# Библиотекарь

Алия Уайтли

Опубликован в журнале "Bourbon Penn" No11, апрель 2016 года.

АЛИЯ УАЙТЛИ


БИБЛИОТЕКАРЬ


Искусство - мой любимый архипелаг.


Это вереница огромных садов: анонимные острова дики и заросли, но на благоустроенном острове каждый известный художник представлен в виде растения: Ренуар - куст роз, Эшер -

головоломное дерево, Кандинский - идеально подстриженный куст бирючины. А каждый лист или цветок, если его сорвать, превращается в произведение искусства, которое можно

держать в руках и менять его размер как угодно - от "Моны Лизы" до заспиртованной акулы. Каждая картина, скульптура, высказывание - это органическое продолжение своего

создателя.


Иногда, когда в смену выпадает свободная минута, я улетаю туда и брожу по всей истории искусства, выбирая период наугад. Там столько всего, что можно увидеть лишь крошечную

крупицу, но меня это не тяготит. Мне нравится в этом саду осязаемость. Так я усваиваю информацию. Я - тактил. Некоторые библиотекари предпочитают гигантские винтовые

лестницы, ведущие к кучево-дождевым, перистым и слоистым облакам Науки, другие бродят по городам Математики. Мне кажется, искусство я буду любить всегда больше всех.


В зал вошёл студент и направился к моей стойке, его ботинки цокали по серому, в прожилках, мраморному полу. Мне он кажется очень молодым; глаза у него бегают - влево,

вправо, он рассматривает зелёные кожаные кресла, расставленные парами друг напротив друга по всему залу, с проводами и датчиками, перекинутыми через спинки. У этой

библиотеки роскошный, классический вид; я работала и в таких, где предпочитали высокотехнологичные белые стены и стеклянные экраны, но эта мне больше по душе. По крайней

мере, здесь не приходится целый день стоять на ногах.


Студент останавливается в нескольких шагах от моей стойки и говорит:

- Я, э-э-э, я Эндрю Моллой, и мне нужно сделать проект по истории, и мне разрешили пользоваться библиотекой.


Я улыбаюсь ему, показывая, что понимаю его волнение.

- Назовите свой номер, пожалуйста.


Он протягивает мне ламинированную карточку. Он только недавно поступил в университет и ещё не выучил свой номер наизусть; я предвкушаю этот сеанс - для него первый, ставлю

на это, - хотя история далеко не моё любимое место.


- Какой период вы изучаете?

- Помпеи.

- Акцент на чём?


Он выглядит растерянным, затем говорит:

- Я не знаю, просто в общем... ну, всё, что связано с Помпеями.


- Идите за мной.


Я выбираю пару кресел и подвожу его к ним, затем показываю, как прикрепить датчики к коже головы, и протягиваю ему маску для глаз, мысленно прокручивая процедуры АСЗ. Работа

Белкина об "Аномальных состояниях знания" - краеугольный камень библиотечной подготовки; в эту эпоху информационной перегрузки к нам приходит столько людей, которые понятия

не имеют, что им нужно узнать, не говоря уже о том, как это найти. У Эндрю пока лишь смутное представление о Помпеях, и я должна выстроить наше взаимодействие так, чтобы

помочь ему прояснить и сформулировать свои вопросы: основание Помпей осками; открытие Помпей Доменико Фонтаной в 1599 году и последовавшее за этим закрашивание фресок с их

неприемлемым для того времени сексуальным содержанием; или моральное осуждение росписей, которое продолжалось на протяжении XIX и XX веков? Но нет, я снова сворачиваю к

искусству, а мой студент, вероятно, хочет всего лишь узнать об извержении. Стольким дают это задание, и всё, что они хотят увидеть, - как с вулкана сносит верхушку.


Пока я мысленно перебираю правила безопасности, я напоминаю себе, что когда я впервые попала в Датамир, всё, чего я хотела, - это прикоснуться к потолку Сикстинской капеллы.

Мне было решительно всё равно на то, чтобы увидеть его разрушение от тысяч туристов, громких голосов и вспышек камер. Большинству людей, когда они впервые совершают полёт,

просто хочется увидеть что-то удивительное - и я покажу Эндрю именно это.


- Вам удобно? - спрашиваю я.

- Да, - говорит он, выглядя растеряннее прежнего. Ему столько всего нужно осмыслить. Я сажусь напротив, надеваю свои датчики, затем даю команду контактным линзам

затуманиться и инициирую полёт в Датамир.


Серые облака в моей голове рассеиваются, и мы парим в космосе, а планета внизу вращается, вся в синих и зелёных, жёлтых и белых тонах. Эндрю ахает. Я приближаю Северный

полярный круг.


История - это дыра. В неё можно войти сверху, в Датамире, через замёрзшие пустоши времени, предшествовавшего записи знаний, и она уходит вниз, к самому ядру, в абсолютную

темноту, которая всегда вызывает у меня тревогу. Из этой тьмы - как из разума, лишённого информации - можно вызвать и воссоздать исторические события, выбрав ту или иную

научную школу или соединение наиболее признанных взглядов в качестве отправной точки. Если вы наблюдатель, это, должно быть, поразительный опыт, но меня утомили уловки

Истории. Для меня она - гнездо тщательно сшитой друг с другом лжи, как термитник, который ежедневно разрастается. История - это снующая масса интерпретаций.


Земля под нами побелела, словно чистый лист бумаги, а жерло Истории - идеально вырезанный круг - расширяется, пока не заполняет собой всё, и мы погружаемся в темноту.


- Не волнуйтесь, - зову я Эндрю и чувствую, как он хватает меня сзади за блузу, сжимая ткань в кулаке, словно маленький мальчик, боящийся потерять мать из виду. Этот жест

сжимает мне сердце. Когда-то я сама так боялась Датамира, того, что он может мне показать, того, как он может меня изменить. Я ускоряю наше падение, чувствуя, как мимо

проносятся годы, десятилетия, века.


Это искусство - управлять временем в дыре. Я научилась останавливаться с точностью до часа, даже до минуты. Я слушаю голос в своей голове, свой собственный опыт, который

подсказывает мне, что мы приближаемся к 79 году нашей эры, и постепенно замедляюсь - и останавливаюсь.


Минута в минуту. За три минуты до извержения Везувия.


Я позволяю себе на миг ощутить гордость, а затем с помощью меню в контактных линзах зажигаю круг света вокруг нас. Эндрю выглядит бледным.


- Боль в животе пройдёт, - говорю я ему. Он кивает и отпускает мою блузу. Кожа у него очень бледная; под моим взглядом она вспыхивает. Готова поспорить, он проклинает эту

кожу перед зеркалом - она так легко выдаёт его смущение, из-за неё невозможно разговаривать с девушками или отвечать в классе. Быть подростком - ужасное дело, помню я. Меня

этому научил мой собственный опыт, а не Датамир. Знание, добытое жизненным опытом, почему-то намного сильнее. Оно остаётся с тобой на всю жизнь, его нельзя забыть или

стереть, даже если очень хочется.


Я выбираю из меню общую реконструкцию. Вокруг нас возникают Помпеи, словно на гигантском панорамном экране. Виртуальные люди начинают жить своей жизнью - ходят по форуму, по

агоре, сидят в своих домах с обрезанными стенами, разговаривают, едят, делают всё, что делают настоящие люди. На заднем плане высится Везувий. Мы смотрим и смотрим; я

обращаю его внимание на те или иные детали. Мы приближаем то, что интересует Эндрю. Его, кажется, привлекли солдаты, поэтому я настраиваю реконструкцию так, чтобы она

следовала за одиноким часовым у Геркуланских ворот - тем, кто оставался на посту до самого конца. Преданность гражданскому долгу даже в экстремальных обстоятельствах могла

бы стать хорошей темой для сочинения.


Везувий извергается.


За первую секунду выбрасывается полтора миллиона тонн расплавленной породы. Начинает сыпаться пепел, а вместе с ним - куски раскалённой, светящейся пемзы.


Я ускоряю таймер, и мы смотрим, как виртуальные жители пытаются бежать. Некоторым это удаётся; другие - как часовой у ворот и тридцать четыре солдата в казармах - гибнут в

гидротермальных пирокластических потоках. Мы стоим молча и смотрим, как погибают шестнадцать тысяч жителей.


- Ничего себе, - говорит Эндрю. Я смотрю на него. Он плачет.

- Простите, - говорю я. Я выключаю реконструкцию и возвращаю круг света. - Для тех, кто к этому не привык, это может быть очень сильным переживанием.

- Нет, это я прошу прощения, я не хочу... - Он промокает лицо, словно слёзы - назойливые мухи, которых надо согнать. - Моя мама говорит, я слишком впечатлительный. - И тут же

краснеет, наверняка думая, что сморозил что-то ужасно глупое.


- Я была такой же когда-то, - говорю я ему. - Я думала, что такие вещи - видеть их, узнавать о страшных событиях, о самых жестоких людях - могут на меня повлиять. Раньше я

верила, что бывает слишком много информации.


- А теперь вы так не думаете? - Он смотрит на меня с надеждой. Ему, без сомнения, хочется стать жёстче, научиться смотреть на мир объективно.


Я забыла, каково это - желать, чтобы чувства притупились.


Я открываю меню и выбираю архипелаг Искусства.


Мы взлетаем, вырываемся из дыры Истории и возвращаемся в белизну арктических пустошей. Затем - в космос. Я направляю нас вниз, к острову, который люблю, и мы приземляемся в

благоустроенных садах, которые я считаю своим вторым домом.


- Вот. Вот то, что стоит знать. - Я иду с ним, касаясь цветов, гладя листья, оживляя произведения великой красоты, формы, цвета и смысла. Эндрю кивает, улыбается, его слёзы

забыты. Но, пока мы бродим, меня посещает мысль: я позволила своим чувствам затуманить суждение. Он не тактил, и это место значит для него не то, что для меня. Будь я его

матерью или, скажем, любимой тётушкой, он бы рос под моим влиянием, и я могла бы передать ему свою любовь к искусству. Но я библиотекарь. Я могу только найти информацию. А

осмыслить её он должен сам.


И что бы мы с ним ни чувствовали, школа требует сочинение о Помпеях.


- Красиво, - говорит Эндрю, но в его голосе нет эмоций. - Странно, правда.

- Что именно?

- Здесь нет звука.


Он прав. Я никогда раньше не замечала: на этом острове нет звука, даже шороха растений. Как я могла этого не замечать? Наверное, тишина мне подходила, позволяла

сосредоточиться на зрении. Но для Эндрю звук - это то жизненно важное, чего здесь не хватает.


Мне кажется, я начинаю его понимать. И я позволяю себе улыбнуться: я знаю, как ему помочь. Я открываю меню и выбираю горную цепь Музыки.


От высоких заснеженных вершин Сибелиуса до альпийских перевалов Бетховена, ныряя в глубокие озёра Майлза Дейвиса и глубже - в давящую тьму глубоководных экспериментальных

записей, и даже до двух пасущихся коз Гилберта и Салливана и скалистой пещеры "Битлз" - это место ошеломляет меня. Я никогда не могу долго сосредотачиваться в таких лавинах

звука, поэтому я веду нас прямо к белому палаццо на берегу Барокко, и мы входим через большие резные двустворчатые двери, чтобы оказаться в длинном белом зале, среди

позолоченных урн на изящных пьедесталах, представляющих итальянскую оперу.


Я открываю меню и выстраиваю урны в хронологическом порядке, затем подвожу Эндрю к концу девятнадцатого века и указываю на маленькую урну, яркую и блестящую.


- Прикоснитесь к ней.


Он протягивает руку и гладит гладкую поверхность. Из горлышка урны вырывается песня - свежая, как вода, она легко и радостно струится у нас в ушах. Мы слушаем её раз,

другой. Я наслаждаюсь его сосредоточенностью. Он, без сомнения, слушатель.


Когда песня стихает во второй раз, он убирает руку и говорит:

- Это... я её знаю.


- "Фуникули-фуникула", - говорю я ему. - Слова написал Пеппино Турко, музыку сочинил Луиджи Денца в честь открытия первой фуникулёрной дороги на Везувии.


Это удивительная история - как туризм пришёл в Помпеи, и я с удовольствием наблюдаю, как Эндрю складывает кусочки знаний, завершая тем самым "аномальное состояние знания",

формулирует идеи и обретает уверенность, чтобы написать своё сочинение. Информацию нельзя найти только в одной области, одном предмете; она соединяется, перетекает или

борется за место, каждая тема соприкасается с другой, всё взаимосвязано. История, математика, музыка и искусство - Датамир разделяет их, но настоящее понимание приходит

только тогда, когда собираешь их вместе.


Мы заканчиваем сеанс, и я вношу несколько записей в его карточку - в библиографию Эндрю, пока возвращаю его в реальный мир.


- Теперь можно снять маску и датчики.


Он медленно поднимает руки и снимает маску. Наши глаза встречаются, и в его взгляде я вижу восторг. Затем к нему возвращаются строгие рамки обычной жизни, он оглядывается на

библиотеку и краснеет.


- Спасибо, - говорит он.

- Мне было приятно.


Он снимает датчики, и я возвращаю ему его карточку. Он поднимается из кресла и уходит, не оглядываясь. Я слушаю, как его шаги затихают на мраморном полу, а затем возвращаюсь

к своей стойке. Скоро обед. Может быть, я проведу десять минут в архипелаге Искусства: меня зовёт яркая, ослепительная орхидея Гогена. Но потом я вспоминаю о тишине

Искусства. Наверное, я больше никогда не приду туда, не вспомнив об Эндрю и о том, как ему было неуютно от тишины.


Иногда, наверное, ученик учит учителя. А информация не всегда легко даётся библиотекарю.