# Фентези

Дмитрий Злой

## Глава 1. Пробуждение

Темнота сделала шаг назад, а через мгновение ушла. На её место пришла боль. Она была везде. В глазах, которые резал сумрачный свет, в негромких скрипах и писках вокруг, в тихом гуле и бормотании людей, в запахах их немытых тел, морской соли и тухлой рыбы, в переломанном и избитом теле человека, лежащего на деревянной скамье.

Алекс лежал неподвижно, прислушиваясь к себе. С каждым вдохом боль становилась острее, ярче, словно кто-то разжигал в его костях угли. Он попытался пошевелить пальцами правой руки не было. Вернее, она была, но он не чувствовал её, как не чувствуют сломанную ветку, которая всё ещё держится на коре, но уже не живёт. Он попытался открыть глаза веки были тяжелыми, как свинцовые пластины, и резали свет, который просачивался сквозь щели в палубе над головой.

Рядом кто-то застонал, тяжело, протяжно, как будто выдыхал саму жизнь. Где-то в углу шуршала солома и этот звук был таким живым, таким реальным, что Алекс почти улыбнулся, но лицо не слушалось. Он просто лежал и слушал, как мир вокруг него дышит, скрипит, качается, живёт.

Не было самого главного понимания. Кто я? Где? Почему я Алекс?

Имя пришло само, как холодная волна, как будто кто-то шепнул его на ухо. Алекс обернулся никого не было. Только темнота, только скрип досок, только чужое, тяжелое дыхание рядом. Он попытался удержать это имя, зацепиться за него, но оно таяло, как дым, растворялось в боли и тошноте, оставляя после себя только пустоту и вопросы, которые некому было задать.

Тяжёлые шаги. Кто-то шёл по проходу, переступая через тела, через пустые миски, через лужи мутной воды. Сапоги стучали глухо и уверенно, как удары сердца. Шаги остановились рядом. Алекс почувствовал запах пота и дешёвого табака, смешанный с запахом кожи и масла.

Слышишь, отброс.

Голос был грубым, как наждак. Алекс узнал его это был мастер Бол. И это одновременно пугало и радовало. Радовало тем, что память хоть что-то подсказывала, хотя и смутно, как сквозь мутную воду. А пугало тем, что мастер Бол был действительно мастером в причинении боли и страданий всем, кто находился вокруг него.

Алекс видел его смутно расплывчатый силуэт на фоне мутного света, пробивающегося из люка. Но детали складывались в картинку сами собой, как будто кто-то подсказывал их изнутри. Высокий, крепкий, жилистый. Лысый, с наколками по всему телу синими, выцветшими, похожими на карты, которые кто-то нарисовал на коже. В кожаной безрукавке, накинутой на голый, мускулистый торс, парусиновых бриджах с завязками внизу и скрипучих кожаных сапогах. С кнутом в руке. Тот самый человек, что кричал на рабов, когда они не успевали грести, тот, что раздавал плети, как хлеб, и улыбался, когда кровь летела на палубу.

Тебе цена медяк, сказал он. И толку от тебя должно быть больше, чем цена еды и лекарств, потраченных на тебя. А ты валяешься тут, в тени трюма, вместо того чтобы честной греблей зарабатывать себе ужин. Вставай, тварь.

Алекс с трудом сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли серые пятна. Он попытался встать на ноги и чуть не рухнул, схватившись здоровой рукой за край скамьи. Ноги дрожали, колени подгибались, но он стоял. Стоял и смотрел на мастера Бола снизу вверх, не отводя взгляда. В его голове пульсировала тупая боль, и на языке вертелся ответ, который он не знал, откуда взялся.

Мастер Бол, сказал он, и голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал, это же не моя вина, что при швартовке галеры рулевой въехал в причал и весло сыграло. Ведь я собственность нашего уважаемого капитана, и вы должны беречь меня от травм и лечить. Я ведь честно работал.

Бол на мгновение замер. В его глазах мелькнуло удивление не страх, нет, скорее недоумение, как у человека, который привык, что рабы молчат, а этот вдруг заговорил. Он ткнул оголовьем кнута Алексу в диафрагму, дождался, пока тот упадет на колени, хватая ртом воздух, резко щелкнул перед лицом упавшего человека пальцами и пнул ногой болтливого раба.

А я тебя, дурака, зачем поднимаю? Иди на палубу, там приехал лекарь, посмотрит твою руку. И поспеши. Тут таких, как ты, ещё восемь человек. А рулевой уже своё получил. Сначала линьками, а потом и прогулялся под килем. Капитан был шибко зол за поломанные весла и подранный борт. А боцман за всё это ещё и заплатил. Так что увидишь его прячься. Он не в духе.

Бол развернулся и пошёл прочь, сапоги его тяжело стучали по доскам. Алекс перевёл дух. Воздух был липким, тяжёлым, с привкусом прогорклого жира и сырой древесины. Где-то в темноте глубины трюма кто-то хрипел и кашлял, и каждый вздох его был похож на предсмертный.

Алекс посмотрел на свою руку. Она висела плетью кисть неестественно вывернута, пальцы распухли, под ногтями засохла кровь. Он попытался пошевелить ими и едва не закричал от того, как острая боль пронзила предплечье. Он закусил губу, прижал руку к груди и заставил себя дышать.

Воды, прошептал он.

Вокруг него, на таких же деревянных лавках, лежали другие рабы. Многие спали, но сон их был беспокойным они стонали, дергались, перекатывались во сне, как псы, которым снится охота. Один из них, молодой парень с коротко стриженными светлыми волосами, открыл глаза и уставился на Алекса. Он смотрел без страха, скорее с любопытством, и в этом взгляде было что-то, что цепляло.

Ты Алекс, да? спросил он негромко.

Алекс кивнул, сжав зубы от боли.

Я Лука, сказал парень. Покажу, где вода и лекарь.

Лука поднялся легко, бесшумно, как человек, привыкший двигаться в тесноте и темноте. Алекс попытался шагнуть следом ноги подкосились, он чуть не рухнул на колени. Лука подхватил его под здоровую руку, придержал.

Легче, сказал он. Первые дни самые тяжёлые. Держись за меня.

Они пошли по проходу между нарами. Доски скрипели под ногами, где-то капала вода. Возле трапа, с левой стороны, Алекс увидел бочку с водой. Он напился жадно, давясь, чувствуя, как вода разливается по телу.

Как я сюда попал? спросил он, вытирая губы.

Лука усмехнулся невесело, с горечью.

Ты не помнишь? Сам же рассказывал, как в порту Биндевы записался матросом на прогулочный бриг к молодой аристократке. Как она тебя гладила по ноге и подливала вино. Так вот, Бол дарит тебе любовь, а ветер ты сам веслом делаешь. Негнущимся.

Алекс вздрогнул. Он ничего не помнил. Никакой аристократки. Никакого порта. Только пустота и этот смутный, чужой голос внутри.

Выхода нет? спросил он тихо.

Лука покачал головой и указал в проём трюма:

Выход там. На палубе.

На палубе было светлее. Серый, мутный свет дня, солнце пряталось за облаками. Ветер был солёным и свежим таким свежим, что Алекс почти задохнулся, втянув его после затхлого воздуха трюма. Над головой хлопали паруса, скрипели снасти, и где-то на корме зычный голос отдавал команды.

Лука подвёл его к лекарю невысокому человеку в кожаном фартуке, перепачканном чем-то бурым и липким. Тот осмотрел руку, покачал головой.

Перелом. Сейчас будет больно. Закуси что-нибудь.

Он вытащил из ящика планки и верёвку. Алекс зажмурился. И вдруг, в глубине позвоночника, он почувствовал холод слабый, едва заметный, но отчетливый. Он вздрогнул, но не обернулся. Ему показалось, что кто-то стоит у него за спиной, хотя никого там не было.

Лекарь дёрнул руку. Алекс закричал и потерял сознание.

Он очнулся уже в трюме. Рука была перевязана туго, неловко, но зафиксирована. Пальцы почти не двигались, но боль ушла. Рядом сидел Лука, держа в руке миску с бурой жижей.

Пей. Заживляет.

Алекс выпил. И снова холод в позвоночнике. Теперь он был сильнее, будто что-то внутри него перевернулось. Он ощутил, как тонкие, чужие нити прорастают в его кости, проникают в трещины, стягивают разорванные связки. Боль была невыносимой, но Алекс молчал. Он стиснул зубы и ждал.

Через десять минут всё прошло. Он сжал пальцы и они сжались.

Лука смотрел на него с тревогой.

Ты как? Бледный, как мертвец.

Алекс не ответил. Он смотрел в темноту трюма и думал только об одном: что внутри него кто-то есть. И этот кто-то сейчас учится управлять им.

Ночью, когда трюм затих, голос заговорил снова. Он был тихим, шелестящим, без интонаций и в нём не было слов, были образы. Ощущения. Вкусы и запахи, которые складывались в смысл.

Ты чувствуешь, как кости срастаются, как мышцы становятся крепче, как кровь течет быстрее. Это я. Ты моя клетка. Ты мой носитель. И пока ты нужен мне, я буду строить твоё тело заново, переделывать тебя, перекраивать тебя так, как мне удобно. Твои руки станут сильнее. Твои ноги быстрее. Твои глаза научатся видеть в темноте. Ты станешь моим инструментом. Ты будешь меня слушать. И ты будешь делать то, что я скажу. Зови меня Шелест.

Алекс хотел закричать, хотел вырвать этот голос из своей головы, но не мог. Он только сжимал пальцы в кулак, чувствуя, как кости хрустят, и молчал. Он знал: это только начало. Что внутри него кто-то живёт, кто-то учится, кто-то растёт. И он ничего не может с этим сделать.

## Глава 2. Корабль

Галера называлась Морская Стерва. Сорокаметровая, она, наверное, была красавицей в день своей постройки. Лет эдак пятьдесят назад. Теперь серые борта с выщербленными и местами неряшливо заделанными досками навевали своим видом тоску. Водорез, он же таран чтобы корабль лучше держался на волне в шторм, был оббит внизу позеленевшей от времени медью. Местами она была смята, а кое-где и оторвана, обнажая гнилое дерево.

На этой галере ставили латинские паруса такие, у которых рей крепился к мачте под углом, давая хорошую тягу при боковом ветре. Мачт было три, но парусов на них всего по одному. Сами паруса шили из серой парусины, и заплаток на них было больше, чем целых мест. У галеры даже был свой флаг нечто бежевого цвета, непонятной формы на белом фоне. Что это было, не знал и сам капитан.

На галере было сто пятьдесят человек экипажа. Матросы были разбиты на три смены по пятьдесят человек по двадцать пять гребцов на борт. Восемь вёсел, по три человека на весло и один старший линии, который задавал темп. Одна смена на вёсла, одна на паруса и оснастку, одна на отдых. Двенадцать бойцов сопровождения, боцман и рулевой.

Алекс узнал это от Луки на второй день, когда они сидели в трюме, пережевывая жесткие лепешки, и слушали, как над головой скрипят доски палубы.

Капитан выиграл её в кости, сказал Лука, понижая голос, хотя рядом никого не было. Говорят, в порту Бастор, лет десять назад. Проиграл какой-то знатный маг, который не умел играть, но любил пить и рисковать. Санон поставил себя на кон и выиграл.

Санон? переспросил Алекс.

Дик Санон. Капитан. Ты его видел. Высокий, худой, с браслетом на руке. Он маг. Самоучка. Говорят, он освоил магию в молодости, когда работал мастером по изъятию ценностей у населения. При очередной экспроприации поставил на перо молодого мага-недоучку, завладел защитным браслетом и книгой символов Пути очищения. Дик и не знал, что он маг он собирался этот магический хлам сжечь вместе с молодым писюном. Но тот вдруг начал орать, что они с Диком одной крови, что Дик уже почти архимаг и всё такое. Ну Дик и проверил рисуночки из книжонки. Причём на том же самом молодом маге и проверил. После проверки, говорят, пришлось три дома и таверну заново отстраивать. А Дику срочно пришлось искать новую локацию и работу. Местный барон очень уж осерчал и за таверну, и за писюна. Дорог тот ему был. Говорят, любил он его. Чистой любовью, ага. После этого Дик и решил связать свою жизнь с морем. Плавал на разных судах, грабил, убивал, пока не выиграл эту галеру.

Алекс слушал, не перебивая. Лука говорил с каким-то странным уважением, как будто рассказывал не о пирате, а о герое.

Галеру он отбивал у пиратов через неделю после того, как выиграл её, продолжил Лука. Они пытались её украсть, пока Санон был в порту. Он вернулся, увидел, что его корабль угоняют, и... ну, в общем, говорят, та ночь была кровавой. Он один перебил полкоманды пиратов, остальных взял в плен и продал в рабство. С тех пор он здесь главный. И никто не пытался оспорить его власть.

Алекс посмотрел на свои руки. Они были грязными, с въевшейся солью и кровью. Он думал о том, как человек может выиграть корабль в кости, а потом отбить его у пиратов. Как человек может быть и игроком, и убийцей, и одновременно капитаном.

А что насчёт магии? спросил он. Что за защитный браслет и Путь очищения?

Лука пожал плечами.

Так это все знают. Путь очищения это учение о том, что все мы суть сосуды греховной силы, заключённой в бренную плоть. И чем больше этих самых сосудов вскрывать и выпускать из них силу в мир, тем больше сущее тебе позволит в реальности изменить. А защитный браслет это для магов фишка, чтобы самим не получать боль и страдания жертв при магическом обряде. А то мир он такой и мага прихватить готов. Очистить так сказать.

Значит, магом может стать каждый? спросил Алекс.

Лука внимательно посмотрел на него, прищурился.

Я простой человек, обширных знаний не имею. Но в наших краях каждый знает: магичить может один из десяти тысяч примерно. Почему так не знаю. И проповедники Пути очищения сами по поселениям ходят, символы желающим раздают. Только вот видят их только посвящённые. И не каждый посвятиться хочет. Потому как исчезают они потом. Без следа. Вместе с проповедниками. Да и Тильзит не бесплатный. Один камень в браслете мага считай золотой стоит, а то и два. А ещё жертва нужна. Очень дорого магичить выходит.

Алекс содрогнулся. Он вспомнил холод в позвоночнике и понял, что внутри него тоже есть что-то чужое. Что-то, что может быть использовано против него.

А мастер Бол? спросил он. Кто он?

Лука усмехнулся. Усмешка его была невеселой, и в ней чувствовалась какая-то горечь.

Бол был рыбаком, сказал он. В одной из прибрежных деревень. У него была жена и сын. Жили бедно, но свободно. Пока не случилось нападение Нордфлигов.

Нордфлигов?

Воинственные племена с южного архипелага. Они часто нападают на побережье грабят, убивают, уводят в рабство. Бол и его семья оказались на их пути. Пришли воины и маги.

Алекс понял, что сейчас услышит что-то страшное. Но не мог остановиться.

Что они сделали?

Они принесли его сына в жертву, сказал Лука. Чтобы вылечить своего воина. Они резали ножами голову сына Бола, чтобы прирастить руку своему. Там особый ритуал был, говорят. Лицо отца называется. Чтобы омолодить и вылечить человека, нужно, чтобы связанные между собой люди страдали. Отец и сын, мать и дочь, влюблённые молодожены подойдут. Изюминка в том, чтобы один из пары долго мучился и погиб, а второй остался жив и страдал. Чем больше боли тем лучше лечение. Так вот. Маги у Нордфлигов хорошие. Мальчик умирал два дня. Бол видел всё это. Он смотрел, как его сын умирает, и не мог ничего сделать.

Алекс почувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он представил себе Бола, который смотрит на своего умирающего сына, и у него перехватило дыхание.

А его жена? спросил он.

Её убила стрела, сказал Лука. Бол же отправлял сына с женой в лес, прочь от деревни. Но жена ослушалась. Задержалась собрать скарб. Бол по двору с вилами бегал, хотел Нордфлига заколоть, и стрела пролетела мимо него. И Бол видел этот выстрел. Мог бы закрыть своим телом жену, если бы знал, что она там, за ним, а не в лесу. И вот так, из-за своей жадности, она и погибла. И ребенок погиб. Бол видел, как хвостовик стрелы вибрировал у жены в глазу. С тех пор он не может спокойно смотреть на вибрирующие предметы. Совсем теряет рассудок.

Алекс почувствовал, что ему стало душно. Он хотел что-то сказать, но не мог. Он просто сидел и смотрел в темноту.

Бол был в рабстве, продолжал Лука. Его продали на рудники, но он сбежал и прибился к Санону. С тех пор служит ему верно и без вопросов.

Алекс представил Бола: его мускулы, его плеть, его глаза. Он думал о том, как человек, который потерял всё, может продолжать жить. И как он может стать таким жестоким.

Бол верит, что жестокость это порядок, сказал Лука. Он считает, что единственный способ выжить быть сильнее других. Он был слабым один раз, и это стоило ему семьи. Он больше не хочет быть слабым.

Алекс кивнул. Он понял.

Они сидели в темноте, и каждый думал о своём.

## Глава 3. Крыса


Дни на галере превратились в одно долгое, серое, вязкое мгновение. Подъем, весло, лепешка, вода, весло, лепешка, сон. Алекс греб и удивлялся, как быстро привыкаешь к боли, как она становится частью тебя, как перестаешь замечать мозоли на ладонях и ломоту в спине. Тело научилось двигаться без участия мозга мышцы запомнили нужные усилия, и теперь он мог грести почти не думая.

Рука зажила. Не прошла боль она сменилась, стала тупой и ноющей, как зуб, который хотят вырвать, но никак не решаются. Алекс чувствовал, как движется что-то под кожей, как тонкие нити обвивают предплечье, тянутся к пальцам, вплетаются в сухожилия. Голос Шелеста молчал, но Алекс знал он здесь. Он всегда здесь. Он ждал.

Голос иногда вторгался в его мысли, но это были не слова, а скорее ощущения тепло в позвоночнике, когда он делал что-то неправильно, или холод в пальцах, когда его тело требовало еды. Алекс учился слышать себя по-новому, через этого чуждого, холодного гостя. Это было странно, но не страшно. Он знал, что ещё не время бояться. Время бояться придёт позже.

Лука сидел рядом с ним на нарах, когда выдавалась минутка отдыха, и делился своей историей обрывками, клочьями, как человек, который боится, что не успеет договорить. Он рассказывал о деревне, сожженной магами, о сестре, которую не смог защитить, о том, как попал на галеру по долговому контракту после скорого суда магистрата, когда пытался украсть хлеб у торговца и попался страже. Он говорил о свободе, как о звезде, которую видно, но до которой не добраться.

Я хочу вернуться домой, сказал он однажды, когда они сидели в темноте, привалившись спиной к холодному борту галеры. Не в деревню её больше нет. А просто... туда, где меня никто не тронет. Где я смогу жить.

Алекс слушал и молчал. Он не помнил дома. Не помнил никого. Только смутное ощущение, что где-то есть другой воздух чистый, холодный, с запахом озона и металла. Но это ощущение было похоже на сон, который тает при пробуждении.

По утрам Алекс и Лука сидели в полумраке трюма на своих лавках, пережевывая жесткие лепешки, припасенные с вечера, и слушали, как над головой скрипят доски палубы. Где-то далеко, в носовой части галеры, как всегда, раздавались крики злые, командные.

Обычно по утрам мастер Бол выдавал наказание матросам, не выполнившим урок на день. Не важно, какой величины был проступок плохо вымытая палуба, грязное весло или промокший парус. Наказание всегда одно плети. И лекарь с его жгучей зеленоватой жижей, которая больше разъедала кожу, чем лечила её.

Вот и новый день. Скоро подъем, сказал Лука. Ты готов?

Алекс хотел ответить, но вдруг заметил, что на него смотрят. Трое мужчин с соседних нар грязных, с впалыми щеками и хищными глазами рассматривали его, как голодные псы смотрят на кусок мяса.

Самый старший из них, с выбитыми зубами и шрамом через лицо, поднялся и медленно пошёл к Алексу.

Лука, мы вместе ходим под этим парусом уже год, сказал он, не обращаясь к нему, а скорее констатируя факт. Зачем ты тратишь на него своё время и еду?

Лука напрягся, но не отвёл взгляда.

Он человек. Он дышит. Он говорит. Он гребёт вместе с нами ему нужно есть.

Шрам ухмыльнулся. Повернулся к Луке и сказал:

Последние две недели этот червяк большей частью валялся в трюме и ныл, что он болен. Да ещё болтал с тобой. Развлекал он тебя. Но скажи зачем он нам?

После чего сплюнул на пол в сторону Алекса.

Ты дашь мне свою лепешку?

Алекс посмотрел на свой кусок. Он откусил всего два раза. Лепешка была жесткой, но в ней была его жизнь. Он протянул её мужчине.

На, сказал он. Я не хочу проблем.

Шрам взял лепешку, посмотрел на неё, потом на Алекса. И коротко, грубо рассмеялся.

Думаешь, ты меня задобрил? Нет, червяк. Ты просто показал, что ты слабак. А слабаков здесь не любят.

Он отошёл, сел на своё место и начал жевать лепешку, не отводя от Алекса взгляда.

Лука толкнул его в плечо.

Дурак, сказал он. Здесь нельзя показывать слабость. Теперь они знают, что ты отдашь всё, лишь бы тебя не тронули. Завтра они придут за твоей порцией. И послезавтра. А потом они придут за тобой.

Алекс хотел ответить, но в трюме раздался крик. Кто-то завопил, истошно, нечеловечески.

Все повернулись.

В углу трюма, где нары были пустыми, двое матросов дрались. Они катались по грязному полу, сжимая друг друга руками и ногами, рычали, как звери. Третий стоял рядом и смотрел, сжимая в руке что-то визжащее, серое, дёргающееся.

Это была крыса.

Огромная, жирная, с длинным голым хвостом. Она билась в его руках, пытаясь вырваться, но он сжимал её горло и она медленно переставала дышать.

Люди вокруг замерли. Глаза матросов округлились. Крыса была едой. И крыса была поводом.

Моя! заорал тот, кто держал крысу. Я поймал её! Моя!

Я первый её заметил! крикнул один из тех, кто дрался. Отдай!

Третий, который лежал на полу, поднялся, разбитый, но не сломленный. Он кинулся на того, кто держал крысу, выбил её из рук. Крыса упала на пол, дёрнулась и побежала. Но недалеко прямо под нары, где сидел Алекс.

И её схватил Шрам.

Он поднял её за хвост, встряхнул и стукнул об скамью. Крыса пискнула, умерла. Шрам оскалился и посмотрел на всех, кто смотрел на него.

Теперь крыса моя, сказал он. Кто хочет может попробовать взять.

Он начал есть крысу сырой. Рвал зубами, выдирал шерсть, откусывал мясо от костей. Кровь текла по его подбородку, капала на грязный пол.

Смотреть было страшно. Смотреть было голодно.

Алекс почувствовал, как его собственный желудок свело судорогой. Лепешка, от которой он откусил два куска, уже переварилась, а голод остался. Он смотрел на Шрама, на его окровавленные губы, и внутри него поднималось что-то, чего он не понимал. Не злость. Не страх. Жажда.

Шрам съел половину крысы, затем откусил хвост, выплюнул, и вдруг посмотрел прямо на Алекса. Он ухмыльнулся, облизнулся, и бросил остатки на пол прямо в грязь перед ним.

Доешь, червь. Если сможешь. И не говори потом, что твои товарищи не делятся с тобой едой.

Все молчали. Двадцать пар глаз смотрели на Алекса. На его грязное лицо. На его слабость.

Он смотрел на крысу. Она лежала на грязном полу, перепачканная соломой, кровью и грязью. Жирная, розовая, с открытым животом, из которого торчали обрывки кишок. Он слышал запах запах сырого мяса, запах еды.

Голос внутри него холодный, чужой, шелестящий прозвучал четко, как удар хлыста:

Ешь. Плоть даст тебе силу. Кости срастутся быстрее. Кровь станет гуще. Ты выживешь.

Алекс поднял взгляд. Шрам смотрел на него с ухмылкой. Лука с тревогой. Остальные с любопытством.

Он не знал, что говорит с ним внутри. Но он знал, что этот голос прав. Что крыса это шанс. И что если он не возьмёт её, он умрёт. А он не хотел умирать. Не здесь. Не так.

Алекс протянул руку, поднял остатки крысы они были тёплыми, мокрыми и начал есть.

Он жевал. Грыз. Рвал зубами. Глотал, почти не жуя. Он знал, что выглядит хуже, чем Шрам. Он знал, что все смотрят на него. Но ему было наплевать. Крыса была едой, и она была жирной, и она была тёплой, и она была жизнью.

Когда он доел, он поднял глаза на Шрама. Тот смотрел на него с удивлением и, кажется, с чем-то похожим на уважение.

Молодец, червяк, сказал он. Возможно, в следующий раз еду себе добыть ты сможешь и сам.

Алекс не ответил. Он только откинул голову к доскам, закрыл глаза и попытался не думать о том, что только что сделал.

А холод в голове пульсировал.

Ты выбрал жизнь. Это правильно. Теперь ты сильнее. Продолжай.

Алекс мысленно закричал в пустоту:

Что ты?!

Но голос молчал.

## Глава 4. Жертва

Шторм налетел на третьи сутки после отплытия из Бастора.

Сначала небо просто стало серым не тем, обычным, а тяжелым, свинцовым, как крышка гроба. Потом ветер перестал быть ветром он стал стеной, которая била в паруса, рвала снасти, заставляла галеру крениться так, что вода заливала палубу. Алекс сидел в трюме, прижавшись спиной к холодному борту, и слушал, как доски стонут, как вода плещется за тонкой стеной дерева, как где-то наверху кричат матросы, пытаясь удержать корабль на плаву.

Он не знал, сколько это длилось. Может быть, день. Может быть, два. Время потеряло смысл. Еда закончилась на четвертый день лепешки, которые выдавали утром, стали меньше, потом их не стало вообще. Вода тоже кончалась её выдавали по глотку, и Алекс чувствовал, как его язык распухает от жажды, как горло сжимается от сухости.

Лука сидел рядом, бледный, с запавшими глазами. Он не говорил только смотрел в одну точку, и в его взгляде было что-то, что Алекс не мог понять. Отчаяние? Страх? Или просто усталость, которая была глубже, чем тело?

Слышишь? сказал Лука наконец, и голос его был хриплым, как у человека, который давно не пил. Они шепчутся.

Алекс прислушался. Где-то в темноте, среди стонов и молитв, раздавались голоса. Тихие, настойчивые, они были похожи на звук воды, которая просачивается сквозь щели.

Звезда капитана гаснет, прошептал кто-то в темноте. Я слышал, как рулевой говорил боцману. Мы уже четыре дня без ветра и воды. Если он не сделает что-то, мы все умрём.

А что он может сделать? ответил другой голос, такой же тихий, такой же испуганный. Он всего лишь человек. Как и мы.

Он не человек, сказал третий. Он маг. Он может всё. Если захочет.

Алекс закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна не страх, а что-то другое. Он знал, что если капитан не сделает что-то, они умрут. И он знал, что капитан сделает. Он использует магию. И для этого нужна жертва.

Ты чувствуешь это? голос Шелеста был спокойным, почти равнодушным. Они боятся. Они голодны. Они готовы на всё, чтобы выжить.

Что он сделает? мысленно спросил Алекс.

Он принесёт жертву. Он использует того, кто слаб, чтобы показать свою силу. И если ты будешь слаб то жертвой будешь ты.

Алекс ничего не ответил. Он просто сидел и ждал.

На пятый день ветер стих. Но не стало легче стало тихо, и в этой тишине было что-то страшнее, чем шторм. Солнце висело над головой, раскалённое и беспощадное, и его свет отражался от воды, ослепляя и сжигая глаза. Алекс вышел на палубу вместе с другими матросами не потому, что хотел, а потому что Бол выгнал всех из трюма.

Капитан хочет вас видеть, сказал он, и в его голосе не было злобы. Только усталость и пустота. Все на палубу.

Они выстроились на палубе, придерживаясь за борта, чтобы не упасть. Капитан стоял у штурвала, опершись на него, и смотрел на горизонт. Алекс видел его лицо измученное, с землистыми кругами под глазами, но в глазах горел странный огонь. Он ждал.

У нас есть два дня, сказал он наконец, и голос его был тихим, но чётким, как у человека, который привык говорить и знает, что его слушают. Еда кончилась. Вода кончается. Если завтра мы не найдём воду, мы умрём.

Он сделал паузу, оглядывая команду.

Но я знаю море. Я знаю, где берег. Там, он указал рукой на линию горизонта, где виднелась тонкая, едва заметная полоса облаков, сливающаяся с водой. Там есть поселок. Если мы доберемся до него, мы сможем взять всё, что нам нужно. Еду, воду, золото.

Кто-то из матросов зашептался. Капитан повернулся к ним, и в его глазах мелькнула злость.

Гребцы на весла. Боцман счёт!

Гребли весь день и всю ночь. Рано утром всё изменилось. Алекс почувствовал это по тому, как изменился звук воды за бортом, как чаще стали биться весла, как по палубе забегали матросы с каким-то странным, возбуждённым гомоном. Он не знал, что происходит, но чувствовал что-то изменилось.

Впереди земля, сказал Шелест. Я чувствую запах. Глина, трава, дым. Они собираются остановиться.

Капитан галеры Дик Санон смотрел на прибрежный поселок сквозь дымку утреннего рассвета и прикидывал шансы. Двенадцать воинов и большая часть команды, из самых голодных и отчаянных, захотят повеселиться. Это точно. Дать возможность команде спустить пар, грабить, насиловать и убивать одна из форм управления кораблём. Команда должна верить в своего капитана и его удачу. Ведь простой развоз контрабанды наркотиков, рабов, любого попутного груза давал возможность только держаться на плаву, обслуживать галеру, кормить команду и немного откладывать на чёрный день. Поборы магистрата и отдельных магов из года в год только росли, матросы дорожали, а соратники не молодели. Даже этот драный лекарь, которого пришлось нанимать на три рейда аж за ползолотого из-за криворукого рулевого для лечения восьми раздолбаев-гребцов.

А ещё с него, капитана Дика Санона, ржал весь Бастор.

Нет. Он должен показать команде свою силу и удачу.

Да и просто так к поселку не пристать. Береговая башня возле пристани явно намекала на проблемы атакующим. Народ в поселке тоже не дураки галеру увидят сходу, и у них будет минимум пятнадцать-двадцать минут, чтобы набиться в башню, как сельди в бочку, и крутить дули команде галеры, бросая в них всё дерьмо, что попадёт под руку. Нужна магия. И жертва.

Капитан вздрогнул и закричал:

Эй, Бол! Кто там у нас есть из виноватых?

Бол тут же доложил:

Мастер, вчера длинный Бил поцарапал компас, а старый Боуи утопил лот. Маркус нырял за ним пять раз но лот утонул. Из покалеченных двое с ушибами груди, у троих разбита голова, у одного сломана рука. Но они уже включаются в работу на судне. Ещё один из новеньких с поломанным бедром и раздробленной ладонью. Лекарь говорит, что жить будет, но работать сможет не скоро. Один умер. Ну и Бак, наш бессменный рулевой, с подратой спиной. Хоть и горбится но у руля стоит крепко. И почему-то больше не пьёт у рулевого весла.

Дик усмехнулся и сказал:

Во мне пропадает редкий педагогический талант. А ещё у меня большой дар убеждения и сильная харизма. Ладно тащи сюда поломанного и раздробленного. Будем героя настраивать на подвиг.

Алекс поднялся с трудом. Тело болело, вчера он работал на вёслах до самого заката. Он пошёл на палубу из трюма галеры, чувствуя на себе взгляды других матросов. Некоторые из них улыбались, и в этих улыбках было что-то плохое, что-то, что заставляло желудок сжиматься и наполняло рот горечью.

На палубе было много людей. Все они стояли полукругом, глядя на капитана, который опёрся руками на деревянный край борта и смотрел на берег. Рядом с ним на палубе лежал матрос и тихо стонал. Поселок был небольшим, серым, прилепившимся к линии прибоя, как старая раковина к камню. Над ним поднимался дым, и в этом дыме было что-то такое, что не давало спокойно дышать.

Капитан повернулся к команде.

Итак, джентльмены, сказал он, и голос его был громким, уверенным, как у человека, который привык говорить и знает, что его слушают. У вас сегодня счастливый день. Мы поплывём туда, он указал рукой на поселок, и возьмём своё. И каждый из вас, кто не побоится, получит то, что желает. Кровь, страх и боль. Ну а кому повезёт ещё и любовь и золото.

Он сделал паузу, оглядывая команду.

Предупреждаю сразу сначала сбиваем сопротивление защитников поселка, убиваем или берём в плен. Потом грабим. Тащим на борт еду и воду. И только потом ломаем мохнатые сейфы! За каждого живого пленника две медных монеты. За ребёнка одну.

Кто-то в толпе засмеялся коротко, хрипло. Алекс стоял и смотрел на капитана, не в силах отвести взгляд.

И ещё, капитан подошёл к матросу, который лежал на палубе. Тот был молодым, с поломанным бедром и раздробленной рукой. Он смотрел на капитана с ужасом, и в этом взгляде было нечто такое, что заставляло всё внутри сжиматься. Сегодня нам вызвался помочь со штурмом наш товарищ.

Капитан пнул его ногой.

Как тебя зовут, тварь? спросил он.

Торри, прошептал матрос сквозь боль.

Так вот, великий и ужасный Торри-Разрушитель, сказал капитан, и в его голосе послышалась усмешка.

Он достал из кармана небольшую книжицу, потрёпанную, с потертыми страницами, и начал её листать, бормоча что-то себе под нос.

Так, где же это было? А вот. Перст Лаадаха.

Он смотрел на рисунок в книжице неровный овал, перечеркнутый крест-накрест. Снизу надпись: Дальность действия триста шагов. Наносить на левую сторону груди. Жертва должна страдать.

Отлично, сказал капитан, улыбаясь.

Он наклонился к Торри, резко сорвал с него рубаху, обнажив грудь.

Ты страдаешь? спросил он.

Да... прошептал Торри.

По-моему, недостаточно, сказал капитан и, одновременно с этим, наступил на раздробленную ногу Торри и полоснул кинжалом его по щеке. Торри завыл дико, отчаянно, и этот вой был страшнее любых криков, которые Алекс слышал раньше.

Капитан макнул палец в кровь и начал выводить овал на его груди. Ровно, аккуратно, как будто писал письмо. Торри дёргался, пытался вырваться, но остальные матросы держали его, прижимая к палубе. Когда рисунок был закончен, капитан ещё раз ткнул кинжалом в область паха Торри, расставил руки, задрал вверх голову и закричал:

Время пришло. Узрите мою силу!

И в этот момент Алекс почувствовал, как воздух становится тяжелым. Как давление меняется, как что-то сжимается вокруг них. Из палубы начали вылезать призрачные тени когтистые, с длинными пальцами, похожими на ноги паука. Они впились в тело Торри, начали разрывать его грудину. Зелёный туман начал сочиться из его рта, из глаз, из ушей, закручиваясь спиралью в воздухе. Запах тухлых яиц, смешанный с солёным железом, ударил в нос, и Алекс почувствовал, как его тошнит.

Торри закричал. Но крик его не был похож на человеческий. Он был низким, вибрирующим, как звук натянутой струны. Он выгибался дугой, хлопья серой пены вылетали у него изо рта, и его кости ломались с таким звуком, будто кто-то ломал сухие ветки. Туман из насыщенного зелёного превращался в грязно-жёлтый, закручиваясь в районе его груди, где уже не было кожи, только обнажённые рёбра и пульсирующая темнота.

Капитан стоял неподвижно, глядя на это, и лицо его горело, а глаза были расширены, как у человека, который смотрит на чудо. Туман резко прыгнул к нему, завис на уровне его лица, и капитан поднял руки, словно управляя невидимым шаром.

Туда, прошептал он, указывая пальцем на береговую башню, и туман сорвался с места, с тихим шипением улетел в сторону поселка.

Алекс смотрел, как башня начинает оседать. Сначала она подернулась фиолетовой дымкой, потом стала таять слой за слоем. Стены камни, растворившиеся в воздухе. Доспехи оставшиеся без тел. Кожи сгоревшие, как бумага. И сами тела те, что были внутри, исчезли, оставив только шевелящийся ком из камня и плоти.

Капитан смахнул рукой пыль с браслета, осыпавшуюся, как пепел, и провёл ладонью по лицу, вытирая пот. На его лице остались серые полосы. Он выглядел усталым и измученным, но глаза его горели удовлетворением.

Ну как вам представление? спросил он, поворачиваясь к команде. Вы верите своему капитану?

Матросы, смотревшие на происходящее с тихим оцепенением, резко на выдохе гаркнули:

Да!

Гребцы вперёд. Разбирайте оружие. Будем веселиться. Сопротивления, я думаю, не будет.

Алекс не пошёл с ними.

Он не мог. Что-то держало его на месте, не давало подняться. Он смотрел, как его товарищи по трюму бегут по берегу, врываясь в дома и сараи. Он слышал, как они смеются, как кричат, как ломают двери. Он слышал, как люди в поселке кричат в ответ и эти крики были тише, слабее, в них было больше боли, чем в криках матросов.

Ты не пошёл, сказал кто-то рядом. Алекс повернул голову. Рядом стоял Шрам тот самый, что съел крысу. Он смотрел на Алекса с любопытством.

Я не умею убивать, ответил Алекс.

Научишься, сказал Шрам. Или умрёшь.

Он повернулся и пошёл в сторону поселка. Алекс остался один.

Голос в голове произнес:

Там еда и вода. И одежда. Иди.

Алекс сошёл с палубы, посмотрел на дым, который поднимался над поселком, и услышал крики, которые не могли заглушить шум прибоя. Он пошёл в поселок ведь там его ждала жизнь, а она гораздо ценнее, чем шум прибоя, дым пожаров или крики жертв. Алекс понимал, что теперь он часть команды, часть корабля.

И только смутный образ, лёгкий шелест мысли в голове прошептал:

Не забывайся. Ты мой. И только мой.

Когда команда вернулась, они все были грязными, мокрыми, счастливыми. Они несли мешки с едой, с одеждой, катили бочонки с водой. Они волокли пленных женщин, мужчин, детей. Стариков убивали на месте без сожаления за них ведь не заплатят денег. Алекс видел, как один матрос размахивает отрубленной рукой с золотым кольцом. Видел, как другой тянет за волосы молодую женщину. Видел, как она пытается вырваться, как она кричит, и как никто не обращает на неё внимания. Алекс сам тащил какой-то баул с барахлом и корзину с домашней выпечкой и солёной рыбой. Он был как все, а все были как он. Одно большое, многорукое, многоногое злое и весёлое нечто.

Капитан стоял у борта и смотрел на это, улыбаясь.

Хорошая работа, парни, сказал он. Хорошая работа.

Потом он повернулся к Алексу и посмотрел на него с любопытством.

Ты пошёл с ними, но не убивал, не насиловал, сказал он. Почему?

Я не умею, сказал Алекс.

Капитан усмехнулся.

Научишься, сказал он. Со временем.

Он повернулся и ушёл.

Ночью, когда галера отошла от берега, Алекс сидел в темноте и смотрел на звёзды. Голос Шелеста заговорил, тихо и спокойно:

Ты видел, что делает магия. Ты видел, что делают люди, когда у них есть нужда и сила. Они не лучше и не хуже. Они другие. И могут себе это позволить.

Я запомню, ответил Алекс.

И он знал, что это правда. Он запомнит всё. Крики, дым, запах. И лицо капитана, который смотрел на развалины башни и улыбался.

## Глава 5. Сандарея

Лука знал всё, что происходило на галере. Что ел на завтрак капитан, кого и за что утром порол Бол, какой дрянью упивался медик. И этим всем он с удовольствием делился с Алексом.

Мы пойдём на Сандарею, сказал Лука, когда они сидели в тени паруса, пережёвывая солёные плавники мелких сушёных рыбешек, оставшиеся после набега.

Алекс тяжело вздохнул и не ответил. Лука улыбнулся, глядя на его лицо.

Ну что тебе ещё нужно говорить, а? Рабы, пираты, Сандарея. Бордели, кабаки и всё такое. Смотри. Мы добычу взяли, её нужно куда-то деть. Работорговля запрещена, но все всё равно покупают и продают людей. По-другому никак. Ни один нормальный человек не захочет плавать на галере матросом или в борделе нефритовые жезлы клиентов шлифовать.

Алекс приподнялся на локте:

Подожди, так я, получается, свободный человек?

Лука аж скривился от душевной простоты Алекса:

Не совсем. Ты же контракт подписал в порту. Там листы намагиченные. Из человеческой кожи, между прочим, делают. Хоть пальцем в него ткнул, хоть пером черкнул всё. Ты в найме. И деньгу по контракту тебе авансом выдали. На пять или десять лет вперёд, между прочим. А то, что ты её потратил, твои проблемы и твоя беда. Так вот. Пока контракт не закончится ты работаешь на капитана. А он тебя кормит, лечит и одевает по своему усмотрению и возможностям.

А если я хочу разорвать контракт? Алекс аж привстал, в глазах его блеснул странный огонь.

Лука покачал головой, и усмешка его была невеселой:

Ты дурак. Сказал же магическая дрянь. Капитан положит на него руку и скажет: Нарушены условия, требую возмездия. И всё. Твоя кровь кипит, а внутренняя сила вытекает в мир. Все счастливы. Особенно капитан.

А если убить капитана и украсть контракт?

Лука снова засмеялся, но в смехе его была горечь.

Ты думаешь, капитан идиот? Как только он умрёт сразу же произойдёт перепривязка контракта на Бола или ещё кого из компании капитана, ну или на того, кто будет капитаном этой галеры. А ты умрёшь, так как очевидно нарушил контракт. Там всегда в самом начале: Имущество не может вредить владельцу.

Алекс сел обратно, прислонившись спиной к тёплой мачте. Глаза его потухли.

То есть свобода это смерть? Без вариантов?

Лука опять заулыбался, но улыбка его была кривой, как шрам на лице старого матроса:

Варианты есть. Но они тебе все не понравятся. Поверь.

Ладно, сказал Лука, поднимаясь. Пошли в трюм, пока Бол нас тут не увидел. Нам так-то ещё три дня плыть до Сандареи. А у нас там и продукты, и рабыни. Прямо отдых на море. Курорт. Всё включено прямо.

И плети от Бола как подарок от администрации, тихо сказал Алекс, глядя в сторону люка.

Ну вот что ты заладил, огрызнулся Лука, но без злобы, скорее с усталой привычкой. Плети, Бол. Не хочешь ты радоваться текущему моменту. Ну или не можешь. Что в принципе то на то и выходит.

В трюме, в загоне, сколоченном из гнилых досок и ржавых прутьев, сидели пленные. Двадцать четыре женщины, одиннадцать мужчин, шестеро детей. Их согнали туда, как скот, и они сидели, прижавшись друг к другу, глядя в темноту и слушая, как над головами стучат сапоги матросов, как скрипят доски палубы, как где-то смеются и ругаются люди, для которых они перестали быть людьми.

Алекс спустился в трюм вместе с Лукой. Тот шёл впереди, освещая путь масляной лампой, и тени от прутьев падали на лица пленных, делая их похожими на маски. Запах был тяжёлым смесь пота, страха, мочи и чего-то сладковатого, что он не мог определить. Лука молчал, и в этом молчании было что-то, что давило на плечи, как мокрое одеяло.

Женщины сидели ближе к центру. Некоторые из них плакали тихо, беззвучно, как плачут, когда слёзы уже не помогают. Другие молчали, глядя в одну точку пустыми глазами. Мужчины сидели отдельно они сжались в комок, стараясь быть меньше, незаметнее, но их было видно, и Алекс знал, что их ждёт.

Дети шестеро детей сидели в углу, прижавшись друг к другу. Они не плакали. Они просто смотрели, как смотрят звери, которые знают, что их скоро убьют.

Их продадут, сказал Лука, и голос его был глухим, как будто он говорил о погоде. На Сандарее хороший рынок. За женщин дадут больше, особенно за молодых. Мужчины дешевле, но тоже пойдут. Детей берут редко, но если повезёт кто-нибудь купит.

Зачем? спросил Алекс, и голос его сорвался. Он не узнал его это был голос человека, который пытается понять что-то, что не поддаётся пониманию.

Зачем? Лука пожал плечами. В бордели, на рудники, в услужение. Дети для магов. Говорят, их кровь лучше всего подходит для ритуалов. Чистая, неиспорченная. Я не знаю, правда ли это, но так говорят.

Алекс смотрел на детей. Они были маленькими, грязными, с большими глазами, в которых не было страха только усталость. Он хотел подойти к ним, но Лука остановил его, положив руку на плечо.

Не надо, сказал он. Ты им не поможешь. Ты только сделаешь хуже.

Алекс хотел возразить, но не мог. Он стоял и смотрел на детей, на их лица, на их руки, и чувствовал, как внутри него поднимается волна не злость, не страх, а что-то новое. Что-то, что он не мог назвать.

Через час в трюм спустился капитан. Он был в хорошем настроении улыбался, насвистывал какой-то мотив. За ним шли двое матросов, и они несли масляную лампу и связку верёвок. Капитан подошёл к загону, остановился, оглядел пленных, и на его лице появилась довольная улыбка.

Отлично, сказал он. Хороший товар.

Он открыл загон, вошёл внутрь, и Алекс увидел, как женщины сжались, как они пытались отодвинуться от него, но им некуда было деться. Капитан подошёл к одной из них молодой, с тёмными волосами и испуганными глазами. Он взял её за подбородок, посмотрел в лицо и кивнул.

Эта пойдёт в каюту, сказал он. И эта, он указал на другую, рыжеволосую, с веснушками на лице. Остальных через Бола. Монета за раз.

Он повернулся и пошёл к выходу, не обращая внимания на крики, на мольбы, которые начали раздаваться из загона. Алекс смотрел, как двое матросов подошли к женщинам, как они вытащили их из загона, как они потащили их вверх, на палубу. Крики становились громче, потом тише, потом исчезли.

Бол спустился в трюм через час. Он был трезв и деловит, как всегда. В руках у него был небольшой мешок с монетами.

Так, сказал он, останавливаясь у загона. Правила простые. Кто хочет женщину платит мне одну медную монету. Один раз одна монета. Пока не надоест или пока она не сломается. Если она сломается забираем её и выбрасываем за борт. Детей не трогать. Мужчин тоже. Если кто-то из вас, уродов, решит развлечься с ребёнком я лично вырежу вам причиндалы и скормлю их акулам. Вопросы?

Вопросов не было. Матросы стояли и смотрели на Бола, и в их глазах не было страха только жадность и ожидание. Бол открыл загон, и они начали входить внутрь.

Алекс стоял у входа в трюм и смотрел на это. Он видел, как женщины пытались защитить себя, как они кричали, как они молились. Он видел, как матросы смеялись и не обращали внимания на их крики. Он видел, как Бол стоял в стороне и следил за порядком, и в его глазах не было ни жалости, ни злости только скука и расчёт.

Он хотел уйти, но не мог. Он стоял и смотрел, как мир рушится вокруг него, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Что-то, что связывало его с человечностью.

Иди на палубу, сказал Лука, подходя к нему. Ты не должен этого видеть.

Я уже вижу, сказал Алекс, не отрывая взгляда от загона.

Тогда смотри, сказал Лука. Смотри и запоминай. Это мир. И ты часть его. Хочешь ты этого или нет.

На палубе Алекс сел у борта, поджав колени к груди, и смотрел на воду. Он слышал крики из трюма они были тихими, но настойчивыми, как звук воды, которая просачивается сквозь щели. Он смотрел на воду и думал о том, что он ничего не может изменить. Что он просто часть этого мира. И что единственное, что он может сделать, это выжить.

Ты чувствуешь это? голос Шелеста был спокойным и ровным. Это страх. Он здесь, в воздухе, в воде, в их криках. Он повсюду. И он будет с тобой всегда. Ты можешь принять его или можешь бороться с ним. Но ты не сможешь от него избавиться.

Я знаю, ответил Алекс.

Он сидел у борта и смотрел на воду, пока солнце не село. Он не знал, сколько это длилось час, два, три. Время потеряло смысл. Он просто сидел и ждал, когда всё закончится.

Капитан стоял на корме, глядя на приближающийся берег, и прикидывал в уме цифры. Рейд оказался удачным. Пять золотых, восемнадцать серебряных, триста две медные монеты. Сушёная рыба и припасы на пару декад. Если продать рабов на Сандарее, можно прикупить десяток молодых матросов и пару камней Тильзита для браслета. Остальное отложить.

И ещё на Сандарее можно затарить трюм отличным ромом и продать его с двойной наценкой в порту Паланги. Бол разберётся, кому сколько заплатить. Бочку рома команде. Им нужно верить в удачу капитана. Особенно после того, как они видели, что он сделал с Торри.

Он усмехнулся, подумав о том, как всё складывается. Хороший рейд, хорошая добыча, хорошая команда. И он их капитан. Их бог. Их спаситель.

Капитан повернулся и пошёл к своей каюте, где его ждали две молодые женщины. В голове у него звенели монеты и планы. Он не замечал, что смотрит на него Алекс, смотрит и запоминает, как запоминают лица врагов, чтобы когда-нибудь вернуться.

Сандарея открылась им на третьи сутки.

Сначала Алекс увидел дым тонкую серую нить, поднимающуюся над горизонтом. Потом крыши. Они лепились друг к другу, кривые, черепичные, с плоскими кровлями и узкими трубами, из которых валил густой, жирный дым. Город был серым, как и всё, что Алекс видел в этом мире, но в этой серости было что-то живое. Движение. Шум. Голоса.

Причалы, забитые судами большими и маленькими, разномастными, от рыбацких лодок до тяжёлых, низкосидящих торговых кораблей с потёртыми бортами. Склады, сбитые из грубого камня, с железными воротами. Узкие улочки, которые уходили вглубь города, теряясь в лабиринте домов. Люди сновали по причалам, кричали, смеялись, ругались. Матросы с обветренными лицами и золотыми серьгами в ушах. Торговцы в длинных плащах стояли у бочек и ящиков, пересчитывали товар. Женщины в ярких платьях у дверей таверн, улыбались проходящим.

Добро пожаловать в Сандарею, сказал Лука, стоя рядом с Алексом у борта. Город воров, пиратов и продажных магистратов. Здесь можно купить всё. Даже свободу.

Свободу? переспросил Алекс.

Ну, почти. Если у тебя есть золото.

Галера причалила к дальнему пирсу. Капитан спустился на берег, переговорил с толстым человеком в грязном камзоле, и тот одобрительно закивал. Через несколько минут к борту подошли телеги, и матросы начали выгружать пленных.

Ты идёшь со мной, сказал Шрам, подходя к Алексу. Капитан сказал, что будешь помогать на рынке.

Алекс хотел возразить, но Шрам уже развернулся и пошёл по трапу.

Рынок рабов находился в центре города, на площади, вымощенной неровным булыжником. Воздух был тяжёлым и влажным, смесь пота, грязи и страха. Вокруг стояли деревянные помосты, на которых сидели люди грязные, истощённые, с опущенными головами. Они были одеты в лохмотья, на руках металлические браслеты. Покупатели ходили между помостами, разглядывали товар, щупали мускулы, заглядывали в зубы. Торговцы выкрикивали цены, хвалили свой товар, спорили и ругались.

Ты не умеешь убивать, сказал Шрам, останавливаясь у пустого помоста. Но ты умеешь смотреть. Будешь стоять и смотреть. Если кто-то попытается украсть раба кричи. Я буду рядом.

Алекс встал у края помоста. Смотреть было трудно. Он видел лица пленных, их глаза, их руки. Он чувствовал их страх липкий, тягучий, как дёготь. Он хотел отвернуться, но не мог.

Сколько за это? спросил кто-то рядом. Алекс повернул голову. Толстый, краснолицый покупатель указывал на молодую женщину. Она стояла на помосте, опустив голову, не поднимая глаз. Шрам подошёл, назвал цену. Толстяк начал торговаться, и в этом торге не было ничего, кроме грязи и расчёта.

Алекс стоял и смотрел. Он понимал, что это его мир. И он должен научиться жить в нём.

Когда солнце начало клониться к закату, рынок начал пустеть. Покупатели расходились, торговцы сворачивали товар. Алекс стоял на помосте и смотрел на пустую площадь. В его голове было тихо.

Ты ещё не видел, что такое свобода, сказал Шелест. Но зато теперь ты знаешь, что такое цена.

Алекс не ответил. Он смотрел вдаль, туда, где над городом поднимался серый дым, и думал о том, что он никогда не будет свободным. И эта мысль ворочалась у него в голове, она забирала в себя все краски мира, отнимала желание бороться и жить.

## Глава 6. Море

Они купили десятерых.

Алекс стоял на причале и смотрел, как их выводят из телег грязных, испуганных, со странными металлическими браслетами на руках. Новички. Молодые, в основном, лет по двадцать-двадцать пять. Некоторые были старше уставшие, с обветренными лицами и затравленными глазами. Они шли по трапу, оступаясь, толкая друг друга, и не знали, что их ждёт.

Десять штук, сказал Лука, подходя к Алексу. Обрати внимание, на руках у них ритуальные браслеты. Это рабы из Храма боли. Ну, думаю, это им тут поможет.

Алекс удивился:

Зачем храму боли продавать своих рабов?

Лука засмеялся:

Они оказались слабыми. Не выдерживали ритуальных пыток. Вот их и продали за бесценок. Капитан хорошо сторговался. Дёшево взял.

Дёшево, повторил Алекс без интонации. Он смотрел на одного из них молодого парня с рыжими волосами и веснушками. Он был худым, дрожал, но не плакал. Он просто шёл, глядя прямо перед собой, и в его взгляде было что-то, что Алекс узнал. Пустота.

Ты смотришь на них, сказал Шелест в голове, и голос его был спокойным, как вода в штиль. Ты видишь себя. Но ты уже не такой, как они. Ты уже не боишься боли. Ты уже её знаешь.

Я знаю, ответил Алекс.

Он отвернулся и пошёл на галеру.

Их разместили в трюме, в самом дальнем конце, где было темно и пахло сыростью. Им дали одежду старую, рваную, но сухую. Им дали воду и по миске пустой баланды, сваренной на сушёной рыбе и морских водорослях. Они сидели на нарах и смотрели в темноту, и никто из них не говорил. Алекс стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них.

Как тебя зовут? спросил он, обращаясь к рыжему.

Парень поднял голову. Он смотрел на Алекса с недоверием, но ответил:

Тим.

Ты долго здесь не пробудешь, Тим, сказал Алекс. Если не привыкнешь. Здесь нельзя быть слабым. Ты либо работаешь и терпишь либо умираешь. Понял?

Я не слабый, сказал Тим, и в его голосе была такая злость, что Алекс почти улыбнулся.

Посмотрим.

Он повернулся и пошёл на палубу.

Три дня они шли вдоль берега.

Ветер был попутным, волны не били в борт, и галера двигалась ровно, как старая, больная лошадь, которая знает, куда идти. Алекс работал на вёслах вместе с новичками. Он смотрел, как они гребут, как их руки покрываются мозолями, как они не жалуются, хотя видно, что больно. Тим греб лучше всех он был упрямым, и в этом упрямстве было что-то, что напоминало Алексу о нём самом.

Как ты попал в Храм? спросил Алекс, когда они отдыхали. Тим сидел, прислонившись спиной к борту, и смотрел на воду.

Меня продал в послушники мой отец, сказал он. Хотел вылечить мою сестру.

И что, она здорова и ждёт тебя? удивился Алекс.

Нет. Маг, что должен был лечить её, надругался над ней, после чего распял и воплотил через заклинание овеществления своё желание в предмет, спокойно ответил Тим.

Алекс боялся ответа на свой вопрос, но любопытство внезапно очнувшегося Шелеста не дало ему промолчать:

И что он пожелал? спросил Шелест, заставив Алекса не осознанно озвучить свой вопрос.

Тапочки. Домашние тапочки, тихо сказал Тим.

Алекс промолчал. Он смотрел на воду и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное. Он знал, что Тим никогда не попадёт в Палангу. Он знал, что они все никогда не попадут туда, куда хотят.

Ты начинаешь думать как я, сказал Шелест. Это хорошо. Это правильно.

Я не думаю как ты, ответил Алекс. Я просто вижу. Вижу, что с этим миром что-то не так.

На четвёртый день они вышли в открытое море.

Берег исчез за горизонтом. Вода стала тёмной, как чернила, и в этой темноте было что-то, что заставляло сердце биться быстрее. Алекс стоял на палубе, держась за поручень, и смотрел на линию горизонта. Вокруг было тихо, слишком тихо, и в этой тишине он чувствовал что-то неладное.

Что-то идёт, сказал Шелест. Я чувствую вибрацию. Судна. Два, нет, три. Быстрые.

Откуда? мысленно спросил Алекс.

С востока. Они идут прямо на нас.

Алекс вгляделся в горизонт. Там, на границе воды и неба, появились три белые точки. Они росли, становились больше, и через несколько минут уже можно было разглядеть корабли лёгкие, быстрые, с белыми парусами и высокими бортами.

Патруль! закричал кто-то на корме. Свистать всех наверх!

Галера вздрогнула. Матросы забегали, закричали. Капитан выскочил из каюты, глядя на приближающиеся корабли.

Вёсла! заорал он. Все на вёсла! Гребите, уроды, или я вырежу вам печень!

Алекс побежал к своей скамье. Он сел на левый борт, там, где весла уходили в воду под острым углом. Рядом с ним сидел Лука. На правом борту, в двух рядах от него, он видел рыжую голову Тима. Тот сжимал весло, и пальцы его побелели от напряжения.

Ты раньше видел бои магов? спросил Лука, не поворачивая головы.

Ты же знаешь, что не видел, ответил Алекс, вспоминая развалины башни и запах горелого мяса.

Тогда греби быстрее и, возможно, нам повезёт и ты не узнаешь, что это такое.

Алекс не ответил. Он начал грести. Все начали грести. Вёсла взлетали и падали в унисон, рассекая воду. Но патрульные корабли были быстрее. Они приближались, и в воздухе висело напряжение, как перед ударом.

Первый корабль готовится к атаке, сказал Шелест. Я чувствую, как они принесли первую жертву и магией изменяют воздух. Удар будет через пять твоих вздохов.

Алекс смотрел на белые корабли и чувствовал, как его сердце бьётся о рёбра. Он знал, что они не спасутся. Он знал, что кто-то умрёт. Он только не знал, кто.

Удар пришёлся по правому борту.

Вспышка. Грохот. Вёсла разлетелись в щепки, как сухие ветки, и воздух наполнился криками. Алекс видел, как людей выбрасывает из скамей, как они падают, как вода заливает палубу. Тим, сидевший справа, исчез в облаке щепок, но Алекс не слышал его крика только гул в ушах и звон металла.

Галера резко потеряла ход, и её начало разворачивать. Вёсла левого борта, где сидел Алекс, ещё пытались грести, но судно уже не слушалось. Оно дёргалось, как раненая рыба, и вода, схлынув с палубы, унесла с собой часть гребцов правого борта.

К оружию! закричал кто-то. Они пойдут на абордаж!

Алекс упал на палубу, прижавшись к ней. Он слышал, как трещат доски, как кричат и стонут раненые люди. Он слышал голоса капитана и бойцов спокойные, безразличные, как будто они говорили о погоде.

Капитан стоял на корме, глядя на приближающиеся корабли. Он видел, что его галеру хотят взять на буксир, как патрульные корабли подходят ближе. На палубе первого из них стоял маг высокий, с длинными седыми волосами, с браслетом на руке. Он улыбался.

Они хотят нас уничтожить, прошептал капитан. Нет. Я не дам им этого.

Он повернулся к Болу, который стоял рядом, и сказал:

Тащи ко мне новичков. Тех, что ранены. Четырёх.

Бол кивнул и исчез. Через минуту он вернулся с четырьмя матросами они тащили новичков. Трое были ранены: у одного была раздроблена нога, у другого рука, третий хрипел и кашлял кровью, его грудь была вдавлена ударом. Четвёртый Тим. Он был цел. Он смотрел на всё это с ужасом.

Этот вроде целый? спросил капитан, глядя на Тима.

Да не. Вот, мастер, смотрите, ухо поцарапано. Кровь течёт. Рана явно смертельная, сказал Бол.

Капитан усмехнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого.

Хорошо.

Он вытащил книгу, открыл её на нужной странице и начал читать. Алекс видел, как капитан водит пальцем по страницам, как он шепчет слова, как глаза его закатываются.

Плоть Сабета, прошептал капитан. Ускоренное гниение.

Капитан коснулся груди первого новичка. На груди его проявился кровавый неровный ромб с красной кляксой внутри. Тот закричал тихо, отчаянно, и в тот же миг его тело начало меняться. Кожа его почернела, стала дряблой, как старая тряпка, и начала отслаиваться. Мясо обнажилось, зашипело, стало таять на глазах. Кости проступили сквозь кожу, а потом и они начали рассыпаться в пыль. Через десять секунд от человека осталась только куча серого пепла и грязный лоскут одежды. Белесая дымка поднялась над останками погибшего моряка, закрутилась вокруг руки капитана и сразу же выстрелила в ближайший патрульный корабль. Осыпался камень Тильзита на браслете. Корабль патруля будто натолкнулся на стену. Нос его начал сминаться, вода хлынула в трюм. Корабль тонул.

Капитан повернулся ко второму новичку тому, у кого была раздроблена рука.

Щит Лаарха, сказал он, и его голос стал громче, увереннее.

Он коснулся его головы, нарисовал пальцем на лбу моряка кривую, кровавую запятую, и та лопнула, как яйцо. Содержимое хлынуло на палубу, но не залило её оно застыло в воздухе, превратившись в стену. Стену из крови и мозга, которая висела в воздухе, пульсируя.

Стену воды, прошептал капитан, и вода вокруг галеры поднялась, образовав полупрозрачный купол.

Маг на патрульном корабле улыбнулся и поднял руку. К нему подвели человека. Маг дотронулся до него и что-то шепнул и в его руке появилось копьё. Копьё, сделанное из воздуха, прозрачное, мерцающее, плотное, как стекло.

Копьё Старадоха, крикнул маг и бросил его.

Копьё ударило в стену воды, и та разлетелась на тысячу осколков. Капитан закричал не от боли, а от ярости. Он повернулся к третьему новичку тому, кто кашлял кровью и вонзил пальцы в его грудную клетку.

Я убью тебя, прошептал капитан, и его глаза засветились.

Он вытащил руку из груди, сжимая что-то тёплое, скользкое, и впечатал окровавленную ладонь в лицо умирающего. Пальцы его вдавились в глазницы, размазывая кровь по щекам, по губам, по лбу. Тело новичка выгнулось, затряслось, изо рта его пошла чёрная, густая слизь, и кожа начала сползать с его лица, как старая маска. Мышцы обнажились, стали таять, превращаясь в серую, дымящуюся жижу. Кости проступили сквозь плоть, а потом и они начали рассыпаться, оседая серой пылью на доски палубы.

Капитан встал, шатаясь. Он чувствовал силу она была внутри него, пульсировала в груди, в голове, в пальцах. Но её было мало. Слишком мало. Она была как глоток воды для человека, который умирает от жажды. Он хотел большего, и он знал, что должен получить это.

Мало, прохрипел он. Мне мало.

Бол, стоявший рядом, понял всё без слов. Он схватил Тима за плечи, рванул к капитану, и тот, не глядя, той же окровавленной ладонью измазал лицо последнего матроса. Кровавый отпечаток руки ярко выделялся на фоне волос соломенного цвета Тима он был похож на клеймо, на печать, на последнюю метку, которую ставят на скот перед забоем.

Тим закричал. Крик его был долгим, высоким, он резал уши, как нож. Он начал выгибаться, его тело вытянулось, как тетива, и кожа стала сползать с него сначала с лица, потом с шеи, с груди, с рук. Она сползала, как чулок с ноги куртизанки, медленно, плавно, обнажая красные, влажные мышцы и белые, блестящие кости. Тим кричал, пока его горло не разорвалось, и тогда крик его превратился в сип, в шипение, в бульканье.

Из его тела, из открытых ран, из глаз, которые вытекли из орбит, начала подниматься зелёная дымка. Она была густой, как смола, и она закручивалась вокруг него, впитывая его плоть, его боль, его последний вздох. Дымка меняла цвет зелёная становилась тёмно-серой, почти чёрной, и она вливалась в тело капитана, в его руки, в его грудь, в его голову.

Капитан вдохнул эту дымку, и его тело ответило. Он чувствовал заёмную силу она разрывала его изнутри, как сотни маленьких рук, которые хотели вырваться наружу. Она была горячей и холодной одновременно, она жгла и душила, она была слишком большой для его тела, слишком сильной для его разума. Он знал, что это слишком много. Тильзит в браслете иссяк. Камни, которые держали магию под контролем, превратились в серый пепел и осыпались, оставляя на его запястье только пустые гнёзда.

Он закричал. Крик его был низким, вибрирующим, и в нём было что-то, что нельзя было передать словами. Его кожа начала трескаться сначала на лице, потом на руках, потом по всему телу. Трещины были глубокими, они напоминали сухую землю в пустыне, и из них сочилась светящаяся, жёлтая слизь. Глаза его вылезли из орбит, стали мутными, остекленевшими, и он почувствовал, как мир начинает рушиться вокруг него.

Стену воды, которую он создал, разорвало на части осколки крови и мозга разлетелись по палубе, оседая на лицах матросов, на обломках вёсел, на мёртвых телах. Щиты пали, и магия, которую он призвал, вышла из-под контроля. Она больше не слушалась его. Она была свободна. И она хотела поглотить всё.

Алекс смотрел на это, чувствуя, как внутри него поднимается волна страха.

Холод в позвоночнике стал гуще. Голос Шелеста не кричал он вползал в мозг, как вода в гнилое дерево.

Тот, кто рядом. Его плоть ещё тепла. Его тело стена. Спрячься за ним. Он примет на себя. Он щит. Ты плоть, которую нужно сохранить. У тебя три удара сердца. Три.

Алекс смотрел на Луку. Лука стоял, сжимая кулаки, глядя на бой. Живой. Тёплый. Настоящий. Алекс не хотел этого. Он не хотел прятаться за ним. Он не хотел, чтобы Лука умирал вместо него.

Но холод в позвоночнике стал горячим. И ноги двинулись сами. Шаг влево. За спину Луки. Алекс сжался, закрыл голову руками. Он знал, что делает. Он чувствовал, как его тело предаёт его. И он знал, что это конец.

Удар упругой воздушной волной разошёлся по палубе от тела капитана, ломая всё на своём пути. Волна разбивала скамьи гребцов, ломала мачты и вёсла, крутила и рвала людей на палубе. Лука взмахнул руками, пытаясь защититься, но магия была сильнее. Она разорвала его тело, как бумагу, и он упал на доски, не издав ни звука.

Алекс вытер с лица кровавые ошмётки, бывшие когда-то Лукой, стряхнул с рук прилипшие буровато-серые кусочки, клочья кожи и какой-то розоватой лимфы или слизи. Такого финала боя магов он не ожидал.

Патрульный маг довольно улыбнулся и закричал:

Ваш маг идиот и неуч. Кто там у вас за старшего остался? Готовьтесь к приёму досмотровой команды.

Алекс стоял на палубе, среди трупов и щепок, и смотрел на море. Он смотрел на воду, которая медленно успокаивалась, смотрел на досмотровую команду, которая спускалась на палубу галеры, и думал только об одном. Что он часть этого мира. Что он часть его боли и ненависти. Что однажды он станет достаточно сильным, чтобы уничтожить его.

Но эта мысль была чужой. Она не принадлежала ему. Она пришла откуда-то изнутри, из того места, где жил Шелест, и Алекс не знал, верить ли ей. Он просто стоял и смотрел, как люди в синих плащах идут по палубе, как они перешагивают через тела, как они смеются, как они считают уцелевших, как они записывают что-то в свои книги, как они обсуждают, куда их всех отправят.

Алекс бездумно подчинился команде синих плащей. Перетаскивая трупы и части их тел к борту галеры, спокойно и без суеты выбрасывал ноги, головы, руки бывших товарищей за борт, где в мрачном водовороте кружились серые плавники акул, ожидающих очередного дара морю. Вокруг Алекса, как в тумане, калейдоскопом мелькали картинки: вот у фальшборта воет и держится за оторванную кисть новичок, а там Бол, сидя у рулевого весла, со странной ухмылкой рассматривает кишки, вывалившиеся из его распоротого живота. И Шрам, который куда-то тянет за ногу кусок, бывший когда-то человеком.

Когда очистка палубы закончилась, Алекс посмотрел на свои руки. Они были в крови. В чужой крови. В крови Луки. А может, и нет. Он не помнил, когда она попала на его пальцы может быть, когда он отодвигал части тела Луки, может быть, когда он падал на палубу или носил трупы. Он не знал. Он не хотел знать.

Ты продолжил существовать, сказал Шелест. Голос его был спокойным, ровным, без эмоций. Этот день ещё немного изменил тебя.

Алекс не ответил. Он смотрел на море, и в его голове не было мыслей. Только пустота звенящая, тягучая, как вода, которая заливает трюм умирающего корабля. Он не чувствовал боли. Не чувствовал страха. Не чувствовал ничего.

Он стоял и смотрел на волны, которые накатывали на борт, и понимал, что он не готов идти дальше. Он не готов принимать этот мир, эту боль, эту ненависть. Он не готов становиться тем, кем его хотят видеть.

Но он знал, что у него нет выбора.

И это было хуже всего.

## Глава 7. Порт

Порт Эштон встретил их запахом.

Не тем, к которому Алекс уже привык на галере солёным, прогорклым, с привкусом крови и страха. Здесь пахло иначе. Свежей рыбой и гниющими водорослями. Смолой и мокрым канатом. Дёгтем и горячим маслом. И ещё деньгами. Алекс не знал, как пахнут деньги, но когда они заходили в порт, он почувствовал этот запах острый, металлический, как вкус меди на языке. Он шёл от причалов, от складов, от людей в чистых рубахах, которые стояли на пирсе и смотрели на них с любопытством.

Галера, подранная и обгоревшая, входила в порт на буксире. За ней тащились два патрульных корабля белые, чистые, как зубы хищника. Они висели за кормой, не приближаясь, но и не отставая, как пастухи, которые гонят стадо на бойню.

Алекс стоял на палубе, сжимая поручень, и смотрел на город. Внутри него было пусто. Та пустота, которая не болит, не колет, не жжёт она просто есть. Она заполняет все углы, все щели, всю грудную клетку, откуда ушло всё, что было живым. Алекс знал, что это защита. Что его тело выключило чувства, чтобы не сойти с ума от того, что он видел. Но даже эта пустота была холодной.

Город был большим. Огромным. Дома лепились друг к другу, как зубы в старой челюсти кривые, желтоватые, с черепичными крышами и узкими окнами. Вдоль набережной тянулись ряды складов, и над ними, на высоких шестах, висели фонари, внутри которых мерцали небольшие шары с тусклым желтоватым светом. Над городом поднимался дым не чёрный, не злой, а серый, спокойный, как дыхание спящего зверя.

Эштон, сказал кто-то рядом. Алекс повернул голову. Рядом стоял Шрам. Он смотрел на город с тоской, как человек, который знает, что это конец. Порт Эштон. Ворота фронтира. Отсюда только два пути: или в могилу, или обратно в море.

Алекс ничего не ответил. Он смотрел на город и чувствовал, как холод внутри него становится глубже, плотнее, как он срастается с костями, с кровью, с каждой клеткой тела. Он был здесь. Он был жив. И он хотел жить дальше. Но он не знал, зачем.

В позвоночнике дрогнула тёплая волна не боль, не страх, а что-то другое. Голос Шелеста прозвучал тихо, почти незаметно, но внутри Алекса разлилась тяжесть, которой он не мог сопротивляться:

Ты стоишь у края. Смотри. Город дышит. Город живёт. Это мир, который ты должен понять, если хочешь выжить.

Алекс не ответил. Он просто стоял и смотрел на серый город, который ждал их у берега, и чувствовал, как холод внутри него становится его единственным союзником.

На причале их встретили люди в серых мундирах. Их было много. С десяток, не меньше. Они стояли вдоль пирса, с короткими дубинками на поясах и с серьгами в ушах маленькими, мерцающими. Маги. Или не маги, а их слуги. Алекс не знал. Он смотрел на них и понимал, что это стража. Городская стража. Они улыбались, переговаривались, и в их голосах не было злобы. Было только любопытство, как у людей, которые смотрят на диковинных зверей.

Выгружать! крикнул один из них, тот, что стоял в центре, с повязкой на руке. Всех на берег!

Они начали выгружаться. Сначала раненые. Потом подошла очередь выживших. Всего их осталось шестьдесят семь человек. Алекс стоял в ряду и считал не потому, что ему было интересно, а потому что он не знал, что ещё делать. Он смотрел на людей, которые стояли рядом с ним, и не узнавал их. Многие были ранены. У кого-то не было руки. У кого-то глаза.

Сейчас будет работа, прошептал кто-то сзади. Они заставят нас разгружать галеру.

И они заставили.

Работа была тяжелой, грязной, бессмысленной. Они таскали ящики, бочки, мешки с причала на склад. Где-то в трюме оставался груз контрабандный товар, ради которого они плавали, но его уносили отдельно, стражники сами, не подпуская захваченный экипаж галеры. Алекс таскал какие-то ящики. Мокрые доски скользили в руках. Он улыбался. Улыбался потому что чувствовал, как боль в теле становится тупой и ноющей, как онемение расползается по пальцам и заполняет пустоту. Ту самую пустоту, что была в нём. Он уже не понимал, где боль его, а где боль других, вплетённая в воздух, как нить, которую нельзя разорвать.

После того как галеру разгрузили, они начали мыть палубу. Кровь въелась в дерево, и они тёрли доски жесткими щётками, смывая её солёной водой. Алекс видел, как кровь смешивается с водой, стекает в море, и думал, сколько ещё нужно пролить, чтобы очистить это место от того, что здесь произошло.

Это заняло весь день.

Когда солнце начало клониться к горизонту, стражники собрали их в колонну. Шестьдесят семь человек, грязных, мокрых, уставших, стояли на причале и смотрели на город. Ветер был влажным и тёплым, и в его движении чувствовалось что-то новое. Что-то, что не было связано с морем.

В тюрьму, сказал стражник, тот, что с повязкой на руке. Потом дознаватель разберётся.

Они пошли по улицам, сбиваясь в неровную, молчаливую шеренгу. Город жил своей жизнью. Люди шли мимо, не глядя на них. Торговцы сидели у дверей лавок и курили трубки, выдыхая сизый дым. Дети бегали по улице, смеялись, играли в какую-то игру. Алекс смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то сжимается не боль, не злость, а что-то новое. Желание. Он хотел быть там. С ними. В этом мире, где не надо мыть кровь и таскать ящики.

Но он был здесь, и это могло быть концом.

Тюрьма была старой, каменной, сырой. Она стояла на краю города, там, где улицы становились уже, а дома ниже. Вход был низким, с тяжёлой дубовой дверью, обитой железом. За ней коридор, узкий, тёмный, с редкими факелами на стенах. Алекс шёл в середине колонны и слышал, как за ним закрывается дверь, как лязгает засов, как шаги стражников отдаляются в темноте.

Камеры, сказал голос из темноты. Он был глухим, старым, похожим на голос человека, который давно потерял надежду. По десять человек. Не шуметь. Не драться. Иначе подвал.

Их разделили по камерам. Алекс попал в ту, что была в конце коридора, там, где факелы почти не горели, и в воздухе пахло плесенью и мочой. В камере было десять человек. Он и ещё девять, которых он не знал. Они сидели на каменных скамьях, привалившись к стенам, и смотрели в пустоту.

Алекс сел в углу, прижался спиной к холодному камню, и закрыл глаза. Внутри него было тихо. Только зудящая, пульсирующая, как гнилой зуб, боль. И голос Шелеста, который молчал, но Алекс знал он здесь. Он ждал.

Малус Берд страдал.

Страдал от изжоги, которая разъедала пищевод, как кислота, заставляя его давиться слюной и проклинать тот день, когда он согласился на этот брак. От сварливой жены, которая каждое утро встречала его с кислой миной и жалобами на то, что он мало зарабатывает, мало любит, мало бывает дома. От тупых детишек, которых она нагуляла с пекарем из соседней лавки он знал, он проверял, он видел, как они похожи на этого толстого хлебопёка, а не на него, худого и злого, с вечно красными глазами.

Страдал от общей несправедливости в мире. От того, что его бывший тесть, гадкий папаша Берты, обещал ему протекцию, защиту и золотые горы на службе, а в итоге Малус получил копеечное жалованье, изжогу и пыточный подвал. Дознаватель третьей категории вершина его карьеры, тот самый предел, за которым ничего не было. Только бесконечная череда дней, один похожий на другой, как камни на дороге.

И ежедневное общение со всеми отбросами города. Убил, украл, изнасиловал и так по кругу. Уже двенадцать лет. Каждый день. Одни и те же лица, одни и те же признания, одни и те же запахи пота, крови и страха, которые въедались в его одежду, в его кожу, в его сны. Он не мог отмыть их. Он не мог забыть их. Он просто привык.

Малус сидел за столом, перебирая бумаги, и чувствовал, как кислота в желудке поднимается выше, обжигает гортань, заставляет его давиться. Он выпил глоток воды из глиняной кружки, но вода была тёплой, как моча, и не помогала. Он смотрел на дверь, за которой ждали новые люди, новые признания, новые документы, которые нужно было заполнить.

Сраный магистрат играл в свободу и демократию. Они не хотели судить людей просто так. Им нужны были доказательства, признания, свидетели. Видимость закона и порядка. И Малус каждый день делал их. Доказательства. Пытками, угрозами, шантажом. Он выбивал из людей слова, которые они не хотели говорить, и записывал их в свои книги, чувствуя, как его руки становятся тяжелее, как его глаза становятся пустее, как его душа умирает вместе с каждым признанием.

А потом он возвращался домой и ел горелый батат, запивая его дешёвым молодым вином, которое разъедало желудок, но хотя бы на время притупляло боль. Ругался с женой, у которой как всегда болела голова, шпынял детей, которые смотрели на него с таким же отвращением, с каким он смотрел на них. И шёл спать, зная, что завтра всё повторится. Так же. До мельчайших деталей.

Небольшое разнообразие в череду однообразных будней внесла поимка Морской Стервы капитана Дика Санона. Малус усмехнулся, перечитывая рапорт. Санон был мёртв магия разорвала его, как бумагу, оставив только обгоревшие кости и кучу пепла. Но команда осталась. Шестьдесят семь человек, грязных, испуганных, готовых сказать всё, что от них потребуют. И это было золото.

Малус знал, что если бандитов и убийц магистрат продавал на рудники да в каменоломни по медяку за голову, то моряки... Тут же такое раздолье. В армию к баронам продать можно. В торговый флот за хорошую цену. А можно и патрульным магам предложить. Особенно если представить их как храбрых пиратов, морских волков, обученных всем премудростям абордажного боя. Это уже по пол серебрушки за ценного специалиста. А таких шестьдесят семь. Ну, минус те, что покалечены, но даже на них найдётся покупатель.

Малус усмехнулся. Он представил, как приходит домой, бросает на стол мешочек с монетами, как жена перестаёт ныть, как он покупает себе хорошее вино, не то пойло, которым он заливает изжогу, а настоящее, выдержанное, с запахом дуба и фруктов. Как он заказывает ужин, который не надо готовить, а надо просто есть. Как он не слышит криков детей, потому что у них нет сил кричать они слишком заняты едой.

Он улыбнулся, и улыбка его была кривой, как шрам на его душе.

Секретарь магистрата согласился помочь за малую мзду. Всего десятая часть от сделки и бумаги будут оформлены правильно, и подписи поставлены, и печати приложены. Малус знал, что это взятка. Но ему было плевать. Он уже двенадцать лет делал то, что от него требовали, и получал за это копейки. Теперь он хотел большего.

Он взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать. Буквы ложились на бумагу ровно, аккуратно, как будто он писал не признание, а поэму.

Все шестьдесят семь человек, захваченные на галере "Морская Стерва", являются пиратами, корсарами, грабителями и убийцами. Они неоднократно участвовали в набегах на прибрежные поселения, убивали мирных жителей, грабили и насиловали. Признание получено под честное слово. Рекомендуется к продаже в качестве военных специалистов...

Малус откинулся на спинку стула, посмотрел на потолок и почувствовал, как изжога отпускает. Он не знал, сколько продержится это чувство. Может быть, день. Может быть, два. Но сегодня он был счастлив.

На следующее утро Малус Берд пришёл на работу с той же изжогой и той же злостью. Но в его голове уже созрел план, а в глазах сверкали отблески золотых монет. Он крикнул надзирателя и с каким-то диким энтузиазмом сказал:

Давайте сюда этих пиратов. Сначала по одному.

Надзиратель кивнул и исчез в коридоре. Малус сел за стол, поправил бумаги, разложил инструменты на верстаке. Он чувствовал себя почти счастливым. Почти.

Алекса втолкнули в комнату, где стоял стол, два стула и небольшой верстак с инструментами. Там сидел дознаватель. В сером камзоле, с короткой бородой и маленькими, быстрыми глазами. Он смотрел на Алекса с любопытством и предвкушением, как смотрят на насекомое, которое ещё не раздавили.

Имя.

Алекс.

Откуда?

Не помню.

Кем был на галере?

Гребцом.

Ты пират?

Нет.

Дознаватель усмехнулся.

А кто тогда?

Раб.

Дознаватель поднялся и подошёл к верстаку. Он взял в руки что-то металлическое длинное, с узкими клешнями на конце, и повертел его в руках.

Пират, сказал он. Ты пират. Ты участвовал в набегах. Ты грабил поселения. Ты насиловал женщин. Ты убивал детей. Скажи это, и всё будет проще.

Алекс смотрел на инструмент. Он не знал, что это, но чувствовал, как внутри него сжимается холод.

Я не пират.

Дознаватель вздохнул, подошёл к нему и коротко, сильно ударил его по лицу. Удар был резким, неожиданным, и Алекс почувствовал, как кровь заливает губу, как в ухе звенит. Он не упал. Он сидел, привалившись к стене, и смотрел в глаза дознавателя.

Пират, сказал дознаватель. Ты пират.

Я раб, повторил Алекс.

Дознаватель подошёл к столу, взял щипцы и поднёс их к металлической печи, стоявшей в углу. Металл начал нагреваться. Запах раскалённого металла начал вкручиваться Алексу в ноздри, туманить мозг, вызывать дрожь в теле и ощущение надвигающейся беды. Алекс смотрел, как металл щипцов становится красным, как от него идёт жар, и чувствовал, как внутри его поднимается волна не страха, а холодного, спокойного понимания. Он не хотел умирать. И он не хотел, чтобы его калечили.

Алексу стало стыдно. Его тело боялось. Не разум. А тело. И Алекс внезапно понял волна страха не его. Шелеста.

Пират, снова сказал дознаватель. Он поднёс раскалённые щипцы к пальцу Алекса. Последний раз говорю.

Алекс смотрел на металл. Он видел, как он дымится, как от него идёт жар, как кожа на пальце начинает краснеть от температуры. И тогда он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Не боль. Не страх. Что-то другое, что связывало его с правдой, с надеждой, с чем-то, что он не мог назвать.

В голове проявился голос Шелеста не слова, а ощущение. Тяжесть. Ледяная тяжесть, которая опустилась на плечи, на грудь, на горло. Она не позволяла дышать, не позволяла думать, она просто была. И в этой тяжести Алекс услышал:

Ты проиграешь. Ты всегда будешь проигрывать, если будешь говорить правду. Истина не важна. Важна только плоть. Сохрани плоть. Скажи то, что хочет услышать эта тварь. Скажи и живи.

Теперь придётся предать себя. Но я хотя бы знаю почему. Эта мысль билась у Алекса в голове. Это было объяснение, и ему совсем не хотелось этому сопротивляться.

Алекс посмотрел на дознавателя и сказал:

Да. Я пират. Я управлял галерой. Я командовал набегами.

Дознаватель остановился. Он смотрел на Алекса с умилением.

Я так и думал, сказал он, улыбаясь. Вот видишь, как важно быть сознательным гражданином и помогать следственным органам.

Он положил щипцы на стол и вернулся к бумагам. Алекс сидел неподвижно, чувствуя, как в его груди бьётся пустота, как его пальцы дрожат, как он теряет что-то последнее, что связывало его со свободой выбора.

Отправляйте в камеру, сказал дознаватель. Завтра продолжим.

Алекс поднялся и вышел.

Он шёл по коридору и чувствовал, как внутри него разрастается злость. Злость на свои инстинкты, злость на себя. Но эта злость была холодной. Она не жгла она сковывала. Она была такой же, как холод в позвоночнике, который ждал, наблюдал, запоминал.

Три дня.

Три дня Алекс просыпался в темноте камеры, шёл по мокрому коридору, садился на стул перед дознавателем и повторял одно и то же.

Да. Я пират. Да. Я грабил. Да. Я убивал.

Он говорил это сам. Говорил при других членах команды. Говорил в присутствии незнакомых людей, чьи лица он не запоминал. Ему было всё равно, что именно произносить. Лишь бы ответ укладывался в ожидания того, кто задавал вопросы. Лишь бы его оставляли в покое. Лишь бы не били. Лишь бы не жгли. Сначала это было трудно. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, и он кашлял, давился, но всё равно выталкивал их наружу. На второй день они пошли легче как будто горло привыкло к этому яду, и он начал глотать его, не морщась. На третий день он произносил эти слова, не чувствуя ничего. Они были просто звуками. Просто воздухом, который выходил из его лёгких и исчезал в комнате, полной запаха пота и нагретого металла.

Дознаватель кивал. Он записывал что-то в свою книгу, иногда поднимал глаза, рассматривал Алекса, как рассматривают неинтересную, но знакомую вещь. Он не злился, не радовался, не насмехался. Он просто фиксировал факты. Как будто Алекс был не человеком, а документом, который нужно заполнить.

Ты был на галере? спрашивал дознаватель.

Да.

Ты участвовал в набегах?

Да.

Ты убивал?

Алекс смотрел на него. Внутри него снова было пусто. Не та пустота, которая болит, а та, которая стала его единственным убежищем. Он смотрел на дознавателя и не видел в нём врага. Он видел просто человека, который выполняет свою работу.

Да, сказал он.

Дознаватель улыбнулся. Улыбка его была короткой, безразличной, как будто он получил правильный ответ и теперь мог поставить галочку.

Хорошо, сказал он. Иди. Завтра продолжим.

Алекс поднимался, выходил из комнаты, шёл по коридору, и каждый раз, когда за ним закрывалась дверь, он чувствовал, как его лицо становится жестче. Как его глаза становятся холоднее. Как его руки перестают дрожать.

Он не знал, что именно менялось в нём. Может быть, это была усталость. Может быть, страх. Может быть, что-то другое, что приходило из позвоночника, из того места, где холод становился всё глубже, всё плотнее, всё более настоящим.

Ты учишься, сказал Шелест в один из дней. Голос его был ровным, как поверхность мёртвой воды. Ты говоришь то, что нужно. Ты не чувствуешь. Это правильно. Так ты сохранишь плоть.

Алекс не ответил. Он шёл по коридору и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то, что он не мог назвать.

В камере всегда было тихо.

Арестанты сидели рядом с ним и смотрели в пустоту, как люди, которые уже ничего не ждут. Не говорили, шептали. И этот тихий шёпот давил. Каждый день он обволакивал мозг всё больше и больше. И шептал: Выхода нет. Нет.

Алекс сидел на скамье, привалившись к стене, и слушал шёпот, слушал, как капает вода где-то в темноте. Капли падали с равномерным, успокаивающим ритмом как удары сердца, которое больше не боится.

Он не знал, сколько прошло времени. Время потеряло смысл. Было только утро, когда его вели на допрос, и вечер, когда он возвращался. Всё остальное просто серая масса, которая не имела ни начала, ни конца. И шёпот.

В камере не было света. Только слабый отблеск факелов из коридора, который просачивался сквозь решётку, падал на каменный пол и исчезал, не достигая углов. Алекс сидел в этом полумраке и смотрел на людей, которые сидели рядом с ним. Они были тенями. Он не знал их имён. Он не хотел знать.

Однажды ночью, когда камера погрузилась в глубокую тишину, один из них заговорил.

Ты не боишься, сказал он. Голос его был хриплым, как у человека, который давно не пил.

Алекс повернул голову. Тень в углу смотрела на него. Он не мог разглядеть его лица.

Нет, сказал Алекс.

Почему?

Алекс помолчал. Он хотел сказать, что бояться нечего, что смерть не страшна, что он уже видел всё, что можно было увидеть. Но слова не шли. Он просто сидел и смотрел на тень, и чувствовал, как холод внутри него становится глубже.

Скажи ему правду, прошептал Шелест. Скажи ему, что ты просто не чувствуешь.

Я не чувствую, сказал Алекс.

Тень замолчала. Потом тихо рассмеялась. Смех был сухим, как кашель.

Ты не чувствуешь, повторила тень. Это плохо. Когда перестаёшь чувствовать, ты перестаёшь быть человеком.

Алекс не ответил. Он смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, тень права. Но он не знал, что можно сделать. Он не знал, как вернуть то, что потерял.

А затем в камере началась драка. Это случилось вечером, когда стражники принесли еду и воду. Небольшой кувшин воды, большую миску с похлёбкой жидкой, вонючей, с плавающими кусками чего-то серого и склизкого, и несколько лепёшек на десять человек. Алекс сидел в углу, привалившись к стене, и смотрел, как они входят. Он уже не чувствовал голода, но знал, что должен есть. Должен сохранять силы. Должен существовать дальше, хотя не знал, зачем.

Запах похлёбки ударил в нос кислый, маслянистый, с привкусом гнили. Он заполнил камеру, как дым, и люди зашевелились, ожили, как звери, которые чувствуют добычу. Они начали подниматься со своих мест, толкаться, тянуть руки к миске, как будто от этого зависела их жизнь.

Алекс смотрел на это, и его тело не двигалось. Внутри него была только пустота та самая, что стала его убежищем. Но голос Шелеста, холодный и ровный, как дыхание ветра, прошептал в глубине позвоночника:

Еда. Она нужна тебе. Плоть требует питания. Возьми её. Сейчас.

Алекс не знал, почему он послушался. Может быть, потому что Шелест был прав. Может быть, потому что он уже перестал сопротивляться. Он просто встал, шагнул вперёд и ввинтился в толпу, как нож в гнилое яблоко. Он не толкался, не кричал, не пытался пробиться с силой. Он просто двигался, используя те же движения, что и все, но более точно, более расчётливо, как будто его тело знало, что делать.

Он выхватил две лепёшки. Одну сразу надкусил, чувствуя, как сухой, твёрдый хлеб царапает горло. Вторую начал прятать за спину, под рубаху, туда, где можно было сохранить её на потом.

И в этот момент кто-то ударил его в бок.

Удар был сильным, неожиданным, и Алекс упал, ударившись головой о каменную стену. Боль вспыхнула в виске, в плече, в руке, которая сжимала лепёшку. Он почувствовал, как кровь заливает глаз, как мир становится мутным, как воздух выбивает из лёгких.

Но он встал.

Он не знал, как это сделал. Просто его тело поднялось само, как будто кто-то потянул за невидимые нити. И в тот же миг на него навалились двое. Они были крепкими, грязными, с налитыми кровью глазами, и в каждом их ударе была злоба и отчаяние не на него, а на всё, что окружало их.

Алекс уворачивался, пытался защищаться, но их было двое, и он был слабее. Они били его кулаками, и в его голове не было мыслей только боль, только пустота, только звук ударов, которые отдавались в костях.

И тогда он услышал голос Шелеста.

Он не был похож на обычные слова. Это было ощущение. Холодная волна, которая разлилась по его телу, заставляя мышцы напрягаться, заставляя кровь стыть в жилах, заставляя его двигаться так, как он никогда не двигался раньше.

Не отступай. Ты сильнее, чем ты думаешь. Я вижу их движения. Я вижу, куда они бьют. Слушай меня. Шаг влево. Теперь вправо. Ударь. Быстро.

Алекс не думал. Он просто сделал. Шаг влево и удар, который должен был прийтись в его голову, прошёл мимо. Шаг вправо и он оказался рядом с тем, кто бил его в грудь. Он ударил его в солнечное сплетение коротко, сильно, и тот упал, захрипел, хватая воздух ртом.

Разворот. Второй уже заносил руку. Алекс ударил его в челюсть, чувствуя, как кость хрустит под его кулаком, как тёплая кровь разлетается по лицу. Второй упал и не встал.

Алекс наклонился над ними. Его руки двигались сами. Он взял голову первого, повернул её резко, сильно, и в камере раздался сухой хруст. Потом второго. Костяшки пальцев болели, но он не чувствовал этой боли. Он чувствовал только пустоту.

Когда он выпрямился, в камере было тихо.

Все смотрели на него. Кто-то с ужасом, кто-то с уважением, кто-то с безразличием. Алекс стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как холод в позвоночнике пульсирует, как он растекается по телу, оставляя после себя только одно ощущение силу.

Шелест заговорил снова. Голос его был тихим, как шёпот ветра над мёртвой водой.

Хорошо. Теперь они будут бояться тебя. Ты не жертва. Ты хищник. Запомни это.

Алекс не ответил. Он поднял с пола лепёшки, которые рассыпались во время драки, подобрал кувшин с остатками воды, который никто не успел допить. Он сел на скамью и закрыл глаза. Он чувствовал, как боль внутри него становится плотнее, как она заполняет все пространство, которое осталось от надежды, от страха, от боли.

Он больше не боялся. Он не надеялся. Не верил. Он просто был.

И ждал.

## Глава 8. Тишина

Утром Алекса вывели из камеры.

Он не сопротивлялся. Двое стражников взяли его за плечи, повели по коридору, и он шёл, глядя под ноги, не спрашивая, куда. Вопросы больше не имели смысла. Тело двигалось само, как будто оно уже знало, что любое сопротивление бесполезно.

Но когда они свернули вниз, в подвал, он почувствовал, как холод становится плотнее. Ступени были каменными, скользкими от сырости. Воздух пах плесенью и ржавчиной. Где-то внизу капала вода редко, с промежутками в несколько секунд. Этот звук отдавался в голове как удары медленного пульса.

Дыба стояла в центре подвала чёрное дерево, металлические кольца, цепи. Стражники раздели его, растянули на деревянной раме, привязали руки и ноги к кольцам. Кожа натянулась, суставы заныли, и он почувствовал, как его тело становится струной натянутой, звенящей, готовой лопнуть.

Они ушли. Шаги затихли в коридоре. Хлопнула дверь. Осталась только тишина и капли воды, которые падали где-то в темноте.

Алекс висел на дыбе и смотрел в потолок. Он не мог двигаться. Он мог только дышать медленно, тяжело, чувствуя, как каждое движение рёбер отдаётся болью в руках и ногах.

Это было наказание. За двоих отбросов, убитых в камере. За лишнюю работу для стражи. Это было ожидание. Они хотели, чтобы Алекс пытал себя сам. Чтобы тишина и воспалённое воображение сделали своё дело. Чтобы он выл от страха до того, как они вернутся.

Но Алекс уже был сломан. Он просто не знал этого.

Поговори со мной, сказал он в темноту. Голос его был хриплым, сухим, безжизненным. Так говорит механическая кукла на ярмарке, когда повторяет раз за разом Мама, мама

Ответь. Что ты? Зачем? И почему я?

Он произнёс эти слова и замер. В груди билось сердце глухо, неровно. Он боялся ответа. Боялся, что ответа не будет. Боялся, что будет.

Голос Шелеста не был голосом. Он был холодом, который вдруг стал плотнее, тяжелее, как будто кто-то сжал воздух вокруг его головы и стал давить. Давить не сильно но уверенно, с постоянным усилием. Алекс почувствовал, как это холодное давление перемещается к затылку, как оно прорастает тонкими нитями в его мышцы, в его кости, в его мысли.

Я Шелест.

Алекс выдохнул. Это было начало. Но он хотел большего. Нужно было больше. И он заставил себя говорить, хотя каждое слово давалось с трудом.

Я знаю, как ты себя зовёшь. Что ты?

Он смотрел в потолок. Пальцы рук онемели, растянутые связки вибрировали как струны расстроенной гитары, но он чувствовал, как под кожей что-то движется. Что-то не живое. Он не мог пошевелить пальцами, но чувствовал, как они пульсируют как будто там, внутри, кто-то ползал по его костям.

Кристалл.

Алекс ждал продолжения. Но Шелест молчал. Тишина снова стала плотной, осязаемой. Она обволакивала Алекса, манила за собой. Обещала защиту и покой. Алекс почувствовал, как страх поднимается в груди липкий, тёплый, как темный кленовый сироп, такой же густой и тягучий.

И всё? спросил он. Кусок камня? Во мне?

Я расту. В твоих костях.

Алекс прищурился. Он чувствовал, как холод в позвоночнике стал теплее. Не горячим просто чуть менее ледяным. Это было странное ощущение как будто внутри него кто-то дышал. Не человек. Не зверь. Что-то, что не должно дышать. Но дышало.

Как ты попал в меня?

Не помню. Затравка. В грудину.

Алекс засмеялся коротко, хрипло. Смех был горьким и ломанным, как трещина на стене. Он не знал, зачем он смеётся. Может быть, чтобы не закричать. Может быть, чтобы не заплакать.

То есть ты тоже пленник. Только во мне. Я твоя клетка. И твой храм из костей, плоти и крови. Я твой бог! Алекс находился на грани истерики. Осознание того, что его тело и разум захватывает какой-то каменный паразит, накрыло его с головой. Он начал биться затылком об дыбу, пытаясь разбить себе голову.

Успокойся, тихо сказал Шелест. Мы связаны. Мы вместе. Нам нужно понять.

Алекс закрыл глаза. Его тело снова изменилось оно стало чужим, перестало подчиняться ему. Ушел звон в ушах, пропало онемение сведенных судорогой мышц, отступило жжение в натертых ремнями дыбы запястьях. Алекс почувствовал облегчение и даже благодарность паразиту.

Я думал, внутри меня болезнь. Оказалось лекарство.

Шелест не ответил. Тишина снова заполнила подвал, и мягко обволакивая Алекса, потащила его за собой. В темноту. Алекс смотрел в потолок и чувствовал, как его сердце бьётся медленнее, как тело радуется отсутствию боли.

Ты знаешь, зачем ты растешь во мне? спросил он. Голос его был ровным, но внутри него всё дрожало.

Цель познавать.

Познавать что?

Мир. Тебя. Себя. Я не знаю.

Алекс медленно прикрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него что-то движется тонкие отростки, которые проросли из позвоночника в рёбра, в плечи, в пальцы. Он чувствовал как они шевелятся, и это было страшно. Но он не хотел показывать страх.

Ты убьёшь меня? спросил он, и голос его дрогнул.

Зачем? Ты мой контакт с миром. Без тебя я не смогу познавать.

Ты используешь меня.

Да.

Алекс чувствовал, как слова впиваются в него, как иглы под кожу. Он сжал зубы и заставил себя дышать. Глубоко. Ровно.

И ты говоришь это так спокойно.

Я констатирую факт.

Алекс хотел закричать. Хотел вырвать этот холод из себя, разбить его, сжечь, выплюнуть. Но он не мог. Он висел на дыбе, и его тело не слушалось его.

Ты паразит, сказал он. Ты просто камень, который живёт во мне и пьет мою жизнь.

Голос его был низким, злым, как рычание пса, загнанного в угол. Внутри него всё горело не от боли, а от злости на самого себя, от чувства беспомощности, которое разъедало его изнутри.

Я даю тебе силу. Я сращиваю твои кости. Я укрепляю твои мышцы. Ты жив только потому, что я не даю тебе умереть.

Алекс зарычал глухо, протяжно. Рычание вырвалось из его груди, как звук раненого зверя. Он не знал, что он делает. Он просто чувствовал, как в нём закипает ярость.

Я не просил тебя об этом. - Выдохнул из себя фразу Алекс. Она прогнала тишину, испугала ее. Вместе с криком вышла и ярость. На ее место пришла пустота.

Я не спрашивал. Спокойно сказал Шелест.

Тишина. Капли воды. Снова появилась боль в руках и ногах. Алекс опять чувствовал холод. Он сливался с ним, с болью, с пониманием симбионта. Он знал, что Шелест не злой. Он знал, что Шелест просто есть. Как дождь. Как ветер. Как камень, который растёт внутри его тела. Но это знание не делало страх меньше а боль слабее.

Что ты делаешь? спросил он. Я же чувствую, что ты что-то делаешь.

Я слушаю. Дыхание мира. Оно есть везде. В воздухе. В воде. В земле. В Тебе. Я слышу эфир. Но не понимаю.

Что такое эфир?

Не знаю. Нужно понять.

И ты не знаешь, как это понять?

Я расту. Я экспериментирую. Когда смогу пойму.

Алекс устал. Он чувствовал, как внутри него постоянно что-то меняется. Как оно растёт, как оно вплетается в его тело, как оно становится частью его. Это было похоже на то, как дерево прорастает корнями в землю. Он был землёй. И он не мог вырвать эти корни.

Ты мог бы захватить моё тело? спросил он. Голос его был тихим, почти беззвучным.

Мог бы.

Почему не делаешь?

Зачем?.

Алекс расслабленно выдохнул. Он думал о том, что внутри него живёт что-то, что он не понимает. Что-то чуждое, холодное, но не враждебное. Оно не хотело его убивать. Оно просто хотело расти. И познавать. Но оно не знало, ради чего.

Ты боишься? спросил Алекс.

Я не знаю, что такое страх.

А я знаю. Я боюсь, что ты съешь меня изнутри. Что я проснусь однажды и пойму, что меня больше нет.

Я не хочу тебя есть. Я хочу понять. Чтобы сделать выбор.

Какой выбор?

Я не знаю.

Алекс хотел спросить ещё многое. Как избавиться от него? Как выжить в этом мире? Зачем вообще жить, если внутри тебя чужой, холодный камень, который растёт и меняет тебя? Но эти вопросы застревали в мозгу. Алекс понимал, что в них нет смысла, да и ответы ему могут сильно не понравиться. Но вот самое главное, что нужно было спросить, что волновало, беспокойной птицей билось в подсознании, что не просто просило а требовало выхода наружу:

Что ты хочешь от меня? спросил он наконец.

Терпи. Расти вместе со мной. Я буду познавать. Ты будешь выживать. И когда-нибудь мы поймём.

Алекс молчал. Он не принял Шелеста. Он просто понял, что бороться с ним бесполезно. И он перестал бороться. На время.

Хорошо, сказал он. Я буду терпеть.

Шелест не ответил. Но Алекс почувствовал, как холод в позвоночнике дрогнул едва заметно, почти незаметно. Шелест слышал его. И принимал его условия.

Когда стражники пришли снимать его с дыбы, Алекс не открывал глаз. Он чувствовал, как его тело сгибается, как его отвязывают, как тащат обратно в камеру. Всё это было похоже на сон чужой, далёкий, не имеющий значения.

Когда его бросили на камни, он услышал голос Шелеста:

Мы живы. Это главное.

Алекс не ответил. Он не принял Шелеста. Он просто устал бороться. Но где-то в глубине, под слоями усталости и боли, теплилась мысль: однажды он найдёт способ. И тогда либо он, либо камень.