# Право на вопрос. Глава 2

Анна Воскресенская

Илья Арсеньев привык полагаться только на себя. Сын горничной, чужой среди своих, он учится выживать в Москве, где у него нет ни денег, ни связей. Но встреча в переулке не выходит у него из головы. Кто эта девушка, которая не закричала, не заплакала, а ответила ударом на насмешку?

Мальчики стояли в переулке еще несколько минут, будто замороженные внезапно оборвавшимся вихрем. Смех Митьки, вырвавшийся первым - резкий, нервный, защитная реакция на сломанный сценарий, - застыл в воздухе и рассыпался ледяной пылью. На смену пришла тягостная, звонкая тишина, которую нарушал только далекий скрип полозьев.


- Ну и... - Сережа не нашел слова. Он поправил фуражку, вернув ее из лихого набекрень в строгое, почти уставное положение. Этот жест был возвратом к норме, к порядку, к привычной роли благовоспитанного юноши из приличной семьи. - Не ожидал от гимназисточки. Совсем не ожидал.


Митька, рыжий, с лицом, на котором веснушки казались россыпью охры, сжал губы. Его бледные ресницы беспомощно затрепетали.


- Она что, совсем...? С книгами в рожу! Так ведь и убить можно.


Он оглянулся туда, где только что мелькнуло ее пальто, и вдруг подумал, что, наверное, переборщил с этим карканьем. Хотел рассмешить Сережку - а вышло... глупо вышло. Мать говорила: "Митя, ты не злой, ты ветреный. Ветер и стекла бьет, не со зла, а по глупости". Он мотнул головой, отгоняя неприятное чувство.


Илья молчал. Он все еще чувствовал, как его рука сама потянулась вперед - так же, как в Егорьевске, когда маленький Петька, сын дворника, упал с крыльца и рассек губу, и он поднял его, не думая. Не потому что "надо", а потому что тело помнило: боль другого - не зрелище, а сигнал к действию. Там, в Егорьевске, это было естественно, как дыхание.


А здесь, в синем сумраке московского переулка, этот жест оказался инородным телом. Неправильным. Оскорбительным, возможно. И сейчас, под пристальными взглядами приятелей, он чувствовал неловкость - будто его застали за чем-то стыдным.


Но не стыд и не злость были главными. Чувствовал он другое. Ощущение было сродни тому, когда на уроке физики учитель неожиданно ставил опыт, ломающий аксиому из учебника: мир на секунду терял устойчивость, чтобы затем открыться с новой, тревожащей стороны.


В гимназии все было регламентировано негласным уставом. Толкнуть плечом в коридоре - не драка, а "уточнение иерархии". Перебить с ироничной улыбкой - не хамство, а "проверка на прочность". Но драться не дрались - это считалось недостойным гимназиста, признаком уличного мальчишки, а не будущего инженера, врача или правоведа. Даже Митя, самый дерзкий, ограничивался насмешками - потому что директор за драку выгонял, а его отцу, служащему в управе, не простил бы такого позора.


Илья понимал эти правила. Он учился не для блеска в табеле, а потому что знание было ключом к устройству мира. Физика объясняла, почему лед хрустит под ботинком, естествознание - почему сердце колотится после бега. Он читал Брема не для отметки, а с жадностью первооткрывателя, впитывая логику жизни. Переписывал Лескова - его проза была для Ильи не литературой, а честной речью, языком, на котором мир говорит без прикрас, без фальши.


Учителя уважали его - не за покорность, а за то, что он не зубрил, а понимал. Одноклассники не трогали - не из страха (хотя некоторые, похуже сложенные, побаивались его спокойной, готовой к нагрузке силы), а потому что он не вызывал раздражения: не хвастался, не льстил, не лез в душу. Его даже уважали за эту сдержанную мощь, как уважают исправный паровой котел: ценный, но держать лучше на расстоянии.


По французскому у него были "удовлетворительно" - не от незнания, а от... невозможности.


Учительница, мадемуазель Бланш, худенькая, с вечно испуганными глазами, просила: "Racontez-moi vos vacances, mon cher Ilia".


Он знал все времена глаголов, мог перевести письмо Вольтера, прочесть страницу из "Отверженных" Гюго, но когда дело доходило до vacances - замолкал.


Не потому что не было чего сказать. А потому что "летом я чинил сарай у хозяйки в Егорьевске и таскал мешки с углем на складе купца Петухова" - не то, что ждали услышать. От него ждали: "Мы ездили в имение к тетушке, там был пруд и лодки" или "В Крыму я купался в море и собирал ракушки". А у него вместо имения - комната на чердаке в доме купца, вместо лодок - мешки.


Он не умел выдумывать. Не умел говорить: "Je me promenais dans les jardins de Moscou", если гулял мимо свалки. Не умел превращать грязь в поэзию - даже для хорошей оценки.


Поэтому говорил коротко, сухо, без интонации. И учительница ставила "удовлетворительно" - не за ошибки, а за отсутствие души.


Хотя душа была. Просто она не умела врать.


Но эта девочка...


Он видел гимназисток много. На благотворительных базарах, в читальнях. Они были как фарфоровые статуэтки: хрупкие, с опущенными ресницами, их голоса - тихий шелест шелка. Даже в споре они извинялись заранее.


А эта - нарушила все каноны. Она ударила. Не закричала, не расплакалась, не бросилась бежать с жалким всхлипом. Она приняла вызов. Ее удар был не истерикой, а четким, почти физическим аргументом. Без слов она сказала: "Мое достоинство - не игрушка для вашего смеха"...


- Приложи и держи снег подольше, - сказал Сережа, - а то в гимназии подумают, ты дрался. А ты же не дрался. Тебя ударили. Это, знаешь ли, совсем другая статья.


Илья кивнул. Драка - это взаимность. А здесь... это был акт воли, направленный в него. Он оказался не участником, а мишенью. И в этом был странный, унизительный, но честный паритет.


Они разошлись у выхода на Остоженку. Сережа свернул к отцовской лавке на углу Остоженки и Пречистенских ворот - оттуда всегда тянуло запахом кофе и корицы. Митька зашагал вдоль каменных новостроев Пречистенки, где окна еще не успели обрасти паутиной. А Илья пошел к Гагаринскому переулку, где снимал комнату у Анны Васильевны Козловой, преподавательницы русской словесности в женской гимназии.


Комната его была кельей отшельника или каютой корабля. Четыре шага в длину, три в ширину. Узкая железная кровать, застеленная строго, по-солдатски. Над ней - полка, его главное богатство: учебник Гано по физике (корешок перетерт от частого листания), Сеченов по физиологии труда и Тимирязев по физиологии растений, первый том Брема (старое издание, остальные брал в библиотеке, не на что было купить). И ядро - Толстой, Достоевский, потрепанный Чернышевский, Лесков. Книги не для развлечения, а для опоры. Они не давали миру рассыпаться на бессмысленные случайности.


Тетради, перевязанные бечевкой, лежали ровной стопкой. Стол, стул, вешалка. Печка-голландка дышала ровным, скупым теплом - горничная хозяйки уже затопила.


Илья снял шинель - темно-синюю, с серебристыми пуговицами, тщательно вычищенную, но с легким блеском на локтях и воротнике. Куплена была с чужих плеч, на Сухаревке, еще в прошлом году. Тогда, в пятнадцать, она висела на нем свободно, с запасом в плечах и рукавах - мать ушила в талии, подогнала, как могла. А сейчас, через год, он будто дорос до нее: плечи почти заполнили положенный простор, рукава - в самый раз, только в талии осталась та самая ушивка, напоминавшая, что вещь не с его плеча началась. Если не перерастет себя к выпуску - дотянет. Пока, слава богу, хватало. Не бедность - порядочность: вещь носится, пока служит.


Он машинально поправил стоячий воротник рубашки - не из щегольства, а из ритуала самоуважения. В этом доме, у Анны Васильевны, ценили только тех, кто держал форму.


Он умылся у своего умывальника - медный кувшин с теплой водой стоял на подставке, принесенный горничной, - и только потом прошел в столовую. Там уже горела висячая лампа под жестяным абажуром, и длинный стол, покрытый клеенкой с выцветшим узором из роз, был накрыт к ужину. Анна Васильевна, сухая, прямая, с седыми волосами, убранными в строгую прическу, разливала суп из супницы. Рядом на блюде лежали ломти черного хлеба.


За столом уже сидели двое: Гриша, сын мелкого сенатского чиновника, и Петенька, у которого мать шила платья для тех, "у кого дача в Финляндии". Анна Васильевна налила сначала Грише, потом Петеньке, потом - Илье. Это был не акт унижения, а естественный порядок мироздания, как смена времен года. Сначала - свои, потом - пришлые.


Илья принимал это без ропота. Он ел, не глядя в глаза, и не просил добавки, даже если еще был голоден. Его организм, привыкший к скудной, но калорийной пище в Егорьевске - черному хлебу, рыбным похлебкам, картофелю, салу, - тихо бунтовал против московских жидких щей и каш. Но он заставлял его молчать. Дисциплина тела была первой дисциплиной, которой он научился. Она же, эта видимая сдержанность и мощь, делала его в глазах Анны Васильевны "порядочным", хоть и не своим до конца. Она видела, что этот мальчик не развалится, не распустится, выдержит. И в этом была его ценность и его проклятие - быть вечно "крепким элементом" в чужой игре.


За столом заговорили о даче. Гриша рассказывал, как отец привез оттуда ягоды, которые "не кислые, а с хвойным привкусом".


Илья промолчал. Он мог бы сказать: "Это брусника", - он читал описание. Но слова без опыта - пустые. А в этом доме пустые звуки ценились меньше, чем честное молчание. Он выучил этот кодекс за первый же месяц, как таблицу логарифмов.


Когда он приехал в Москву тринадцатилетним, после смерти отца-приказчика, оставив мать горничной в егорьевском доме, он знал только законы выживания:


- "Не знаешь - молчи, чтобы не выдать невежества".


- "Бьют - терпи, слезы только раззадорят".


- "Дают - хватай быстро, пока не передумали".


Но Москва оказалась сложнее. Здесь не били по лицу - били по самолюбию. Не кричали - смотрели оценивающе и отводили взгляд. Не отталкивали - просто не замечали. Молчание здесь было страшнее брани.


В гимназию его пристроили хозяева матери, те самые, у которых она служила. Они же и платили за учение - исправно, но с оговоркой: "Мы верим, что мальчик оправдает". В этих словах Илья услышал не надежду, а условие. Он был не стипендиатом, не сиротой, за которого ходатайствует благотворительное общество. Он был чьим-то проектом. Вложением, которое должно дать проценты.


Мать говорила: "Повезло нам". А он думал: повезло - значит, могут и разлюбить, если окажешься неудобным, неблагодарным, бесперспективным. Поэтому он учился так, словно от этого зависело все. Собственно, так и было.


Первые недели в гимназии он ошибался:


- Вежливо поблагодарил за двойку - учитель усмехнулся: "Вы издеваетесь, господин Арсеньев?";


- На благотворительном вечере ушел, не дождавшись выхода начальника, - и услышал за спиной: "Провинциал. Не воспитан";


- Назвал "вы" одноклассника - и Паша фыркнул: "Мы же не в театре, где вы, месье, подаете пальто?"


Но Илья не обижался. Он наблюдал и классифицировал, как натуралист новый вид:


- Наклон головы Гриши при встрече с инспектором - не поклон, а микроскопический жест признания статуса.


- "Простите" Сережи - не извинение, а социальная смазка, знак уважения к чужому пространству.


- Как Анатолий Павлович кладет его тетрадь не в середину стопки, а аккуратно сверху - не одобрение, но и не пренебрежение.


Он не стремился "влиться". Он стремился не создавать диссонанса. И если быть "своим" означало соблюдать эти тихие правила без лицемерия, он принимал эти условия.


Но внутри, в глубине, всегда оставался наблюдателем. Тем, кто смотрит на игру со стороны, понимает ее правила, но никогда не станет в ней своим до конца. Потому что свои рождаются в этой игре, а он - выучил ее как иностранный язык. Свободно говорит, но с акцентом, который другим не слышен, но он сам его слышит всегда.


После ужина он поблагодарил, помог отнести посуду - это было естественно, он всегда помогал, и Анна Васильевна принимала это как должное, без лишних слов.


Вернувшись в комнату, он зажег керосиновую лампу. Пламя разгорелось не сразу, пришлось подождать, пока фитиль пропитается. Наконец ровный желтоватый свет залил стол. Илья раскрыл тетрадь для конспектов по ботанике. Латинские названия растений плясали перед глазами, не складываясь в смысл.


Перед внутренним взором стояла она.


Не как объект для романтических фантазий - он вообще не позволял себе такой роскоши. Не как "несчастная жертва", которой нужно посочувствовать. Не как "возможное знакомство", о котором мечтают его одноклассники.


Она была фактом. Аномалией. Научным наблюдением, не укладывающимся в классификацию. Девочка с черными, раскиданными по снегу косами. Глаза - не со слезами унижения, а с ясным, холодным огнем сопротивления. Она не закричала. Не сжалась. Она нанесла ответный удар.


Он думал не "какая смелая", а "какая честная". Она не подчинилась правилам. Не вписалась в его классификацию. И в этом - вся невозможность объяснить ее привычными схемами мира, который он изучил, разобрал на части и принял как данность.


Он вспомнил, как снежинки на ее ресницах искрились в свете фонаря, как микроскопические алмазы. Как она поднялась - не по-девичьи, а всей своей упрямой, маленькой, худощавой фигурой, с достоинством, которого не ждешь от упавшего в сугроб. Как губы ее не всхлипывали, а были плотно сжаты - плотина для ярости.


Он коснулся щеки. Не больно. Но... ощутимо. Синяка еще не было, только легкое, тлеющее тепло, будто место касания запомнило не боль, а сам акт - резкий, личный, настоящий. Впервые за долгое время до него дотронулись не по обязанности, не случайно в толпе, а намеренно. Пусть и с негативным посылом. Это было контактом.


Он закрыл тетрадь, не написав ни строчки. Лег на кровать, заложив руки за голову, уставился в знакомую трещину на потолке - она была похожа на изгиб реки Цны на карте.


Осенью его, как одного из самых видных и физически безупречных, а главное - безотказно надежных, пригласили на благотворительный вечер в женскую гимназию. Учителя, выбирая его, кивали: "Арсеньев не подведет. Не наклюкается пунша, не скажет глупостей, донесет до кареты, если что". Он был для них социально безопасным носителем силы, этаким ручным исполином, обученным хорошим манерам.


Девочка в белом, с бантом цвета василька, говорила заученные комплименты: "Вы так уверенно ведете!" Она не понимала, что эта уверенность - из другого мира, где нужно уверенно держать топор или носилки, а не дамскую руку в лайковой перчатке. Он вежливо улыбался, чувствуя себя живой декорацией в ее выхолощенном спектакле. Ее лицо стерлось из памяти, едва он вышел за порог.


А эту - не мог стереть.


Она не улыбалась. Не знала его имени. Видела только руку, которую сочла за насмешку или покровительство. И все же... в нем что-то сдвинулось с мертвой точки. То, что он считал монолитом своей одинокой, самодостаточной системы, дало трещину. И сквозь нее пробился свет - тревожный, живой, теплый.


Он припомнил: кажется, видел ее однажды в читальне Румянцевского музея. Незадолго до каникул. Она сидела в углу у окна, отгородившись стопкой книг от подруг, которые перешептывались и хихикали. Держала томик не как учебник, а как щит и как окно одновременно - вчитывалась, хмурила брови, шевелила губами. Он подумал тогда мельком: "Одна из многих. Читает". Теперь он понимал: она не просто читала. Она впитывала. Искала ответы. И сегодня дала свой ответ - уголком той самой книги.


Рассказать Сереже? Нет. Некоторые переживания теряют свою стерильную чистоту, будучи облеченными в грубую ткань слов. Это было его. Только его.


Он долго ворочался на узкой кровати. За окном, за двойными рамами, изредка доносился отдаленный гул с Пречистенки, где-то лаяла собака, потом все стихло. А в голове, отбивая ритм пульса, стучал один-единственный, простой и неразрешимый вопрос:


Кто ты?


И впервые за многие годы одиночества, сознательного и принятого как единственно возможный способ жить, мелькнула крамольная мысль: а что, если быть не одному - не признак слабости и не зависимость? Что, если это может быть молчаливым признанием: "Твой странный код - возможно, не только твой. И, возможно, его стоит расшифровать вместе"?


Но он тут же отогнал эту мысль, как непозволительную роскошь. Он не позволял себе мечтать. Мечты - для тех, у кого есть на них право. А у него есть только учеба, работа и необходимость держаться.

Он просто закрыл глаза. И за веками, вместо темноты, встала картина: черные косы на белом снегу, как два вопросительных знака, брошенные ему в лицо судьбой.