# Звёзды На Краю Зрения

Саманта Мюррей

Входит в: - журнал "Clarkesworld. Issue 232, January 2026"

САМАНТА МЮРРЕЙ


ЗВЁЗДЫ НА КРАЮ ЗРЕНИЯ


Сейчас


Рождественское утро, идёт снег.


Всё правильно. Такое чувство, будто ты всю жизнь только этого и ждала. Ты медлишь лишь секунду, чтобы перевести дух, а потом срываешься с веранды и раскидываешь руки навстречу - то ли здороваясь, то ли обнимая. Ты запрокидываешь голову, открываешь рот, и снежинки падают на язык, на ресницы.


Ты не слушаешь внутренний голос, который шепчет: "Постой, остановись. Что это? Это неправильно". Слишком долго у тебя не было никакого пути к радости, и ты хватаешься за этот странный, неожиданный шанс снова почувствовать себя ребёнком. Не думать, не пытаться заглянуть вперёд, не бояться - просто жить. Ты покачиваешься на ногах, слегка кружась.


- Джек, какого чёрта? - Твой муж вышел из дома, остановился на краю веранды, смотрит в небо и моргает. Он хмурится, словно снег - личное оскорбление.


- Потанцуй со мной, Вин, - говоришь ты, смеясь. Давно ли ты так свободно смеялась? - Потанцуй со мной на снегу. Вин выглядит и настороженным, и странно уязвимым. Он движется медленно, с привычной складкой между бровями, но он идёт - потому что ты просишь.


Его руки у тебя на талии - ещё одна вещь, о которой ты даже не знала, что скучала. На мгновение ты снова чувствуешь себя прежней. Ты кладёшь голову на плечо Вина и закрываешь глаза.


Когда ты была ребёнком, ты всегда мечтала о снежном Рождестве. Как в той песне. Как во всех фильмах и книгах. Колокольчики на санях, ветви под тяжестью снега, катание с горок и снеговики. Тебе кажется, что всё это ты знаешь; это где-то засело в подсознании. Это глубоко знакомо. Гоголь-моголь и ощущение уюта - пальто, шарфы, тёплые перчатки от холода.


Хотя на самом деле не холодно. Совсем не холодно.


Ты стоишь под пасмурным небом вместе с мужем - босиком, в короткой, лёгкой, выцветшей ночной рубашке, а снег кружит, покрывает землю и тает на твоей коже.


Сегодня Рождество, идёт снег. Там, где его никогда не было. Никогда. В маленьком прибрежном городке в Западной Австралии, возле тридцатой параллели южной широты - в самый разгар лета.


Раньше


Ты влюбляешься в Вина, глядя на звёзды. Это ваше второе свидание. Первое было достаточно хорошим - пожалуй, чтобы заслужить второе, - но ничего особенного: он был вроде как милым, и тебе нравились его тёмные волосы, но он, наверное, был слишком молод для тебя (всего полтора года разницы, но раньше ты встречалась только с теми, кто был заметно старше). Ты говоришь слишком быстро, и всякий раз, когда ваши взгляды встречаются, вы оба отводите глаза.


Но на втором свидании вы едете в обсерваторию Бикли - смотреть в телескопы и устраиваете ночной пикник на лужайке. Это идея Вина, и ты полностью "за". Ты когда-то на первом курсе слушала астрономию, и тебе в радость блеснуть умными космологическими фактами.


Плеяды - твоё любимое звёздное скопление с незапамятных времён. В 444 световых годах отсюда - более тысячи звёзд, все родились примерно в одно время. Чрезвычайно яркие, быстро сгорают.


Ты рассказываешь Вину - тихо, на ухо, - что у многих культур есть странно похожие истории об этих звёздах: сказания о семи жёнах или сёстрах. Индейцы моро рассказывали о группе жён, чрезмерно любивших лук, которых разгневанные мужья выгнали из дома. Они поднялись на небо и превратились в звёзды. Для греков они были дочерьми океанской нимфы Плейоны. У австралийских аборигенов марту это история Минипиру Якурра - большой группы сестёр и их матерей. Они начали свой путь из Роубурна, на крайнем севере Западной Австралии. За ними гнался похотливый старик Ярла, и семеро сестёр в конце концов спаслись в небе.


- Я вижу только шесть, - говорит Вин. Он не смотрит на тебя, но ты остро чувствуешь тепло его руки - там, где она касается твоей.


- Не смотри прямо на них, - говоришь ты, довольная возможностью снова блеснуть знаниями, наклоняешься к нему. - Смотри чуть в сторону. Их можно разглядеть только краем глаза. Колбочки в глазу отвечают за цвет и детали. А палочки, которые чувствительны к свету, сосредоточены на периферии сетчатки.


- Ах да, вижу, - выдыхает Вин, - они ярче. Я вижу семь. И, возможно, именно тогда ты в него и влюбляешься - в него и в эту странную, сбивчивую нотку в его голосе, прямо в тот миг.


Позже вы смеётесь: у Вина четыре сестры, у тебя две - и вы решаете отныне называть всех ваших сестёр вместе Плеядами. (И называете, как выясняется.)


- Но одной не хватает, у нас же только шесть, - говоришь ты.


- Может, ты и есть седьмая сестра? - предполагает Вин. Ты улыбаешься, думаешь секунду и говоришь: может быть. Поднялись на небо и стали звёздами.


- А это что там было, с луком? - спрашивает он.


Ты бьёшь его в плечо. - Погоди, лук же был на пицце, и ты его, кажется, тоже ел, - говоришь ты смеясь.


И тут он целует тебя в первый раз.


Сейчас


Когда звонит телефон, ты вздрагиваешь.


Ты вздрагиваешь, хотя ты этого и ждала - ты ждала этого звука часами. Ждала так отчаянно, что весь день прошёл под знаком того, как сильно и громко молчал телефон.


Твоя кожа кажется странно чувствительной, во рту - неприятный металлический привкус, и, конечно, невозможно, чтобы сердце вдруг забилось так часто и так сильно - заколотилось о грудную клетку.


Тебе не хочется отвечать. Ты весь день молила, чтобы он зазвонил, а теперь - не хочешь. Это всего лишь информация, она ничего не меняет, всё как есть, как было с самого начала. Это просто вопрос знания. Но ощущение - будто всё меняется. Схлопывание волновой функции. И кажется, что меняется всё. "Не хочу отвечать", - думаешь ты, но ты уже сделала семь шагов к телефону, уже взяла трубку. Уже сказала "Алло?" - бодрым, щебечущим голосом, который никогда не был твоим.


Ты могла бы сама сделать тесты, пока ждала официального подтверждения. У тебя целый шкаф этих тестов, дешёвых, какие можно заказать в интернете. Но ты уже делала так раньше, и это ощущается как страшное самоистязание. Вглядываться в крошечные полоски, подносить к окну в ванной, где льётся яркий свет. Пытаться заставить едва заметные линии стать темнее. Смотреть на них краем глаза - вдруг это сделает их ярче, как со звёздами. Надежда режет тебя, как ножом.


- Жакаранда Митчелл? - Голос медсестры - до оскорбительного приятный, хотя ты каждой клеткой пытаешься прочитать будущее в этих пустых слогах. За широким кухонным окном заливается сорока.


- Мне жаль, - продолжает она, и волновая функция схлопывается.


Уровень ХГЧ падает. Беременность нежизнеспособна. Ты и сама знала. В этот раз то же самое, что и в прошлые. Многочисленные попытки ЭКО заканчивались либо ничем, либо вот такими новостями. Это называется биохимической беременностью. Очень ранняя стадия: эмбрион не приживается как следует. Просто проявляется слабыми полосками на тестах, которые отказываются темнеть и превращаться во что-то реальное. Это, считай, и не беременность вовсе. Ты этого ожидала, хотя и пыталась делать вид, что нет. Но ничто из этого не объясняет, почему тебя трясёт.


Из всех Плеяд со стороны Вина твоя любимица - его младшая сестра, Эм. У Эм есть кураж: дерзость, задор, живость, искромётность - и под всем этим добрая душа. Она с ходу пробивает твою застенчивость и сдержанность, и ты обожаешь её почти мгновенно.


Годы спустя Эм и её жена Мел начинают ЭКО с донором. Ты делишься своим опытом - к тому времени ты уже ветеран, - и вы сближаетесь на почве всех ужасов забора яйцеклеток, перепадов настроения и подкожных инъекций.


Когда первая попытка ЭКО у Эм удаётся и все анализы выглядят обнадёживающе, ты - единственная, кому она об этом рассказывает. Ты визжишь, хлопаешь в ладоши и крепко её обнимаешь. Ты стараешься, чтобы тёмный, липкий комок жгучей зависти не помешал тебе радоваться за неё. Тебе это удаётся - по большей части, хотя каждую улыбку приходится глотать, как битое стекло. Ты любишь её и радуешься за неё. Правда.


Сейчас


Это ничего бы не изменило. Если бы ты не выбежала так радостно в снег тем Рождественским утром, если бы не позволила ему падать на лицо и таять на коже. Если бы ты послушала тот внутренний голос, который звучал с самого начала. Постой, остановись. Это неправильно.


Даже если бы ты осталась в доме или спряталась под навесом веранды. Реагировала бы с тревогой, подозрением и осторожностью. Это не имело бы значения.


Снег падал по всей Земле, опускаясь даже над экватором, над океанами. Почти двое суток - и только так, местами, не связанный с глобальными облачными формациями. Учёные, метеорологи, ведущие новостей и эксперты по соцсетям кудахтали, хлопали крыльями и спорили. Ты вообще стараешься избегать новостей, но всё равно слышишь самые разные теории - с переменным уровнем абсурдности.


Какое-то невиданное, беспрецедентное погодное явление, усиленное глобальным потеплением. Секретное распыление реагентов странами Нововаршавского договора, вышедшее из-под контроля. Земля проходит через фрагментарный шлейф пыли и газа, оставленный недавно открытой Рождественской кометой на её шаткой эллиптической орбите. Побочный эффект бомбардировки высокоэнергетическими частицами в период повышенной солнечной активности. Правительство использует химикаты, контролирующие сознание, чтобы управлять населением. Заговор учёных, намеревающихся развязать очередную пандемию.


Снег под микроскопом, говорят, вовсе не снег, а длинные кристаллические нитевидные структуры, которые тают, растворяются и схлопываются слишком быстро для дальнейшего изучения. Ты, что удивительно, не испытываешь любопытства - это вообще на тебя совсем не похоже. Он всё ещё там, сияет в твоей памяти - вы с Вином стоите вместе в снегу. Как застывший миг внутри снежного шара. Какая стояла тишина. Словно с неба падали хлопья тишины и укрывали вас обоих.


Это не ощущается как научная аномалия, которую нужно препарировать, обсуждать и объяснять. Это ощущается как нечто иное. Как незваный, нежданный, совершенный момент в то Рождественское утро. Подарок.


Это ничего бы не изменило, как бы ты ни вела себя тем утром, даже если бы отшатнулась от красоты снега и тишины. Снег падал на поля, почву, реки и озёра. Рассеивался и исчезал. Незаметно уходил в круговорот питательных веществ и круговорот воды. Не имело бы значения, что бы ты ни делала.


Вин всегда был большим поклонником фильмов про зомби. Ты не фанат. Но в начале ваших отношений ты посмотрела их больше, чем хотелось бы - потому что он, как мальчишка, горел желанием поделиться, и потому что возиться с ним на диване, хрустя кукурузными чипсами, было приятным способом провести вечер, даже если в особо кровавых сценах приходилось закрывать глаза и утыкаться лицом в его плечо.


Одна из общих черт многих таких фильмов, а также других фильмов-катастроф, которые Вин любил смотреть, - это часто неуклюжие намёки в самом начале. Герои живут своей обычной жизнью, но на заднем плане - по телевизору или радио, например - передают сообщения о смутных странностях: необъяснимые миграции птиц, новая болезнь, которая косит людей в Патагонии, или учёные выпускают новый препарат, преподносимый как чудодейственное средство от чего-то там. Фоновый шум, который герои беспечно игнорируют, занимаясь своими делами. Пока не приходится встрепенуться и обратить внимание, пока это не подступает к ним вплотную, не оказывается у порога. Катастрофы и хаос. Зомби.


Ты не уверена, что это был за фоновый гул, который ты не замечала в те первые дни - до того, как всё изменилось и уже никогда не стало прежним. Он, должно быть, был там - среди врачей, клиник репродукции, рентгенологов, в больницах. Маленькие уколы в сознании мира, знаки и перемены. Постой, остановись. Это неправильно. Но вдруг это повсюду.


Дети рождаются раньше срока. Примерно на седьмом месяце - что должно быть слишком рано, но это не так. Они не маленькие, здоровы и сильны - и другие. Ты видишь их фотографии в интернете. Потом по телевизору. Потом повсюду. На них есть какой-то блеск, едва заметный. Странная полупрозрачность, которая делает их острее, чётче, словно весь остальной мир грубо и небрежно сделан по сравнению с ними. Их пальцы на руках и ногах длиннее обычного. Их сердца, как говорят, бьются медленнее. Их глаза большие и странно исчерчены полосками. Они рождаются у людей из разных стран, культур и рас, и хотя это тоже можно в них разглядеть, они скорее похожи друг на друга, чем на всех остальных. Скорее похожи на себя, чем на нас, - думаешь ты, а потом прижимаешь руку ко рту.


Дети, рождённые после снега. Нет, зачатые после снега. Все они. Теневая ДНК, так это называют, хотя вначале иногда можно услышать и "Снежная ДНК". У всех этих новорождённых ДНК остаётся двойной спиралью - две полинуклеотидные цепи, закрученные друг вокруг друга, - но состоит из двенадцати оснований, а не из четырёх.


Вин теперь часами листает ленту на телефоне, лицо его темнеет, складка между бровями, кажется, стала постоянной. Иногда трудно привлечь его внимание - требуется время, чтобы докричаться, оторвать его от экрана, заставить перевести хмурый взгляд вверх и встретиться с тобой глазами. Он уже давно почти не прикасается к тебе по-настоящему, чтобы это к чему-то вело.


Ты легко касаешься его шеи, а он дёргает лопатками, словно ты муха или мошка - надоедливая тварь. - Эм приехала, - говоришь ты ему. - И Мел. Они часто приезжают из Перта погостить на длинные выходные. Вин откладывает телефон, и его лицо смягчается.


- Тебе не кажется, что лучше быть поближе к дому? - спрашивает он позже, когда уже дал пиво Мел, а своей сестре - лимонад.


Эм вытирает лоб тыльной стороной ладони. - В городе полный хаос, - говорит она. Она выглядит уставшей. Ты видишь тонкие морщинки, появившиеся вокруг её глаз. Она сидит на диване, раздвинув ноги, и её живот кажется огромным, хотя до родов ещё два месяца. - Мне просто нужно было... там такое творится.


- А, брось ты, - говорит Мел. - Не позволяй им тебя задеть.


Но ты видишь, что это всё же её задевает. Несмотря на свой грузный, раздувшийся живот, Эм кажется какой-то обесточенной. Она занимает на диване много места, но при этом такое чувство, будто её с каждой минутой становится всё меньше.


- Но как они смеют? - Вин обводит взглядом комнату, словно там притаился какой-то мерзавец, готовый осыпать его младшую сестру оскорблениями. В последнее время он вспыльчив. - Это же ребёнок. Настоящий, нормальный. Не один из них.


- Они этого не знают, - говорит Мел. - Они думают, что все беременные носят в себе одного из них.


- По большей части так и есть, - говорит Эм. Тёмные круги под глазами делают их огромными, почти детскими.


- Но не ты, - твёрдо говорит Вин.


- Разве это должно иметь значение? - говоришь ты. Голос у тебя мягкий - падает невесомо, как снег, - но они, кажется, не слышат. Хлопья тишины.


- Но не мы, - вторит Мел. - Хотя нас и очень мало. Все остальные дети будут как...


- ...как они, - заканчивает Вин.


Вин праведно защищает сестру и свою нерождённую племянницу. Он возмущён агрессией, которую обрушивают на них незнакомцы, - но, кажется, не замечает иронии: его собственная желчь растёт с каждым разом, когда он говорит о снежных детях. А говорит он о них всё чаще, и эта тема начинает пожирать его изнутри.


- Есть такой паразит - гордиев червь, - рассказывает Вин Мел в их следующий приезд. - Он проникает в кузнечика и берёт под контроль его нервную систему. Он снова говорит о паразитах - в последние пару месяцев это стало его навязчивой идеей. Этому червю для завершения жизненного цикла необходимо попасть в воду. Но обычный кузнечик сам к воде не подойдёт. Тогда червь берёт его под контроль и заставляет прыгнуть - прямо в самую середину ближайшего пруда или любого водоёма. Он использует кузнечика как инкубатор для своих личинок.


- То есть контролирует его разум? - говорит Мел, морща нос.


- Он заставляет его утонуть, - мрачно говорит Вин. - Превращает в камикадзе.


Ты уже слышала эту лекцию Вина - много раз. Ты знаешь эти примеры. Паразит токсоплазма: он заставляет крыс тянуться к кошачьей моче, и те с большей вероятностью попадают в зубы хищнику. Взять хотя бы паразитоидных ос: они откладывают яйца в гусениц. После того как личинки выходят наружу, гусеница перестаёт питаться и застывает на страже осиного гнезда, защищая его от хищников, пока в конце концов не умирает от голода.


Ты понимаешь, почему он сейчас так одержим этим.


- Мне всегда было интересно, как это будет звучать - конец света, - говорит Вин. - Иногда мне казалось, что я ждал его. Может, я пересмотрел слишком много фильмов-катастроф. Слышу гул вдалеке, чувствую вибрацию - и в ту секунду, пока звук ещё не определился: самолёт это, грузовик или стиральная машина, - часть меня замирает и спрашивает: "Это оно? Так оно приходит?"


- Это не конец света, Вин, - Мел быстро бросает взгляд на свою жену, которая задремала над книгой в кресле.


- А разве нет? - говорит Вин. - Когда я был ребёнком, я часто думал об инопланетном вторжении - каково это.


Ты замираешь. Это оно? Так оно приходит?


- Вторжение? - голос Мел взлетает вверх на последнем слоге, становясь резким. Тебе кажется, что в этой странной высокой ноте слышится неверие, оттенённое тонкой плёнкой паники, - такого ты раньше в голосе Мел не слышала. Она прагматик, пожарный, спокойна в критической ситуации.


- И это было совсем не так, - говорит Вин, и ты вдруг видишь, каким он станет, когда состарится: лицо покроется обвисшими складками. - Это умно, если подумать. Никакой тотальной войны, чтобы окончательно добить и без того искалеченную планету. Они не рискуют собой. Они действуют издалека. Атакуют нас изнутри. Делают это тихо. Тихо, как снег. Они посылают этот снег на весь мир, а потом - БАМ, и больше нет новых людей.


Ты знаешь, что он активен в соцсетях и в чатах - бесконечно листает и печатает. Убаюканный своими эхо-камерами, он становится всё радикальнее, всё яростнее - и всё дальше от всего, что было дорого и привычно. Просыпаясь в темноте вашей комнаты, ты уже не совсем узнаёшь его лицо, освещённое экраном телефона.


- Это не теория заговора, если это правда, - вот и всё, что он отвечает, когда ты пытаешься его разговорить.


- Ты правда думаешь, что они не люди? - спрашивает Мел.


- Посмотри на них. Просто посмотри на них, - говорит Вин. Скорее похожи на себя, чем на нас. Их ДНК состоит из двенадцати оснований, а не из четырёх.


- Но что нам с этим делать? - говорит Мел, расправляя плечи, словно готовясь шагнуть в эпицентр катастрофы. Она выглядит как человек, которого хочется видеть рядом, когда наступит конец света.


- Можно подумать, это лучше, чем другие сценарии конца света, - говорит Вин. - Тихо всё происходит. Человечество просто выдыхается, и всё. Мир теперь принадлежит кому-то другому. Но это не так. Ничуть не лучше. Я бы предпочёл, чтобы они выступили против нас с каким-нибудь... не знаю, супероружием. Тогда бы мы знали, с чем имеем дело. Умерли бы сражаясь.


- Может, нам всё равно не стоит сдаваться, - говорит Мел.


- Ты права. Почему мы не сражаемся? Мы должны сражаться за всю эту грёбаную планету. Она наша. - Вин заговорил так громко, что Эм проснулась и теперь моргает, глядя на него. - Правительство делает недостаточно. В некоторых местах люди уже действуют.


"В некоторых местах". Ты понимаешь, что он имеет в виду, и тебя тошнит - это первая тошнота за всё это время. Ты тоже видела в сети беспорядки, разграбленные больницы, горящие здания.


- Кто знает, что они будут делать, когда вырастут, - продолжает Вин. - Мы должны...


- Любить их, - говоришь ты, вставая и едва заметно покачиваясь. Твоя рука сама тянется к животу, и на этот раз ты позволяешь ей остаться там - ты боролась с этим желанием неделями. Твоё сердце, кажется, разбивается - мягко, беззвучно, и осколки падают, словно снег. Это оно? Так оно приходит? - Может, их нужно просто любить.


Вы с Вином поженились всего через год после знакомства. Церемония проходила на утёсе, с видом на океан. Шесть сестёр-Плеяд были твоими подружками невесты: в серебристо-голубых платьях, с белыми цветами в руках. Когда ты посмотрела на горизонт, там было только море - сверкающее в косых лучах солнца, насколько хватало глаз. Будто это был конец света.


- Как думаешь, наши дети будут ненавидеть друг друга? - спрашиваешь ты Эм. Ты моешь посуду, а она, несмотря на твои протесты, настаивает, что поможет. Твой тон лёгкий, шутливый, но вопрос серьёзный.


- Они же станут кузенами, - говорит Эм. Она вот-вот родит и выглядит измотанной. - И будут друзьями, - твёрдо добавляет она. Может быть, они будут обожать друг друга, думаешь ты. Может, это и правда возможно. - Я, кажется, иногда тебе завидую, - продолжает она, и это тебя искренне потрясает.


- Ты выглядишь такой спокойной, мне кажется. И каким бы ни было будущее, твой ребёнок - его часть. А мой теперь... меньшинство. Остаток того, что мы теряем. Не знаю. Мел говорит, что наш ребёнок нормальный, но я не понимаю, что это теперь значит. Мне кажется, нормальным это уже не будет. Отныне нормальным будет что-то другое. Я не хочу, чтобы этот ребёнок был символом чего-то, а ведь именно этого, похоже, хочет весь мир.


- Помню, Вин рассказывал о своих дурацких паразитах, а все дети, по сути, паразиты. Высасывают из меня все питательные вещества, заставляют мои внутренности перестраиваться, чтобы освободить для них место. Моё тело ставит её на первое место - кого-то другого выше меня. Я, конечно, хочу, чтобы так и было, но это ощущается таким... чужим.


Чужим.


- И я просто не чувствую, что привязалась к ней. Пока нет. Некоторые привязываются сразу. Но в то же время я за неё в ужасе. - Эм смотрит на тебя, и её улыбка - усталая и одновременно тёплая. - Мне нравится с тобой проводить время, Джек. Я так тревожусь, так запутываюсь в своих мыслях. Но когда мы вместе, всё будто отпадает, и мы просто две беременные женщины, пьющие чай. Это приятно.


Ты обнимаешь Эм за её худые плечи. Это приятно, и Эм - один из самых дорогих тебе людей на свете. А ваши дети станут кузенами. И друзьями - если от тебя хоть что-то зависит.


И, может быть, от тебя что-то будет зависеть. Этот ребёнок - странный, новый, но и частица вас с Вином в нём тоже будет, где-то глубоко. Наверняка. Может, их нужно просто любить. Может, всё, что этому миру остаётся, - окунуть этих детей в любовь и надеяться на лучшее. Может, это всё, что когда-либо мог сделать любой родитель.


Чужим. Это не теория заговора, если это правда. Так они заселяются? Так они размножаются? Копируют доминирующий вид и смешиваются с ним. Меняют его так, что не остаётся ни альтернативы, ни выбора.


Ты всё ещё чувствуешь себя собой: спокойной, мягкой и странно легко. Это неправильно? (Постой, остановись. Это неправильно.) Всё ещё собой - только наполненной щемящей, удивлённой нежностью. Ты знаешь, что умрёшь, защищая этого ребёнка. Это идёт от них или от тебя? Ты будешь защищать его, как та гусеница, что стояла на страже осиного гнезда, о которой рассказывал Вин. Наверное, ты чувствовала бы то же самое в любом случае, так или иначе. Но иногда ты стоишь у окна, смотришь наружу и слушаешь крик певчей вороны - и замираешь.


- Когда Вин вернётся? - спрашивает Эм, касаясь твоей руки пальцами, всё ещё мыльными от посуды.


Теперь его подолгу не бывает дома. Он взял кемпер и уехал - может, на день, на два, а то и больше. А когда он дома, он торчит в сарае, запасая припасы: консервы, наваленные штабелями, стальные бочки с бензином. Тебе кажется, ты знаешь, от чего он пытается сбежать. От тебя и от ребёнка, которого ты носишь. Но и от самого себя тоже.


Когда ты сказала то, что сказала, когда увидела, как до него дошло, - кое-что случилось в тот миг. Его лицо потемнело от чего-то первобытного и судорожного, его глаза встретились с твоими. И на мгновение ты испугалась его.


Он схватил тебя за руку. Потом остались следы от пальцев. - Нет, - сказал он, резко и гортанно, словно слова вырвали из него. - Нельзя. Ты должна...


- Я должна...? - голос твой - тонкий, высокий, но в нём звучит сталь.


Он не произнёс этих слов. Ты понимала, каких. Тот миг прошёл. Ты видела, как он развалился на части, - в его глазах стояла неприкрытая боль. Но слова, которых он не сказал, остались висеть, начертанные в воздухе между вами. Они всё ещё там: слова, тот миг - и именно от этого он пытается убежать.


- Но мы ведь были такими... - сказал он в конце, уже не глядя на тебя.


Он был так осторожен, что почти не прикасался к тебе. Но было уже поздно, хотя вначале ты этого не знала. А потом, когда впервые узнала, ты не сказала. Это было слишком ново, слишком зыбко. У тебя совсем не было тошноты - и это казалось дурным знаком. И ты не могла вынести мысли снова увидеть надежду и волнение в глазах Вина - а потом смотреть, как они гаснут. Поэтому ты замолчала. Ждала. Старалась не думать и не надеяться вовсе. Замерла. А потом всё изменилось. Мир сдвинулся и сломался. Все дети, зачатые после снега.


Когда Вин вернётся? Ты хочешь, чтобы он вернулся оттуда, куда ушёл - из места, куда тебе нет пути. На ту сторону пропасти, которая расколола мир. На сторону "мы против них".


О, Вин. Может быть, он на стороне человечества, а ты - на стороне того, что будет после. Может быть. Всё, что ты знаешь, - ты на стороне этого ребёнка, которого носишь. Этого единственного ребёнка - того, кто выжил. Был твоим.


Вы с Вином стояли когда-то на утёсе, клянясь любить друг друга вечно. Но, может быть, стоило быть конкретнее - поклясться любить друг друга только до конца света. Возможно, ваша история от этого не становится менее реальной - просто у неё есть дата окончания.


Ты скажешь ему это - словами или на листке бумаги, который оставишь на деревянной кухонной стойке. Нам стоило поклясться любить друг друга только до конца света. В твоей памяти всё ещё идёт снег - падает хлопьями тишины, укрывая вас обоих. Есть места, куда можно податься, примкнуть к уже сложившимся группам. Все дети родились примерно в одно время - светящиеся, как звёздное скопление, которое видно краем глаза. Бежать прочь или бежать навстречу. Всё правильно.

Вы подниметесь в небо и превратитесь в звёзды.