# Право на вопрос. Глава 1

Анна Воскресенская

Москва, январь 1901 года. Пятнадцатилетняя Вера Лагодина живет в мире книг, уроков и строгих гимназических правил. Но однажды в заснеженном переулке она совершает поступок, который переворачивает всё: бьет томиком Тургенева по лицу незнакомого гимназиста. И этот удар становится ее первым настоящим ответом миру.

Вера вышла из дома, когда солнце уже клонилось к крышам, а на снегу легли первые синие тени - целые озера холода, разлитые меж домов. Воздух был не просто колючий - он звенел, как тонкое стекло. Каждый вдох обжигал ноздри, но за ним следовало странное опьянение - чистое, почти горькое, напоминание: ты жива, и мир вокруг хрустально ясен, даже если ты в старых ботинках.


Мать, завернувшись в шерстяную шаль (ту самую, что связала еще в Одессе, когда танцевала в частном театре), только что убрала со стола выкройки - шила для своей ученицы - дочери лавочника с Пречистенки. Работа неблагодарная: платили копейками, но требовали совершенства. Лицо у матери было усталое, красивое и замкнутое. Ее длинные черные волосы, вьющиеся от природы, туго убраны в узел, открывая изящные уши, в которых поблескивали маленькие золотые серьги-кольца - последнее, что осталось от приданого.


Вера помнила, как однажды мадемуазель Жанна, что служила у "тех, у кого три кареты и француженка-компаньонка для хозяйки, а не для детей", сказала: "Лидия Григорьевна, вы - как олива среди берез. Не хуже, не лучше... просто другая". Мать тогда лишь кивнула - без улыбки, но и без обиды. Она знала: в Москве "другая" - не комплимент, а предупреждение.


"Зингер" стоял у окна, накрытый чехлом из тика. Лидия Григорьевна - танцмейстерша, но в последние годы уроков все меньше, и подработка шитьем - не роскошь, а необходимость. С тех пор как служивший в управе Петр Сергеевич, титулярный советник, преставился от "грудной скорби", пенсия выходила такая, что и на жилье едва хватало. Шитье стало ее второй профессией. Первая - танцы - требовала света, зеркал, публики. А нынешняя жизнь - только терпения, полутьмы и бесконечных метров дешевого ситца.


- Не задерживайся, Вера, - сказала она, поправляя выбившуюся волнистую прядь у виска. - Через два дня гимназия, а ты еще тетради не пересмотрела.


- Не забуду, мама, - ответила Вера, поправляя черную шерстяную шапочку, связанную матерью, - небрежно-изящную. Подруги кривились ("Носишь Бог знает что!"), но шапочка хотя бы не слетала на ветру, в отличие от их кокетливых шляпок. Шапочка подчеркивала блеск ее глаз: больших, изумрудно-зеленых, с темными ресницами, от которых на щеках лежали тени даже в полдень.


На ней было теплое суконное платье цвета спелой вишни (перекроено из старого маминого), поверх - длинное, почти до щиколоток, пальто из сукна цвета кофе с молоком, с воротником из кроличьего меха. Пятнадцать лет - пограничный возраст: уже не девочка, но еще и не женщина. Пальто - взрослое, и она в нем тонула. На следующий год, обещала мать, сошьют новое. По мерке. На ногах - прочные ботинки на резиновой подметке (когда-то - "новинка из Парижа", теперь такие продают и в Москве), в руках - потрепанная сумка из мягкой кожи.


В ней лежали две книги: "Отцы и дети" Тургенева и томик стихов Фета, взятый "на вырост" - как если бы жизнь впереди еще даст ей понять, почему "шепот, робкое дыханье..." важнее, чем "все на свете". Волосы Веры - густые, черные, вьющиеся от природы - были заплетены в две косы и спускались до пояса. Даже Варвара Костромина, у которой локоны светлые, как лен, и запах французских духов, однажды сказала с завистью: "У тебя кудри сами вьются, а мне приходится их крутить на палочках до слез".


Подружки ждали у чугунного, с тусклым газовым рожком фонаря на углу Остоженки. Надя - румяная от мороза, в надвинутом до бровей платке, и Лиза, высокая, вечно сутулившаяся, будто стесняющаяся своего роста, переминались с ноги на ногу. Они тронулись по Волхонке до Воздвиженки, где за каменной оградой Пашкова дома виднелись окна библиотеки Румянцевского музея. Путь занимал минут пятнадцать, не больше - если не задерживаться у витрин.


- Представляешь, - сказала Надя, выдыхая облачко пара, - мадам велела к следующему уроку выучить все фигуры мазурки! Говорит, если не выучим - останемся после занятий. Вот честное слово, Вера, я лучше еще раз "Отцов и детей" перечитаю, чем эти па и фигуры зубрить.


- Да уж, - отозвалась Лиза своим обычным тоном - будто заранее со всем соглашалась, но оставляя себе простор для оправданий, - в прошлый раз я так запуталась в мазурке, что чуть не упала. А Варвара Костромина, как всегда, делала вид, что родилась с веером в руке.


- Тебе-то хорошо, - Надя покосилась на Веру без зависти, скорее с усталой констатацией факта, - небось, эти фигуры во сне танцуешь.


Вера только плечом повела. Спорить было глупо: мазурку она и правда знала с десяти лет.


- А платье у нее новое! - вздохнула Надя уже о Варваре. - С настоящим кружевом, не то что у нас - мать из старого переделывает...


Помолчали. Потом Надя, как бы вспомнив, махнула рукой:


- Ах, все равно! Через два дня в гимназию... А я "Отцов и детей" до конца не дочитала. Мария Павловна велела написать рассуждение: "Может ли нигилист быть благородным человеком?" Как будто благородство - это что-то изящное, вроде вальса.


- Да ладно, - отозвалась Лиза, - все равно сначала спросит: "Кто такой Базаров?" И если скажешь "нигилист", получишь "недостаточно". Надо сказать: "Трагический образ разночинца, отрицающего отжившие устои, но попадающего в сети естественного чувства". Вера, ты как скажешь?


Вера вздрогнула, вернувшись из своих мыслей.


- Я скажу, что он был честен с собой. До конца. Даже когда это было больно.


В библиотеке, в величественном и немного запущенном Пашковом доме, царил свой, особый порядок. Здесь пахло не просто пылью, а пылью знаний, смешанной с запахом старых переплетов и мастики для паркета. Вера любила этот запах.


Анна Семеновна, библиотекарь с лицом, как у средневековой миниатюры - бледным и строгим, - принимая "Отцов и детей", посмотрела на Веру поверх очков.


- Опять Тургенев, госпожа Лагодина? Когда же вы перейдете к чему-то... более серьезному? К Гоголю, к Лескову?


- А разве "Отцы и дети" - не серьезно? - тихо спросила Вера, но тут же опустила глаза. Спорить с Анной Семеновной было все равно что спорить с самой Историей.


Та лишь покачала головой, как будто Вера была нерадивой ученицей, которая упорно выбирает не те ноты для гамм.


Читательский билет - картонный, в коленкоровом переплете, с круглой печатью Румянцевского музея - был их пропуском в иной мир. Его выдали по протекции профессора Орлова, пожилого, одинокого человека, у которого мать когда-то давала уроки "телесной гармонии". Ходатайство было милостью, а милость, как известно, имеет обратную сторону - контроль. Вера протянула заполненные требования на новые книги: "Записки охотника", "Таинственный остров", "Юность".


Анна Семеновна медленно, с чувством собственного достоинства, заполняла карточки, макая перо в чернильницу-непроливайку.


- "Таинственный остров" Жюля Верна, - произнесла она так, будто вынесла приговор. - Для гимназистки... легкомысленно. "Юность" графа Толстого... - Она задержала взгляд на Вере. - Книга, дитя мое, о юношеских сомнениях, когда душа колеблется между Богом и плотью. Вам ли, в ваши годы, искать ответы там, где их нет даже у мудрецов?


Она поставила печать с таким видом, будто прикладывала ее к судьбе. Печать легла с глухим стуком. Звук был похож на щелчок замка.


Вера взяла книги, прижала к груди. От корешков пахло чем-то сладковатым - не то клеем, не то временем. Она вдруг подумала, что Анна Семеновна, наверное, никогда не читала "Таинственный остров" просто так, без оглядки на возраст и чин. Просто чтобы узнать, как пять человек выжили на клочке земли посреди океана. Просто чтобы почувствовать соленый ветер в волосах, которого нет в Москве.


- Благодарю, - сказала она едва слышно и отошла от стойки.


После девочки еще немного погуляли, но было холодно, и вскоре все заторопились домой - кто куда.


Вера выбрала Малый Знаменский переулок. Тихий, с высокими заборами усадеб, в сумерках он казался более уютным, безлюдным. Она свернула в него не раздумывая. Там, в узком извилистом пространстве, горели газовые фонари - желтоватые, дрожащие, будто живые, бросающие на снег не столько свет, сколько колеблющиеся пятна, в которых кружилась морозная пыль. Это была тихая, благополучная часть города - дворники знали жильцов, а городовой обходил ее каждые два часа. Но в сумерках, когда тени сгущались у стен, даже здесь становилось... иначе.


И вот они появились. Трое. В темно-синих гимназических шинелях с серебристыми пуговицами, надетых внакидку - расстегнутых, так что видны были мундиры того же цвета. На головах - фуражки со светло-синими околышами. Они шли, занимая всю ширину тротуара, и их смех - громкий, немного натужный - разрывал тишину переулка.


Вера замерла на мгновение. Инстинкт велел отступить, гордость - идти дальше. Она выбрала гордость, сделав лицо каменной маской, какое видела у матери в моменты особого напряжения. Но ладони в вязаных перчатках стали влажными.


Когда между ними осталось три шага, рыжий - тот, что поменьше, с лицом, резким и насмешливым, - вдруг остановил на ней взгляд. Не любопытствующий, не оценивающий - изучающий. Как коллекционер-энтомолог изучает редкого жука. Он вытянул губы, издал резкий, каркающий звук - не просто крик, а акт агрессии, проверки границ.


И Вера - не от страха, а от этого внезапного, животного вторжения в ее пространство - отшатнулась. Ботинок на резиновой подметке, так надежно державший на льду, теперь предательски скользнул по наледи, и она, запнувшись о выщербленный край тротуарной плиты, тот самый, о который спотыкались все, кто не знал этого переулка с детства, начала падать. Падение было стремительным, нелепым. Она упала плашмя, подставив миру спину в стареньком пальто, а лицо - холодной пощечине снега. Первой мыслью было: "Книги!" Она инстинктивно прижала сумку к груди, принимая удар на себя.


И тогда раздался смех. Не мальчишеский, озорной, а сардонический, почти взрослый. В этом смехе было торжество силы над слабостью, "своего" над "чужой".


- Ой-ой! Да это ж Белоснежка! Прямо из сказки! - голос блондина звенел фальшивой восторженностью.


- Только принца не хватает! - подхватил рыжий, и в его ледяных глазах вспыхнул азарт.


Она поднялась. Мир накренился. Шапочка сбилась набок. Тяжелые косы, вырвавшиеся из-под пальто, были в снегу. Она чувствовала, как холодная вода затекает за воротник. Стояла, дрожа не от холода, а от унижения, которое жгло изнутри.


И тогда высокий, тот, что с короткими каштановыми кудрями, молча шагнул вперед. Он не смеялся. Его лицо было серьезным, почти растерянным. Он протянул руку - ладонь в кожаной перчатке, широкую, длиннопалую. Жест мог быть как насмешкой, так и рыцарской вежливостью.


Вера не стала разбираться. В ней что-то оборвалось. Вежливость, страх, годы правил и условностей - все разом отступило. Она, не глядя, со всей силы рванула сумку снизу вверх - и угол томика Толстого со всего размаха пришелся по его скуле с глухим, костяным стуком.


Наступила тишина. Смех оборвался. Высокий отшатнулся, прижав ладонь к лицу. В его глазах - сначала шок, затем непонятная вспышка - не гнева, а скорее изумленного узнавания. Блондин и рыжий остолбенели. Они ожидали слез, испуганного бормотания, бегства. Они получили ответную агрессию. От девочки. Это выбивало почву из-под ног, ломало сценарий.


- Ты с ума сошла?! - закричал рыжий, но в его крике уже не было уверенности, только растерянность и возмущение.


Она не слышала. Она подхватила сумку и бросилась прочь - домой. Не изящно, не по-девичьи, а сломя голову, как бегут мальчишки, спасаясь от сторожа. Ее сердце колотилось не от страха, а от дикого, ликующего нервного возбуждения. Она ударила. Она ответила.


Вера промчалась по переулку, выскочила на Остоженку и только там, свернув в свой 2-й Ильинский, позволила себе замедлить шаг.


Дом был старым, двухэтажным, некогда купеческим особняком, давно перестроенным под доходный дом.


Вера с матерью снимали две комнаты на втором этаже, с окнами во двор. Воду носили из колонки во дворе, уборная была в конце коридора, общая на всех, - но дом считался хорошим, тихим, и жильцы здесь были свои, небогатые интеллигенты: учителя, мелкие служащие, вдова аптекаря. Лагодины снимали здесь уже несколько лет, еще со времен отца, и хозяйка, пожилая вдова чиновника, держала для них цену пониже - за аккуратность и тишину. Вера любила этот дом почти родственной любовью. Здесь прошло ее детство, когда в их комнатах бывало шумно и тесно от гостей. Теперь гости почти не приходили, но стены помнили.


Вера остановилась у чугунной колонки, стряхнула снег с пальто, с кос, поправила шапку. И - быстро, дважды - встряхнула пальцами, как мать делала перед уроком: чтобы дрожь ушла. Только потом вошла - спокойная, как будто ничего не случилось.


В квартире пахло каленым молоком и ванилью. Из гостиной доносилась музыка - мать завела граммофон: кажется, Глазунова, что-то плавное, из балета. Мелодия плыла неровно, с шипением, но в ней чувствовалась та же усталая грация, что и в движениях матери, когда она накидывала шаль.


Лидия Григорьевна вышла в коридор, держа в руках игольницу.


- Ну что, душенька? Какие книжки взяла?


- Верн, - выдохнула Вера, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - И Толстого. "Юность".


Мать взглянула на нее - пристально, но без упрека.


- "Юность"? - тихо переспросила она. - Ты уже... до этого дошла?


Помолчала. Потом, почти шепотом:


- Ну... хоть не Желиховская.


Вера поела молчаливо, опустив глаза в тарелку. Суп был жидковат, но горяч. Потом ушла к себе, умылась над жестяным рукомойником в углу, зажгла керосиновую лампу на столе - с белым матовым абажуром, отбрасывавшим ровный, теплый круг света, - и открыла дневник. Общую тетрадь в клетку, перевязанную розовой лентой.


Чернильница, перо, чистая страница. Но писать было нечего. Вернее, было слишком много. Внутри бушевала буря из стыда, гордости, страха и какого-то нового, почти испуганного волнения. Она ударила незнакомца. Чужого мальчика. И теперь ее мир, состоящий из книг, уроков и тихих переулков, дал трещину. Сквозь нее прорывалось что-то живое, опасное и пугающе настоящее.


Она разделась и легла на кровать. Лежала, глядя на стену над дверью, где в старой лепнине прятался ангел с обломанным крылом - его Вера видела с детства. Он не падал, не плакал - просто смотрел вниз, будто знал что-то, чего она не понимала.


Сегодня он смотрел особенно пристально, будто хотел что-то сказать - но не решался. За годы он стал почти живым, частью ее мира. В детстве Вера придумывала ему историю: он упал с небес, разбил крыло и остался здесь, на этом потолке, чтобы охранять ее сны.


На странице дневника осталось лишь пустое поле - белое, как снег в Малом Знаменском переулке.


И - где-то глубоко внутри - не стыд, не злость, а странное, теплое смятение, будто где-то в груди щелкнул замок, о существовании которого она не знала.


Кто они? Почему они смеялись? Почему он протянул руку?

А главное - почему после удара она не хотела плакать - а хотела, чтобы он снова посмотрел на нее - даже если его глаза были такие же чужие, как у всех?