# Право на вопрос. Глава 4

Анна Воскресенская

Вера знакомится с Сережей - тем самым блондином, что смеялся в переулке. Он оказывается совсем не таким, как она думала: легким, остроумным, умеющим говорить за троих. И эта встреча меняет расстановку сил в их молчаливом противостоянии.

В ближайшее воскресенье снег прекратился утром, оставив после себя мир, затянутый хрустальным стеклом. На деревьях держалась изморозь, и от каждого порыва ветра с веток срывались маленькие снежные тучки - не просто перья, а целые миры хрупкого холода, рассыпающиеся при малейшем движении.


Вера вышла из дому позже обычного - мама, торопясь на урок к дочери фабриканта, забыла отдать ей заказанную неделю назад книгу. Пришлось возвращаться, теряя драгоценные минуты. Теперь она шла быстрее, но не бежала - в библиотеке спешка неуместна, там царствует вечность, записанная в каталогах.


Дорога к Румянцевскому музею лежала мимо стройки Музея изящных искусств, и на углу Волхонки и Малого Знаменского переулка она привычно замедлила шаг у знакомого ларька с чаем и бубликами, от которого валил густой, аппетитный пар, смешиваясь с запахом дыма и свежеиспеченного теста. И именно там она их увидела.


Илья стоял с другим - тем самым светловолосым, чей голос тогда звенел фальшивой театральностью. Теперь он выглядел иначе: фуражка, лихо сдвинутая набекрень, но взгляд - прямой, открытый, без тени той злой бравады. Они только что расплатились, и ларечник, старик с обмороженными щеками, заворачивал два бублика в чистый, еще пахнущий типографской краской листок "Московских ведомостей".


Сережа что-то говорил, жестикулируя, и Илья слушал, его лицо освещала не улыбка, а легкая, сдержанная усмешка - как у человека, который понимает шутку, но не считает нужным смеяться вслух.


Вера на мгновение замедлила шаг. Инстинкт велел пройти незаметно, сохранив хрупкое равновесие, достигнутое в прошлую встречу. Но Сережа, словно уловив ее присутствие краем глаза, обернулся. Его взгляд не стал оценивающим или насмешливым - он стал узнающим.


- Здравствуйте! - сказал он, и в его голосе не было ни капли неуверенности, только легкая, почти дружеская искренность. - Вы же... из женской гимназии? Та самая, с книгами?


Она остановилась. Притвориться, что не слышала, было бы глупо и трусливо.


- Да.


- Мы с Ильей тут согреваемся, - сказал он, протягивая ей один из свертков и держа так, чтобы ей было удобно взять. - Позвольте угостить? В этом ларьке - лучшие бублики от Пречистенки до Арбата. Прямо из печи, еще шипят.


Он говорил не как соблазнитель, а как щедрый хозяин, делящийся простым, но честным благом. В его тоне не было намека на ту прошлую сцену, будто ее и не было.


Илья молча кивнул в подтверждение, держа уже свой бублик. Он не смотрел на нее пристально - его взгляд был направлен куда-то поверх ее плеча, давая ей пространство, не давя вниманием.


- Спасибо, - сказала Вера, принимая сверток осторожно, за самый уголок. Газета была теплой, почти горячей - она почувствовала это даже сквозь шерстяную перчатку, и от неожиданного жара пальцы сами сжались крепче.


- Сергей Аросимов, можно просто Сережа, - представился он с легким, почти неуловимым поклоном. - Седьмой класс, первая мужская. Вы, кажется, с моим товарищем уже... обменялись мнениями о современной литературе? - он сказал это так легко, с такой безобидной улыбкой, что сама ситуация теряла свою остроту, превращалась почти в анекдот.


Она на миг замешкалась. Не потому что смутилась, а потому что оценила искусность этого хода. Он не отрицал, не извинялся - он переводил все в плоскость почти интеллектуального диалога.


- Вера Лагодина, - ответила она. - Седьмой, четвертая женская на Садовой-Кудринской.


- Вера Павловна? - спросил он с легкой театральной интонацией, и в его глазах мелькнул озорной огонек.


"Чернышевского? - молнией пронеслось в ее голове. - Он проверяет? Или это просто совпадение?"


Но задавать вопрос - значило вступить в его игру на его условиях. Она не стала.


- Петровна, - поправила она ровно, без вызова.


- Еще лучше, - сказал он, и его улыбка стала чуть шире, но уже без подтекста. - Значит, вы - настоящая. Не книжная.


Они свернули в переулок. Сережа, отступив на полшага, жестом пригласил ее идти первой, но тут же сам возглавил маленькую колонну, оказавшись посередине. Так сложилось само собой: он в центре, они с Ильей - по флангам. Идти пришлось не в ряд, а почти треугольником, и Вера, оказавшись справа от Сережи, снова ощутила непривычную пространственную динамику. Ее шаг был мельче, и чтобы не отстать, ей приходилось учащать шаг; их же длинные ноги мерно отмеряли снежную дистанцию. Она не чувствовала себя зажатой, но очень остро - другой. Казалось, если она остановится, они даже не заметят - просто продолжат идти своим чередом, а она останется сбоку, как придорожный камень, который путники обходят, не сбавляя шага.


Бублик был действительно превосходным: хрустящая, золотистая корочка, мягкая, воздушная мякоть внутри. Он пах не просто дрожжами, а теплом печи, тяжелым трудом пекаря и простым человеческим счастьем от маленького ежедневного чуда.


Вера ела медленно, с достоинством, держа сверток в перчатке - чтобы не обжечь пальцы и не оставить масляных следов на бережно содержимом пальто. Ощущение было странным: с одной стороны, физическая защищенность - два высоких тела принимали на себя порывы ветра, доносившегося со стороны Большого Знаменского. С другой - полная, почти лабораторная ясность: она здесь иная. Не хуже. Не слабее. Просто построенная иначе, по другому масштабу. И в этом "иначе" вдруг не было прежней горечи, только любопытство.


- Вы Дойля уже одолели? - спросил Сережа, откусывая с характерным хрустом. - Или еще бороздите морские глубины с капитаном Немо?


- "Знак четырех" - великолепен, - ответила Вера, и в ее голосе впервые прозвучали нотки живого энтузиазма. - Логика, атмосфера... А вы?


- Я - поклонник Жюля Верна. Особенно "Путешествия к центру Земли". Там и геология на пальцах объяснена, и приключения, и даже мегалозавры! Настоящая наука в приключенческом флаконе!


Илья, до сих пор молчавший, тихо вставил:


- Там, кажется, ихтиозавр с плезиозавром бились. Но зрелище и правда захватывающее.


- Вот! - Сережа поднял палец, ничуть не смутившись. - А это значит, что оба моих любимых романа слились в голове в одну грандиозную битву. Мегалозавры, плезиозавры - все дерутся, все хороши!


Вера чуть улыбнулась. Его болтовня была не пустой, а наполненной искренней увлеченностью. Она не снимала напряжение - она растворяла его, как сахарные куски в горячем чае.


- А у нас в гимназии, - продолжил он, - учитель истории как-то заявил, что Верн - вреден для воображения. Представляете? За научную фантастику!


- А у нас, - отозвалась Вера, - хотят запретить "Анну Каренину". Говорят - слишком откровенно, слишком... взросло.


- О, это уже перебор! - воскликнул Сережа с комическим ужасом. - Тогда и Пушкина под запрет! "Я помню чудное мгновенье..." - разве это не подрывает основы? Не будоражит кровь?


Они дошли до Знаменки, где дороги их расходились. Величественный Пашков дом уже виднелся впереди.


- Ну что ж, - сказал Сережа с преувеличенной серьезностью, - мы вас здесь оставим. А то, не ровен час, классная дама увидит - подумает, мы вас соблазняем вольнодумством и бубликами.


Илья, стоявший с невозмутимым лицом, молча толкнул его локтем в бок.


- А что? - не унимался Сережа, делая вид, что не понял намека. - Все по строгим правилам: чай (в лице бублика) предложили, книг не тронули, до подъезда не проводили. Даже цветов не преподнесли! Чистая платоническая прогулка втроем.


Губы Веры дрогнули. Она быстро опустила глаза, слегка прикрыв рот краем перчатки - не от стыда, а чтобы скрыть неожиданно прорвавшуюся улыбку. Это был смех, которого она сама от себя не ждала. "Озорник, - подумала она. - Но умный озорник. Без злобы".


- Прощайте, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сдержанно, как и подобает гимназистке.


- До встречи, Вера Петровна, - кивнул Сережа, и в его поклоне теперь была не шутовская, а искренняя, уважительная теплота.


Илья лишь молча кивнул ей, но на долю секунды задержал взгляд - не на лице, а на ее руке, все еще прижимавшей к груди остатки бублика. Словно хотел убедиться, что она согрелась. А может, просто запоминал. И в его серых глазах она уловила что-то вроде тихого одобрения - не ей, а всей этой странной, нелепой, но неожиданно правильной ситуации.


Они повернули и пошли в противоположную сторону.


Вера вошла в прохладную, торжественную тишину библиотеки - и после гула улицы, после смеха Сережи и собственного пульса в ушах тишина показалась густой, как вода. Она обняла плечи, как старая шаль. На душе было тепло и спокойно. Не от чая и бублика, а от того, что мир, оказавшийся таким жестоким и несправедливым в тот первый вечер, теперь показал другую свою грань: он мог быть и нежным, и ироничным, и простым. Он мог вмещать в себя не только насмешку, но и этот странный, немой диалог, где двое молчат, а третий говорит за всех - и это не кажется обидным.


А вечером, открыв дневник, она не сразу начала писать. Сначала просто держала перо над страницей, чувствуя, как чернила медленно стекают к кончику. Одна капля сорвалась и упала на промокашку - расплылась чёрной звездой. Вера убрала её и вывела, не торопясь, не о погоде и не о уроках:


"20 января. Сережа Аросимов умеет говорить так, что молчание других не кажется отказом, а становится частью разговора. Он делает пространство вокруг себя безопасным для тишины".


Про Илью - снова ни слова. Но на этот раз это молчание было иным. С Сережей было просто - так просто, что хотелось смеяться и есть бублики, и не думать о том, что твой смех звучит слишком громко. А с Ильей... С ним было иначе. Рядом с ним даже молчать казалось поступком. И это пугало. Поэтому она не написала о нем ничего. Не потому что забыла. А потому что пока не знала, какими словами говорить о том, для чего еще не придумано названия.

Она закрыла дневник и задула лампу. Он стал фоном. Но фоном живым, необходимым и, как ни странно, - знакомым.