня, но, не дождавшись, ушёл, разуверившись в людях?

А может, это мечты и миражи прежней жизни пришли ко мне в гости? Или сам Господь Бог вдруг решил поговорить со мной о чём-то важном, задать принципиальный вопрос?

Или... неужели это ты решила ко мне вернуться? Но где же ты?

Ответом на все мои вопросы была тишина.

В этой тишине ночной стук в дверь кажется совершенно невозможным.

Но я ведь слышал его. Явственно.

Может быть, это моё сердце?

Конечно же, оно.

Кому я ещё мог понадобиться в такое время?


Человек без лёгких

- Если бы вы видели мой дом, вы бы таких вопросов не задавали.

Это мой дом, не банковский - ипотеку я давно выплатил.

А что работа тяжёлая - так она везде тяжёлая. Может, где-то и есть лёгкая, но нам выбирать не приходилось. Мы же кроме чемоданов ничего с собой не привезли. А у нас двое детей, надо было как-то устраиваться.

Зато теперь всё нормально.

Дети у меня прекрасно устроены.

И на работе условия хорошие. Я на этом заводе уже двадцать лет. Привык.

Вредное производство? А где оно полезное?

Зато всё есть: подвозка, обеды, оплата сверхурочных. Каждый год мы с женой от завода по нескольку раз ездим в Эйлат.

Да.

Поначалу было тяжело, но за столько лет привыкаешь...

Молодая женщина, помощник рентгенолога, молча слушала. Она уже жалела, что не сдержалась и сказала лишнее. Но к такому привыкнуть невозможно - так ей тогда казалось.

У этого ещё не старого человека не было лёгких.

Их съела химия на том самом заводе, где он проработал двадцать лет.

Он был не первым её пациентом с таким диагнозом - и, к сожалению, не последним. Таких она видела каждый день. Но привыкнуть к этому у неё не получалось. Одного взгляда на снимки было достаточно, чтобы понять: жить ему осталось не больше полугода.

Разумеется, она ничего ему не сказала. Только слушала - про работу, про дом, про планы. Про бомбоубежище на участке, которое можно будет сдавать студентам.

- Постараюсь всё успеть, пока я на больничном, - охотно делился он. - А то вечно времени не хватает. Зато теперь закончу строительство и лимоны посажу. Ах, если бы вы видели, какие у меня гранаты растут!

Мы участок купили за сто тысяч, а сейчас за него дают пятьсот. Но я не продам. Нет. Меньше чем за миллион - не продам. Да дело даже не в деньгах. Я и за десять лимонов не продам свой дом... Столько в него вложено. Да и вообще - привыкли мы тут. Пока работаем, будем жить здесь. А потом, когда выйдем на пенсию...

Он говорил о ближайших годах и десятилетиях, о поездке в Карпаты осенью, о покупке недвижимости на прежней родине. Казалось, этот человек собирается жить вечно.

"Как он воспримет свой диагноз?" - вдруг подумала Галина.

Он не успеет построить бомбоубежище. Не посадит лимоны. В Карпаты он не поедет.

Но, глядя на него, ей хотелось забыть о снимках и верить - так же, как верил он, - что впереди ещё будет что-то хорошее.

Наконец он ушёл.

Словно приходил только затем, чтобы поделиться своими планами.

Галина так и не сказала больше ни слова. Молча проводила его.

А что скажешь такому человеку?

Бросай работу, которая тебя убивает?

Береги себя?

Лечись?

Будь здоров?

От этих мыслей её отвлёк следующий пациент.

Подобные картины она видела часто и со временем научилась не задавать лишних вопросов - и даже держаться с пациентами чуть отстранённо.

.

Короткая дружба

- Хочешь финики? - крикнул Шай, перегнувшись через балкон второго этажа.

Охранников было человек семь или восемь. Они охраняли дом влиятельного политика - огромный, похожий на замок. Кто-то дежурил внутри, кто-то в саду, кто-то по периметру забора.

Илья стоял у входа. Шай, как обычно, - наверху, на балконе.

Раньше они не разговаривали. Илья вообще старался держаться ото всех подальше.

Поначалу он был здесь единственным "русским". Время было такое: стереотипы уже существовали, но собственного опыта с русскими у местных ещё не хватало, и каждый спешил его приобрести. Поэтому они часто крутились именно там, где дежурил Илья.

Грубые шутки, солдафонские анекдоты, разговоры о женщинах - вернее, о русских проститутках - составляли почти весь их словарный запас.

Илья умел давать отпор.

Когда его принимали на работу, ответственный за безопасность - фельдфебель с погонами подполковника, сунул ему газету на иврите и предложил прочитать вслух.

Илья газету не взял. Он бросил её обратно через стол, с той же небрежностью.

- Газет я не читаю, - сказал он. - Если нужен - могу начать сегодня. Если нет, я пошёл.

Его взяли. Как и остальных "русских".

Илья тогда подумал про фельдфебеля: а куда ты денешься?

Кто ещё будет работать здесь за такие деньги кроме "русских", арабов или тех, кому деваться некуда?

С остальными местными он вёл себя примерно так же: либо молчал, либо отвечал резко, почти оскорбительно. И всегда - сверху.

- Правда, что среди русских много шпионов? - спрашивали его

- А что у вас тут шпионить? - отвечал Илья

- Но у нас же ноу-хау...

- Ваш главный секрет в том, что у вас ничего нет. И мозгов - в первую очередь.

На вопрос о проститутках он бил ещё больнее:

- А кто ещё с вами пойдёт? Кому вы нужны?

Иногда добавлял - уже без всякого повода:

- После того как русские приехали, вы на своих жён и смотреть перестали, да?

До серьёзных стычек не доходило. Во-первых, Илья был как дикообраз: почувствовав угрозу, метал иглами во все стороны. Во-вторых, для местных это было развлечением. Они не принимали его слова близко к сердцу.

Илья демонстративно ни с кем не здоровался и ни с кем не прощался.

Эти люди - одни ещё молодые, другие уже немолодые, никогда в жизни не делали никакой другой работы. Сидеть в будке, стоять у входа, смотреть в одну точку. В этом была их жизнь.

На самые тяжёлые смены - ночные, без социальных условий, ставили либо "русских", либо самых забитых из своих.

С такими Илья и работал.

Эти люди были злы на жизнь, но утешались тем, что есть ещё более несчастные: арабы из Газы, часами стоящие на КПП в ожидании, что их пустят на работу, или такие вот "русские", как он.

Им было скучно, и они развлекались, унижая слабых.

С Ильёй им не повезло.

А Шай был другим.

Он тоже был местным, но не отсюда. Его семья приехала из Марокко, когда отец был подростком. Тот вырос в Пардес-Каце, районе, где в шестидесятые выживали только стаей. После армии отец вырвался - сдал экзамены, поступил в колледж, обнаружил редкий дар продавать. Разбогател. Женился удачно.

Шай вырос уже в другом мире. В большом доме, в одном из самых дорогих мест страны.

Шая любили везде. Он был одарён: знал языки, учился в университете, писал стихи, сочинял музыку. Он мог не работать, но работал. Из принципа.

С людьми Шай разговаривал спокойно и уважительно - независимо от того, кем они были.

Какое-то время Шай и Илья просто наблюдали друг за другом.

Шай - сверху, с балкона.

Илья - снизу, у двери.

На балконе можно было учиться. Шай приносил учебники, тетради, иногда гитару.

Однажды Шай снова крикнул Илье:

- Так что, финики будешь?

- Я не ем финики, - ответил Илья и подумал: что тебе от меня надо?

- Они полезные. Если немного.

- Знаю. Слишком сладкие.

- Есть сушёные яблоки. И инжир.

- Целая лавка у тебя, - усмехнулся Илья.

Шай засмеялся и стал говорить - о пользе сухофруктов, о растениях, о том, как еда влияет на человека. Говорил увлечённо, без желания понравиться.

- Ты альтернативной медициной интересуешься? - спросил Илья.

- Не только. Я учу китайские языки. Хочу уехать в Китай. Потом - в Индию.

- Зачем?

Шай задумался.

- Там всё есть, - сказал он наконец. - А здесь и в Америке - слишком всё есть. Человек живёт так, будто он вечен. Пока не сталкивается со смертью. Тогда выясняется, что ответить нечего.

Он рассказал об аварии. О том, как после неё начал искать смысл жизни.

Так начались их разговоры. О духовности, о культуре, о жизни. Иногда - о девушках.

Шай часто влюблялся, пел своим возлюбленным на берегу моря свои песни под гитару.

Илья был один - из-за депрессии, из-за разрыва, из-за постоянной нужды.

Шай поддерживал его, говорил о настоящей любви, о том, что всё остальное - не всерьёз и не стоит из-за этого переживать.

- Религия, национализм - это всё наносное, - говорил он. - Ты русский, я араб. А записаны мы евреями.

Илья удивлялся его свободе.

Однажды Шай пригласил его к себе - послушать песни, познакомиться с друзьями.

Илья согласился. Он даже почувствовал что-то вроде благодарности.

А потом Шай позвонил.

Говорил тише обычного.

- Знаешь... многие мои друзья работают с русскими... Говорят, среди них много воров... преступников...

Он говорил сбивчиво, будто повторял чужие слова.

Илья сразу всё понял.

На мгновение он замолчал. Ему хотелось сказать: "Ладно, приду, неважно". Уже почти сказал. Но не сказал.

- Не волнуйся, - произнёс он спокойно. - Я не приду. Никого не обворую. Будь здоров.

Они больше не разговаривали.

Потом Шай куда-то уехал - то ли в Китай, то ли просто сменил работу.

Илья его не искал.

Иногда люди расходятся не потому, что что-то случилось, а потому что кто-то не сделал шаг.

И шаг этот потом долго слышится - где-то внутри, как тихий звук не дошедшего эха.


Бродячий агент

Чёрт меня угораздил ответить ему на приветствие. Обычно я прохожу мимо этих несчастных - рядовых рыночной войны, отчаянно пытающихся заработать копейку, зазывая прохожих. Но стоило мне ответить - и бродячий агент вцепился в меня мёртвой хваткой.

- Откуда мне знакомо ваше лицо?

- Понятия не имею. Извините, я спешу, опаздываю на работу.

- Понимаю. Я тоже тороплюсь. Но нам по дороге. Отсюда ведь одна дорога. Так устроен наш город - и вообще этот мир. Один путь для всех. Никто не пройдёт его за нас. И никого не интересует, можешь ты идти или нет: здоровый ты или больной. Раз пришёл в этот мир - иди, пока можешь. Выбора нет.

Он говорил уверенно, без пауз, словно давно репетировал этот текст.

- Да, дорога у всех одна, - продолжал он, - а вот мечта у каждого своя. Каждый идёт к своей цели. А что там в конце - исполнение или разочарование - это уж как повезёт. Хотя... только ли в везении дело?

Я молчал. Подыгрывать ему не собирался.

Он и не ждал ответа.

- Вот у вас есть мечта? А если есть - можете ли вы её осуществить? У меня глаз намётанный, я психолог. Я сразу людей вижу. Вы сейчас думаете: "Чего он ко мне пристал? Не для меня всё это. Я уже не молод". Поверьте, я и сам так думал...

Он говорил быстро, не давая вставить ни слова. Меня это раздражало, и я перебил:

- Послушайте, я сейчас не расположен к философии. И вы задаёте слишком много вопросов.

- Извините, - он прижал руку к груди. - Но я ведь не просто так с вами заговорил. У меня чутьё на людей. Есть в вас что-то... Вы, наверное, врач? Учитель? Учёный?

- Нет. Я давно не связан ни с наукой, ни с образованием. Врачом никогда не был. Я пролетарий. Работник физического труда.

- Понимаю. Я и сам лет двадцать где только ни работал: и на стройке, и на заводе. Но годы берут своё. Здоровье уже не то. Да и кто возьмёт меня в мои годы? Хотя всё, что ни делается, - к лучшему. Раньше я не задумывался, чего хочу от жизни. Просто не было времени. А потом - когда не осталось ни сил, ни здоровья - я впервые спросил себя: кто я? зачем? есть ли у меня мечта?

- Ну и как, нашли? - спросил я.

- Нашёл.

Он ждал следующего вопроса, но я молчал.

Тогда он продолжил сам, бодро, словно заполняя паузу бетоном:

- Я не просто нашёл мечту - я её осуществил.

- Вот как, - усмехнулся я.

- Да.

- То есть все свои проблемы вы решили и теперь помогаете другим?

- А как иначе? Как можно сделать свободными других, если сам ты раб?

- Значит, вы освобождаете людей от рабства?

- Именно! - оживился он. - Вот вы, например. Вы работаете на хозяина, отдаёте ему силы, время, жизнь. Ради чего? Ради денег? Но помогут ли они вам осуществить мечту? Работая на кого-то, вы никогда не получите того, о чём мечтаете.

Он сделал паузу и, явно рассчитывая на эффект, спросил:

- А она у вас вообще есть - мечта?

Я понял, что это лучший момент, чтобы закончить разговор.

- Есть. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Он посмотрел на меня с недоумением.

- Разве это мечта?

- У каждого свои представления о мечте.

- Покой бывает только на кладбище.

- Покой - это и есть свобода, о которой вы так печётесь.

- Покой... - он задумался. - А как же мечта?

- У меня всё есть. Мне ничего не нужно. А чужие мечты - тем более.

- Человек без мечты хуже нищего, - изрёк он и тут же добавил: - Так говорят философы.

- Какие философы? - спросил я.

Ответить ему было нечем.

Судя по виду, он бывший борец: широкие плечи, мощная шея, цепкий взгляд. Движения резкие, точные - бросок, захват, мёртвая хватка. Главное - быстро подмять противника. Нахрапистый, как спортсмен. О философии он, скорее всего, не имел ни малейшего представления - да она ему и не была нужна.

На работу и с работы я хожу пешком. И для здоровья полезно, и для кармана, и просто хочется побыть одному. Откуда он только взялся на мою голову? Я был раздражён и вымещал раздражение на нём.

- Я раб, а вы хотите мне помочь? Скажите лучше, что вы продаёте.

- Я ничего не продаю. Я помогаю людям стать свободными.

- И как же?

- Я ждал этого вопроса! - обрадовался он. - Единственный путь к свободе - собственный бизнес. Я заговорил с вами потому, что сразу увидел: вы человек с головой. А для бизнеса это главное.

- Для бизнеса нужны деньги. Большие деньги, - отрезал я. - А если их нет, их нужно украсть или обмануть кого-то. Обычно - и то и другое.

- У вас странные представления о бизнесе, - обиженно сказал он.

- Лучше скажите прямо, что вы мне продаёте.

- Я ничего не продаю, - с достоинством ответил он. - Я помогаю открыть бизнес.

- Какой? Гербалайф? Тибетскую диковинку? Говорите прямо.

Он вдруг смолк и сказал уже без напора:

- Когда умерла жена, я тоже хотел умереть. От тоски, одиночества, бессилия. А гербалайф вернул меня к жизни. За день я встречаю самых разных людей. Кто-то отмахивается, кто-то смеётся. Да и я не со всеми готов говорить. Есть такие, кто не захочет услышать. Может, и выслушают - но не услышат. И не поймут.

А вам я благодарен. Вы терпеливо меня слушали, хоть и не согласны. И... не судите строго. Есть люди, которые нашли в этом деле если не мечту, то хотя бы надежду. Как я.

После этого я не стал спрашивать, сколько из тех, кому он "указал путь", разбогатели и стали свободными. Не стал спрашивать и о том, на что рассчитывает он сам, надеясь найти простаков или перехитрить умников вроде меня - умных в одном и ничего не смыслящих, по его представлениям, в жизни.

Скорее всего, в конце концов он останется с тем же, с чем и был, - ни с чем.

Но я ничего этого ему не сказал.

- Извините, я не хотел вас обидеть, - сказал я.

- Ну что вы. Я рад был пообщаться.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Он пошёл обратно в город, расправляя широкие плечи.

А я действительно уже опаздывал на работу.


Рахелька


- Не нужно полиции, пожалуйста! - умоляла Рахелька. - Я на втором месяце беременности...


В её глазах была такая мольба, что даже самый жестокосердный охранник верил ей.


"Если бы её жизнь сложилась иначе, она могла бы стать великой актрисой, а не уличной проституткой, - подумал бывший режиссёр и когда-то актёр театра, ныне сторож на этой же стоянке. - С такой внешностью... Когда-то она, наверное, была похожа на Марлен Дитрих".


Он сразу отметил, как естественно она прижимает руки к груди и каким неподдельным отчаянием пронизан её голос. И голос какой - прокуренный, с наркоманскими нотками, но живой, выразительный. Талант не убьёшь. Она могла бы стать израильской Эдит Пиаф, не меньше.


Но главное - глаза. Так играть глазами может только настоящая, прирождённая актриса.


Ей поверил бы кто угодно, даже полицейский, даже сейчас - когда охранник застал её вместе с любовником-сутенёром и уже готовым к употреблению шприцем.


"Почему всё в жизни так? - в который раз возвращался режиссёр к вопросу, не дававшему ему покоя. - Чем руководствуется Бог, или судьба, или тот, кто раздаёт людям жребии? Почему эта ещё молодая женщина стала наркоманкой и проституткой? И почему я сам - здесь, а не в театре?"


Впрочем, чем не театр всё то, что ежедневно разворачивается у него на глазах? Только вот, назначая роли, Бог никого не спрашивает. Да и кто согласился бы на такую роль - как у него самого или, тем более, у Рахельки?


Режиссёром быть непросто - так думал бывший режиссёр.


В существовании Бога он никогда не сомневался. Как и в том, что Бог - одновременно автор пьесы и её постановщик. Доказательства были повсюду: в этой сцене, в тысячах больших и малых драм, разыгрываемых каждую секунду. Хаос такого не создаст.


Рахелька разыгрывала одни и те же сцены по нескольку раз в день. Как и всем наркоманам, сидящим на тяжёлых наркотиках, ей и её сутенёру постоянно была нужна вода. Не имея дома, они пользовались кранами на стоянке, забывая в наркотическом забытьи закрывать их.


Это бесило сторожей, которых потом отчитывал завхоз - царь и бог для охранников и уборщиков.


Угрозы вызвать полицию действовали максимум сутки. Потом парочка возвращалась, и история повторялась. Полиции было не до них, а может, сутенёр платил кому следует за "крышу".


Деньги на наркотики добывала Рахелька - "работая" тут же, на стоянке, или на съёмных квартирах, где ютились по десять-двадцать гастарбайтеров. Она работала на износ - днём и ночью. Наркотики стоят дороже жизни.


Пока Рахелька принимала клиентов, её любовник-сутенёр неподвижно сидел неподалёку, словно статуя, не скрывая огромного ножа на поясе. Он мог сидеть так часами - с угрюмым лицом, похожим на маску.


Так проходили их дни.


А вот утро Рахелька начинала с мезузы.


Ровно в шесть, как по звонку, она выходила из своего закутка на стоянке и подходила ко входу в башню из стекла и бетона в самом центре города - туда, где располагались офисы самых дорогих адвокатских и финансовых компаний. Покрыв голову косынкой, она целовала мезузу и, приложив к ней пальцы, минуту-другую шептала молитву с закрытыми глазами.


Здесь она не играла. Здесь она жила - в своей импровизированной синагоге, заменявшей ей и Храм, и дом, и всё человеческое сразу.


Охранники внутри здания давно привыкли к её утреннему появлению. Кто-то из новеньких однажды прикрикнул на неё, но замер, услышав:

- Мне можно помолиться?


С тех пор ей не мешали.


Только Мишка - огромный, вечно подвыпивший жлоб - время от времени издевался над ней.


- Зачем ты молишься своему богу? Какая тебе от него польза? Просить бесполезно - он тебя не слышит. Благодарить не за что. Если всё от Бога - значит, это он тебя растоптал. Ты его ненавидеть должна, а ты мезузу целуешь.


Он говорил, а Рахель молчала и смотрела на него своими широко раскрытыми глазами цвета моря.


Это молчание бесило Мишку.

- Объясни мне, что тебе даёт твоя мезуза! Ты и сама не знаешь! Потому что ты не просто шлюха - ты самая жалкая из всех!


Он кричал, а она всё так же молчала и смотрела на него.


Глаза - это было всё, что от неё осталось. Скорее всего, она была смертельно больна: кожа да кости, измождённое лицо. Но глаза - те самые, данные ей при рождении, - не смогли уничтожить ни порок, ни нищета, ни побои, ни болезнь.


Глаза - и привычка по утрам молиться у мезузы.


Мишка, обладавший неисчерпаемым запасом брани, искал слова, чтобы ударить её ещё больнее, но не находил. Ему хотелось раздавить её окончательно - и это ему не удавалось. От этого он был на грани бешенства.


Однажды он замахнулся:

- Вот сейчас выбью тебе последние зубы - и чем тебе поможет твой бог?!


Рахель не отвела взгляда, лишь приготовилась к удару, как собака, привыкшая к побоям.


- Эй, ты! - вдруг окликнул Мишку смуглый охранник, выходя из будки.


- Откуда ты знаешь, что Бога нет? - спросил он, подойдя вплотную.


- Да что тут знать? - отмахнулся Мишка.


- Но ты откуда это знаешь?


- Я больше тебя видел в жизни.


- Ты думаешь, что лучше её? - спокойно спросил охранник. - А ты хуже. Потому что у неё, несмотря ни на что, Бог есть. А у тебя - нет. Поэтому ты и думаешь, что Его нет. Это в тебе Его нет.


Мишка попытался рвануться, но охранник коротко ударил его под дых и вытолкнул к выходу.

- Иди отсюда. И чтобы я тебя здесь больше не видел.


Мишка оценил ситуацию и ретировался.


Охранник прошёл мимо Рахели, не сказав ни слова. Но в её глазах на мгновение вспыхнул свет. Впервые за много лет за неё заступился кто-то другой.


Так закончился тот спор о Боге.


Через несколько дней полиция провела облаву на торговцев наркотиками. Потом началось строительство. На месте трущоб выросли торговые центры. Богатство снова вытеснило нищету подальше с глаз.


С исчезновением старого мира исчезли и Рахелька с сутенёром, и Мишка. Сменились охранные фирмы, владельцы офисов, арендаторы.


В остальном всё осталось по-прежнему.


И всё та же мезуза - на входе.


Молитва (редакция под перевод)

На исходе субботы старики стояли у входа в синагогу, надеясь собрать десять человек для молитвы. Именно десять. Молящихся может быть больше, но никак не меньше. Потому что молитву десяти Бог всегда услышит, и город будет надёжно защищён от всевозможных напастей. Так написано в священных книгах.

Мимо стариков шёл случайный прохожий.

- Ты хочешь помолиться? - спросил его один из стариков с голубыми глазами.

- Нет, - коротко ответил прохожий.

- Позволь узнать почему? - мягко поинтересовался голубоглазый старик.

- Мне это не нужно, - ответил прохожий.

- Ты уверен? - снова спросил старик.

- Абсолютно, - ответил прохожий. - Чтобы говорить с Богом, мне не нужна ни синагога, ни чужие молитвы. У меня свой путь.

Он не остановился и продолжил идти.

- Удачи тебе, - с грустью пожелал ему вслед старик.

Прохожий прошёл мимо мечети и церкви, ни на секунду не задержавшись и уверенно двигаясь к своей цели. Старики посмотрели ему вслед, но вскоре он исчез из виду.

Чем сильнее темнело, тем больше людей появлялось на улице. После выходного дня открывались магазины и кафе, и город стремительно погружался в привычную жизнь.

- А ты хочешь помолиться? - обратился голубоглазый старик к другому прохожему.

- Извините, я спешу, - ответил тот на ходу.

- Куда же ты так спешишь? - спросил старик.

- Впереди целая неделя, а до этого мне ещё многое нужно успеть, - бросил прохожий, не останавливаясь.

- А ты? - обратился старик к молодому парню, проходившему мимо синагоги.

- Зачем? - пожал плечами тот.

Старик не стал ничего объяснять.

В вечерних сумерках черты случайных прохожих становились всё менее различимы. В это время к старикам подошли двое любопытных и с интересом стали рассматривать здание синагоги.

- Что это? - спросили они.

- Дом молитвы, - ответил старик. - Хотите войти?

- Пожалуй, - ответили любопытные.

Их стало девять. Для молитвы не хватало всего одного человека.

Когда до начала молитвы оставались считаные минуты, к дверям синагоги подошёл совсем дряхлый старик. Он был сгорблен и тяжело опирался на палку. Непонятно было, откуда он взялся.

- Я успел? - с надеждой спросил он.

- Успел, - ответил голубоглазый.

Все были в сборе. Старики вошли в синагогу и начали молиться. До случайных прохожих им уже не было никакого дела.


Короткая история любви

Гостиница на краю пустыни ходит ходуном, не то от ветра, несущегося из Сахары, не то от стонов влюблённых. Неужели любовь может причинять такие же страдания, как и боль?!..

Стены здесь не умеют хранить тайны, и ветер Пустыни беззаботно гонит их, как прошлогоднюю листву, к подножью скал.

- Что ты всё ищешь среди этих скал, историк? - смеётся ветер. - Что скажут тебе мертвецы?! Послушай лучше мою историю. Я украл её сегодня в гостинице, стоящей на краю Пустыни у самого моря.


И, захлёбываясь, он пересказывает мне короткую историю большой любви:


- Куда ты?


- Я хотела одеться, пока ты спишь.


- Ты хочешь уйти?


- Нет


- А что тогда?


- Я не хочу, чтобы ты видел меня при свете утра.


- Почему?


- Потому что утром ты увидишь меня совсем другой.


- И что тогда?


- Ты больше не захочешь меня видеть.


- Почему ты так решила?


- Я знаю.


- Послушай... Утро - это всего лишь подсветка, так же, как и ночь. Не смейся, это правда. Я забыл свой дом. Я так давно ушёл из своего дома и с каждым годом отдалялся от него всё больше и больше, и уже не думал, что когда-нибудь у меня снова будет дом. И вот я встретил тебя. Когда я прижался лицом к твоим коленям, ко мне снова вернулось ощущение дома... И только сейчас я почувствовал, насколько устал. Ты мне не веришь? Не веришь, что я вернулся? Но я больше не хочу никуда уходить! Мне казалось, что я уже никогда не найду дорогу к своему дому. Жизнь как степь: необъятна, однообразна, пустынна... И вдруг ты... В жизни часто так бывает: люди выходят из своего дома в поисках смысла жизни, удовольствий, приключений, теряются на просторах этой жизни, гибнут, остаются ни с чем... А смысл, подлинное счастье - это и есть родной дом, и нужно только вернуться.


- Вернуться никогда не поздно?


- Да, я это сегодня понял, благодаря тебе.


- Ты помнишь, сколько мне лет?


- Разве это имеет значение?! Аромат твоего тела сводит меня с ума, от сияния твоих янтарных глаз я теряю дар речи. Твои волосы переливаются в свете луны....


- При свете солнца ты обнаружишь, что истинный цвет моих волос - седина.


- Разве это важно?!


- А что важно?


- Чтобы ты мне поверила.


- Почему ты так смотришь? Ты меня слышишь?


- Поцелуй меня...


Засуха

Перед домом рос кустарник, который жильцы дома регулярно поливали. Но вот, после нескольких засушливых лет, вода сильно подорожала. И тогда люди стали экономить каждую каплю воды. Теперь людям было уже не до кустарников. Зеленые кусты умирали от жажды , смерть их была мучительной. Те из них, что надеялись на милость человека, так и не дождавшись воды, умерли, превратившись в сухие серые ветки .

Те же из кустарников, что не полагались на милость человека и ждали дождей, выжили. Они утолили свою жажду осенью, с первыми дождями.

С тех пор и бытует среди кустарников негласный закон: "Погибнет тот, кто полагается на человека, а не на Небо".


Я не ропщу, Господи

Ицхак- набожный еврей семидесяти восьми лет от роду, начинал и заканчивал каждый день молитвой.

Он молился Богу, а иногда просто разговаривал с Ним, когда хотелось поговорить, пожаловаться или поспорить.- Господь был Единственным, кому он доверял.

Ицхак давно уже на своем горьком опыте убедился в истинности заповеди: "Будь проклят тот, кто полагается на людей, а не на Господа"!

Он любил говорить с Господом и ему казалось, что Бог внимательно слушает его, то улыбаясь ярким солнцем, то хмурясь облаками.

-"Я не ропщу, Господи",- говорил Ицхак делясь с Богом своими впечатлениями об этом мире,-"Я всего лишь хотел сказать, что этот мир можно было бы сделать лучше".

Старик задумался и продолжил свои размышления: -"Вот я бы..."- И он стал рассказывать Господу о том, как по его мнению должен выглядеть идеальный мир.

Старик мысленно описывал Господу во всех подробностях свой идеальный мир, где нет одиноких стариков и неблагодарных детей.

Ицхак все больше увлекался собственным рассказом и ему казалось, что Господь слушает его и улыбается улыбкой родителей, слушающих полный воодушевления наивный рассказ ребенка.


Ответ

Шесть дней сотворял Бог Небо и Землю, звезды и живых существ. В седьмой день Творец отдыхал, а с началом новой недели, обрушились на Него как цунами, вопросы, жалобы и жесткая критика. Земля извергала вулканы, бушевал океан. Но больше всех бузили люди. -Смысл то в чем?!-недоумевали смертные. -Я все сказал,-ответил им Творец и с тех пор не произнес больше ни слова.

История, отраженная в зеркалах

В зеркалах отражается все: небо, дома, люди, жизнь.

Зеркала эти стоят на входе в магазин, где продаются их собратья всех форм и габаритов.

Сколько лет существует этот магазин, я не знаю, может двадцать лет, а может и все пятьдесят.

Напротив магазина, через дорогу, стоит двухэтажный дом. Сколько лет этому дому я тоже не знаю, но не меньше двухсот.

Вроде и небольшой дом, а кажется, что смотрит он на улицу и прохожих свысока, как глубокий старик, которого уже ничем не удивишь.

Дом отражается в зеркалах также ясно, как и небо.

Прохожие, идущие мимо в разных направлениях, тоже отражаются в зеркалах на улице.

Кто-то отражается и даже не замечает этого, а кто-то, в основном женщины, невольно прихорашиваются или меняют осанку, подойдя к зеркалам.

Кривляются перед большими глазами из стекла подростки.

Недоуменно гядят в зеркала влюбленные, случайно заметив это чудо посреди города, улыбаются и следуют дальше.

Глянул в зеркало фотограф. Задумался. Огляделся вокруг: как все это запечатлеть? Для кого? Зачем?

Сколько людей проходит ежедневно, в течении недели, месяца, года, десятилетий, по этой улице, мимо этих зеркал?

Тысячи, а может миллионы.

И ничего, абсолютно ничего, никаких следов этих людей, бесстрастные свидетели жизни - зеркала, не сохранят.

Только небо постоянно отражается в их стеклянных глазах и еще старый дом. А больше ничего.


Неудобный русский


- Я на этом месте десять лет проработал. Ты думаешь, легко здесь работать?


Со стороны кажется: сидит себе плешивый бездельник в шикарном лобби, в строгом костюме, и ничего не делает.

Может, в других местах так и есть. Но чтобы удержаться здесь, одного желания мало. Угодить богатым людям - это искусство. Для него нужен талант.


До меня тут многие побывали: с опытом, рекомендациями, после специальных курсов.

А остался я один.


Это врождённое - чувствовать, чего хочет хозяин. Этому не учат, будь ты хоть дипломированным психологом.

Я нигде, кроме школы, не учился, но в людях разбираюсь лучше любого психолога.


Почему?

Потому что я люблю богатых людей. И ненавижу бедных.


Если бы ты рос так, как я, ты бы понял. В нашей семье было девять детей. Родители никогда не думали, чем нас кормить и на что одевать. Они гордились своей "большой любовью".


- Где есть для двоих, там и для третьего найдётся, - любил говорить отец.


Меня до сих пор бесит эта философия. Нас учили делиться, жертвовать, отказывать себе ради других.

А я не хочу жертвовать. Ни для кого.


Всё, что у меня есть, я добился сам: выслужил, отвоевал, заработал. И делиться не собираюсь - ни доходами, ни убытками.


Есть те, кто презирает меня, называет лакеем и лизоблюдом. Мои братья - первые. Старший прямо сказал: тебе лишь бы при господах жить.


Да. При господах лучше, чем при бедноте.

Мне хорошо быть лакеем. Они это чувствуют - и потому любят меня. Не как равного, но мне и не нужно.

Меня устраивает моя роль маленького человека с большими возможностями.


Любить богатых непросто. У всех свои причуды, а у них - особенно.

Один владелец ресторанов впадает в истерику, если гость унесёт бутылку колы.

А старая мультимиллионерша по пятницам рыщет по рынку, набивая тележку тем, что выбрасывают.


С копейкой они расстаются тяжело.

Но мне перепадает. Потому что чувствуют во мне родственную душу.


Поэтому повышают зарплату, делают подарки. Кто ещё будет так возиться с их детьми? Угощать, поить, приводить в чувство после перепоя, заметать следы, когда те попадают в неприятности?


Всё я. И родители это знают.


Так я и жил - пока не появился этот чёртов русский.


Пришёл после армии, служил где-то в горячей точке. Герой. И, как у многих героев, с головой не всё в порядке.

Не буянил - хуже. Пророчествовать начал.


Я за всеми тут присматриваю - и за охраной тоже. Начальство мне доверяет.

Этот русский сразу мне не понравился: бледный, дёрганый.


- Ты чего? - спрашиваю.

- Сигнализация сработала.

- Какая ещё сигнализация?

- Своя. В области солнечного сплетения. Я чувствую, когда должно случиться что-то плохое.


- Где?

- Здесь.


- Бред, - говорю.

- Я никогда не ошибаюсь.


Он говорил, что чует смерть. Что это место дурное.

Я смеялся. Здесь камеры, датчики, охрана. Люди, которых даже смерть обходит стороной. Всё застраховано. Всё под контролем.


- Скоро вы сами всё увидите, - сказал он.


Я как раз собирался доложить начальству, когда он успел испортить настроение одному жильцу - влиятельному банкиру.


- Я сегодня умру? - спросил тот насмешливо.

- Да, - спокойно ответил русский.


- Посмотрим, - сказал банкир. - Если соврал - работу себе больше не найдёшь.


Он уехал. В тот же день усилил охрану. А потом поехал к брату - директору отделения банка.


Там один клиент, охранник, которому перекрыли счёт, сначала плакал и умолял. Потом напал на коллегу, отнял пистолет, ворвался в кабинет и застрелил обоих братьев. Потом застрелился сам.


Русского уволили почти сразу.


Но с домом началось что-то неладное.


Заболел адвокат - один из самых влиятельных в стране. Деньги не помогли. Через два месяца умерла его дочь - передозировка.

Потом - ещё. Аварии, болезни, смерти.


Проверяли всё: радиацию, яды, порчу. Звали служителей культа.

Ничего не помогло.


Люди начали съезжать. Продавать квартиры. Искать места побезопаснее.


Видимо, и мне скоро придётся искать другую работу.


Эх, какой дом был...

И всё из-за какого-то русского.


Впрочем, богатые не переведутся.

А мне работу найти - раз плюнуть. Меня везде любят.


Квитанция

Всю дорогу они ехали молча: таксист и маленький человек, который едет в такси, потому что у него нет своей машины, но он хочет везде успеть.

Точнее, больше заработать.

Ему кажется, что больше заработав, он сможет купить себе чуть больше свободы или много- её заменителя.

Ему кажется, что работая по двенадцать часов в день в течение года, он в конце сможет переводить дух целых две недели.

Эти две недели он растянет в целую вечность, а когда вечность закончится, у него снова будут силы работать по двенадцать или даже шестнадцать часов в день.


Это была самая обычная поездка на такси,во время которой оба - водитель и его пассажир, молчали . Хозяин оплачивал своим работникам такси если к моменту окончания работы общественного транспорта уже не было.


Нужно было только представить квитанцию за проезд.

В конце поездки пассажир потребовал квитанцию за проезд и тут началась необычная часть этой истории.


Водитель нажал на кнопку счетчика, дабы отпечатать квитанцию и счетчик послушно заработал.

Первая квитанция оказалась не той, что нужно: на ней было отмечено совсем другое направление , а главное- совершенно другое время.

Водитель, посмотрев на квитанцию, успокоил своего пассажира: это бывает- у меня редко просят квитанции, вот и накопилось мусора.

Счетчик устроен таким образом, что фиксирует абсолютно всё.

Своего рода черный ящик, только для такси. Здесь и точное время, и количество километров, и даже то, что говорят между собой водитель и пассажиры.

Это уже для полиции и страховых фирм. А может ещё для кого, не знаю.

Но этот наш чёрный ящик оборудование еще и специальным считывающим устройством, которое фиксирует сигнал с вашего мобильника и автоматически определяет номер телефона.

А остальное- распечатать звонки с вашего телефона в случае необходимости - это уже дело техники. Да, такие вот дела.

Камера тоже есть, но вы ее не видите.

С одной стороны, спокойнее стало. Как появились все эти устройства, даже дураки умными стали и сумасшедшие становятся вменяемыми.

Нынче, прежде чем ограбить кого или украсть чего, грабитель задумается как следует.

Нынче, чтобы ограбление было успешным, нужно иметь хотя бы магистерскую степень по компьютерам.

То есть, украсть можно, но чтобы тебя не нашли, для это образование нужно, одного ума и ловкости в наши дни мало.

Да и со степенью шансов не много.

Да, мир наш стал намного безопаснее, а значит и стабильнее.

Правда, особо сегодня не поговоришь- всё записывается, поэтому люди предпочитают либо молчать, либо врать, либо пить пиво.

Последнее- самое правильное, но это не про нас, мы же работаем.

Да вы не расстраивайтесь, сейчас....

Счетчик-черный ящик всё время этого короткого разговора безостановочно что-то строчил и из его узенькой щели всё ползли в одном темпе , квитанции.

Все они были похожи друг на друга: дата, время поездки, километраж , стоимость и еще какой-то набор цифр, наверное та самая, скрытая информация о пассажирах.

Водитель просматривал квитанции, но нужной среди них не было.

Странно.... Что с ним сегодня случилось?- озабоченно сказал водитель, глядя на ползущую из счетчика бумажную ленту.

Счетчик между тем продолжал печатать квитанции , почти не отделяя их одну от другой и все они были похожие друг на друга , как стандартные бланки.

Вот уже ими завален весь пол в салоне машины и гора эта росла как снежный ком.

-Боже, сколько мусора!- ужаснулся водитель.- Вчера эти минуты и часы были на вес золота, а сегодня.... бумага, никому не нужная использованная бумага.

Обычный мусор...

Посмотрите, сколько её!- Воскликнул водитель.

-Да здесь целая жизнь, возможна и не одна! Жизнь, написанная по минутам и даже секундам.

Вот вчера или сегодня утром, человек куда-то торопился. На работу, к возлюбленной или к возлюбленному, если это была девушка, а может, просто за покупками, или за банкой пива, дозы .... Народ самый разный.

И вот все это перемешалось здесь, на полу, в виде бессмысленного мусора.

Фрагменты разных жизней разных людей.

Все они уверены, что особенные, не такие, как другие.

Но у времени на этот счет свое особенное мнение.

Знаете, учился со мной на курсе парень.... Да, я ведь не всегда был извозчиком...

Да, так вот, яркий он был, как метеор...

Шутки искрометные, идеи блестящие...

Все прочили ему большое будущее. Его шутки повторяли, его манере речи подражали....

А серость терпеливо ждала в сторонке, принадлежащую ей вечность....

Ну а парень тот метеором промелькнул на небе жизни и исчез...

И что удивительно, о нем очень скоро все забыли, как-будто и не было его никогда.

Приятель мой был... Я вот, на инженера учился, а стал извозчиком у времени.

Но я не жалуюсь, даже интересно,знаете, наблюдать жизнь.

-Послушайте, мне нужна моя квитанция- с отчаянием в голосе вдруг проговорил пассажир.

Мне нет дела ни до вашей вечности, ни до вашего метеора и желания философствовать, у меня тоже нет!

Это мои деньги, понимаете!

После этих слов глаза водителя , воодушевившегося воспоминаниями о юности, потухли и он стал уныло наблюдать за ползущей из щели счетчика непрерывной лентой квитанций.

Они оба смотрели на эту бесконечную ленту: один уныло, как на нечто бессмысленное и не зависящее от него, другой- с надеждой получить свою, принадлежащую только ему, квитанцию.


Ворох бумаги засыпал обоих уже почти по горло, а счетчик всё так же мерно что-то отстукивал на бумажной ленте и казалось, этому не будет конца.


У водителя начиналась жестокая депрессия.

Однажды, подсчитывая с женой расходы за месяц, он посмотрел на все лежавшие на столе квитанции и бумаги и с ужасом подумал, что это ведь их жизнь!

Согласно каким-то беспощадным законам, их юность, молодость и теперь, вот, старость , всё неизбежно превращается в эти клочки бумаги, часть из которой они выбрасывают сами, а часть выбросят их потомки, прежде, чем сами превратятся в такой же ворох бумажного мусора.

Человек превращается не в прах.

До сих пор он превращался в ворох справок, счетов и бумаг- свидетельств о том, сколько он съел, выпил, потратил газа и электричества, на дорогу, одежду и обувь....

Документы о том, что он является чем-то и тем-то... Всё, кроме того, что он на самом деле.

Теперь вот, благодаря электронным носителям, человек стал менее тленным, но ещё более призрачным.

А без бумаги обходиться, так и не научился....

Бумага, бумага, бумага...

В основном это и остается от таких, как его пассажир.

-Вот!- вдруг радостно воскликнул тот и схватив желанную квитанцию, он восторженный, выскочил из такси и побежал к своему дому отдыхать. В машине от него остался кислый запах переутомления.

Счетчик наконец остановился.

Квитанции были разбросаны вокруг машины, в машине и сам водитель в них утопал.

Он быстро собрал весь этот мусор и бросил в специальный ящик для использованной бумаги.

Там были старые газеты, журналы, картон от ящиков и много всего ненужного.

Водитель чувствовал себя совершенно выжатым, хотя проработал всего несколько часов.

Тем не менее, он решил ехать домой.....


Кактус

Хозяин овощной лавки, как и большинство уроженцев страны, с которыми Алле приходилось сталкиваться в повседневной жизни, вызывал у неё лишь неприязнь. У неё давно сложилось устойчивое представление о "сабрах" - так в Израиле называют коренных жителей, по имени кактуса цабар: примитивные, грубые, неприятные в общении люди. Через этот стереотип, как сквозь мутную призму, она смотрела на всех местных.

"Образование, наверное, - три класса какой-нибудь марокканской школы, если вообще учился", - подумала Алла, скользнув взглядом по продавцу. - "Ну и рожа..."

Лицо у хозяина лавки действительно было грубым: квадратная челюсть, тяжёлый взгляд, опущенные уголки губ. Всё в нём словно заранее предупреждало - лишних слов не будет. С покупателями он говорил только по необходимости, коротко, без улыбки, будто каждый разговор был для него вынужденной уступкой.

И всё же в лавке почти всегда было людно. Возможно, потому что цены здесь были почти как на рынке, а товар - свежий и добротный, не хуже, чем в супермаркете. Огромная овощная лавка работала много лет, и с раннего утра до позднего вечера торговля шла бойко.

Хозяин всё делал сам: таскал тяжёлые ящики, раскладывал овощи, следил за порядком на стеллажах, стоял за кассой, открывал ворота грузовикам с товаром. Единственной его помощницей была дочь - девушка лет шестнадцати. Иногда она подменяла его у кассы, и тогда взгляд хозяина почти не отрывался от неё, словно он незримо заслонял её собой от всего мира. В такие минуты суровость исчезала, и в нём проступал обычный заботливый отец, поддерживающий ребёнка, делающего первые шаги.

Алла этого не замечала.

Она давно нашла свою нишу в новой, чужой жизни. Отгородившись от окружающей действительности собственным распорядком, ритмом и представлениями о мире, она смотрела на всё вокруг как с крепостной стены - сверху и издалека.

"Типичный израильтянин", - думала она, глядя на хозяина лавки, совмещавшего в одном лице продавца и грузчика. - "Ни разу не улыбнётся. Злюка и хам. С такими лучше не связываться. Впрочем, они здесь все такие - ничего не поделаешь".

Подытожив свои размышления, Алла вздохнула и, прикинув в уме, что сможет купить на пятьдесят шекелей, стала выбирать овощи. Петрушка и сельдерей - обязательно: с ними любая еда становится вкуснее. Груши - дорого, десять шекелей за килограмм. Но, в конце концов, один раз живём. Авокадо - из него выйдет отличный салат. Много не нужно: двух-трёх штук вполне хватит, чтобы стол выглядел праздничным.

Она гордилась своим умением извлекать из скромной суммы не только всё необходимое, но и маленькие радости. Радости, которые были повсюду - нужно лишь уметь их разглядеть.

Она жила от пособия до пособия. Увидев деньги на счету, сразу прикидывала, сколько и на что потратит и что удастся отложить. Деньги делились у неё на две категории радостей - большие и маленькие.

К большим относились поездки: за границу или, если не получалось, хотя бы по Израилю - к Красному морю, например. Маленькие праздники она устраивала себе почти ежедневно: фруктовый салат к ужину, кофе с заварными пирожными в кафе, поездка к морю.

Экономию она воспринимала как спорт. Воду после мытья посуды сливала в ведро и использовала потом в туалете. На кухне старалась утилизировать всё, что только можно - голь на выдумки хитра. Чтобы сэкономить лишнюю сотню-другую шекелей, она постоянно сжималась, как пружина, зная, что потом распрямится и позволит себе радость.

"Сегодня можно", - говорила она себе, отправляясь в любимое кафе за кофе на молоке и ванильными пирожными. От пирожных толстеют, кофе вредно - но, чёрт возьми, один раз живём. А иногда, когда бюджет уже трещал по швам, она всё равно ехала к морю, в Хайфу.

"Ничего, потом ужмусь", - успокаивала она себя. - "И кто знает, сколько у меня ещё будет таких дней".

Выбрав всё необходимое, Алла направилась к кассе, заранее представляя, как вечером будет есть фруктовый салат и позволять себе прочие маленькие излишества.

Хозяин лавки с тем же бесстрастным выражением лица быстро взвесил покупки и что-то набрал на кассе.

- Шестьдесят шекелей восемьдесят агорот, - сказал он, глядя куда-то в сторону.

Алла открыла кошелёк, достала купюру в пятьдесят шекелей и стала искать мелочь. Нашёлся лишь один шекель.

"Зря я сегодня с утра пошла в кафе", - с досадой подумала она. - "Придётся от чего-то отказаться. От авокадо или от груш?"

В отличие от многих других, она никогда не торговалась и не просила. Платила столько, сколько называли, - это казалось ей единственно возможным порядком вещей.

- У меня не хватает десяти шекелей, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Уберите что-нибудь... авокадо или фрукты.

Продавец ничего не ответил. Молча разложил покупки по пакетам.

Алла вопросительно посмотрела на него.

- Бери всё, - сказал он наконец. - Считай, что сделал тебе скидку.

- Я не привыкла, - растерялась Алла. - Я потом верну...

- Геверет, - перебил он, впервые посмотрев прямо на неё. - Пусть это будет единственная наша проблема.

И он вдруг улыбнулся.

Улыбка была простой и неожиданно тёплой. Алла даже не подозревала, что у этого угрюмого, почти карикатурного человека может быть такая улыбка.

- Спасибо, - сказала она и взяла пакеты.

На улицу она вышла задумчивой.

Она думала о кактусах - цабарах, как здесь их называли. Так же называли и уроженцев этой земли.

Говорили, что плоды у них сладкие, если знать, как есть. Колючие снаружи, с косточками, неудобные - не сразу разберёшься. Но что-то общее между этими людьми и этим странным плодом, должно быть, всё-таки существовало.

Алла медленно шла к автобусной остановке и впервые поймала себя на мысли, что, возможно, так ни разу и не попробовала их по-настоящему.

Музыканты

Ничего подобного и более поразительного я в своей жизни ещё не видел. Прямо посреди одной из центральных и самых грязных улиц Тель-Авива давал концерт под открытым небом настоящий симфонический оркестр.

Здесь были все: скрипки, виолончель, контрабас, флейта, кларнет, труба, тромбон, даже арфа. Не было только фортепиано. Освещением для самодельной сцены служили огни большого супермаркета, перед которым расположились музыканты. Сидя на пластиковых и матерчатых стульях, седые люди исполняли лучшие произведения классической музыки.

Когда они играли, казалось, что музыканты и их инструменты - одно целое, как продолжение руки, а может быть, и души. В этой музыке они рассказывали городу о своей жизни, о пережитом, о надеждах.

Город, не привыкший к такой роскоши, не знал, что с ними делать. Ему были нужны дворники, строители, официанты. Кафе, рестораны, бары, дороги. А музыканты из России обрушились на него как снежный ком посреди жаркого лета. Он не был готов их услышать. И тем более - принять.

Днём город пах соляркой, жареным мясом, пиццей и быстро разлагающимися под южным солнцем нечистотами. Этот коктейль запахов был щедро приправлен пылью. Ночью влажный воздух пропитывался ещё и мочой.

Я слушал музыку и думал о том, что этот пыльный, неопрятный город у моря, не сумевший распорядиться внезапно доставшимся ему даром, должен был бы сгореть от стыда, слушая концерт бездомных музыкантов. Что местная филармония могла бы признать свою несостоятельность и уступить им место.

Но городу было всё равно. Ему вообще было всё равно до всех: до ютящихся в колониальных лачугах гастарбайтеров и иммигрантов, до сбившихся в стаи бездомных собак, до уличных музыкантов, собравшихся в оркестр под открытым небом.

Их музыка здесь никому не была нужна.

- Вы знаете, сколько музыкантов к нам приехало?! - спрашивала самодовольная чиновница в министерстве иммиграции. - Нам нужны рабочие, - рассудительно, по-хозяйски говорила сытая дама. - Если вы такие хорошие музыканты, ищите работу. Пробивайтесь. Попробуйте школу, клубы... рестораны. Сейчас всем трудно. Столько людей приехало. Работы на всех не хватает. Нужно радоваться любой работе.

В то время многие протестовали против равнодушия: выходили на редкие демонстрации, писали письма, объявляли голодовки.

Музыканты ничего этого не делали. Они сказали городу всё - своей музыкой.

А я после того концерта - почти двадцатилетней давности - больше не хожу ни в филармонию, ни в симфониету. Не хочу портить впечатление.

Это всё равно как после настоящего французского коньяка пить что-нибудь поддельное.