# Право на вопрос. Глава 7

Анна Воскресенская

Год после гимназии. Межсезонье, в котором Вера не знает своих координат. Она дает уроки, шьет, считает копейки, ходит в кино и читает Толстого. А где-то рядом Илья зубрит медицину в своей комнатке, и случайная встреча на ступенях библиотеки отзывается в обоих долгим эхом. Он уже там, в своем будущем. Она - все еще здесь, в ожидании своего.

Гимназия осталась за спиной. Не как этап, а как закрытая дверь в теплом доме, из которого тебя мягко, но неумолимо вывели на холодное крыльцо собственной судьбы.


Свидетельство на звание домашней наставницы лежало в лакированной шкатулке матери поверх аттестата, между веточками лаванды и запиской от Сережи:


"Поступил на юридический. Отец три дня молчал, потом сказал: "Ладно. Юрист в лавке не помешает - контракты читать будешь". Теперь совмещаю: утром - лекции на Моховой, после обеда - лавка на Остоженке. Мозг трещит от смены занятий, но я доволен. Как твои дела? У отца опять приступ - сердце старое. Доктор прописал капли и покой, но какой покой, если кредиторы на пороге? Пиши, если... если есть что сказать. С."


Вера не ответила сразу. Не потому что не хотела, а потому что не знала, что писать. "Хорошо" звучало как ложь, "плохо" - как жалоба. А правда была сформулирована лишь внутри: "Я нахожусь в подвешенном состоянии. Я не знаю своих координат".


Первые недели после выпуска прошли в ритме домашнего заточения: шитье на "Зингере", чтение, уборка, чай с молоком - сахар кончился, а покупать новый было накладно. Вера машинально прихлебывала горячую жидкость, глядя, как запотевает стекло от ее дыхания. За окнами, за еще не заклеенными на зиму рамами, лежал конец сентября - прозрачный, холодный, с первыми желтыми листьями на липах. Он казался чужим, не ее.


Мать работала на износ. По утрам - уроки танцев у дочерей чиновников (семьдесят копеек за час, если повезет - рубль). После обеда - подработка у модистки на Петровке, в тесной мастерской, где пахло утюгом и дешевыми кружевами. Вечерами - шитье на "Зингере" при керосиновой лампе, пока глаза не начинали слезиться. Вера помогала: обметывала петли вручную, пришивала пуговицы, распарывала неудачные швы - все, что не требовало машинки. Читала, когда выпадала свободная минута. Ходила в библиотеку. Ждала сигнала к началу собственной жизни, но не знала, как он должен прозвучать.


Она не жаловалась вслух. Но внутри зияла тихая, просторная пустота, как в квартире после отъезда шумных, но чужих гостей.


"Почему я не радуюсь свободе? - думала она, глядя в окно на двор, где дворник Федот размеренно скреб лопатой уже обледенелые дорожки. - Почему мне хочется назад, в тот класс, где все было предопределено: звонок, урок, вопрос, ответ? Где тебя не спрашивали: "А кто ты, собственно, такая?"


Через неделю молчания Вера все же оставила у Федота сложенную записку - он был связным не только между жильцами, но и со сторожем из дома Аросимовых на углу Остоженки, и за трешку брался передать что угодно.


"Спасибо. У меня - нормально. А у отца как, если не секрет? В."


Сережа ответил через два дня:


"Плохо. Сердце, как говорит доктор, "изношено". Но держимся. Спасибо, что спросила. Это много значит. С."


Потом - снова молчание. Месяц, другой. Разговор иссяк, как ручей в летнюю засуху.


Однажды, лежа с толстовским "Воскресением" под подушкой (Анна Семеновна, поджав губы, сказала, что "девицам такое читать не по чину", и книгу пришлось доставать через знакомую из педагогического класса), Вера думала о Катюше Масловой.


"Ее не спросили. В шестнадцать лет ее соблазнили и бросили - и с тех пор каждый шаг был не выбором, а выживанием. Чистота не спасла. Невинность не защитила. Мир вышвырнул ее на самое дно не за грех, а за беспомощность. А если я откажусь от "благоразумного замужества", выберу курсы, одиночество, труд - будет ли у мира для меня иная участь? Или то же самое дно, только прикрытое ковром из книг и благопристойности?"


Она перечитала страницы, где Нехлюдов вспоминает свои отношения с Катюшей, и вдруг с острой ясностью поняла: Толстой не о ней. Толстой о нем. О мужчине, который может позволить себе роскошь покаяния. А у Катюши выбора нет - только идти по этапу.


Вера закрыла книгу и долго смотрела в потолок, где керосиновая лампа отбрасывала дрожащие тени.


А затем, в один из вечеров, она взяла с полки Достоевского - "Записки из подполья". Читала жадно, с горьким, почти болезненным узнаванием. "Я-то один, а они все", - повторяла она про себя строчку, помня ее смутно, по смыслу, а не по букве, и в этой фразе умещалось все ее состояние последних месяцев.


"Да, я - странная, - подумала она, закрывая книгу. - Но я - это я. И, черт возьми, этого должно быть достаточно для начала".


Бывшие одноклассницы присылали записки, их приносил тот же Федот. Вера перебирала листки, пахнущие духами и чернилами, и каждый раз внутри шевелилось раздражение.


- "Собираемся у Нади в субботу. Приходи! Будет чай с баранками и мазурка под граммофон. Надя обещала показать новые открытки из Парижа".


- "На благотворительный вечер у Костроминых - там будут сыновья фабрикантов. Один, говорят, очень интересный, с наследством. Мать велит мне быть прилично одетой. А твое голубое платье еще носится? Приходи, посмотрим вместе".


- "Приходи в Исторический музей - будет лекция для вольнослушательниц Женских курсов. Тема: "Реформа Петра Великого и ее влияние на русское просвещение". Вход свободный, но места занимать заранее".


- "Или просто чай у нас - может, познакомишься с кем? Друг брата Миши приезжает из Питера, он инженер путей сообщения. Мама говорит, очень перспективный молодой человек".


Вера отвечала всем одинаково вежливо и одинаково уклончиво:


"Спасибо за приглашение, но, к сожалению, не могу. Много занятий. Готовлюсь к курсам".


На самом деле она гуляла в одиночестве, предпочитая обществу людей - общество города. Это было дешевле (стоило только время) и честнее. Она доходила пешком до Охотного Ряда, садилась на конку - четыре копейки в один конец - и ехала до Арбатской площади, а оттуда шла пешком, разглядывая витрины, вывески, лица.


У площади жизнь бурлила по-иному. Извозчики перекрикивались, торговки с лукошками наперебой зазывали покупателей: "Пирожки с ливером! Горячие, с пылу с жару!", чиновники в вицмундирах спешили по делам, шурша портфелями, городовой в башлыке лениво помахивал жезлом. Все это мельтешение казалось ей огромным, слаженным механизмом, в котором каждый винтик знал свое место. А она, с аттестатом в шкатулке и пустотой в груди, была лишней, запасной деталью, для которой пока не нашлось паза.


На Пречистенском бульваре, на той самой скамейке, где они когда-то занимались с Ильей математикой, она подолгу сидела, наблюдая за студентами. Они собирались кучками, спорили яростно, размахивая руками, - о Ницше, о Марксе, о последних номерах "Русского богатства". Иногда спор переходил в крик, иногда - в дружный хохот. Вера слушала издалека, впитывая эти голоса, эти слова, этот воздух молодости, к которой она не принадлежала, но которая манила неодолимо. Ей казалось, что там, в этих спорах, в этом общем деле, есть настоящая жизнь, а не тоскливое ожидание замужества и чай с баранками у Нади.


В последний такой раз ее заметили. Кто-то из компании - в расстегнутой шинели, с жидкой, еще по-юношески негустой бородкой клинышком - кивнул в ее сторону, и говор разом стих. Несколько голов повернулось, и секунду они молча рассматривали ее - пристально, оценивающе, как диковинку. Потом бородатый, не повышая голоса, спросил: "Не замерзли, барышня?" - и добавил, усмехнувшись: "Шли бы к нам, у нас весело". Кто-то из компании хмыкнул, другой толкнул соседа локтем, но криков не последовало.


Они не вставали, не настаивали - просто смотрели и перешептывались, чувствуя свою правоту: девушка одна, на скамейке, смотрит на студентов - значит, можно. И в этом "можно" было все - и демонстративная свобода, и привычка считать себя центром вселенной, и та самая уверенность в своей правоте, которая делала их хозяевами положения, а ее - лишь предметом для наблюдения.


Вера подобрала сумку, не поднимая глаз, и медленно пошла прочь. За спиной еще слышалось приглушенное перешептывание, смешок, но никто не крикнул вдогонку. Ее уход не был бегством - он был признанием того, что ей здесь не место. Она шла, чувствуя, как горят щеки, и впервые за долгое время благословляла холодный ветер, который помогал держать спину прямой.


Она свернула в сторону храма, сама не понимая зачем - может, чтобы согреться, может, чтобы спрятаться. В Храм Христа Спасителя она заходила не ради веры. Там было тепло, там пахло ладаном и воском, и там же, в пустом приделе, можно было стоять незаметно у колонны, слушая, как хор взмывает под купола - мощно, стройно, как одна огромная душа. Священники в золотых ризах казались фигурами из другого века, их голоса, глубокие и ровные, не спорили, не кричали, не делили мир на своих и чужих. Эта красота, даваемая даром, пронзала до слез. И Вера уходила успокоенная, будто очистившаяся от накипи будней, но ненадолго - до следующего раза, когда тоска снова прижимала ее к скамейке на бульваре или к холодному мрамору колонны.


За ужином, перебирая белье, мать сказала негромко, как будто сообщая погоду:


- У Аросимовых, слышала, теперь кредит в банке под залог лавки. Если к Пасхе не потянут - продадут с молотка. Говорят, купцы на Остоженке уже шепчутся, ждут аукциона.


Они помолчали. Вера смотрела, как мать ловко продевает нитку - даже в сумерках, при скудном свете лампы, ее пальцы не знали промаха.


- А Сережа... он тебе пишет? - спросила мать, не поднимая глаз от штопки.


- Пишет. Иногда. Спрашивает, как дела.


- А ты?


- Отвечаю. Коротко.


Мать сделала еще несколько стежков. Игла блеснула в свете лампы.


- Он мальчик умный. И... прямой. Честный. - Она сделала паузу, подбирая самое важное. - И он... видит тебя. Не платье, не прическу. А именно - тебя.


Вера не ответила. Ее сердце не забилось чаще от любви - оно сжалось от страха перед выбором. "А что, если это - он? Мой шанс на нормальную, теплую, защищенную жизнь? Что, если я, гоняясь за призрачной самостоятельностью, упускаю его?".


- Мама, - сказала она твердо, глядя в стол, - я не хочу, чтобы обо мне думали как о потенциальной невесте. Как о вещи, которую можно получить.


- А как же о тебе думать? - мягко, почти с грустью спросила Лидия Григорьевна. - Ты же не книга на полке. Не математическая задача. Ты - живая девушка. У тебя ум взрослой женщины, а жизнь... жизнь твоя еще не началась по-настоящему. А жизнь начинается там, где ты не одна. Где есть двое.


Вера ушла в свою комнату, в тишину, где только ангел с обломанным крылом был ее собеседником. В дневнике она вывела:


"Я не хочу выбирать: быть или книгой, или задачей, или девушкой. Я хочу быть всем этим сразу. И хочу сама решать - в какой пропорции".


В конце октября, в серый ветреный день, Вера зашла в мелочную лавку на углу Остоженки - матери нужны были нитки, а свои кончились. В лавке пахло керосином, селедкой и мылом, за прилавком скучал подслеповатый приказчик. Вера уже выбрала катушки, когда дверь звякнула колокольчиком и вошел Сережа.


Он был в студенческой темно-зеленой шинели, с фуражкой в руке - видимо, забежал на минуту от отца. Увидев Веру, на мгновение замер, потом улыбнулся - той самой легкой, открытой улыбкой, от которой у нее когда-то теплело внутри.


- Вот так встреча, - сказал он просто. - Ты здесь как?


- Нитки маме покупаю, - ответила Вера, чуть отступая к прилавку, словно ища защиты у стеклянных банок с леденцами.


Сережа кивнул, бросил взгляд на ее покупки, потом на приказчика, который деликатно отвернулся, делая вид, что перебирает счета.


- А я за солью. Отец послал, в лавке наша кончилась, а покупатели приходят. - Он усмехнулся. - Курьер, а не студент.


Помолчали. Где-то на улице прогрохотала телега, звякнула конка. Сережа вдруг спросил тише, без улыбки:


- Ты как вообще? Я писал, но ты не отвечаешь долго. Я понимаю - дела, курсы. Просто интересно.


Вера чуть заметно выдохнула - он не ждал ничего, не намекал. Просто спросил.


- Нормально, - ответила она. - Уроки, подготовка. Времени мало.


Он кивнул, принимая.


- А у меня - сам знаешь. Университет, лавка, отец болеет. Жизнь, в общем. - Усмехнулся краем рта. - Встретимся когда-нибудь не за солью, что ли. Но это уж как выйдет.


Приказчик кашлянул, поглядывая на них поверх очков. Сережа шагнул к прилавку, пропуская Веру к выходу.


- Передавай маме привет, - сказал он просто. - И береги себя.


- И ты, - ответила Вера и вышла, не оборачиваясь.


На улице было свежо, ветер задувал за воротник, пахло прелыми листьями, дымом и первым морозцем. Она зашагала к дому, и только через полквартала поймала себя на мысли, что внутри - спокойно. Ни вины, ни тревоги, ни сожаления. Встреча была. Поговорили. Разошлись. Все правильно.


*


Прошло еще несколько дней тишины, шитья и подсчетов. Наконец, за ужином, она положила ложку и сказала четко, как зачитывают манифест:


- Мама. Я решила. Осенью буду подавать документы на Женские курсы.


Лидия Григорьевна не оторвалась от шитья. Спросила с практической, убийственной прямотой:


- А после них - что?


- Буду учительницей в гимназии. Или... переводчицей в каком-нибудь издательстве.


- А кто возьмет на работу девушку без связей, без протекции? - тихо, будто извиняясь, спросила мать. - Я в твои годы тоже верила, что умение - это пропуск. Отдала последние деньги за уроки у лучшего танцмейстера в Одессе. Меня взяли в театр, у меня были свои ученицы... Я думала: вот он, мой капитал. Потом я вышла замуж и переехала сюда. А через несколько лет умер твой отец. И весь мой "капитал" испарился. Все спрашивали: "Без мужа - кто вы такая? Бывшая артистка? Учительница танцев?" Никто не спросил: "А вы - человек?"


Она помолчала, вдевая в иголку новую нитку. Потом, уже без горечи, с усталой мудростью:


- Курсы - это хорошо. Правильно. Но хлеб - не книга. На одних знаниях не наешься.


- Я буду зарабатывать сама, - упрямо повторила Вера. - Могу давать уроки. Мы можем шить вместе, брать больше заказов.


Мать задумалась. Потом, осторожно, как выкладывая на стол последние козыри:


- У Марьи Ивановны с первого этажа дочь - не может написать сочинение про Базарова в выпускном классе. Стыдно. Может, поможешь? И у Тани, со второго, племянник - совсем не понимает историю.


- Сколько брать?


- Начни с полтинника в час. Пусть привыкнут, увидят результат. Если понравится - сами предложат больше.


Так началась ее карьера репетитора. Четыре ученика. Два часа в неделю каждый. Сочинения о нигилизме, даты Бородинской битвы, упражнения по грамматике и изложению мыслей в письме.


Первый урок - дочь Марьи Ивановны, Катенька, толстая, застенчивая девочка лет четырнадцати, с вечно мокрыми от волнения ладошками. Вера надела свое лучшее, серое платье с высоким воротником. Но, поймав свое отражение в зеркале, вздохнула и полезла в комод за старым корсетом матери, который она уже надевала однажды на тот единственный бал.


Тело, привыкшее к свободе движений и полному дыханию, сопротивлялось, но разум был непреклонен: "Ты идешь не как Вера, а как Вера Петровна, репетитор. Тебе нужна форма. Броня".


Корсет слегка стянул талию, выпрямил спину. Поверх легло платье, которое шили без корсета, по ее обычным меркам. И теперь, когда талия стала тоньше, между тканью и телом осталось немного воздуха - платье сидело свободно, не облегая, а лишь намекая на фигуру. Вера посмотрела на себя в зеркало: строгая, подтянутая, чужая. "Ну что ж, - подумала она, - это роль. Буду играть".


Вера спустилась по лестнице, осторожно ступая, чтобы не оступиться на стертых ступенях. Дверь открыла сама Марья Ивановна - полная блондинка в кружевном чепце, пахнущая духами "Брокар".


- Ах, Вера Петровна, проходите, проходите! Мы так рады! Катенька, иди скорей, учительница пришла!


Вера вошла в комнату. Тяжелая мебель под орех, салфеточки на всех поверхностях, икона в углу с лампадкой. Катенька сидела за столом, красная как рак, теребя в руках платок.


Урок прошел хорошо. Вера говорила спокойно, терпеливо, разбирая с Катенькой образ Базарова. Девочка сначала робела, но постепенно осмелела и даже записала под диктовку целую страницу. В конце, выводя в тетради: "Базаров благороден, потому что не лжет даже себе", Катенька подняла глаза:


- А вы правда так думаете, Вера Петровна? Или это для урока?


Вера замерла. Потом улыбнулась - впервые за долгое время настоящей, теплой улыбкой.


- Правда. Но я думаю еще вот что: Базаров благороден в своем отрицании, но, отрицая любовь и искусство, он отрекся от половины мира - и от половины себя. Можно ли быть цельным, так себя ограничив? Это вы подумайте сами. На следующем уроке поговорим.


Катенька кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.


Марья Ивановна, проводив Веру до двери, вручила полтинник - теплую, чуть влажную монету - и, уже в дверном проеме, вежливо, но недвусмысленно заметила:


- Вы очень умно объясняете, Вера Петровна. Но, знаете... платье ваше - оно немного... слишком свободного покроя. Для учительницы.


- Благодарю вас, - ровно ответила Вера. - Я учту ваше замечание.


Дома, сбросив корсет как ненужные доспехи после короткой, выигранной стычки, она долго стояла у окна. Мимо, по устланному желтыми листьями переулку, шла студентка в коротком, удобном пальто и без шляпы. Свободная. Вера смотрела ей вслед, пока фигура не скрылась за поворотом.


"Она не дает уроков в домах, где за твоей свободой следят, как за нарушением устава, - подумала Вера. - Но, возможно, у нее и нет этих уроков. Есть что-то другое. Что?"


Свободных денег набиралось немного. Вера завела тетрадочку в клетку, куда записывала каждый заработанный рубль.


"Ноябрь 1901: Катенька - 4 занятия = 2 рубля. Петя (племянник Тани) - 3 занятия = 1 рубль 50 копеек. Всего 3 рубля 50 копеек".


Деньги таяли сразу: гривенник - на бумагу, пятачок - на леденцы, чтобы иногда побаловать мать к чаю. На конку старалась не тратить - ходила пешком, даже если ученики жили далеко. Но иногда, когда опаздывала или шел ливень, приходилось раскошеливаться на пять копеек, и это больно било по бюджету.


Вскоре прибавились новые ученики - двое мальчиков из мещанской семьи на Плющихе, которым нужна была помощь с русским языком: чистописание хромало, диктанты писали с ошибками, а в гимназии требовали уже и изложения. Еще одна ученица, гимназистка третьего класса, с которой занимались литературой, сбежала после двух уроков - ее мать решила, что "девушке ученость ни к чему, лишь бы замуж выйти". К середине зимы у Веры осталось трое постоянных: Катенька, Петя и толстый застенчивый гимназист Сеня, который никак не мог запомнить даты русско-турецкой войны и путал Александра II с Александром III.


Вера вела скрупулезный учет, выводя столбики цифр при свете керосиновой лампы:


"Декабрь: Катенька - 4 занятия (2 р.), Петя - 3 занятия (1 р. 50 к.), Сеня - 4 занятия (2 р.), еще двое разовых - 1 р. Итого 6 р. 50 к.".


В январе, после праздников, ученики приходили вялые, с трудом возвращаясь к учебе. Катенька проболела две недели, Петя уехал с матерью в гости к родственникам. Заработок упал: январь принес всего три рубля с мелочью.


А февраль наступил пустой, как выстуженная комната. Началась масленичная неделя - и на занятиях теперь можно было ставить крест. Ученики, даже самые прилежные, в эти дни думали только о блинах, катаниях с ледяных гор и балаганах на Новинском бульваре. Вера перебирала свою тетрадочку, но видел одно и то же: пустые строки. Уроков не было. Доходов тоже.


Но Масленицу они с мамой все-таки отмечали - по-своему, тихо, без размаха, но с тем теплом, которое не купишь за деньги. О блинах с икрой и сметаной, что подавали в богатых домах, оставалось только мечтать. Но мама заводила тесто на гречневой муке - простой, духмяной, и пекла на старой чугунной сковороде тонкие, почти прозрачные блины. Вера разводила брусничное варенье кипятком - так выходил сладкий соус, - и они садились вдвоем за стол у запотевшего окна, за которым кружила редкая февральская поземка.


- Ничего, - говорила мать. - В марте одумаются, к весенним экзаменам готовить надо будет. А пока... пока будем тянуть.


А когда после масленицы Москва заговорила о петербургском бале, Вера слушала эти разговоры с особенным, горьким любопытством. Говорили, что в Зимнем дворце давали бал-маскарад - все в костюмах времен царя Алексея Михайловича, в боярских шубах и кокошниках, унизанных жемчугом. Сам царь - в парчовом опашне, царица - в древнем венце. Говорили, Шаляпин пел, танцевали до утра, и на всех было столько бриллиантов, сколько Вера за всю жизнь не видела даже на картинках.


- А графиня Воронцова-Дашкова, слышали? - щебетала в очереди за керосином какая-то купчиха. - Нарочно из Москвы ездила, платье заказывала - говорят, три тысячи. А княгиня Юсупова - та вся в драгоценных камнях была, как икона...


Вера слушала и думала: три тысячи. Сорок лет моих уроков. Двадцать лет маминого труда. И все это - чтобы один вечер походить на боярыню, которой никогда не существовало".


Изредка, отложив несколько копеек "на воздух", она заходила в подвальный зал на Никольской, где за 5 копеек показывали "движущиеся картинки". Вход был с улицы, мимо афиши, на которой яркими красками был нарисован человек, летящий на ядре. Мальчишка-контролер, прихрамывающий, в чужом пиджаке, быстро оглядывал ее: "Одна?" - и, получив молчаливый кивок, отрывал узкий бумажный билетик.


В зале было темно, пахло керосином от проектора, сырой одеждой и дешевым табаком. Вера садилась на задние скамьи - там было дешевле и меньше чада. Когда свет гас и на экране начинали мелькать тени, она замирала. "Путешествие на Луну" Мельеса смотрела два раза. Ученые в чугунном снаряде, выстреленном из гигантской пушки, летели прямо в глаз Луне, и этот насмешливый, гипнотический взгляд Луны преследовал ее потом во сне. Мир мог быть другим. Не таким, как эта комнатка, не таким, как наставления Марьи Ивановны, не таким, как вечный стук швейной машинки. И этот простой факт давал сил на неделю вперед.


Потом - снова снег, скрип полозьев, уроки, монотонный стук "Зингера", строчки в книгах.


Однажды, в порыве острого одиночества, она написала на клочке бумаги:


"Сережа, может, сходим в биоскоп? В."


Подержала в руках. Ладони, вопреки холоду в комнате, стали влажными.


Она смотрела на эти несколько слов и вдруг увидела их глазами Сережи - увидела надежду, которую они могли в нем зажечь. Он и так уже смотрел на нее на балу "иначе". Она для него сейчас - ниточка к прежней, светлой жизни, к тем временам, когда они втроем гуляли по бульварам и смеялись над пустяками. И оборвать эту ниточку, послав записку с приглашением, было бы жестоко - даже если очень хочется просто увидеть дружеское лицо, просто услышать чей-то голос, не имеющий отношения к урокам, шитью и подсчетам.


"Я не могу, - подумала она с тоской и злостью на себя. - Не могу сейчас ни с кем сближаться. Ни с ним, ни с..."


Она медленно, аккуратно свернула листок в тугую трубочку. Подошла к печке, приоткрыла заслонку. Огонь жадно лизнул бумагу, почернел, съел слова, оставив пепел.


"Прости, Сережа, - подумала она. - Не сейчас. Может быть, потом. Когда я стану тем, кем хочу стать. Тогда и поговорим".


Вопрос остался. Но выбор был сделан.


*


В Румянцевскую библиотеку она ходила по-прежнему - это был ее воздух, ее окно в мир, где она была не просто дочерью, не просто репетитором, а читателем, равным среди равных. Иногда, предвкушая долгие вечера, брала книги сразу стопкой, чтобы растянуть удовольствие надолго.


Взяла "Историю одного города" - чтобы посмеяться над абсурдом, сквозь который иногда проступал ужас.


Снова взяла "Отцов и детей" - чтобы безответно спросить: "Базаров, вы хотели быть свободным от всего - но остались в плену у собственного одиночества. А есть ли иной путь к свободе?"


Взяла "Обломова" - чтобы с тревогой понять: "А что, если во мне тоже живет эта страшная апатия, это желание лечь на диван и позволить жизни течь мимо?"


И еще - "Сказки" Пушкина, "Историю России" Соловьева (пятый том, самый потрепанный) - для подготовки к курсам, и "Семейную хронику" Аксакова - чтобы с щемящей грустью вспомнить: "У других людей есть корни, родовое гнездо, предание. А у меня - только я сама. И память об отце, который тихо кашлял в соседней комнате".


Неподалеку от библиотеки, у уличного лотка, она купила коробочку монпансье от "Эйнема" - двадцать копеек. За несколько дней можно было рассосать по одной, растягивая удовольствие, - с чаем или просто так, чтобы почувствовать сладость во рту.


- Чтобы не чувствовать себя совсем уж затворницей, - сказала она вслух прохладному воздуху и сама неожиданно улыбнулась. Это был маленький, сладкий акт сопротивления суровой аскезе будней.


В другой день, на светлых известняковых ступенях библиотеки, она увидела Илью.


Был уже апрель, снег сошел, мостовые подсохли, и над Москвой стоял тот особый, прозрачный воздух, который бывает только перед первой зеленью. Студенческая тужурка сидела на нем ладно, подчеркивая широкие плечи и прямую спину. Фуражку с синим околышем он держал в руке - ветра не было, солнце днем припекало почти по-летнему, и волосы на висках чуть золотились. Форменное пальто он перекинул через сгиб левой руки. Под мышкой другой руки торчал толстый том в твердом переплете - судя по корешку, анатомический атлас.


Вера замедлила шаг. Сердце стукнуло раз, другой - и замерло в ожидании.


Он поднял голову, увидел ее. На мгновение в его лице мелькнуло что-то неуловимое - не удивление, не радость, а скорее узнавание, как будто он ждал этой встречи и одновременно боялся ее.


- Здравствуй, - сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


- Здравствуй, - ответил он, слегка кивнув.


Пауза. Та самая, тяжелая, насыщенная, как воздух перед грозой. В ней было все: несостоявшийся бал, распустившийся и увядший союз, дороги, разошедшиеся под острым углом.


- Как дела? - спросила Вера.


- Нормально. Первый курс кончаю. А у тебя?


- Тоже нормально. Готовлюсь к курсам. К будущему году.


Он снова кивнул, и в этом кивке было что-то от прежнего Ильи - сдержанного, молчаливого, но внимательного.


- Тяжело? - спросила Вера, сама не зная, зачем спрашивает.


- Тяжело, - признал он просто. - Латынь, анатомия, химия. Но... интересно. Когда начинаешь понимать, как устроено тело, как работают мышцы, сосуды, нервы, - мир становится... понятнее, что ли. Закономернее.


- Ты всегда хотел понимать, как устроен мир, - тихо сказала она. - Теперь будешь понимать, как устроен человек.


Он чуть заметно усмехнулся - той самой внутренней усмешкой, которую она помнила по их занятиям.


- Человек устроен сложнее, чем мир. Мир можно описать формулами. А человека... человека надо лечить. Или хотя бы не навредить.


Помолчали. Где-то вдалеке редко и размеренно зазвонил колокол - должно быть, звали к Часам.


- Ну, я пойду, - сказала Вера, перехватывая книги поудобнее. - Уроки ждут.


- Удачи, - коротко ответил он.


Она кивнула и пошла вниз по ступеням, чувствуя спиной его взгляд. На углу, перед тем как свернуть, она оглянулась. Илья стоял все там же, смотрел ей вслед, но, встретившись глазами, тут же отвернулся к своей книге.


Дома, в дневнике, под очередной датой, она написала без эмоций, как протокол:


"2 апреля. Встретила Илью у библиотеки. Он - студент-медик, первый курс. Сказал: "Дела нормально". Я сказала то же самое. И поняла: он уже - там. В своем будущем. А я все еще - здесь. В ожидании своего".


Тем же вечером, возвращаясь с репетиторства, Илья долго стоял на углу Мясницкой и Лубянки, дожидаясь конки. Но, прикинув в уме, что пять копеек до Остоженки - это два фунта хлеба, махнул рукой и пошел пешком вниз по Театральному проезду, затем по Моховой на Волхонку и дальше вниз. Сапоги хлюпали по апрельской слякоти - запоздалая зима никак не хотела отступать, то и дело превращая улицы в месиво. На всем пути горели привычные желтые газовые фонари, дробясь дрожащими бликами в бесчисленных лужах. Шел быстро, размашисто, спасаясь не столько от холода, сколько от мыслей, которые гнал от себя весь вечер.


В Малом Левшинском переулке, в доходном доме построенном еще в середине прошлого века, его ждала комната No10. "Десятая палата", - мысленно называл он ее, с горьковатой иронией будущего врача.


Дом был обычным, каких много в Хамовниках и в Замоскворечье - без претензий, с облупившейся штукатуркой, с чугунной лестницей, на которой перила шатались, если опереться. Внизу помещалась мелочная лавка, пахнущая селедкой и керосином, по вечерам ее закрывали тяжелым ставнем.


Илья поднялся на второй этаж и открыл дверь, ведущую в меблированные комнаты. В длинном коридоре, освещенном одной тусклой керосиновой лампой под потолком, пахло щами, дешевым табаком и старой одеждой. Из-за дверей доносились звуки чужой жизни: глухой, надсадный кашель бухгалтера из девятой, приглушенный спор студентов-технологов из двенадцатой ("Ты Маркса не понял, он про прибавочную стоимость... - А ты цену на сахар в лавке видел? Вот тебе и прибавочная стоимость!"). А в одиннадцатой, где жила молодая вдова Полина Сергеевна, работавшая наборщицей в типографии, было тихо - после двенадцатичасовой смены она, видимо, уже спала, накрутившись за день до звона в ушах от типографских машин.


Десятая палата была узкой, шагов пять в длину и три в ширину. Железная кровать с тощим матрасом, застеленная по-солдатски строго. У изголовья - этажерка, главное его богатство: анатомический атлас, купленный по случаю у студента-выпускника, стопка учебников, тетради, перевязанные бечевкой. На отдельной полке - художественные книги, не имевшие отношения к учебе. Они стояли отдельно, как личное, неприкосновенное.


В углу - умывальник с жестяной раковиной, на стене - маленькое, слегка мутное по краям зеркало. У окна - стол, заваленный тетрадями, чернильница-непроливайка, огарок свечи в подсвечнике. Керосинку жег только по необходимости - керосин дорожал, а свечи можно было растянуть, если читать не больше двух часов.


Двенадцать рублей в месяц - за эти деньги хозяйка давала только угол. Ни стирки, ни еды, ни чая. Стирал сам, по воскресеньям, в тазу в подвале, где для жильцов была устроена прачечная - цементный пол, две колонки с холодной водой и ржавый бак, в котором он грел воду, если были лишние дрова.


С едой приходилось изворачиваться. Некоторые жильцы договаривались с хозяйкой о "столе" - завтрак и ужин отдельно, рублей девять-десять в месяц. Илья прикинул в первый же месяц после переезда сюда: из его двадцати пяти - тридцати рублей отдать двенадцать за комнату и еще десять за еду - значит остаться с тремя рублями на все про все. А еще конка, керосин, бумага, мыло, редкая починка обуви. Не выходило.


Когда успевал между лекциями и уроками, ходил в студенческую столовую - там за двадцать копеек давали щи с мясом и жаркое. А когда не успевал или хотел сэкономить, готовил сам на общей кухне. Плита была одна на всех, жильцы скидывались на дрова и керосин сообща - и каждый сам следил, чтобы сосед не сожрал углей больше положенного. Он научился простейшему: варил в мундире картошку, жарил яйца, если удавалось купить десяток на толкучке. За более сложное не брался - боялся испортить и без того скудные продукты. Получалось не всегда - то подгорит, то пересолит. Но голодным не оставался.


Сегодняшний урок был у сына купца второй гильдии на Мясницкой. Купец держал галантерейный магазин, жил в собственном доме - с мезонином, с аляповатой лепниной, с тяжелой мебелью "под дуб" и обязательной иконой в углу с лампадой. Мальчик - неглупый, но избалованный и ленивый, с сонными глазами и привычкой откладывать все на завтра.


Илья объяснял словообразование глагола ferre - нести. Он не заставлял зубрить - он выстраивал логическую карту языка, показывая, как от одного корня расходятся значения, как грамматика повторяет механику действия, как язык подчиняется тем же законам, что и природа. Он вкладывался без остатка - не из желания угодить купцу, не ради лишнего рубля, а потому что иначе не умел. Честная работа была его единственной незыблемой валютой, его щитом и оправданием.


В какой-то момент, пока ученик корпел над упражнением, скрипя пером и шевеля губами, взгляд Ильи машинально ушел в окно. За стеклом густели апрельские сумерки, фонари на Мясницкой уже зажглись, и в их желтоватом свете мокрая мостовая отблескивала, как темное зеркало. Извозчики проезжали редкой вереницей, где-то вдалеке прогрохотала конка.


И внезапно, без всякой связи, без всякого усилия, сознание выдало четкий, почти тактильный образ. Не ее лицо - хотя оно, конечно, весь день стояло перед глазами. А событие. Падение. Всплеск снега. Молчание. И затем - удар. Точно рассчитанный, ясный, как вывод в физической формуле. Книга, угол томика Толстого, глухой стук о скулу. Не эмоция, не обида, а факт. Факт радикального нарушения всех предписанных сценариев.


Он моргнул, отгоняя наваждение. Ученик поднял на него вопрошающий взгляд, запнувшись на середине фразы. Илья, не меняя выражения лица, тем же ровным, методичным голосом вернулся к схеме:


- Ты пропустил здесь связку. Смотри. Ferre - не просто "нести". Это основа, корень. Отсюда: affero - приносить, aufero - уносить, confero - собирать. Понимаешь механику? Приставка меняет направление, а основа остается. Как в физике: вектор меняется, сила - та же.


Ученик закивал, но Илья уже не видел его. Внутри что-то щелкнуло, встало на место, как кость, вправленная опытным костоправом. Это воспоминание не было ностальгическим - он вообще не позволял себе такой роскоши. Оно было как находка важного документа в архиве, меняющего контекст всей текущей работы. Он не подумал "я скучаю" - это было бы слишком просто и слишком непозволительно. Он подумал иначе, сухо и точно: "Она есть. В этом же городе. И она, с ее упрямством, с ее книгами, с ее достоинством, наверняка так же методично, с тем же ледяным терпением пробивает себе дорогу сквозь толщи чуждых ей условностей".


Это знание не согрело - согревать было нечем и незачем. Оно лишь оттенило пустоту этой богатой, но безвкусной гостиной, сделало еще очевиднее пропасть между его миром и этим. Но в этой пустоте теперь маячила точка отсчета. Не надежда - он не позволял себе надеяться. А ориентир. Явление, которое однажды доказало: возможен иной порядок вещей. Порядок прямой реакции, не опосредованной ритуалом. И этого осознания было достаточно, чтобы продолжить объяснять латынь с тем же безжалостным, абсолютным терпением.


Урок кончился. Купеческий сынок, с облегчением захлопнув тетрадь, убежал к ужину, от которого несло жареной рыбой и мочеными яблоками. Купчиха, грузная, в шерстяном платье с брошкой, отсчитала Илье рубль с четвертаком - на пятнадцать копеек больше обычного. "За усердие", - сказала, глядя куда-то мимо.


Илья поблагодарил, спрятал деньги во внутренний карман тужурки, где уже лежали еще полтора рубля с сегодняшних занятий у других учеников. Всего два рубля семьдесят пять копеек за день. Апрель - месяц хороший, спрос на уроки растет: скоро экзамены в гимназиях, родители хватаются за голову. Но и у самого сессия на носу, времени в обрез. Приходится выбирать: где-то отказать, где-то перенести, чтобы и самому успевать повторить.


Выйдя на Мясницкую, он вдохнул влажный апрельский воздух. В кармане лежала заветная тетрадочка с расходами. Он уже прикидывал в уме, раскладывая по полочкам: стипендия в этом месяце пришла восемнадцать рублей - спасибо собственному упрямству и учебникам, без стипендии он бы не вытянул. Уроки набегут еще рублей двенадцать-пятнадцать, если повезет и если успевать между лекциями. Итого около тридцати. Минус двенадцать хозяйке за комнату, минус рубль матери в Егорьевск - это святое, каждый месяц, без разговоров. Остается семнадцать. На еду, керосин, бумагу, мыло, редкую конку или трамвай - надо уложиться в рубль в день, тогда к концу месяца даже пара рублей останется на непредвиденное.


Матери он отправлял не много - рубль, иногда два, если месяц выдавался урожайным. Он посылал ей деньги не от нужды - она не просила, да и не нуждалась остро. В последнем письме она писала: "Макар Тихонович отошел в марте. Царствие ему небесное. Мы с Натальей Семеновной теперь вдвоем, она все спрашивает: "Как там Илюша?" - так и ждет твоих писем. Ты, сынок, деньги трать на себя, у нас тут все слава Богу".


Уже дома, поздним вечером, пока он сидел над учебником, керосинка вдруг замигала, пожелтела, и фитиль начал чадить - кончилось горючее. Илья чертыхнулся прол себя: забыл купить днем, а лавка уже закрыта. Свечи тоже закончились. Без света сидеть нельзя - завтра к восьми утра нужно сдавать коллоквиум прозектору Алтухову по остеологии, а в голове до сих пор путаница: где tuberculum, где condylus, где processus.


Он вздохнул, натянул тужурку поверх рубашки и вышел в коридор - может, у кого-то из соседей найдется отлить до завтра.


В длинном полутемном коридоре пахло щами и сыростью . Из-за дверей доносились привычные звуки: глухой кашель бухгалтера из девятой, приглушенный разговор студентов-технологов из двенадцатой. Илья уже собрался постучать к ним, как вдруг дверь комнаты No11 приоткрылась и в коридор выскользнула Полина Сергеевна.


Она была в темном ситцевом халате, накинутом поверх ночной рубашки, и в руках держала пустой чайник - видимо, собиралась на кухню за кипятком из общего бака, что стоял на плите день и ночь. При свете тусклой коридорной лампы Илья разглядел ее лицо: бледное, с резкими тенями под глазами - верный признак того, что день выдался долгим. Волосы убраны под простую косынку, из-под которой выбились пряди, на висках чуть влажные - то ли после умывания, то ли от усталости.


Она подняла на него глаза - голубые, глубоко посаженные, с той особенной усталостью, какая бывает у людей, которые целыми днями вглядываются в мелкий шрифт при искусственном свете. И еще: пальцы, сжимающие ручку чайника, были в темных пятнах - свинцовая пыль въелась в кожу вокруг ногтей, и даже мытьем это не отмывалось до конца.


- Извините, - сказал Илья коротко. - Керосин кончился. Не найдется немного отлить до завтра?


Она замерла на мгновение, будто обдумывая, потом молча кивнула, приглашая за собой. Илья ждал у порога, пока она возилась у своего шкафчика. Комната у нее была такая же узкая, как у него, но чувствовалось, что здесь живет женщина: на крючке у умывальника - вышитое полотенце, на подоконнике - герань в горшке, на столе - аккуратная стопка книг и бумаг.


Полина Сергеевна достала жестяную банку, протянула ему. Он поблагодарил, вернулся в свою "десятую палату", долил керосин. Вернул ей посуду, полез в карман за монетой:


- Сколько я должен?


Она качнула головой, и в этом жесте было что-то почти сердитое - не на него, а на саму необходимость считать копейки между своими.


- Не надо. У меня муж тоже студентом был. - Голос у нее оказался тихий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, привыкших говорить вполголоса среди грохота типографских машин. - Я знаю, как это бывает.


Илья помялся, пряча пятак обратно в карман. Сказать что-то еще было неловко. Но молча уходить - тоже.


- Вы поздно сегодня, - заметил он, кивая на чайник. - Со смены?


- С дневной, - ответила она просто. - С шести утра до восьми. Сейчас только чайник поставлю, хоть немного посплю. - Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то молодое, почти девичье, несмотря на бледность и усталость. - А вы все учитесь? Я иногда вижу свет - у вас лампа далеко за полночь горит.


- Экзамены скоро, - коротко ответил Илья. - Остеологию сдаем. Кости.


- Кости? - она чуть приподняла бровь, и в глазах мелькнуло любопытство. - Это как у святых мощей? Или по-настоящему?


Илья невольно усмехнулся уголком рта - неожиданный вопрос.


- По-настоящему. В анатомическом театре. - Он помолчал. - Там все равны. И богатые, и бедные. Только кости.


Она кивнула, будто поняла что-то свое.


- Что ж, это справедливо. Хоть где-то равенство.


Повисла короткая пауза - не неловкая, а та особая, вежливая тишина, когда люди, живущие рядом, но почти не знающие друг друга, вдруг встречаются в неурочный час и обмениваются парой фраз, которые ничего не значат, но почему-то запоминаются.


- Ну, спасибо, - сказал Илья. - Завтра верну.


- Не торопитесь, - ответила она. - У меня есть.


Он вернулся в свою "десятую палату", зажег керосинку и снова склонился над учебником.


*


Утром, заваривая чай в общей кухне, Лидия Григорьевна, не глядя, положила на стол перед Верой серебряный полтинник:


- На конку. Или на бумагу. Решай сама.


Вера спрятала еще теплую монету в карман фартука - рядом с наперстком, ножницами и обрывками ниток.


За окном было серое апрельское утро. Дождь кончился еще ночью, но небо осталось тяжелым, влажным, и только кое-где сквозь тучи пробивался бледный свет. Воробьи щебетали в голых еще кустах, радуясь теплу. Еще одна весна. Еще один год ожидания.


Вера подошла к комоду, открыла ящик и достала оттуда пару носков, которые связала прошлой осенью - тогда, в приступе тоски и желания хоть что-то сделать своими руками. Они вышли широкими, неуклюжими, не лезли ни в одни ботинки. Лежали всю зиму мертвым грузом, напоминая о неудаче.


Она взяла спицы и начала аккуратно распускать плотную, неровную вязку. Шерсть, освобождаясь, с тихим, успокаивающим шелестом сматывалась в тугой, упругий клубок. Из неудавшейся, ни на что не годной вещи получался отличный, добротный материал.


"Вот и я пока, - подумала она, глядя на ровные ряды ниток. - Не готовое изделие, не "вещь" для чьего-то обихода. Пока - только материал. Но материал - качественный, с потенциалом. Главное - не бояться распустить неудачную попытку, чтобы связать что-то новое. Свое".


В тетрадочке, куда она записывала каждый рубль, к апрелю скопилось почти сорок рублей. До курсов оставалось меньше пять месяцев.

Летом уроков будет меньше: гимназисты разъедутся по дачам, по имениям, кто в Крым, кто в деревню. Но мать обещала пристроить ее к знакомой белошвейке - помогать с простыми заказами, обметывать петли, подшивать платки. Работа нехитрая, но копейка в дом. Да и вдвоем за машинкой веселее: можно читать вслух, пока пальцы заняты, или просто молчать, но чувствовать, что ты не одна.