Аннотация: В начале будет история о некоторых литературных героях второго плана из "Тихого Дона" Шолохова и литературных героях Ю. Смолича. А потом об Оскаре Ятуне, клоне Оссонской Меркатории.
Хозяин имения Ягодное, Листницкий Николай Алексеевич, плохо спал ночью на 14 июля 1914 года. И этому были причины...
С утра в Ягодное приезжал Маныцков, атаман хутора Татарского, с новостями хутора, свежими газетами и слухами о возможной войне с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. После поднесённой рюмки анисовки, блестя чуть выпуклыми глазами, с задушевной простотой поделился страхами за участь оставить неубранный урожай 'добрячей пашаницы'. Листницкий как мог его успокоил, Маныцков уехал, но насели четыре наёмных работника, которых могли призвать в действующую армию.
- Что? Да я не больше вашего знаю, но разберусь, мне это самому нужно!..
Листницкий прошёлся по двору имения. Сделанный в прошлом году к 300-летию дома Романовых ремонт радовал ещё свежими красками окрашенных окон, ставен, фронтонов. Над цветником деловито жужжали пчёлы и шмели, в небесной синеве проносились ласточки, а пара лебедей величаво проплыла мимо. Кузнечики издавали свои стрекочущие звуки, и степь за живой изгородью вносила свою лепту в общий звуковой фон.
А потом было чтение газет. Лучше бы он не трогал и даже не брал в руки. Льстиво-хвалебные, ура-патриотические, липкое месиво. Вспомнил разговоры с сыном, где они обсуждали итоги Балканских военных компаний, появления на поле боя скорострельных пушек, пулемётов, автомобилей, телефонов и аэропланов. Рассуждения Евгения сводились к тому, что будущая война может стать страшным испытанием для Российской империи. И газеты полетели на пол кабинета.
Обед на фоне этого прошёл для генерала пресно и без обычного угадывания вкуса новых блюд от Лукерьи. А после четырёх пополудни стих ветер и установилась жара и паркость, да ещё с пруда стало доносится одуряющее кваканье лягушек. Генерал раздражённо приказал молодой горничной Соне открыть окна и двери, промыть полы главных комнат, а через полчаса сам их и закрывал. Духота и в доме установилась такая, что тонкая сорочка бельгийской фабрикации стала прилипать к телу. Заныла левая сторона груди; отдавало в левую руку, и она стала неметь. Мысли расплывались, как вата, в ушах звенело. Любимое кресло стало неудобным и раздражало. Немного помогли стихи В. Брюсова. 'Клин клином вышиб', - ещё подумал генерал. А поздний ужин прошёл со скандалом. Принёсшая его Лукерья увидала, что верхушки тополей окрашены красным, некстати припомнила, что в Татарском повадился пугать людей сыч, и 'перелетала эта бисова птица с церквы на кладбище, и стары люди говорили'...
Не докончив свою сплетню, Лукерья разревелась и заголосила в полный голос. Соня убежала, Листницкий грубо оборвал повариху, взгляд ещё упал на газеты, и, затопав в бешенстве, вскочивший генерал закричал: "Чтобы убрали и этот ужин, и эти газеты... Голодным оставила, погань!"
Чуть смягчился, когда Соня попросилась уехать к болеющей тётке. А потом долго ходил по пустым комнатам, выкурил полкисета английского табака и выпил графин воды.
В полночь прогрохотал далёкий гром, на нагретую за день землю хлынул дождь. Он плотно бил по железной крыше дома, по деревьям, кустам и вдруг резко прекратился. Удивлённый Листницкий открыл в зале окно и выглянул. На небе сияли звёзды. Это было так необычно, что генерал окно захлопнул, как бы отгородился от этого le miracle de la vie (чуда жизни). А потом с чистого звёздного свода небес саданули молнии. Били на западе от имения, трясся дом и дребезжали стёкла, неустойчиво чувствовали ноги на полу. На полусогнутых перепуганный генерал забежал в спальню и упал на колени перед образами. Обливаясь слезами, старший Листницкий долго произносил молитвы, то повышая голос, то понижая до шёпота.
В три ночи всё стихло, генерал, раздеваясь на ходу, дошёл до кровати, и как только голова коснулась подушки, он провалился в глубокий сон. И только в 6:15 его еле-еле разбудила Лукерья, необычно: "Николай Лексеевич, выйдем-ко на час". Глаза она не поднимала, а дрожащие руки прятала за передник. Генерал с трудом сел в кровати, с кряхтеньем опустил ноги, приняв из рук поварихи халат с драконами, долго попадал ногой в правую домашнюю туфлю без задника. Из окна, открытого Лукерьей окна, ощутимо повеяло свежестью. Сморкаясь и шаркая, вышел на крылечко.
- Здорово ночевали, ваше превосходительство. А нас ить только трое человека осталося. Я, ты да Лушка. Даа. Ишшо три коника, ну и живность всякая. Там свиньи, гуси. И смотри, какая фря там растёт. Кусты с вот какими иглами и трава, каку ручками не порушишь. Вот что скажешь?
Перед сидящим конюхом Сашкой лежали на крашенных досках ветка с длинными колючками и похожий на пастушью сумку жмут травы, отливающий фиолетовым.
- Ты что несешь, дурья башка? Опять нализался?
Боковым зрением, справа, разгневанный генерал заметил мелькнувшую тень-фантом, а Лукерья тихо ойкнула.
Наискосок к ступенькам приближался молодой военный, одетый по-походному, без фуражки, и вёл на поводу тяжело дышащего коня. Сашка сорвался с места, подскочив к опешившему офицеру, он вырвал из его руки повод и, шепча: "Ничё, ничё, сейчас я тебя, родимый коняшка, выгуляю и вообче..." - поспешил скрыться, ругаясь про себя, что нёс не то, что ему наказывала повариха. "Сколько раз я ему, боевому енералу, тыкнул? Два или три?"
А генерал рассматривал удивлённого донельзя военного, так внезапно и непонятно как оказавшегося и сразу во дворе имения.
"Поручик. Молодой. Славный. И с полным бантом солдатских Георгиев! Эвон как!"
И второй раз ойкнула Лукерья, тыкнула пальцем в сторону ворот, пятясь за спину Листницкого. В открытые, а точнее, незакрытые, и это генерал не мог объяснить, въехал броневик. И молодой офицер, и старый генерал смотрели на машину, каждый про себя недоумевая, что и колёса у него большие, и широкие стёкла, а сверху на крыше тумба, которая провернулась по кругу, и короткая мелкокалиберная пушка уставилась куда-то в зенит.
Генерал носком туфли сбросил брошенную ветку и траву со ступенек, покосился на бледную Лукерью, быстро-быстро крестящуюся, на дверь в дом, на офицера, который лапнул кобуру. Кстати, кобура была не под наган; проследил за полётом молодой стрекозы и тяжело уставился на броневик, который, прошуршав по мелкой гальке широкой дорожки, остановился правым боком к крыльцу. И в наступившей тишине щёлкнули раскрывающиеся двери. Генерал шумно сглотнул. И мысль интересная мелькнула: "Умело сделано".
Из передней вышел крепкий мужчина в необычной форме. Он привычным жестом отдёрнул полы серо-зелёного кителя, поправил кепи и снял чёрные очки необычной формы. Его оранжевые глаза внимательно осмотрели группу встречающих, а губы тронула ироничная улыбка. Из второй двери вышла молодая женщина в аналогичной форме. Она поправила китель и сняла очки.
- Аглая Викентьевна, это вы? - удивлённый возглас поручика.
- Гхм, - прочистил горло генерал. - А вот давайте с вас и начнём знакомиться, господин поручик.
- Поручик Парчевский Вацлав Леонидович, военный комендант Жмеринского гарнизона, командир сотни Георгиевских кавалеров, - чётко доложился поручик, козырнул с шиком и лихо щёлкнул каблуками.
- Беата Крамо, военный переводчик, - а здесь как колокольчики.
- Листницкий Николай Алексеевич, хозяин этого имения, - стараясь подражать этим непонятным aux invités (гостям), авантажно проговорил генерал. - Эм, прошу в дом, господа, позавтракаем. Лукерья, подашь через полчаса.
Генералу пришлось самому одеваться. Лукерье нужно было накормить нежданных гостей Листницкого и ещё пятерых солдат из экипажа Крамо. Последние были в боевой экипировке и с оружием, которое выглядело необычно. Генерал даже не сразу понял, к какому типу оно относится. Нарядился в вицмундир, пошитый ещё в конце 19-го века, генерал-майора кавалерии в отставке. Посмотрел на себя в зеркало, и, чтобы поднять настроение и восстановить душевное равновесие, осушил бокал кубинского рома.
Он вышел, оглядел накрытый стол, на котором стояли простые тарелки из Голландии, бутылки с вином, судки с жареной рыбой - сом, судак, щука, сазан, тушёными овощами и варёным картофелем. Солёные огурцы, сало с чесноком, блины и пышки, арбузный мёд, топлёные сливки и сметана в кринках, холодная нарезка из варёного и запечённого мяса, кусочки балыка из осетрины, свежий хлеб, пышки, пампушки, свежее молоко, взвар из сухофруктов. Черешня, вишня, малина, смородина и свежая в серебряных вазочках, и варенье в розетках. В воздухе витал густой пряный запах укропа и топлёного масла.
Распределил гостей по местам. Парчевского посадил слева от себя, а Крамо - справа. Перед собой майор водрузил бутылку необычной формы и изделие торговой марки Thermos, а Беата положила и открыла нечто, напоминающее коробку для шоколадных конфет.
- Прошу прощения, господа, но завтрак будет простым, по-походному. Горничную я вчера отпустил, чтобы она проведала свою тётю. Так что берите всё, что видите, и накладывайте себе в тарелки.
- Господин генерал, раз уж завтрак походной, позвольте мне предложить начать с нашей настойки, а затем перейти к вашему вину, - сказал Крамо, кивнув в сторону нескольких бутылок и разлил по рюмкам что-то беленькое (Мужчинам по полной, Беате чуть.)
- Ну что ж, за встречу, - процедил генерал, грузно опускаясь на стул и по привычке оправляя мундир. - Рад видеть всех троих: и вас, господа офицеры, и вас, Беата. Путь вы проделали неспокойный, так что добраться без потерь - уже удача. Ох, крепкая-то!
Гости приступили к еде, но беседа не завязывалась. На удачу, Лукерья, вызвав Листницкого к двери, изумила: "Николай Лексеевич, ихних солдатиков я накормила, там один тоже ахвицер, перед ним такие же приборы стоят. А в кухне сидят Аксинья, ейный муж и Гришка Мелехов. Пьяные".
Заинтригованный генерал отправился за поварихой, поговорил по дороге в людскую, больше сетуя, что отпустил Соню, и сам пошёл к кухне флигеля. Увидел спину удаляющего шатающегося, одетого по-городскому и похожего на Григория мужчину. Уже взявшись за скобу двери, обругал себя, что покинул дом, оставив гостей без присмотра. Смутился и, тихо заглянув в комнату, - сидящих друг против друга Аксинью и его мужа. Спокойно разговаривающих. "Всё, я спать", - донесся мужской голос из-за неслышно закрытой генералом двери.
Неторопливо генерал пошёл назад. Погода выдалась просто замечательной, наполненной спокойствием и щедростью. Солнце скрылось за густыми облаками, а ветер, дующий не сухо, приносил аромат полыни и ещё чего-то смутно знакомое. Высоко в небе, рассекая воздух острыми крыльями, кружили ласточки, словно рисуя стремительные узоры на голубизне. Стрекотали кузнечики, квакали лягушки. В запустелом саду не спеша куковала кукушка, и её голос звучал не как отсчёт времени, а как тихий, привычный аккорд этого утра - такой же естественный, как скрип калитки или запах скошенного сена.
- Беата, и что показывает ваше устройство? - первым делом спросил Листницкий, взглянув на рассматривающих хорошую копию "Осада Парижа" Эрнеста Мейссонье (1884) молчаливых Крамо и Парчевского. Но больше присматриваясь к этому прибору. Сверху - цветная картинка, снизу - клавиши с буквами и цифрами почти как на "Ремингтон N1".
- Вид сверху на имение Ягодное, ваше превосходительство.
Генерал отошёл к окну, распахнул его и начал медленно набивать трубку. В голове крутилось множество мыслей, но они никак не выстраивались в единое целое, что вызывало раздражение.
Парчевский задал Беате тот же вопрос и указал на изображение в правом нижнем углу экрана.
- Кир, спишь? Контакт на 11 часов, дистанция километр, возможный фактор риска. Началось в колхозе утро, - огорчилась Беата, Парчевский направился к генералу и распахнул вторую оконную створку, не осознавая значения последней фразы Беаты.
Майора как бурёнка языком слизнула из зала. Он действовал крайне бесшумно. Как кошка. Серо-зелёная...
- Воропаев, ты?.. Никита, помоги!
Генерал в это время отмахнулся, как будто увидел нечто несносное, побледнел, выронил трубку и начал падать, теряя равновесие. Вацлав еле успел его поймать, а через окно перелез более крупный, чем Парчевский, молодой человек в похожем обмундировании; Парчевский под мышки, Воропаев (?) за ноги потащили генерала в его спальню, а Беата выскочила вслед за майором.
- Не пойму, почему он потерял сознание? - удивился Парчевский. - Ты так подействовал, что ли?
На помощь молодым офицерам прибежал ещё один мужчина. "Кот. Военврач", - представился и попросил раздеть генерала догола. Раздели. Кот обоих поручиков выставил за дверь, а сам открыл большую сумку с красным крестом в белом круге.
- Аглая Викентьевна, это вы? - повторился вопрос, когда Воропаев закрыл дверь и повернулся к столу.
- Нет, Воропаев, это Беата Крамо, - отозвался первым Парчевский и видимо осознал о возможной нехорошей оказии. - И её надо защищать. Возможно, прямо тут.
- Я готов, - сказал Воропаев и щёлкнул каблуками. - Но первый танец на первом балу мой. А вот мои аргументы.
На край стола Воропаев Никита Иванович выложил наган и шашку. Парчевский, с азартом, положил пять браунингов и шашку.
- "Полицейская академия", интимная сцена Юджина Тэклберри и Дебби Каллахан, а потом с Кэтлин Киркленд, с бабах-бабах из "Магнума", - иронично от Беаты.
Поручики покраснели.
- Мальчики, а вам сколько лет? Мне девять.
Поручики растерялись. Воропаев, красный до ключиц, сгрёб со стола свои шашку и наган, Парчевский стал распихивать свои браунинги - FN Browning Model 1903 - по карманам кителя и в кобуру. Кот, тихо вышедший из спальни генерала, показал два больших пальца Беате.
Есаул Евгений Листницкий свернул со взводом с Литейного и неторопливо направился к предместью Петрограда для контроля там обстановки. Июльский вечер был тих и с прохладцей, накормленные кони норовили прибавить шаг.
Количество фонарей было здесь меньше, но света хватало. И всё изменилось. Сразу и вдруг...
Вместо брусчатки мелкий щебень, вокруг не дома, а заросли тёмно-зелёного цвета, переходящие вверху в частые прорехи, через которые падали лучи света, играясь на тут и там разрозненные цветы светлых оттенков.
Это всё охватил есаул сразу и подал несколько команд для своих казаков, воевавших с самого начала войны. Пятёрка казаков во главе со взводным вахмистром проехали вперёд, задние - шестеро - в арьергард. Урядник Войнов, ткнув пальцем в боковые заросли и получив утвердительный кивок от командира, подъехал к плотно растущему кустарнику, тихо вытащив шашку, потыкал, пораздвигал ветки, обернулся с удивлением на лице. Заинтересовавшийся Листницкий подъехал.
- Дозвольте доложить, тут не только ужик, тута и ёжик не проползёт, господин есаул - произнёс и указал на длинные иголки на ветвях.
- Это хорошо, урядник. За фланги можно не беспокоиться...
Птичка, по цвету туловища и крыльев похожая на галку, но с ярко-красными головой и шеей, нахальным чёрным глазом рассматривала двоих конных. Затем сорвалась с ветки и перелетела на другое место.
- Куак-куак, - послышалось оттуда.
Смешок от основной группы, и какой-то озорник, чуть по-другому переиначив, повторил птичью фразу. Смех взвода продолжился, ибо с других мест этого странного места донеслось: "куак-куак".
Почему именно вперёд двинул взвод, Листницкий позже так и не смог объяснить себе, но соображения были и вполне объяснимые. Назад уходила прямая дорога, видимая версты на две, а вот впереди дорога, а точнее тракт, заворачивала вправо. Оттуда же дул свежий ветерок с другими запахами, на которые реагировали кони.
Пятёрка авангарда, взяв карабины на изготовку, по одному стали скрываться за поворотом.
Неожиданно трёхвершковый конь Листницкого несколько раз всхрапнул и попытался придать ход. Есаулу пришлось натянуть поводья. "Что он там унюхал?" - подумал Листницкий, и тотчас из-за поворота показался казак, махавший зазывно своей фуражкой.
- Почему Лагутин улыбается, как будто железку нашёл? - спросил Новицкий, вольноопределяющийся из последнего пополнения, оказавшийся рядом с есаулом, едва удерживая рвавшегося вперёд коня неплохих параметров. - Куда, Орлик, кобылу учуял?
Кобыл было шесть, ещё шесть жеребцов и десять мужчин и одна молодая женщина, которая близоруко щурилась и пыталась удержать на месте пару кобыл, запряжённых в пароконную повозку. Разведка весело расспрашивала девятку казаков старших возрастов, кто во что одетых.
А вот Листницкий не стал спрашивать, кто это так неожиданно им повстречался. В версте от этого разрыва и, по сути, перекрёстка, на юге, в низине находилось имение его отца.
- Ягодное? - спросил есаул, озадаченно глядя на знакомых с детства крыши, тополя и сразу узнаваемый дуб на въезде и за ним узкую каланчу с жестяной буквой "Я" на верху.
- А вы Листницкий Евгений Николаевич, - озвучил узнавание один из встреченных казаков. - Я у вашего папаши в году тыща девятьсот десятом в работниках был.
И на сколько реального времени выпал Листницкий-младший, не мог потом вспомнить, но охотно согласился на проведение разведки.
Поехали двое. Бывший наёмный работник, фамилию которого есаул не запомнил, с пикой и белой портянкой у острия, и вольноопределяющийся Новицкий.
- А вы точно из четырнадцатого полка? - спросил бывший наёмник, косясь на погоны Новицкого, когда двойка отъехала саженей на триста.
- Точно, точно. Кто нас там встретит, интересно?..
Встретил их у ворот старый конюх словами: "Здорово дневали, любезные казачки. Давай, Никитка, махай своим копьём, пущай остальные подъезжают. Можно сказать, ждём молодого барина. Сранья.".
Казаки переглянулись. Тот, кого Сашка назвал Никитой, замахал пикой.
- Спасибо на добром слове, дедушка. Смотри, Никита Батькович, и сюда этот куак-куак долетел. Прямо как мы разведкой.
Красноголовая псевдогалка деловито мостилась на приметную ветку тополя.
Сашка молча, но деловито осмотрел коней лазутчиков, с правой стороны его взъерошенной бороды торчала выбеленная солнцем соломина. И с дорогой домой у Листницкого-младшего не получалось. Выращенный здесь жеребец есаула вертелся, всхрапывал, не слушался поводьев и дважды пытался укусить Евгения за колени; видимо, запал на одну из кобыл повозки. Есаул только удивился военной форме сопровождающего молодой возницы, одетой в украинскую расшитую сорочку и светло-синюю юбку...
- Здорово ночевали, Евгений Миколаич. Ждали, не чаяли, и вот тут это самое такое вот... э, событие... Пущай козаки едут вдруг к пруду, помоются, напоят коников, мы туда и овса подвезём. Значитца, а часа через три полдничать позовём, - путанно распорядился, предложил Сашка и, взяв коня есаула за узду.
Листницкий раздал указания. Вахмистру и урядникам повторил слова конюха. Просто больше точные.
- Тут такое дело, - продолжил конюх. - Ваш родитель трохи приболел. Что? А да тута у нас оказался зараз военный... Что? Ага, военный врач. И всё будеть чики-пуки. Воот. И у отца вашего, ейного, куча гостей странных. Воот.
Тревожась-удивляясь путаным разъяснениям Сашки, Листницкий спрыгнул с коня и, пропустив вперёд девушку и юношу, которые назвались как Антонина Полубатченко и хорунжий Репетюк, голосом направляя проходом их до большой комнаты дома, ещё и этих гостей.
- Ба! Леди Антонина Полубатченко и сеньор Репетюк? Как вы здесь оказались? - услышал есаул, заходя последним в зал.
Из-за накрытого стола поднялись два молодых поручика и стали активно и даже очень приветствовать хорунжего... "И леди?"
Недолгое время на приветствия сразу для всех и определения только по своему жизненному опыту находившихся в комнате людей, а пришедших с ним есаул приписал как-то сразу к желанным гостям, а вот двое других... После многих cogitatio добавил-таки к чуждым элементам, хотя девушка/молодая девушка - Беата - была очень красива, и есаул, волнуясь открыл дверь спальни отца.
- Вы Листницкий Евгений Николаевич? Я военврач Кот. У вашего отца странная аллергия. Очень быстро наступил анафилактический шок после мощного выброса гистамина и лейкотриенов. Я сделал инъекцию адреналина и поставил капельницу. Это инфузионная терапия для восстановления объёма жидкости и также подогретый 0,9% раствор натрия хлорида. Сейчас он уже спит. Думаю, часа через три с генералом будет полный порядок.
Младший Листницкий мало что понял из объяснений врача, да ещё и Кота, да ещё и сильного, и физически мощного, с ростом шесть вершков сверх двух аршин.
- Да-да, я понял. Почти, - а сам смотрел на лицо отца, недоумевая от вида румянца и помолодевшего лет на десять.
Постояв несколько минут, есаул вышел, отмечая про себя запахи родного дома, вкусно пахнувшие домашние блюда, и увидал Аксинью. (Евгений не знал, что Лукерья, зайдя на кухню, назвала ту по имени, а та вначале сказала: "Возможно, Аксинья". И только потом согласилась помочь по хозяйству.) У него ещё во время ожидания результатов разведки промелькнула мысль о ней, но то, что он увидел, сильно поразило. Одетая в платье горничной Аксинья казалась абсолютно чужой. Даже Полубатченко показалась более своей, чем "уже троица чуждых".
Проследив за действиями Аксиньи, ловко расставляющей столовые приборы с вензелем АIII, есаул прошёл в свою спальню. Его действие, конечно, не соответствовало этикету, но по крайней мере он должен был выглядеть достойно. В шкафу не нашлось двух комплектов парадной формы, сшитых ещё в прошлом году, поэтому ему пришлось надеть вицмундир Лейб-Гвардейского Атаманского полка. Настроение подпортилось, зато аппетит разыгрался, особенно после рюмки настойки майора, но налитой Парчевским. Крамо и Крамо вяло ковырялись в тарелках; четвёрка со Жмеринки успевала и есть, и рассказывать. В течение пятнадцати минут Листницкий знал, что офицеры учились в одной гимназии, где директором был Николай Николаевич Вишневский, Воропаев и Репетюк играли в футбольной команде, Парчевского выгнали из гимназии ещё в 1914-м, а в 1915-м футболисты познакомились с Антониной, и Репетюк с Воропаевым за ней полмесяца поволочились, а сейчас она агентесса "юнацкой спилки" в донских степях.
Затем за стол рядом с Беатой уселся военврач Кот. Отложив хозяйский нож, достал свой, не металлически блестевший, точнее, он совсем не блестел, но легко разрезал. И врача есаул определил в чужие.
Насытившись, есаул молча, ну не хотел он лезть с расспросами к этим fremd, ушёл в кабинет. Там выкурил асмоловскую сигарету и пододвинул к себе подшивки газет "Русское слово" и "Новое время". Последняя газета "Новое время", а Листницкий-старший был большим аккуратистом в архивировании газет/журналов, была за 13 июля 1914 года.
- Что за головоломка? - вслух озвучил вопрос о таком запаздывании сохранения данных и, как первоклашка, стал загибать пальцы увиденных несоответствий. Набралось много. Подумав, есаул вызвал в кабинет молодых офицеров. Угостил из пачки сигаретами, и те сразу оценили качество от донских капиталистов, и задал им прямой вопрос о числе месяца, года и дня недели. Получил три разных даты. 12 июля 1918 - от Парчевского. 14 июля 1918 - Воропаева. 16 июля 1918 - от Репетюка.
- Господин сотник, как так получилось? - озадачился вмиг посерьёзневший Воропаев. - Может, позвать этого майора? Пусть выскажется.
Позвали майора, но пришла и Беата. На запрос Репетюка: "Зачем вы пришли?" Беата ответила коротко и ясно, что она по званию подполковник, но является наложницей майора.
- А я думал, у вас матриархат. Не верь женщинам, как говорили древние римляне, - подколол Репетюк. - "Слова женщины легче падающих листьев, которые вода и ветер несут куда им угодно".
- У нас свободные отношения, но действует военный регламент от 2002 года, ноль шестьдесят девять дробь шестнадцать, регулирующие отношения военнослужащих разных полов, - довольно резко отрубила Беата.
Дальше разговор пошёл так, что Листницкий сам себя проклял за прежние догадки. Многих звучащих слов от майора и Беаты просто не понимали.
- Беата, вы сказали, что вам девять лет. Это как? - вспомнил Парчевский.
- Просто я клон. Осознала себя уже находясь в теле 18-летней девушки. Я - три эм пять, что это значит, не скажу. Скажу только, что имя Беата выбрала, когда получила звание капитана ВС Оссонской Меркатории.
- А скажите что-нибудь на оссонском?
- На кау-оссонс? Да пожалуйста, - отозвалась подполковник на русском и выдала длинную фразу...
- Да у нас так цыгане говорят. И молдаване, - отозвался Воропаев. - Экзэкт аша!
- Не верите? Но для военных есть более весомые аргументы, что мы не отсюда.
- Я верю, - заявил Парчевский.
- Так, господа, а давайте отставим споры и организуем баньку. Мы уже полтора часа беседуем. Мило.
- О да! Кстати, Кот с вашей Антониной, в отличие от нас, очень даже мило разговаривают. Она не медик случайно? А даже так!
Парчевский, Воропаев и Репетюк и истопили баньку. А потом была раша попойка. Отдохнувший старший Листницкий, конечно, обрадовался появлению сына, но про себя сожалел, что изводятся его запасы алкоголя; но и ему Кот выписал нужную дозу.
У казаков "брошенного" взвода Листницкого заправлял похожими делами Фёдор Дмитриевич Лиховидов, а не взводный вахмистр.