# Исповедь

Олег Волховский

Обычный программист пытается просто выжить в новом мире: ходить в церковь, не задавать вопросов, не высовываться. Но рано или поздно каждому приходится выбирать сторону. Жёсткая антиутопия о том, как быстро привычный мир может стать чужим - и о цене, которую мы платим за молчание.

Я сидел на лавочке возле клумб во дворе Алексеевского монастыря. Наконец, двери храма открылись, и на лестнице появился отец Александр в окружении толпы народа. Здесь батюшка наскоро сфотографировался с новообвенчанными и, подобрав рясу, как девица длинное платье, со всех ног побежал к машине. Но не тут-то было. У поворота его окружили дети.

- Батюшка, благослови!

- Ой! Здесь засада! - воскликнул отец Александр и устремился дальше, на ходу раздавая благословения.

Не буду я за ним бегать, - решил я и печально раскрыл свою отчетную книжку. На тех местах, где должны были быть подписи священника, в графах Исповедь и Причастие, бумага сияла девственной чистотой. Черт меня дернул выбрать себе в духовники популярного священника! Еще одно воскресенье коту под хвост. Опять шеф на меня наедет.

Я встал и понуро отправился к выходу с территории. Обидно, процедура-то несложная. Пишешь на листке бумаги список своих грехов и подаешь батюшке. Он читает, рвет и отпускает вас с миром, расписавшись в отчетной книжке. Но очереди! Не пробьешься же. Давно пора ввести сетевые исповеди, по e-mail. Священник получает письмо, нажимает F8, заносит вас в виртуальную регистрационную книгу, и все в порядке. Никаких очередей. Надо внести рацпредложение.

У ворот меня остановил охранник с черно-бело-золотой повязкой на руке. Я предъявил отчетную книжку с подписью настоятеля. Тот придирчиво просмотрел документ.

- Чего пусто-то?

- Да очереди...

- А-а, - понимающе протянул он. - А вы приходите в будни, с утра.

- Работа.

- Возьмите отгул. Не имеют права не дать. Оплачиваемый и на весь день, - он явно с удовольствием пользовался этим правом.

- Учту.

- Ладно, проходи.

В понедельник на работе я попытался незаметно проскользнуть мимо шефа прямо к своему компьютеру. Но Виктор Владимирович сразу возник за моей спиной.

- Ну что, поставил галочку?

- Нет, - честно признался я.

- Ты, что меня под монастырь подвести хочешь, сволочь? Нас и так едва терпят. А разгонят, куда пойдешь?

- Да очереди...

- Очереди! Надоел ты мне до смерти со своими очередями! Погромы в городе!

- Какие погромы?

- Какие-какие? Еврейские.

- А мы тут причем?

- Как причем? У нас же компьютеры!

- Так компьютеры, а не евреи.

- Дурак! Эти уже телевизоры из окон выбрасывают. Думаешь, до компьютеров не доберутся?

- Телевизоры-то им чем не угодили?

- Око Сатаны, говорят.

- А-а. Непоследовательные они какие-то эти погромщики.

Ведь Христос, кажется, тоже...

- Вырвать бы тебе поганый твой язык. Христос был русским и родился на северном полюсе! Ой... То есть русский этнос возник на северном полюсе миллион лет назад.

- Угу, а чего проповедовал в Иудее?

- Кто, русский этнос? Молчи, работай.

Шеф вздохнул и понес свое грузное тело к мягкому кожаному креслу директора.

Я тоже вздохнул с облегчением и принялся за работу. Мы делали обучающую программу Жития святых. Я загрузил картинку с изображением щуплого человека с нимбом вокруг головы, беседующего с птицами.

Место за компьютером впереди меня пустовало. Так и не нашли достойной замены. А раньше там сидела Женечка. Это я учил ее программированию. Говорил: ничего, будешь программистом в десять раз лучше меня. И ведь стала.

Женечка была красива той блистательной красотой, когда красота - это особая примета. Вот, представьте, пишут полицейские в графе особые приметы, скажем, шрам над левой бровью, а ей бы написали: красивая. Правда, в официальные каноны ее красота не укладывалась: маленький рост и черные вьющиеся волосы. И какой идиот решил, что идеальная красавица должна быть блондинкой? Впрочем, какое мне дело до официальных канонов?

Все началось с того дня, когда вышел указ, запрещающий женщинам ходить в брюках. Ну, сами понимаете, Женька на него наплевала с высокой колокольни. Но не Виктор Владимирович.

- Женя! - вскричал он. - Ты, что хочешь меня под монастырь подвести? Об указе не слышала?

Женя пожала плечами и отвернулась.

- Будь другом, Женечка, - не унимался шеф. - Не компрометируй фирму. В следующий раз надень юбочку.

- Отвратительная одежда! Снизу поддувает, в ногах путается, в автобус не залезть.

- Женя, ну ты же наш лучший работник! Мне бы не хотелось с тобой расстаться. Надень юбочку.

- Никогда!

На этот раз шеф отступил. Но как-то Женя пришла на работу с подбитым глазом, царапиной на щеке и в длинной неуклюжей юбке. Честно говоря, я был совершенно солидарен с ней в ее ненависти к этой одежде. В узких обтягивающих джинсах Женькины ноги и попка смотрелись значительно привлекательнее.

- Женя, что с тобой? - участливо поинтересовался я.

- Эти, в таких повязках, побивают камнями женщин в брюках. Я еле сбежала.

Вообще, Женька была шалопайка, бывшая вечная студентка. Не один институт сменила и еще Университет, прежде, чем получить высшее образование (это было тогда, когда женщин еще принимали в Университет). А еще ее своевольный характер. Но уволили ее, как ни странно, вовсе не из-за характера.

Тогда вышел указ, запрещающий женщинам работать. Женька стояла перед шефом и скулила.

- Виктор Владимирович, вы же сами говорили, что я ваш лучший работник! За что же вы меня увольняете?

- Ни за что, а почему. Ничего не могу сделать, закон. Из-за тебя всю фирму разгонят. Ты будешь дома работать, за компьютером. Зачем тебе сюда ездить? А деньги будем платить наличными. Это уж устроим, как-нибудь.

- Так и буду одна дома сидеть куковать, с мамой?

Женька вздохнула и вышла из комнаты. А еще через пару дней женщинам запретили появляться на улице без сопровождения мужа или отца. У Женьки не было ни того, ни другого, и наш нарождающийся роман плавно перетек в телефонную форму.

Были, конечно, женские демонстрации протеста, но их частью расстреляли, частью пересажали, а в газетах обсуждался прекрасный истинно русский идеал шестнадцатого века, когда девицы и жены содержались исключительно в теремах...

Мои воспоминания прервал шеф. Он навис надо мной подобно скале и с отвращением смотрел на дисплей.

- Ты что загрузил, поганец?

- Гравюру Эшера.

- Идиот, это же Франциск Ассизский!

- Ну и что? Он же святой.

- Он католический святой, бездельник! Нас же обвинят в латинофилии. Ох, подведешь ты меня под монастырь!

Я задумался.

- Виктор Владимирович, а помните, как здорово было, когда мы игрушки делали, стрелялки-бегалки? Еще Свиридов нам сценарии писал. А мы и не думали ни о чем таком, ни о каких ересях.

Лешка Свиридов был тогда известным молодым писателем-фантастом и большим приколистом (теперь его больше не печатают, с тех пор, как запретили фантастику).

- Помню, - лицо шефа приобрело мечтательное выражение. - Но что поделаешь. Не будем делать Жития святых, или что-нибудь в этом роде - нас точно всех разгонят, а то и хуже.

Вернувшись домой после работы, я привычно набрал Женькин номер. Но телефон не отвечал. Странно, обычно в это время там все уже дома. Да и куда им идти одним, дамам-то?

Я подождал около часа и позвонил еще. Тот же результат. На сердце было неспокойно, противно как-то. Я оделся и поехал к ним.

Дверь в квартиру была открыта. По полу разбросаны книги, бумага и осколки фарфора. Женька лежала на полу рядом со своей матерью. Черные волосы заляпаны кровью. Я сел на корточки рядом с ней и взял ее за руку, уже холодную. Поискал глазами телефон. По 03 звонить, вероятно, уже бесполезно, хотя я не врач. Вдруг, еще нет. Или хотя бы в милицию. Телефон лежал здесь же, на полу, с битой трубкой и оборванным проводом. Я сжал губы.

В прихожей послышались шаги. Я даже не закрыл дверь, забыл.

- А, здесь уже были, - равнодушно протянул сладковатый баритон. - Вечно у них в штабе несогласованность. Зачем мы сюда перлись?

- Все равно надо проверить, - ответил деловой бас, и на пороге возникли дюжие молодцы в черно-бело-золотых повязках, штук пять. И это было явно не все. С лестничной площадки раздавались разговоры, топот ног и хлопанье дверей лифта.

- Еврей? - осведомился у меня бритоголовый молодой человек в черной кожаной куртке.

- Нет, что вы. Русский, православный. Вот крест, - и я вытащил за цепочку из-под рубашки железный крестик, украшенный зеленой эмалью.

- Ты мне крестом в морду не тычь, - весомо заметил пожилой коренастый обладатель баса. - Может, ты выкрест. Так мы их тоже...

- Что ты вообще здесь делаешь рядом с двумя дохлыми жидовками?

- Да работали мы вместе. Вот, книгу пришел вернуть. Она у меня брала, - и я наугад вытащил из кучи, возвышавшейся на полу, какой-то пухлый фолиант.

- А, книгу вернуть - дело хорошее, - смягчился пожилой. - А то эти жиды, пальчик дашь - руку откусят. Отчетная книжка с собой?

- Да какая отчетная книжка? - не унимался молодой. - Смотри, Палыч, у него, вроде, глаза на выкате, и мочки ушей не как у русского. Да ты посмотри на его мочки ушей!

Публика загудела, возмущенно обсуждая эту часть моего тела.

- Вот моя отчетная книжка, - я наконец нашел ее на дне сумки и протянул пожилому.

- Ну, и пусто, - печально констатировал тот.

- Там очереди, в Алексеевском монастыре, у отца Александра, никак не пробьюсь.

- У отца Александра? - обрадовался Палыч. - В Алексеевском монастыре? Так у нас же один духовник!

Он просмотрел книжку, нашел печать и подпись настоятеля, убедился.

- Да-а. Ну, ладно, парень. Ты уж прости нас, грешных, своего не признали. Иди.

Я встал.

- Как зовут-то? - поинтересовался Палыч на прощание.

- Серега.

- Ну, иди, Серега. Бей жидов, спасай Россию!

И я понял, что больше никогда не пойду в Алексеевский монастырь.

На улице горели костры. Костры из книг. Я шел между ними и плакал. Кое-где на полуобгоревших обложках еще можно было разглядеть названия: Данте Алигьери Божественная комедия (латинская ересь), Генрих Гейне Избранное (еврейский поэт), В.Шекспир Двенадцатая ночь (пропаганда язычества), Бокаччо Декамерон (порнография).

Я посмотрел на отчетную книжку и Женькин фолиант, которые держал в руках. CorelDRAW - прочитал я. Да, зачем он мне нужен, этот CorelDRAW? Я его и так наизусть знаю! И я бросил их в огонь, свидетелей моего предательства, боясь только осквернить ими пламя этих костров. И я почувствовал себя свободным, как Гамлет, уже раненый отравленной шпагой Лаэрта.

ноябрь 1998 г.