# Точка отсчета

Анна Воскресенская

Десятая глава

В эти весенние месяцы Вера почувствовала, как вокруг стало тише. В этой тишине она продолжала шить, давать уроки, считать копейки - но теперь это была не просто череда дней, а работа на результат. И главной наградой, главным убежищем и местом силы для нее по-прежнему оставалась библиотека.


В Румянцевскую библиотеку она ходила по-прежнему - там она была не просто дочерью, не просто репетитором, а читателем. Иногда, предвкушая долгие вечера, брала книги сразу стопкой, чтобы растянуть удовольствие надолго.


Взяла 'Историю одного города' - чтобы посмеяться над абсурдом, сквозь который иногда проступал ужас.


Снова взяла 'Отцов и детей' - чтобы безответно спросить: 'Базаров, вы хотели быть свободным от всего - но остались в плену у собственного одиночества. А есть ли иной путь к свободе?'


Взяла 'Обломова' - чтобы с тревогой понять: 'А что, если во мне тоже живет эта страшная апатия, это желание лечь на диван и позволить жизни течь мимо?'


И еще - 'Сказки' Пушкина, 'Историю России' Соловьева (пятый том, самый потрепанный) - для подготовки к курсам, и 'Семейную хронику' Аксакова - чтобы с щемящей грустью вспомнить: 'У других людей есть корни, родовое гнездо, предание. А у меня - только я сама. И память об отце, который тихо кашлял в соседней комнате'.


Неподалеку от библиотеки, у уличного лотка, она купила коробочку монпансье от 'Эйнема' - двадцать копеек. За несколько дней можно было рассосать по одной, растягивая удовольствие, - с чаем или просто так.


- Чтобы не чувствовать себя совсем уж затворницей, - сказала она вслух прохладному воздуху и сама неожиданно улыбнулась.


В другой день, на светлых известняковых ступенях библиотеки, она увидела Илью.


Был уже апрель, снег сошел, мостовые подсохли, и над Москвой стоял тот особый, прозрачный воздух, который бывает только перед первой зеленью. Студенческая тужурка сидела на нем ладно, подчеркивая широкие плечи и прямую спину. Фуражку с синим околышем он держал в руке - ветра не было, солнце днем припекало почти по-летнему, и волосы на висках чуть золотились. Форменное пальто он перекинул через сгиб левой руки. Под мышкой другой руки торчал толстый том в твердом переплете - судя по корешку, анатомический атлас.


Вера замедлила шаг. Сердце стукнуло раз, другой - и замерло.


Он поднял голову, увидел ее. На мгновение замер. В его лице мелькнуло узнавание - и что-то еще, будто он ждал этой встречи, но не был к ней готов.


- Здравствуй, - сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


- Здравствуй, - ответил он, слегка кивнув.


Пауза.


- Как дела? - спросила Вера.


- Нормально. Первый курс кончаю. А у тебя?


- Тоже нормально. Готовлюсь к курсам. К будущему году.


Он снова кивнул - коротко, сдержанно.


- Тяжело? - спросила Вера, сама не зная, зачем спрашивает.


- Тяжело, - признал он просто. - Латынь, анатомия, химия. Но... интересно. Когда начинаешь понимать, как устроено тело, как работают мышцы, сосуды, нервы, - мир становится... понятнее, что ли. Закономернее.


- Ты всегда хотел понимать, как устроен мир, - тихо сказала она. - Теперь будешь понимать, как устроен человек.


Он чуть заметно усмехнулся.


- Человек устроен сложнее, чем мир. Мир можно описать формулами. А человека... человека надо лечить. Или хотя бы не навредить.


Помолчали. Где-то вдалеке редко и размеренно зазвонил колокол - должно быть, звали к Часам.


- Ну, я пойду, - сказала Вера, перехватывая книги поудобнее. - Уроки ждут.


- Удачи, - коротко ответил он.


Она кивнула и пошла вниз по ступеням, чувствуя спиной его взгляд. На углу, перед тем как свернуть, она оглянулась. Илья стоял все там же, смотрел ей вслед, но, встретившись глазами, тут же отвернулся к своей книге.


Дома, в дневнике, под очередной датой, она написала без эмоций, как протокол:


'2 апреля. Встретила Илью у библиотеки. Он - студент-медик, первый курс. Сказал: 'Дела нормально'. Я сказала то же самое. И поняла: он уже - там. В своем будущем. А я все еще - здесь. В ожидании своего.'


*


Тем же вечером, возвращаясь с репетиторства, Илья долго стоял на углу Мясницкой и Лубянки, дожидаясь конки. Но, прикинув в уме, что пять копеек до Остоженки - это два фунта хлеба, махнул рукой и пошел пешком вниз по Театральному проезду, затем по Моховой на Волхонку и дальше вниз. Сапоги хлюпали по апрельской слякоти - запоздалая зима никак не хотела отступать, то и дело превращая улицы в месиво. На всем пути горели привычные желтые газовые фонари, дробясь дрожащими бликами в бесчисленных лужах. Шел быстро, размашисто, спасаясь не столько от холода, сколько от мыслей, которые гнал от себя весь вечер.


В Малом Левшинском переулке, в доходном доме построенном еще в середине прошлого века, его ждала комната ?10. 'Десятая палата', - мысленно называл он ее.


Дом был обычным, каких много в Хамовниках и в Замоскворечье - без претензий, с облупившейся штукатуркой, с чугунной лестницей, на которой перила шатались, если опереться. Внизу помещалась мелочная лавка, пахнущая селедкой и керосином, по вечерам ее закрывали тяжелым ставнем.


Илья поднялся на второй этаж и открыл дверь, ведущую в меблированные комнаты. В длинном коридоре, освещенном одной тусклой керосиновой лампой под потолком, пахло щами, дешевым табаком и старой одеждой. Из-за дверей доносились звуки чужой жизни: глухой, надсадный кашель бухгалтера из девятой, приглушенный спор студентов-технологов из двенадцатой ('Ты Маркса не понял, он про прибавочную стоимость... - А ты цену на сахар в лавке видел? Вот тебе и прибавочная стоимость!'). А в одиннадцатой, где жила молодая вдова Полина Сергеевна, работавшая наборщицей в типографии, было тихо - после двенадцатичасовой смены она, видимо, уже спала, накрутившись за день до звона в ушах от типографских машин.


Десятая палата была узкой, шагов пять в длину и три в ширину. Железная кровать с тощим матрасом, застеленная по-солдатски строго. У изголовья - этажерка, главное его богатство: анатомический атлас, купленный по случаю у студента-выпускника, стопка учебников, тетради, перевязанные бечевкой. На отдельной полке - художественные книги, не имевшие отношения к учебе. Они стояли отдельно, как личное, неприкосновенное.


В углу - умывальник с жестяной раковиной, на стене - маленькое, слегка мутное по краям зеркало. У окна - стол, заваленный тетрадями, чернильница-непроливайка, огарок свечи в подсвечнике. Керосинку жег только по необходимости - керосин дорожал, а свечи можно было растянуть, если читать не больше двух часов.


Двенадцать рублей в месяц - за эти деньги хозяйка давала только угол. Ни стирки, ни еды, ни чая. Стирал сам, по воскресеньям, в тазу в подвале, где для жильцов была устроена прачечная - цементный пол, две колонки с холодной водой и ржавый бак, в котором он грел воду, если были лишние дрова.


С едой приходилось изворачиваться. Некоторые жильцы договаривались с хозяйкой о 'столе' - завтрак и ужин отдельно, рублей девять-десять в месяц. Илья прикинул в первый же месяц после переезда сюда: из его двадцати пяти - тридцати рублей отдать двенадцать за комнату и еще десять за еду - значит остаться с тремя рублями на все про все. А еще конка, керосин, бумага, мыло, редкая починка обуви. Не выходило.


Когда успевал между лекциями и уроками, ходил в студенческую столовую - там за двадцать копеек давали щи с мясом и жаркое. А когда не успевал или хотел сэкономить, готовил сам на общей кухне. Плита была одна на всех, жильцы скидывались на дрова и керосин сообща - и каждый сам следил, чтобы сосед не сожрал углей больше положенного. Он научился простейшему: варил в мундире картошку, жарил яйца, если удавалось купить десяток на толкучке. За более сложное не брался - боялся испортить и без того скудные продукты. Получалось не всегда - то подгорит, то пересолит. Но голодным не оставался.


Сегодняшний урок был у сына купца второй гильдии на Мясницкой. Купец держал галантерейный магазин, жил в собственном доме - с мезонином, с аляповатой лепниной, с тяжелой мебелью 'под дуб' и обязательной иконой в углу с лампадой. Мальчик - неглупый, но избалованный и ленивый, с сонными глазами и привычкой откладывать все на завтра.


Илья объяснял словообразование глагола ferre - нести. Он не заставлял зубрить - он выстраивал логическую карту языка, показывая, как от одного корня расходятся значения, как грамматика повторяет механику действия, как язык подчиняется тем же законам, что и природа. Он вкладывался без остатка - не из желания угодить купцу, не ради лишнего рубля, а потому что иначе не умел. Честная работа была его единственной незыблемой валютой, его щитом и оправданием.


В какой-то момент, пока ученик корпел над упражнением, скрипя пером и шевеля губами, взгляд Ильи машинально ушел в окно. За стеклом густели апрельские сумерки, фонари на Мясницкой уже зажглись, и в их желтоватом свете мокрая мостовая отблескивала, как темное зеркало. Извозчики проезжали редкой вереницей, где-то вдалеке прогрохотала конка.


И внезапно сознание выдало четкий, почти тактильный образ. Не ее лицо - хотя оно, конечно, весь день стояло перед глазами. А событие. Падение. Всплеск снега. Молчание. И затем - удар. Точно рассчитанный, ясный, как вывод в физической формуле. Книга, угол томика Толстого, глухой стук о скулу. Не эмоция, не обида, а факт.


Он моргнул, отгоняя наваждение. Ученик поднял на него вопрошающий взгляд, запнувшись на середине фразы. Илья, не меняя выражения лица, вернулся к схеме тем же ровным голосом:


- Ты пропустил здесь связку. Смотри. Ferre - не просто 'нести'. Это основа, корень. Отсюда: affero - приносить, aufero - уносить, confero - собирать. Понимаешь механику? Приставка меняет направление, а основа остается. Как в физике: вектор меняется, сила - та же.


Ученик закивал, но Илья уже не видел его. Он подумал: 'Она есть. В этом же городе. И она, с ее упрямством, с ее книгами, с ее достоинством, наверняка так же методично, с тем же ледяным терпением пробивает себе дорогу сквозь толщи чуждых ей условностей'.


Это знание не согрело - согревать было нечем и незачем. Оно лишь оттенило пустоту гостиной, сделало еще очевиднее пропасть между его миром и этим. Но в этой пустоте теперь была точка отсчета. Она была доказательством: возможен иной порядок. Не ритуал, а действие. Не надежда - он не позволял себе надеяться. А ориентир. И этого было достаточно, чтобы продолжить объяснять латынь.


Урок кончился. Купеческий сынок, с облегчением захлопнув тетрадь, убежал к ужину, от которого несло жареной рыбой и мочеными яблоками. Купчиха, грузная, в шерстяном платье с брошкой, отсчитала Илье рубль с четвертаком - на пятнадцать копеек больше обычного. 'За усердие', - сказала, глядя куда-то мимо.


Илья поблагодарил, спрятал деньги во внутренний карман тужурки, где уже лежали полтора рубля с сегодняшних занятий у других учеников. Всего два рубля семьдесят пять копеек за день. Апрель - месяц хороший, спрос на уроки растет: скоро экзамены в гимназиях, родители хватаются за голову. Но и у самого сессия на носу, времени в обрез. Приходится выбирать: где-то отказать, где-то перенести, чтобы и самому успевать повторить.


Выйдя на Мясницкую, он вдохнул влажный апрельский воздух. В кармане лежала заветная тетрадочка с расходами. Он уже прикидывал в уме, раскладывая по полочкам: стипендия в этом месяце пришла восемнадцать рублей - спасибо собственному упрямству и учебникам, без стипендии он бы не вытянул. Уроки набегут еще рублей двенадцать-пятнадцать, если повезет и если успевать между лекциями. Итого около тридцати. Минус двенадцать хозяйке за комнату, минус рубль матери в Егорьевск - это святое, каждый месяц, без разговоров. Остается семнадцать. На еду, керосин, бумагу, мыло, редкую конку или трамвай - надо уложиться в рубль в день, тогда к концу месяца даже пара рублей останется на непредвиденное.


Матери он отправлял не много - рубль, иногда два, если месяц выдавался урожайным. Он посылал ей деньги не от нужды - она не просила, да и не нуждалась остро. В последнем письме мать писала: 'Макар Тихонович отошел в марте. Царствие ему небесное. Мы с Натальей Семеновной теперь вдвоем, она все спрашивает: 'Как там Илюша?' - так и ждет твоих писем. Ты, сынок, деньги трать на себя, у нас тут все слава Богу.'


Уже дома, поздним вечером, пока он сидел над учебником, керосинка вдруг замигала, пожелтела, и фитиль начал чадить - кончилось горючее. Илья чертыхнулся про себя: забыл купить днем, а лавка уже закрыта. Свечи тоже закончились. Без света сидеть нельзя - завтра к восьми утра нужно сдавать коллоквиум прозектору Алтухову по остеологии, а в голове до сих пор путаница: где tuberculum, где condylus, где processus.


Он вздохнул, натянул тужурку поверх рубашки и вышел в коридор - может, у кого-то из соседей найдется отлить до завтра.


В длинном полутемном коридоре пахло щами и сыростью. Из-за дверей доносились привычные звуки: глухой кашель бухгалтера из девятой, приглушенный разговор студентов-технологов из двенадцатой. Илья уже собрался постучать к ним, как вдруг дверь комнаты ?11 приоткрылась и в коридор выскользнула Полина Сергеевна.


Она была в темном ситцевом халате, накинутом поверх ночной рубашки, и в руках держала пустой чайник - видимо, собиралась на кухню за кипятком из общего бака, что стоял на плите день и ночь. При свете тусклой коридорной лампы Илья разглядел ее лицо: бледное, с резкими тенями под глазами - верный признак того, что день выдался долгим. Волосы убраны под простую косынку, из-под которой выбились пряди, на висках чуть влажные - то ли после умывания, то ли от усталости.


Она подняла на него глаза - голубые, глубоко посаженные. Ее пальцы, сжимающие ручку чайника, были в темных пятнах - свинцовая пыль въелась в кожу вокруг ногтей, и даже мытьем это не отмывалось до конца.


- Извините, - сказал Илья коротко. - Керосин кончился. Не найдется немного отлить до завтра? Я завтра же верну.


Она замерла на мгновение, будто обдумывая, потом молча кивнула, приглашая за собой. Илья ждал у порога, пока она возилась у своего шкафчика. Комната у нее была такая же узкая, как у него, но чувствовалось, что здесь живет женщина: на крючке у умывальника - вышитое полотенце, на подоконнике - герань в горшке, на столе - аккуратная стопка книг и бумаг.


Полина Сергеевна достала жестяную банку, протянула ему. Он поблагодарил, вернулся в свою 'десятую палату', долил керосин. Вернул ей посуду, полез в карман за пятаком:


- Сколько я должен?


Она качнула головой, и в этом жесте было что-то почти сердитое - не на него, а на саму необходимость считать копейки между своими.


- Не надо. У меня муж тоже студентом был. - Голос у нее оказался тихий, чуть хрипловатый. - Я знаю, как это бывает.


Илья помялся, пряча пятак обратно в карман. Сказать что-то еще было неловко. Но молча уходить - тоже.


- Вы поздно сегодня, - заметил он, кивая на чайник. - Со смены?


- С дневной, - ответила она просто. - С шести утра до восьми. Сейчас только чайник поставлю, хоть немного посплю. - Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то молодое. - А вы все учитесь? Я иногда вижу свет - у вас лампа далеко за полночь горит.


- Экзамены скоро, - коротко ответил Илья. - Остеологию сдаем. Кости, латынь.


- Кости? - она чуть приподняла бровь, и в глазах мелькнуло любопытство. - Это как у святых мощей? Или по-настоящему?


Илья невольно усмехнулся уголком рта - неожиданный вопрос.


- По-настоящему. В анатомическом театре. - Он помолчал. - Там все равны. И богатые, и бедные. Только кости.


Она кивнула, будто поняла что-то свое.


- Что ж, это справедливо. Хоть где-то равенство.


Повисла короткая пауза.


- Ну, спасибо, - сказал Илья. - Завтра верну.


- Не торопитесь, - ответила она. - У меня есть.


Он вернулся в свою 'десятую палату', зажег керосинку и снова сел за учебник. Завтра коллоквиум. А сегодня - сегодня был апрель, и она шла по ступеням, и он сказал ей 'удачи'. И это было.


*


Утром, заваривая чай в общей кухне, Лидия Григорьевна, не глядя, положила на стол перед Верой серебряный полтинник:


- На конку. Или на бумагу. Решай сама.


Вера спрятала еще теплую монету в карман фартука - рядом с наперстком, ножницами и обрывками ниток.


За окном было серое апрельское утро. Дождь кончился еще ночью, но небо осталось тяжелым, влажным, и только кое-где сквозь тучи пробивался бледный свет. Воробьи щебетали в голых еще кустах, радуясь теплу. Еще одна весна. Еще один год ожидания.


Вера подошла к комоду, открыла ящик и достала оттуда пару носков, которые связала прошлой осенью - тогда, в приступе тоски и желания хоть что-то сделать своими руками. Они вышли широкими, неуклюжими, не лезли ни в одни ботинки. Лежали всю зиму мертвым грузом, напоминая о неудаче.


Она взяла спицы и начала аккуратно распускать плотную, неровную вязку. Шерсть, освобождаясь, с тихим, успокаивающим шелестом сматывалась в тугой, упругий клубок. Из неудавшейся, ни на что не годной вещи получался отличный, добротный материал.


'Вот и я пока, - подумала она, глядя на ровные ряды ниток. - Не готовое изделие, не 'вещь' для чьего-то обихода. Пока - только материал. Но материал - качественный, с потенциалом. Главное - не бояться распустить неудачную попытку, чтобы связать что-то новое. Свое'.


В тетрадочке, куда она записывала каждый рубль, к апрелю скопилось почти сорок рублей. До курсов оставалось меньше пяти месяцев.

Летом уроков будет меньше: гимназисты разъедутся по дачам, по имениям, кто в Крым, кто в деревню. Но мать обещала пристроить ее к знакомой белошвейке - помогать с простыми заказами, обметывать петли, подшивать платки. Работа нехитрая, но копейка в дом. А главное - не сидеть одной в четырех стенах, ждать осени.