# Право на вопрос. Глава 5

Анна Воскресенская

Их трое: Вера, Илья и Сережа. Они встречаются все чаще - гуляют по бульварам, слушают хор у Храма Христа Спасителя, пьют чай из жестяных кружек. Это еще не дружба в привычном смысле, а тихое сосуществование душ, которым тесно в отведенных им ролях. Но именно здесь, среди разговоров о книгах и политике, завязывается то, что станет их общим прошлым. Илья и Вера встречаются на Пречистенском бульваре. Он объясняет математику - терпеливо, без тени раздражения, глядя не на нее, а на страницу. Она записывает, стараясь не выдать, как дрожат пальцы. А вокруг кипит майская Москва, цветут липы, и никто не замечает, что на чугунной скамейке решается не только уравнение с иксом и игреком, но и что-то гораздо более сложное - то, для чего еще не придумали формулы.

После той встречи они виделись не часто. Не было ни договоренностей, ни ожиданий. Их пути пересекались с редкой, почти математической случайностью, как орбиты разных планет. Иногда - на ступенях библиотеки, когда сумерки уже сгущались и тень Пашкова дома ложилась на снег длинным синим клинком. Иногда - у того самого чайного ларька на углу, где пахло жженым сахаром и дрожжами. Бывало, проходила неделя, отмеченная только уроками, домашними делами и бедностью, - и они не встречались вовсе.


Но когда встречались - не делали вид, что не заметили. Не отводили глаз. Просто кивали, и этого кивка было достаточно, чтобы остановиться.


Встреча не была событием. Она была кратким перемирием с окружающей жизнью.


Они гуляли по Пречистенскому бульвару, где с облетевших лип свисали клочья инея. Читали в читальне, сидя за разными столами, но иногда переводя взгляд на одну и ту же страницу в разное время. Пили "пятачковый" чай из толстых стаканов в подстаканниках - напиток был не для удовольствия, а для жеста: мы можем позволить себе эту малость.


Как-то раз ранним утром, когда мороз еще серебрил мостовую, они оказались рядом у Храма Христа Спасителя. Не потому что верили - Вера сомневалась, Илья искал веру в законах физики, а Сережа верил в удачу. А потому что из распахнутых дверей храма лился хор - мощный, звенящий поток звука, поднимавшийся к позолоте куполов. Они стояли на тротуаре, втроем, не крестясь, не снимая шапок. Просто слушали. Это была музыка, которую давали даром, и они принимали этот дар - не как молитву, а как красоту, существующую помимо их скудного бюджета и социальных предписаний.


Говорили о книгах, о новых циркулярах по гимназиям, о том, как Сережин отец ругался на новый налог. Не было излияний, признаний, "настоящей" дружбы в ее слащавом, гимназическом понимании. Было тихое сосуществование душ, которым тесно в отведенных им ролях. Они были рядом в те редкие моменты, когда мир, занятый собой, на них не давил.


А потом, в конце февраля, в библиотеке случилось вот что.


Вера принесла вернуть "Севастопольские рассказы" - книгу, от которой у нее сжималось сердце и которую она теперь понимала гораздо глубже. И, собравшись с духом, тихо спросила у Анны Семеновны:


- "Анну Каренину" можно взять?


Она бросила чтение год назад, на середине, возмущенная и не понимая Анну. Теперь же ей отчаянно хотелось дочитать до конца, чтобы решить для себя: а была ли у той иная возможность - остаться собой и при этом выжить?


Анна Семеновна, обычно непроницаемая, на этот раз явно смутилась. Она избегала взгляда Веры, перелистывая журнал учета.


- Теперь... лучше выбрать что-то другое, милая.


- Но ведь это же не "Исповедь"! - почти беззвучно выдохнула Вера. - Это художественный роман. Его все читали.


- Теперь важно не жанр, - еще тише ответила библиотекарь, оглядываясь на пожилого читателя у картотеки, - а кто написал и что о нем говорят. - И, отвернувшись, принялась что-то искать в ящике, давая понять, что разговор окончен.


Вера вышла на морозный воздух Ваганьковского переулка с ощущением мелкой, унизительной обиды. И тут же увидела Илью и Сережу у фонаря. Они о чем-то горячо, но тихо спорили. Заметив ее, Сережа махнул рукой.


- Слышала новость? Толстого отлучили. Официально. Теперь его книги - как крамола. Даже "Анну" боятся.


- Но "Анна Каренина"... это же классика! - вырвалось у Веры с наивным, детским протестом.


- Классика - до тех пор, пока Синод не скажет, что она - ересь, - тихо, без эмоций, произнес Илья. Он не возмущался. Он констатировал факт, как закон природы.


Он вынул из внутреннего кармана мундира сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей. На нем ровным, угловатым почерком была переписана та самая, хрестоматийная фраза:


"Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему".


И ниже, мелко:


"Отлучить можно от Церкви, но не от правды.


И".


Вера взяла листок, и вдруг, глядя на этот неровный край бумаги, на эти карандашные буквы, выведенные с такой бережной аккуратностью, она подумала о другом - о Кити Щербацкой. О девушке, которая была "правильной", чистой, готовой к любви - и осталась незамеченной Вронским в тот роковой бал, потому что рядом оказалась ослепительная, грешная Анна.


И ее, Веру, с пронзительной, почти болезненной ясностью осенило: "Я - как Кити. Только Илья - не Вронский. Он не танцует вальс на балу жизни, завоевывая всеобщие взгляды. Он стоит у стены. И он - видит. Видит меня, а не мое платье, не мой статус, не ту роль, которую от меня ждут. Он увидел меня даже тогда, когда я лежала в снегу".


Это был не клочок бумаги - это был пароль, тайный знак их общего неприятия лицемерия. Они не говорили о Толстом больше в тот день. Но с этого момента чувство одиночества, ее вечный спутник, стало чуть менее всепоглощающим. Она больше не была один на один со всем миром.


*


А между тем мир вокруг жил своей, тревожной жизнью.


Спустя еще несколько дней в Москве стало неспокойно. Вера чувствовала это по тому, как изменились разговоры людей вокруг. В очередях за керосином женщины перешептывались, оглядываясь. В гимназической уборной девушки, забыв про сплетни, испуганно пересказывали друг другу обрывки новостей, услышанных от родителей: в Петербурге студент стрелял в министра Боголепова; киевских студентов, которых отдали в солдаты за беспорядки, везут этапом, и матери мечутся по вокзалам; в Москве тоже неспокойно - на Моховой, у университета, жгут костры, приходила полиция, кого-то уводили. Говорят, больше все рабочие, но и студентов хватали.


- А мой папа слышал от знакомого пристава, - шептала толстая Катя из другого отделения, округлив глаза, - что в Манеже целую ночь держали человек пятьсот, а то и больше. В солдаты, говорят, всех поголовно...


Вера слушала и не знала, верить ли. Это было так далеко от их тихих переулков, от их занятий, от их книг. Но одновременно - так близко, что мороз пробегал по коже.


У себя дома она тоже слышала эти разговоры. Хозяйкин сын, слушатель Высшего технического, пропадал где-то целыми днями и возвращался поздно, с лихорадочным блеском в глазах. Как-то вечером, проходя мимо кухни, Вера невольно услышала обрывок его разговора с матерью:


- ...вы сами не понимаете! Там наши, такие же, как я... А вы говорите - учись!


- А ты думаешь, я за тебя не боюсь? - глухо отвечала хозяйка. - Только наше дело маленькое. Помалкивать надо.


Вера прошла на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей. Ей стало не по себе.


С Ильей и Сережей они виделись реже - весной у каждого прибавилось забот. Но однажды, в первых числах марта, встретились все трое у знакомого ларька на углу Волхонки и Малого Знаменского. День был серый, ветреный, с неба сыпалась ледяная крупа. Сережа, который только что откуда-то прибежал, был возбужден больше обычного.


- Слышали? - выпалил он, даже не поздоровавшись как следует. - У Никитских ворот, говорят, казаки нагайками разгоняли. Барышню какую-то, курсистку, за косу по снегу волокли. Народ кричал, а они - ничего...


Вера вздрогнула. Курсистку за косу. Почему-то вспомнился тот самый январский инцидент... Только тогда смеялись мальчишки. А теперь - казаки. И смеха нет.


- Откуда знаешь? - тихо спросила она.


- Да наш дворник рассказывал, ему знакомый извозчик говорил. А извозчик - тот сам видел, у него лошадь понесла, еле удержал, пока они... - Сережа махнул рукой и замолчал.


Помолчали. Где-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся неясный гул - то ли ветер, то ли голоса, то ли показалось.


- А в прошлом году, - тихо сказал Сережа, глядя под ноги, - когда в Киеве студентов в солдаты забрали, отец говорил: "Правительство само себе врагов растит". Я тогда не понял. А теперь... - он махнул рукой и замолчал.


Вера смотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом перевел взгляд на нее.


- Толстого отлучили, - сказал он негромко. - Студентов в солдаты гонят. Министра застрелили. А мы все еще спорим, можно ли читать "Анну Каренину". - Он усмехнулся углом рта, но в этой усмешке не было веселья. - Странное время.


- Страшное время, - поправила Вера, и голос ее дрогнул.


Илья посмотрел на нее внимательно, чуть дольше обычного.


- Не страшнее, чем всегда. Просто... правда становится виднее. Кто чего стоит - тоже.


Он не договорил. Но Вера поняла. Поняла, что эти слухи, эти обрывки разговоров, эта тревога - все это не где-то там, отдельно от их жизни. Это и есть их жизнь. И то, что они стоят здесь втроем, а не расходятся по домам, пряча глаза, - тоже выбор. Молчаливый, негромкий, но выбор.


Сережа, словно стряхивая оцепенение, хлопнул себя по бокам:


- Ну их! Пойдемте, что ли, бубликов купим. Горячих. Пока еще бублики продают, а не только... - он не договорил, махнул рукой куда-то в сторону.


Они подошли к ларьку. Ларечник, заворачивая бублики в газету, негромко проворчал, ни к кому не обращаясь:


- Шуму-то сколько... А нам, старикам, одно: топись да кормись. Студенты, не студенты - все одно работать надо.


Илья, принимая у ларечника завернутые в газету бублики, взглянул на Веру. И в этом взгляде было что-то, отчего у нее защипало в носу. Не жалость. А признание. Ты видишь то же, что и я. Ты понимаешь. Мы - на одной стороне.


Они разошлись быстро, почти молча. У каждого были свои дела, свои заботы, свой страх за будущее. Но в тот вечер, ложась спать, Вера вдруг поймала себя на мысли, что думает не об арестантах и не о Боголепове. Она думает о том, как Илья смотрел на нее у ларька. И о том, что в этом взгляде было обещание. Не романтическое - другое. Обещание, что если мир рухнет, он будет стоять. И она, кажется, тоже сможет.


А еще через несколько дней в гимназии, на большой перемене, классная дама Мария Павловна строго объявила:


- Девицы, прошу без разговоров. Господин инспектор велел передать: никаких обсуждений политических событий. Кто будет замечена в вольнодумстве - строгий выговор и отметка о поведении.


Вера сидела, глядя в окно на серое небо, и думала: вольнодумство - это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не перестаешь думать, даже если велят?


А потом, как всегда бывает весной, тревоги отступили - не потому что все разрешилось, а потому что жизнь брала свое. Снег еще лежал серыми пластами, по ночам подмораживало, и ветер с Москвы-реки задувал за ворот. Но дни становились длиннее, и даже в разговорах взрослых стало меньше того лихорадочного шепота, который так пугал в феврале. Студентов - кого разогнали, кого выслали, кого и вправду забрали в солдаты - больше не обсуждали на каждом углу. Москва готовилась к Пасхе - ранней в этом году, холодной, почти зимней, - чистила подворотни, закупала куличи. Тревога не исчезла - она ушла вглубь, как вода уходит в мерзлую землю, чтобы напомнить о себе позже.


Вера сдавала последние перед выпуском сочинения, переписывала набело конспекты по истории и каждую свободную минуту проводила за книгами - теперь уже не только для души, но и для экзаменов. Илья, готовясь к переводным испытаниям, решал задачи до поздней ночи, экономя на керосине и на сне. Сережа, как всегда, оказывался везде и нигде - то пропадал у отца в лавке, то таскал Илье старые журналы, то просто болтался по бульварам, делая вид, что готовится.


Они встречались реже. Но встречи эти стали другими - спокойнее, привычнее. Уже не надо было объяснять, почему ты здесь, о чем молчишь, что прячешь за улыбкой. Просто - рядом. И этого хватало.


А в середине апреля случилось то, чего Вера не ждала и о чем не просила, - день рождения.


В ее семье этот день никогда не был праздником в полном смысле слова. Мать, если позволяли дела и деньги, пекла что-нибудь сладкое (в постные годы обходились без сдобы, но мать всё равно ухитрялась испечь что-то вкусное - на постном масле, с вареньем), говорила ласковые слова, но без лишнего шума - к чему? Вера и сама не придавала значения этой дате. Шестнадцать - не рубеж, не событие. Просто еще одна весна.


Именины были другим делом. В сентябре, на Веру-Надежду-Любовь, мать всегда ставила в уголок небольшую иконку, зажигала лампадку и пекла пирог с капустой и яйцами - как когда-то пекла ее собственная мать. Говорили: "Вера - именинница". И Вере было приятно, что у нее есть свой день, особый, не похожий на другие. Но и его не шумели: тихо, по-домашнему, по-своему. Два праздника в год, два повода почувствовать себя любимой, и оба - без лишних трат, но с тем теплом, которое не купишь.


Мать зажигала лампадку привычным, почти машинальным движением - не столько по вере, сколько потому, что так было заведено при отце. Вере иногда казалось, что для матери эти ритуалы - просто способ сохранить ту жизнь, которая была при нем: размеренную, правильную, с иконками и пирогами по праздникам. Когда-то, еще в Одессе, в ее собственном детстве все было иначе. Но об этом мать не говорила, а Вера не спрашивала.


Но в тот год все вышло иначе.


Утром мама, уходя на урок, поцеловала ее в лоб и положила на стол сверток - новую ленту для кос, темно-синий бархат с вышитой серебряной нитью каймой. Дорогая вещь, совсем не по их бюджету. Вера хотела спросить, откуда, но мать только улыбнулась устало и сказала:


- Ты у меня умница. Заслужила.


В гимназии подружки в складчину преподнесли открытку - аляповатые розы, пышные пожелания "счастья и успехов" каллиграфическим почерком. Вера улыбалась, благодарила, а внутри крутилось неблагодарное, но честное: "Спектакль. Как будто сам факт моего появления на свет - уже подвиг, который надо отмечать с этими розочками".


После уроков она вышла из гимназии и, как всегда, направилась к библиотеке. Не думала ни о чем особенном - просто привычный маршрут, просто день, просто весна.


А после библиотеки, у входа в их переулок, ее поджидали они.


Сережа, с деловитой улыбкой, протянул блокнот в прочной темно-синей обложке из клеенки - товар из отцовской лавки:


- Для умных мыслей! Чтобы не разлетелись, как воробьи.


Илья же молча протянул ей книгу. Это был томик "Записок охотника" Тургенева. Не новый, библиотечный, а личный. Корешок был затерт до белизны в местах сгибов, уголки страниц - замяты от частого перелистывания. На полях - аккуратные, сделанные карандашом пометки: короткие, как выстрелы, - "Да!", "Сравни", "Важно". На форзаце ровным, чуть угловатым почерком было выведено: "Вере. Илья. 8 апреля 1901".


- Возьми, - сказал он просто. - Я уже все для себя вычитал. А у тебя - еще впереди.


Разница в подарках была разительна и красноречива. Сережа дарил новое, пустое пространство для ее будущих мыслей. Илья отдавал свое, уже прожитое, прошедшее через его ум и сердце. Он делился не вещью, а частью своего внутреннего мира, доверяя ей ключи к нему.


Дома она положила книгу под подушку. Это был не оберег, а шифр, который ей еще предстояло разгадать.


*


Учебный год клонился к концу, а с ним - и выпускные экзамены. Вере предстояло сдавать математику - предмет, от одного названия которого у нее холодело под ложечкой.


Она могла часами читать Толстого, следить за хитросплетениями сюжета Достоевского, но логарифмы и задачи на построение сечений многогранников повергали ее в тихую панику.


Однажды, возвращаясь из библиотеки, они с Сережей остановились выпить чаю у знакомого ларька. В последнее время Илья пропадал по вечерам - давал уроки отстающим ученикам из купеческих семей, и его свободные часы теперь редко совпадали с их прогулками. Вера встречала его только в библиотеке, мельком, и расходились они быстро - у него всегда было "еще заниматься", "еще успеть", "еще тетради проверить". С Сережей же, напротив, дорога всегда оказывалась общей.


- Попроси Илью позаниматься с тобой, - неожиданно сказал Сережа, обжигаясь кипятком. - Он объясняет так, что даже я, законченный тупица, начинаю что-то соображать.


- Он же дает платные уроки, - возразила Вера. - У него нет времени. Да и...


- С тобой - по-другому, - перебил Сережа. - Он с друзей не берет. А мы с ним так и познакомились-то: я латынь корячил, подошел спросить. Он минуту объяснил - и все встало на места. И говорит: "Если сам не дойдешь - не поймешь". Я неделю потом в словарях сидел. А он даже не спросил - решил или нет. Просто знал, что я должен дойти сам. - Сережа посмотрел на нее, и в его взгляде была не жалость, а что-то вроде уважительной усмешки. - С тобой, думаю, так же будет. Подойди. Спроси. Он не откажет.


Она покраснела - не от смущения, а от стыда за свою робость и гордость, которая мешала просить о помощи.


В субботу Вера пришла в библиотеку раньше обычного. Взяла с полки "Вестник Европы", который вовсе не собиралась читать, и устроилась за столом у окна - оттуда был виден вход в библиотеку, чугунные ворота и кусок тротуара, по которому подходили посетители. Листала страницы, не вникая в смысл, и сама себе не признавалась, кого ждет.


А когда в воротах показалась знакомая высокая фигура в темно-синей шинели, которая без мехового воротника и теплой подстежки казалась легче и больше облегала плечи, сердце вдруг толкнулось о ребра. Илья шел не спеша, привычно придерживая фуражку - ветер с Моховой всегда норовил сорвать ее. Вера смотрела, как он приближается, как толкает тяжелую дубовую дверь, и только тогда быстро закрыла журнал, сунула его на место и выскользнула из читального зала.


Вестибюль встретил ее запахом сырой шерсти и воска от натертых полов. Вера присела на край деревянной скамьи у гардероба, делая вид, что поправляет шнурки на ботинках, - свое пальто она уже держала наготове.


Илья вошел, снял фуражку, направился к вешалке. И тут увидел ее.


- Здравствуй, - сказала Вера, поднимаясь, и голос прозвучал чуть выше, чем обычно.


Илья кивнул, задержав руку на пуговице шинели. Он не удивился - или хорошо это скрыл. Просто смотрел на нее, и в этом взгляде не было вопроса, только ожидание.


- Ты сегодня без Сережи? - спросила Вера, чтобы хоть что-то сказать.


- У него отец заболел. В лавке за старшего, - ответил Илья.


Пауза повисла между ними, густая и звонкая, как весенний воздух на улице. С Сережей никогда не бывало таких пауз - он заполнял их болтовней, шутками, не давая тишине стать неловкой. А здесь тишина была. И она давила иначе - не тяжестью, а какой-то пугающей полнотой, будто в этом молчании можно было услышать слишком много.


Илья, кажется, вовсе не замечал напряжения. Или замечал, но не считал нужным его разряжать. Он просто ждал.


- Ты что-то хотела? - спросил он наконец, и его спокойный, ровный голос заставил сердце стукнуть быстрее.


Вера глубоко вздохнула. Сейчас или никогда.


- Ты... не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.


Она сказала это и сразу почувствовала, как предательски теплеют щеки. Не от смущения перед ним - оттого, что пришлось просить. Признаваться в слабости. Приоткрывать что-то, что обычно держишь при себе.


Илья кивнул - без лишних слов, без ободряющих улыбок, которые только усиливают унижение. И от этого его спокойного кивка вдруг стало легче. Он не делал из ее просьбы события. Просто принял как факт.


- Хорошо. Завтра. После гимназии, в два, у Малого Знаменского. Потом пойдем к Пречистенскому бульвару.


Он уже собрался повесить шинель, но вдруг задержался на секунду, встретился с ней взглядом. В этом взгляде не было ничего особенного - ни нежности, ни любопытства, только ровное, спокойное внимание. Но почему-то именно от этого взгляда у Веры внутри что-то дрогнуло, будто струна, о существовании которой она не знала.


- До завтра, - сказал Илья и отвернулся к вешалке.


Вера вышла на улицу и только через полквартала заметила, что пальцы в перчатках сжаты в кулаки, а дышит она неглубоко и часто - как после быстрого бега.


Так они и занимались. К середине мая это вошло в привычку, в незаметный, но прочный порядок их жизни.


Третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам - сначала на бульваре, а когда холодало, перебирались в читальню. Экзамены были уже через две недели, и Вера чувствовала, как с каждым разом ее страх перед математикой отступает, сменяясь чем-то другим - может быть, просто привычкой, а может, тем спокойствием, которое возникает, когда рядом есть кто-то, кто не даст упасть.


Они сидели на чугунной скамейке под липами, которые уже начинали зеленеть - нежно, робко, первыми клейкими листочками, разделенные раскрытым задачником, как сводом законов. Он объяснял - тихо, методично, глядя не на нее, а на страницу, чтобы не смущать. Голос у него был ровный, без лишних интонаций, но в этой ровности чувствовалась такая уверенность, что уравнения переставали пугать.


Она записывала в свою тетрадь, изредка задавая короткий, точный вопрос. Иногда, когда она особенно сосредоточенно выводила формулы, он позволял себе скользнуть взглядом по ее лицу - и тут же отводил глаза, словно проверяя, не заметила ли.


Вокруг кипела жизнь бульвара: няньки в легких уже пальто и светлых капорах чинно катили коляски; студенты в потертых тужурках, размахивая руками, спорили о Марксе и о последних событиях в университете - их голоса то взлетали, то опадали, заглушаемые цоканьем извозчичьих пролеток; старушки в платках сыпали крошки голубям, которые нахально гуляли прямо под ногами. От ларька на углу тянуло жареными пирожками и дешевым чаем - кто-то грелся, прихлебывая из жестяной кружки, хотя майское солнце уже припекало по-летнему. Никто не обращал внимания на двоих гимназистов, склонившихся над книгой, - самая обычная картина московского весеннего дня.


Он сидел рядом - в простой белой полотняной рубашке, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья, на которых проступали вены, когда он перелистывал страницы. Фуражку снял и положил на скамейку рядом с задачником. Вьющиеся волосы отливали медью на неярком майском солнце. Иногда ветер шевелил их, и тогда Вера ловила себя на том, что следит за этой игрой света и тени - и тут же опускала глаза в тетрадь.


Она - в строгом коричневом платье с черным фартуком (до экзаменов еще ходили в форме, и это было привычно, почти уютно), тяжелая черная коса, перехваченная той самой синей бархатной лентой, лежала вдоль спины и концом касалась скамейки - словно отдельная, живая часть ее. Иногда Илья замечал эту ленту краем глаза, но не позволял себе смотреть дольше мгновения.


Потом, когда солнце уходило за крыши и воздух становился сырым, они перебирались в читальню. Там царил свой, особый порядок - царство тишины, где даже скрип пера казался неприличным. Пахло старыми фолиантами, воском, которым натирали паркет, и чуть-чуть - керосином от ламп под зелеными абажурами, хотя к середине мая их зажигали уже редко - световой день становился длиннее. За высокими конторками корпели над книгами пожилые господа в очках, в углу студент с фанатичным блеском в глазах конспектировал толстый том, и только мерное тиканье стенных часов напоминало, что время идет.


Они сидели за соседними столами, передавая друг другу листки с решенными задачами - молча, одними глазами спрашивая разрешения. Иногда их взгляды встречались поверх стопок книг. Он кивал - коротко, деловито: "Правильно". Она в ответ позволяла уголкам губ дрогнуть - на миллиметр. И снова погружались в мир формул и теорем, где все было ясно, логично и безопасно.


Илья объяснял терпеливо, без тени раздражения. Никогда не говорил "Это же элементарно!" Он говорил: "Давай разберем еще раз. Ты на верном пути". И от этих слов почему-то действительно становилось легче - будто он не учил, а просто помогал ей самой дойти до ответа.


Она не знала, что он перенес на ночь повторение тригонометрии для себя, что в среду ему теперь придется сидеть над латынью до одиннадцати, что в его тетради по естественной истории стоял лаконичный знак: "В. - задачи. Остальное - завтра". Она не знала. Но он знал. И каждый вторник и четверг после гимназии освобождал для нее - без лишних слов, без намеков на жертву.


Он не смотрел на изгиб ее шеи, хотя видел, как под тонкой кожей стучит жилка, когда она напряженно выводит уравнение. Не смотрел на ее пальцы, хотя замечал, как их движения становятся увереннее, когда она перестает бояться "икса" и "игрека". Он смотрел в учебник. Держал дистанцию. Соблюдал правила, выученные за годы жизни среди чужих людей.


Вера тоже не смотрела на него, когда он говорил. Но после одного из таких уроков, уже дома, раздеваясь в своей комнате, она вдруг поймала себя на мысли, что все еще слышит его голос - ровный, спокойный, без лишних слов. И вспомнила, как сегодня, когда она в который раз запуталась в дурацком примере, он на мгновение задержал взгляд на ее руке, сжимающей перо, - и ничего не сказал. Просто подвинул листок ближе и начал объяснять заново.


"А если бы он сейчас спросил не про биквадратные уравнения, - подумала она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле, - а про что-то другое... про то, чего я боюсь, или про что мечтаю... я бы, кажется, ответила".


До экзаменов оставалось почти две недели. И она вдруг поняла, что боится не столько математики, сколько того дня, когда эти занятия закончатся и исчезнет этот простой и ясный повод быть рядом.


*


Экзамены прошли строго, даже сурово - как будто не знания проверяли, а покорность, способность сидеть с прямой спиной и не роптать. Но Вера выдержала. Четыре "отлично", три "хорошо" (в том числе по математике - это было почти чудом, и она знала, кому обязана этим чудом), похвальный лист с витиеватой подписью попечителя.


В середине июня, в душном актовом зале, где пахло разогретым паркетом и казенным ладаном, начальница - грузная дама в синем шелковом платье с медальоном на груди - вручила ей свидетельство. Плотная бумага с гербовой печатью и черными подписями, пахнущая типографской краской и клеем. На ней - казенные, строгие слова: "Окончила полный курс наук женской гимназии". Не пергамент, не золотые буквы. Только право преподавать в начальном училище за двадцать пять рублей в месяц - или искать другой путь, которого для девушки из небогатой семьи, в общем-то, и не было.


Вера держала этот лист в руках и чувствовала странную пустоту внутри. Столько лет - и вот итог. Страница, которую можно спрятать в шкатулку.


- В частных гимназиях, говорят, бал устраивают, - шепнула Лиза, когда они выходили вместе из зала. Подруги жались друг к другу, взволнованные и немного растерянные - кончилось детство, а что впереди, никто толком не знал. - С оркестром, с шампанским даже. У Соньки Вяземской сестра там учится - рассказывала: там выпускные как настоящие праздники. Мамы в шляпках, кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки...


- А у нас - чай с сушками да нотация о скромности, - отозвалась Надя, пряча свое свидетельство в сумку, будто стесняясь его простоты. - И напутствие: "Помните, девицы, ваше предназначение - семья, а не карьера".


Вера молча сложила бумагу и спрятала в лакированную шкатулку матери, где уже лежали: нитки - катушка за катушкой, белые, черные, серые, коричневые; обрезки лент, бережно свернутые, чтобы не мялись; сухие веточки лаванды для аромата; старая афиша Одесского театра, пожелтевшая, с выцветшей лиловой краской - "Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг", и поверх всего - фотография отца в дешевой рамке, та самая, где он снят еще до болезни, с живыми глазами и рукой на эфесе парадной шпаги. Волосы светлые, гладко зачесаны на пробор, усы аккуратно подстрижены - смотрит строго, но без злобы, будто говорит: "Держись, Верочка. Я рядом".


Шкатулка приняла аттестат беззвучно. Выбор уже был сделан: педагогический класс при гимназии, не потому что хотела учить чужих детей, а потому что это давало хоть какую-то надежду на лучшее место, чем начальная школа за двадцать пять рублей. К тому же ее, как и прежде, надеялись освободить от платы. Еще один год отсрочки перед тем, как жизнь окончательно определит ее место.


Вера знала: осенью мать снова понесет прошение к начальнице гимназии. Снова будет прикладывать свидетельство о смерти отца, справку о пенсии, унизительную бумагу от пристава, подтверждающую, что они действительно бедны. И каждый раз Вера боялась, что в этот раз откажут. На курсы, говорят, берут и после седьмого класса - но платить за них пятьдесят рублей в год все равно нечем. Да и что дадут эти курсы, когда она их кончит - через четыре года, неизвестно еще, с какими правами... А здесь - через год уже можно будет искать место получше, с восьмым классом.


Она закрыла крышку. И больше не думала об этом. По крайней мере, старалась не думать.


*


В один из последних июньских дней, когда Москва уже изнывала от жары и даже в тени Пашкова дома не спастись было от духоты, Вера случайно столкнулась с Ильей у входа в библиотеку.


Она пришла сдать книги перед отъездом, Илья, видимо, тоже заглянул на несколько минут - вышел с пустыми руками, но с тем самым выражением сосредоточенности, которое всегда появлялось у него после работы с каталогами.


Они увидели друг друга одновременно. И оба на мгновение замешкались - как будто не знали, положено ли теперь здороваться, когда уже нет общего дела, общих занятий, общей причины быть рядом.


- Здравствуй, - сказала Вера первой.


- Здравствуй, - ответил он.


Пауза повисла между ними - та самая, к которой она уже привыкла за время их занятий. Только теперь в ней не было задачника, за который можно спрятаться, не было скамейки, разделяющей их на "учителя" и "ученицу".


- Спасибо, - сказала Вера, глядя куда-то в сторону, на запыленные липы. - Без тебя я бы не справилась. Правда.


- Ты сама справилась, - ответил Илья, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения - теплое, но сдержанное, как все у него. - Я был лишь... вспомогательным инструментом.


Она невольно улыбнулась этому слову - "инструмент". Только он мог так назвать себя. И в этой странной формулировке было столько правды, что захотелось вдруг сказать что-то важное, но нужные слова не приходили.


Они помолчали.


- Теперь Герье? - спросил он, зная ответ, но все же спрашивая.


- Педагогический класс, - коротко ответила Вера.


Он не стал спрашивать "почему". Он и так знал. Деньги, возможность, судьба - все это было написано на ее лице, и он умел читать такие вещи.


В этот момент откуда-то со стороны Знаменки вынырнул Сережа - взмыленный, раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.


- А вот вы где! - выпалил он, запыхавшись. - Я туда-сюда, думал, вы уже разбежались по своим делам. Жара - сил нет! - Он хлопнул Илью по спине. - Ну что, профессор? Отдыхать собираешься?


- Собираюсь, - улыбнулся Илья, и это была редкая, почти неуловимая улыбка - теплая и какая-то мальчишеская, несмотря на всю его серьезность.


- А мы с Верой, - подмигнул Сережа, кивая в ее сторону, - пойдем, может, умные мысли в новый блокнот записывать. Если ты, конечно, не засадишь нас опять за свои бесконечные теоремы. Мы тоже отдыхать хотим!


Вера улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней натянутости. В его шутливом "мы" она услышала не фамильярность, не попытку сократить дистанцию, а приглашение. Признание ее частью их маленького мира, где можно быть собой и не бояться, что тебя осудят. И это было и ново, и... правильно.


Они еще немного постояли, перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде, о каникулах, о том, что Сережа все лето проведет в Москве - помогать отцу в лавке, а Илья поедет к матери в Егорьевск. Вера слушала, кивала, улыбалась, а внутри уже зрело тоскливое предчувствие разлуки.


Незадолго до отъезда, когда все было решено: остаток лета они с матерью проведут на даче у знакомой купчихи - мать будет давать уроки танцев дочерям, а Вера останется компаньонкой: сопровождать их в прогулках, читать вслух по вечерам и терпеливо слушать их бесконечные сплетни, - Вера встретила Сережу случайно на углу Малого Знаменского.


Они присели на скамейку у чугунной ограды, и разговор сам собой свернул к Илье.


- А вы с ним... - Вера запнулась, подбирая слова. - После того как он тебе помог с латынью, вы стали друзьями?


Сережа задумался, глядя куда-то вдаль, на пыльные липы.


- Друзьями? Не знаю. Он не из тех, кто "дружит" в обычном смысле. - Сережа повертел в руках травинку, сорванную с газона. - С ним... сложно. Он молчит много. Не лезет в душу. Но если он рядом - на него можно положиться. Как на каменную стену. Молчит, но держит. Понимаешь?


Вера кивнула. Понимала. Лучше, чем кто-либо.


Помолчав, Сережа вдруг добавил, не глядя на нее:


- Ты ведь тоже... не совсем как все. У других девиц глаза горят от сплетен, от новых шляпок, от внимания кавалеров. А у тебя взгляд... как будто ты ждешь какого-то другого сигнала, которого никто вокруг не слышит.


Он помолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.


- И Илья такой же. Помнишь, у Пушкина: "Они сошлись. Вода и камень, стихи и проза, лед и пламень"? Так вот, у вас с Ильей все наоборот. Вы оба - лед. Только ты - прозрачный, а он - с морозным узором. И оба таете, когда никто не видит. - Он хитро прищурился. - А я, значит, пламень? Ну да, чтобы вы хоть иногда оттаивали.


Она не ответила. Но внутри у нее что-то тихо и окончательно встало на свое место, как щелкает в замке хорошо подогнанный ключ, который до этого лишь с трудом проворачивался. Сережа, сам того не зная, назвал то, что она чувствовала, но не умела выразить. Родство. Не по крови - по способу дышать.


А Илья, возвращаясь в тот вечер в свою каморку в Гагаринском переулке, думал не о занятиях, не о деньгах, не о предстоящем лете. Он думал о том, как она стояла у библиотеки - маленькая, прямая, с этой своей тяжелой косой и глазами, в которых всегда было чуть больше, чем она говорила. Он думал о том, что занятия закончились, экзамены сданы, и он снова увидит ее только в сентябре.


Он не знал, что та же мысль, тихая и четкая, живет и в ней. Она не знала, что если бы она спросила: "Пойдем завтра в Сокольники?" - он, нарушив все свои графики и правила, ответил бы "да".


Но она не спросила. И он не предложил.

И эта неназванность, это нетронутое пространство между ними, было сейчас самой ценной, самой надежной вещью, что у них была. Единственной, которую они оба боялись разрушить неосторожным словом.