# Джеффри говорит

Алия Уайтли

Рассказ взят из антологии The Adventure of the Missing Detective and 19 of the Year's Finest Crime and Mystery Stories (2005)

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ


АЛИЯ УАЙТЛИ


ДЖЕФФРИ ГОВОРИТ


Мне было всего несколько месяцев, когда она впервые заговорила со мной о Джеффри.


Вот что она рассказывала: через две недели после того, как отец ушёл, я уронил соску на кухонный пол. Когда я потянулся за ней и попытался сунуть обратно в рот, мать оттолкнула мою руку и произнесла слова, которым суждено было стать лейтмотивом всей моей жизни.


- Джеффри говорит, что только плохие мальчики суют в рот грязные вещи.


В первый раз, когда она отчитала меня в своей резкой манере, ткнув пальцем прямо в правый глаз, я расплакался. Я был слишком мал, чтобы понять слова; до моего младенческого мозга дошло бы только одно - чувство. Только неодобрение женщины, чью улыбку я хотел видеть больше всего на свете.


Прошло несколько лет, прежде чем я понял, что имею дело не с её неодобрением, а с неодобрением Джеффри. И ещё год ушёл на то, чтобы осознать, кто такой Джеффри.


Джеффри - это изумрудно-зелёный пингвин, который живёт у меня в голове.


Мать, возможно, его и создала, но она никогда его не понимала. Неизбежно моё желание угодить ей переросло в желание заставить Джеффри радостно хлопать своими сверкающими ластами. Мой друг-пингвин был лучшей частью меня, и всякий раз, когда он говорил - сначала устами матери, а позже уже напрямую со мной, - я замирал и слушал.


В школьные годы я прослыл тихим ребёнком, мечтателем. На самом деле мне просто диктовали ответы к математическим задачкам или объясняли, как раздобыть бесплатный шоколад из торгового автомата. Джеффри говорил много всего, и всё это было интересно. Я не высовывался, сносил насмешки других детей, получал хорошие оценки и ждал своего часа. Мой внутренний пингвин говорил мне, что впереди меня ждёт чудесное будущее.


И вот, когда я уже почти потерял надежду на счастье, случилось нечто удивительное. Мать и Джеффри разошлись во мнениях.


До экзаменов оставалось две недели, и меня пригласили на вечеринку. Это было первое приглашение в моей жизни.


- Джеффри говорит, что умные мальчики сидят дома и занимаются, - сказала мать, выйдя из кухни и застав меня в тот момент, когда я натягивал оранжевую куртку, сжимая в одной влажной руке бутылку сладкого хереса. Обычно я принял бы это с невозмутимостью, полагая, что в этом вопросе она причастна к мудрости Джеффри, зная его дольше, чем я, но в тот миг мой зелёный наставник решил вмешаться.


Я отчётливо увидел его у себя в голове: он был в бейсболке, надвинутой козырьком назад, а на шее у него висел значок в виде одного из тех изогнутых маленьких "Жуков". В том, как он одной ластой поправил причинное место, сквозила определённая небрежность.


- Джеффри говорит: иди на вечеринку.


Я отчётливо услышал его. Если в том, что пингвин говорит о себе в третьем лице и при этом противоречит моей матери, было что-то странное, я этого не заметил - мне не требовалось больше никаких приказов. Я вышел из дома, не взглянув на мать, а когда вернулся в три часа ночи - пьяный от хереса и счастливый, покрытый гусиной кожей, потому что куртку я выбросил в уличную урну, - она уже легла спать. Она больше никогда не упоминала ни тот случай, ни Джеффри.


С тех пор я принадлежал - телом и душой - этому пингвину.


- Джеффри говорит: побрей голову налысо.


- Джеффри говорит: к чёрту эти экзамены.


- Джеффри говорит: оформляй пособие по безработице и трать деньги на пиво, травку и порножурналы.


Джеффри обещал мне счастье, и он сдерживал слово. Теперь только мать пыталась меня удержать - мать со своим цоканьем, слезами и вечно тычущим пальцем. Когда я курил травку в доме, она врубала на полную громкость свою кассету "Том Джонс поёт госпел". Когда я, крадучись, выходил в паб на углу, ловя на себе привычные осуждающие взгляды соседей, она выуживала мой тайник с порнографией из-под шкафа и поджигала его в саду за домом. Когда я отлёживался в постели с чудовищного похмелья, она распахивала шторы и принималась пылесосить. Дом стал слишком мал для нас двоих.


Джеффри, как всегда, подсказал выход. Он явился мне в расстёгнутой рубашке из шелковистой ткани, с набором того, что в народе называют побрякушками, развешанными на шее.


- Джеффри говорит: купи ещё порно.


Возможно, это не похоже на решение, но всё дело было в том, как это было сказано. Я чувствовал: надвигается нечто важное.


План включал множество этапов, и потребовалось два месяца, чтобы всё устроить к полному удовлетворению Джеффри. Когда наконец настал тот самый день, я уже столько раз мысленно прокручивал наш план, что действовал почти не задумываясь.


**Шаг первый: Крючок.** На дне моего шкафа лежали двадцать шесть экземпляров *Razzle*, *Asian Babes*, *Big Jugs* и других журналов, специально подготовленных по моим указаниям. Они были готовы к тому, чтобы их нашли.


**Шаг второй: Время.** Сводки погоды приобрели решающее значение. Наконец атмосферные условия оказались подходящими: серо, но сухо. Холодно, но без заморозков. Идеально.


**Шаг третий: Алиби.** Я позаботился о том, чтобы соблюсти свой обычный распорядок. Я провалялся в постели до двенадцати. Я стонал, охал и жаловался на то, что в доме скучно. Эти жалобы становились всё громче, пока наконец в 15:08 я не вышел из дома под предлогом, что иду в паб на углу, при этом позаботившись о том, чтобы привлечь внимание соседей. Толстяк с густыми чёрными усами, который живёт напротив, сколько я себя помню, был особенно наблюдателен. Он уставился на меня, когда я выходил, и впервые это меня не раздражало - всё шло точно по плану.


**Шаг четвёртый: Отсутствие.** Я прождал в том пабе несколько часов. Я болтал о пустяках с бездомным парнем, который собирает грязные кружки, и беззаботно жевал чипсы, пока мой пингвин успокаивал меня своими заверениями и комментировал в реальном времени, что именно должно было происходить в это время дома.


**Шаг пятый: Изъятие.** Джеффри говорит: мать роется на дне моего шкафа, натянув резиновые перчатки, чтобы не оскверниться моими грязными привычками. Теперь она неодобрительно цокает, перелистывая страницы моих журналов. Теперь она собирает их в охапку - в этот раз их так много, что она не видит своих ног, когда спускается по лестнице. Она пропускает одну из ступенек; нога идёт вразнос; нащупывает опору; она облегчённо вздыхает; она добирается до низа лестницы, руки всё ещё полны журналов. Джеффри говорит: по-другому и быть не могло.


**Шаг шестой: Сад.** Джеффри говорит: мать сбрасывает журналы на выжженный клок травы в дальнем конце сада. Она наклоняется, в одной руке баллончик с жидкостью для розжига, в другой - зажжённая спичка. Она подносит спичку к журналам - те, щедро сбрызнутые лаком для волос и дезодорантом, с громким *вжух* вспыхивают синим пламенем. Пламя поднимается высоко и мечется, заставая её врасплох. Она роняет баллончик, когда огонь перекидывается на её резиновые перчатки, обработанные тем же составом, что и журналы. Мать хлопает в ладоши, пытаясь сбить огонь за секунду до того, как жидкость для розжига взрывается.


**Шаг седьмой: Гарь.** Мать горит. Последний звук, который она слышит, - это хлопок её резиновых перчаток; она рукоплескала себе до смерти, став первой жертвой убийства порнографией.


**Шаг восьмой: Обнаружение.** Джеффри говорит: назойливый сосед видит пламя и вызывает пожарных. Пожарная машина с воющей сиреной проедет мимо паба на углу. А значит, пора возвращаться домой, найти обугленные останки, выбрать самый дешёвый гроб и переехать в комнату побольше.


Восемь шагов к счастью. Кто бы мог подумать, что всё окажется так просто?


Я дал пожарной машине фору в полчаса, а затем неторопливо отправился домой. Как и следовало ожидать, они суетились в саду за домом, а толстый сосед пытался меня не пускать, но я оттолкнул его и взглянул на место трагедии.


Пожар потушили. Я прищурился от едкого дыма и увидел одну обгоревшую резиновую перчатку, лежавшую в дальнем конце сада. Она торчала из-под бесформенной груды, в которой угадывались останки матери. Чем дольше я вглядывался, тем больше в ней проступало - худющие ноги, клок волос, оставшийся нетронутым и безупречным со своей химической завивкой, обручальное кольцо на руке, выскользнувшей из перчатки. Указательный палец той же руки, вытянутый, застывший в смерти, указывал, указывал прямо на меня.


Мне казалось, что в этом застывшем обвинении, которое она бросала мне из-за черты смерти, мне открывалось нечто величественное. Даже когда пожарный накрыл её одеялом, это утверждение осталось - настойчивое, требующее ответа. Но чего? Я знал, в этом был какой-то смысл. Этот палец всегда указывал на что-то со смыслом. Мысленно я потянулся к своему другу-пингвину и нашёл его: он сидел на детских качелях, разглядывая свои шесть пальцев.


Джеффри ничего не сказал.


Я настаивал, требуя ответа, любой помощи. Наконец, после долгих внутренних мольб с моей стороны, он издал слабый, недоумённый каркающий звук. Я даже не знал, что пингвины умеют каркать.


Мы больше не говорили на одном языке.


Это был самый тяжёлый момент в моей жизни. Каждый день Джеффри из изумрудно-зелёного превращался в обычного чёрно-белого. Каждый день он становился всё дальше от меня. Он уменьшался, перестал носить одежду и жевать жвачку. Он даже перестал откликаться на своё имя. Наконец, накануне оглашения завещания, он просто уковылял прочь и нырнул в ледяной пруд, которого я раньше никогда не видел в своём воображении. Он исчез. Я не думал, что он вернётся.


На следующий день в контору адвоката явился опустошённый, убитый горем молодой человек. Я едва слушал, что там читали в завещании. Только когда до меня дошла фраза "тридцать дней на освобождение дома", мне стало не по себе.


- Постойте, - перебил я. - Повторите ещё раз.


- У вас есть тридцать дней с сегодняшнего дня, чтобы покинуть дом и вывезти всё имущество, включая то, что завещала вам мать, если только вы не договоритесь о взаимоприемлемом решении с новым владельцем.


- Новый владелец? - переспросил я. Такого поворота я не предусмотрел. Мне страстно захотелось почувствовать успокаивающее прикосновение ласты Джеффри к моему сознанию.


- Он ждёт вас в приёмной. А теперь, если вы позволите мне закончить оглашение завещания...?


Обеденный стол и стулья. Диван. Односпальная кровать. Её акварель с видом Клэктона, написанная в 1958 году. У меня не было ничего, а у человека, которого я в конце концов узнал лишь по густым чёрным усам, было всё. Он хрустел костяшками пальцев, его плохо сидящие брюки врезались в круглый живот, разделяя его на две половинки, когда он с трудом поднялся на ноги, когда я вошёл.


- Мне так жаль, - сказал он, не дав мне вымолвить ни слова. - Я всегда говорил, что она должна тебе сказать. Но она отвечала, что это только расстроит тебя... что сначала ты тосковал по отцу, а потом стал слишком неуправляемым, чтобы принять в доме другого мужчину. Но я никогда не думал, что она включила меня в завещание. Честное слово. Никогда.


Человек, которого я знал только как назойливого соседа, протянул руку, и я пожал её.


- Наконец-то мы встретились по-настоящему, - сказал он. - Я столько о тебе знаю, а ты, выходит, ничего обо мне, хоть я дружил с твоей матерью ещё до твоего рождения.


- Вы были...? - начал я, не зная, куда заведёт меня этот вопрос. Он превратно истолковал мой тон и решил, что я спрашиваю:


- Ты...?


- Джеффри, - услужливо подсказал он. - Меня зовут Джеффри.


Как ни странно, мы с ним отлично ладим. Он разрешает мне жить в доме и время от времени заходит поболтать. Говорит, что чувствует ко мне близость: столько лет за мной наблюдал - между нами особая связь. Он помогает мне найти работу.


И всё же я не могу не надеяться, что однажды он превратится в гигантского изумрудно-зелёного пингвина и подтолкнёт меня снова курить травку и таскать девчонок в постель. Эх, если бы жизнь могла снова стать такой простой.