|
|
||
Израиль, с 1980-го года
В этой части хронологический порядок будет соблюдаться ещё в гораздо меньшей степени, чем в предыдущих.
Армия
В израильской армии я служил 17 лет, с 1980-го до 1996-го. В боевых частях официально списывают в возрасте 45 лет, но хорошим служакам дают ещё пару годков, так что и я дослужился до 47 семи. В основном это был месяц службы в год. А на фоне этого нормальная жизнь. Кое-какие эпизоды этой нормальной жизни я тоже описываю ниже.
Об израильской армии много чего написано по-русски, так что я, как обычно, ограничусь только незаурядными, как мне кажется, эпизодами и ситуациями, на мой вкус представляющими общий интерес. Для удобства изложения я буду иногда пользоваться ивритскими терминами, там, где не могу перевести их иначе, как длинными и неуклюжими русскими фразами.
Тиронут это курс молодого бойца, с которого начинается военная служба. У меня он продолжался четыре месяца. Это был компромисс у обычных израильтян тиронут в боевых частях продолжается полгода. Мы считались в боевых частях, но все были новоприбывшие - русские, румыны, аргентинцы, и все примерно одного возраста 28-29 лет. С 1981-го таких стариков новоприбывших вообще перестали брать в армию.
Главное, что я помню с тиронута спать там не дают. Нам убедительно продемонстрировали, что можно неделями спать не больше двух часов в сутки, и при этом бегать, высунув язык, стрелять, и вообще, чувствовать себя довольно бодро. Жаль, этот важный факт с годами забывается.
Некоторые упражнения походили на чистое издевательство. Например, американское построение состояло в том, чтобы по команде за десять секунд выбросить из палатки и из своего мешка все свои вещи и одежду в пыль или в грязь (по погоде на плацу). По второму приказу за пятнадцать секунд всё выброшенное нужно было аккуратно собрать назад. Те, кто в срок не уложился, в наказание должны были в заданное время обежать двадцать раз пушку, врытую в центре плаца. Тем, кто снова не уложился, наказание удваивалось. Я слышал, что позже американское построение в израильской армии отменили.
Марш-бросок с носилками тоже был упражнением на отруб. Гоняли нас, с полной выкладкой, на разные длинные дистанции. Некоторые, в дополнение, несли (обычно, по очереди) воду в пластиковых баках, и сложенные носилки. Если кто-то не мог дальше идти, раскрывали носилки, и несли его, тоже, обычно, сменяясь. При этом поощрялось битьё снизу ногами горемык, лежащих на носилках. И таки били! Я сам, для себя каким-то чудом, ни разу не оказался на носилках. И когда тащил носилки, ни разу не стукнул ногой бедолагу наверху. Но и не хочу никак осуждать сослуживцев, которые иногда вмазывали ногой ленивцу, валяющемуся на носилках, и взирающему сверху на нас на всех. Нас гнали на пределе, и тащить вчетвером кого-то, с полной выкладкой, на носилках было тяжело.
И всегда в таких марш-бросках впереди бодро вышагивала какая-нибудь девочка-сержант, с одним автоматом за плечами, иногда успевая по дороге собрать букетик цветов.
В тиронуте стреляли мы много, но почти всегда после тяжёлого марш-броска. Винтовки были американские, М-16. За годы службы я оценил эту винтовку, как надёжную, точную и удобную. И собрать разобрать её можно так же быстро, как автомат Калашникова. А вот с израильскими автоматами не очень знаком - всерьёз стрелял только из Узи. Много мы стреляли в тиронуте и из бельгийского пулемёта МАГ, и на себе его часто таскали. У нас почти не было того, к чему я когда-то привык в стрелковой секции, то есть спокойной прицельной стрельбы по мишеням. Но всё равно, стрелял я неплохо, и позже, на периодических учениях, где нужно было на бегу расстреливать воздушные шарики, мы с сослуживцами иногда делили обязанности: они бежали, а я ложился где-нибудь в удобном месте, и потихоньку, один за другим, расстреливал шарики.
Учения эти проходили на большой тренировочной базе Цеилим в Негеве. Там стреляют живыми пулями и снарядами, и предпринимаются большие усилия, чтобы не накрыть своих. К несчастью, не всегда это удаётся. Меня там гоняли много раз, и не всегда это было так легко и весело, как я описал выше. Я не хотел сначала вспоминать один не очень лестный для меня эпизод, но вот сегодня, 12.8.22, получил звонок из молодости. Какой-то украинский комментатор на сети, хорошо послуживший в русской армии, вспомнил, как его учили атаковать в цепи: главная команда была держи линию. Когда бежишь в цепи и стреляешь, надо всё время это кричать. Смысл очень простой, но жизненно важный если кто-то отстанет на 20 метров, и продолжит стрелять, он почти наверняка попадёт в спину своим. В Новосибирске, на военной кафедре, нас этому не учили, но в израильской армии учили, да ещё как! За время моей службы мне не пришлось в настоящем бою атаковать в цепи всё были перестрелки, да перестрелки. Но вот на учениях на тренировочной базе Цеилим в Негеве пришлось мне это проделывать несколько раз. В основном удавалось, иногда даже так, как описано выше ложился в стороне, и расстреливал шарики. Но один раз я таки бежал в цепи, и стрелял живыми пулями, но о чём-то задумался, и отстал, продолжая стрелять. Меня свалил на землю довольно мощный удар в спину, вместе с командой прекратить огонь, ложись. К счастью, в 20 метрах позади нашей цепочки, бежал офицер наблюдатель, именно на этот случай.
Ещё был случай, на одном из учений, когда желающим предложили поехать пострелять из разных видов стрелкового оружия, вплоть до дивизионного. Я вызвался, и пострелял из всего, что там было, начиная с крупнокалиберных пулемётов и кончая зенитной пушкой. Но самое большое впечатление на меня произвела стрельба из пехотной 35-миллиметровой скорострельной пушки. Там стрелок сидит на металлическом сидении, расположенном позади и немного сверху над затвором и устройством подачи патронной ленты. А ствол, между ног стрелка, торчит вперёд ещё метра на два с половиной. Стреляет эта пушка очень резво, примерно 150 раз в минуту. Меня она прямо вдохновила! Вот это оружие настоящего мужчины-война!
Возвращаюсь ко времени тиронута. Учили нас и кидать гранаты. Несколько раз кидали болванки, выжидали положенное число секунд, и потом приседали в окопе, незадолго до предполагаемого взрыва. Потом перешли на настоящие гранаты. Рядом с курсантом для страховки стоял офицер-инструктор. Чаще всего его работа состояла в том, чтобы не давать курсанту нырнуть в окоп раньше времени полагалось проследить, куда полетела граната. Но в моём случае, когда положенные секунды после броска были уже отсчитаны, а я всё не приседал, инструктор просто рукой затолкал меня в окоп и присел сам за секунду до взрыва. Это у меня случилось не от храбрости, а от глупости задумался, замечтался, и забыл, что надо присесть. Если бы не инструктор, запросто мог бы получить осколок в лоб.
Если образовывался перерыв между военными делами, в покое нас не оставляли. Как говорится, чтобы служба мёдом не казалась. Командир нашего взвода, старший сержант, выстраивал нас, и начинал расхаживать вдоль строя. Это был марокканец, совсем молодой парень, лет 19-20, очень длинный и худой. Он ходил минут десять, потом останавливался и спрашивал нас: - Ну, что будет? Потом ходил ещё минут десять, потом снова останавливался и отвечал сам себе: всё будет в порядке!
Довольно много времени мы занимались обычной (в мирное время) армейской работой сторожили, патрулировали. Часто нас выставляли в оцепление в арабских деревнях, когда там работали спецчасти и служба безопасности. Один раз подняли всех по тревоге нужно было ловить штинкера (то есть, местного осведомителя), который убил на встрече своего израильского ведущего. Выставили заставы и дежурили там до вечера. Потом нам сказали, что штинкера застрелили на одной из этих застав при попытке к бегству.
В конце тиронута я уже действительно чувствовал себя по-другому. Не то, чтобы уж прямо бывалым солдатом, но и не совсем салагой. За неделю до окончания мы принимали присягу. Все были измотаны после очередного марш-броска с носилками. Когда расходились, поперёк тропинки в траве лежал израильский флаг. Ни у кого не было сил его поднять так по нему и прошлись.
Ещё за оставшуюся неделю до конца тиронута я успел попасть в военную тюрьму за попытку поднять бунт. Вышло это так: нас в очередной раз многократно гоняли бегом вокруг пушки за двадцать секунд. Мне часто в таких ситуациях приходил в голову вопрос а что будет, если не побежим? И на этот раз я решил попытаться проверить. Вокруг были одни русские, и во время короткой остановки я тихо предложил им по-русски по приказу не бежать, а стоять на месте. Вроде, начальства вокруг не было. Но мне не повезло какой-то сержант торчал сзади метрах в десяти. Мало того, что у него оказался острый слух, он ещё был русский, чего я раньше не подозревал. Сержант меня услышал, всё понял, подозвал лейтенанта командира батальона и доложил ему о происшедшем. Мне предложили сдать оружие и своим ходом идти на гарнизонную гауптвахту. Там я пробыл недолго подошёл наш комбат. У меня с ним были хорошие отношения я был хаяль мицтаен - то есть солдат-отличник. Я даже претендовал на знак отличия, как лучший во взводе. Был только ещё один претендент на эту награду один неглупый румын, с которым отношения у нас как-то не сложились.
И вот такой конфуз я в тюрьме за попытку поднять бунт. Ну, что будет? спросил меня комбат. Я и сам очень надеялся спустить дело на тормозах. Извинился перед комбатом погорячился, дескать. И предложил такой выход: я выйду перед всем взводом, и признаю свою ошибку. Комбат согласился, всё это было проделано, и история с моим бунтом закончилась без последствий.
Последние два дня тиронута тоже не прошли для меня без происшествий. Комбат куда-то уехал, и нашим начальником на время его отсутствия был назначен румын-отличник (который уже победил меня в нашем единоборстве он, а не я, получил знак отличия, как лучший во взводе). Конечно, должность румына была не вполне официальная, но он всё-таки приказал мне два дня чистить сортиры. Обычно мы чистили сортиры по очереди, и сейчас очередь была не моя. Но тут уж я действовал как положено: поговорил со старшим сержантом комвзвода, и попросил его по-тихому это дело уладить, чтобы не поднимать лишний шум в последние два дня тиронута. Так что сортиры я не чистил на законных основаниях.
Не могу не упомянуть одной языковой особенности слова мицтаен - то есть отличник, упомянутого выше. Если заменить в этом слове буквы цт на похоже звучащие зд, значение станет трахающийся, с разными вариантами понимания и с разными возможностями точного русского перевода. Это даёт повод для многообразных шуток, например, насчёт солдата-отличника. Несколько лет назад пошутили на всю страну: все перекрёстки тогда украсили огромные рекламные плакаты какой-то сети подготовительных курсов: Лех Тицтаен!. То есть Иди Отличись!. Так на иврите, вообще-то, обычно не говорят. Зато существует популярный израильский речевой оборот, с заменой букв цт на зд. Здесь он напрашивается сам собой: Лех Тиздаен! - Иди За..бись!.
Вот и закончился тиронут. Но мы ещё на три месяца оставались на регулярной службе (на иврите садир). У обычных израильтян садир вместе с тиронутом в боевых частях продолжаются два года. Все эти тонкости нашего особого статуса, несомненно, были слишком сложны для начальства, и, как я уже писал, через год их вообще отменили, вместе с призывом в армию стариков - новоприезжих. А пока что не знали, что с нами делать в эти три месяца садира. Сначала решили послать всех на охрану ядерного реактора в Димоне. Насколько я помню, мы даже переехали в какой-то военный лагерь в Димоне, и валялись там в палатках несколько дней, в непривычном после тиронута бездействии. Но на охрану реактора мы так и не попали кто-то вовремя сообразил, что оформление требуемого допуска такому количеству новоприезжих русских, румын и аргентинцев зараз будет слишком хлопотным делом. В конце концов решили разделить нас не две части одна должна была охранять северные кибуцы, а вторая сидеть на наблюдательных постах вдоль северной части средиземноморского побережья. Это были совсем не худшие варианты армейских отработок, куда обычно посылали резервистов. Да, что уж там, это были, вне всякого сомнения, очень специальные варианты. Охрана кибуца вообще считалась домом отдыха, и справедливо работа непыльная, и скучать там тоже, скорее всего, не придётся. Наблюдательные посты поскучнее, но тоже не в Газе патрулировать. Народ рвался в кибуцы, а я, по принципу на службу не напрашивайся, от службы не отказывайся, оставил своё распределение начальству. Не пошлют меня в кибуцы так там другие поебутся. И я попал на наблюдательный пост на берегу моря, но на какой! Мой был самый северный из всех постов в Ахзиве.
Цепочку наблюдательных постов от пляжа Ахзив и на юг до Нагарии построили несколько лет назад, когда арабам-террористам удалось незамеченными добраться на лодке из Ливана и высадиться на израильском побережье. Тогда это кончилось очень нехорошо. Отреагировали, и учредили наши наблюдательные посты. На каждом посту была позиция наблюдателя, открытая к морю, с подзорной трубой, рацией и мощным прожектором, жилая комната на троих, сундук-холодильник со льдом в пластиковых мешках, и небольшая кухонька. Наша служба заключалась в круглосуточном наблюдении за морем. Было нас три человека, и дежурили мы, натурально, круглосуточно, в три смены. Вся эта часть прибрежных вод, рядом с ливанской границей, была закрыта для ливанских (и израильских) гражданских кораблей и лодок. Поэтому появление там любой лодки было ЧП, обнаружив такое мы связывались с моряками, и те немедленно посылали дежурный патрульный корабль для проверки. Увы, террористических атак, как и сегодня, было достаточно, с разных сторон, и сценарии, которые мы должны были предотвратить, не были вымыслом. Особенно в ВМС опасались (и опасаются) броска террористов, на скоростных катерах, из Ливана (или из Газы) до пляжей Тель-Авива, и высадки там. Но через пару лет после того, как я в Ахзиве отслужил, цепочку наблюдательных постов на северных пляжах всё-таки упразднили: электронные средства обнаружения уже работали лучше.
Но моя история про пляж Ахзив только начинается. Я там иногда гостил у соседей на наблюдательных постах к югу от нас. Расстояние между соседними постами было километра полтора. Там, у соседей, и вправду можно было завыть с тоски (я бы не завыл у меня были с собой чудные математические книжки). Отлучаться с поста не разрешалось ни на минуту, и вокруг был абсолютно пустой морской берег. Но не у нас!
В трёхстах метрах к северу от нашего поста начиналась территория израильского филиала Club Mediterraneе, то есть Клуба Средиземного моря - популярной всемирной сети курортов, или, скромнее, городков отдыха. Мы с Жанной позже в одном из их филиалов в Италии неделю гуляли. Спали там в соломенных бунгало, что мне не особенно нравилось в палатках я и в армии вдоволь ночевал. Но зато кормили на убой. На обед и на ужин ставили длинные ряды жаровен почти как на ташкентском базаре где поджаривались всевозможные сорта и варианты мяса и рыбы. И другой снеди хватало. Были и всевозможные спортивные развлечения, а по вечерам танцы разных видов. И главное (для меня, по крайней мере), в ту эпоху в Клубе Средиземного моря было принято дамам купаться без лифчика. В таком же виде дамы расхаживали и по значительной части территории клуба. Это заметно поднимало настроение. Помню картинку на пляже, которая мне очень нравилась: там было нежарко, и как только солнце пряталось за облачко, все дамы одновременно одевали лифчики, а как только солнце выходило, дружно их снимали.
И вот, весь этот праздник жизни сейчас был в трёхстах метрах к северу от нашего поста, за жиденьким заборчиком. А кроме того, у нас имелась мощная подзорная труба и прожектор. Теперь догадайтесь, сколько раз в день у нас гостили армейские развозчики провианта. Вообще-то, им следовало завозить нам продукты два раза в неделю. Но нас поощряли заказывать редкие армейские деликатесы, которые обычно достаются только друзьям интендантов, и привозили их и по своей инициативе, только чтобы лишний раз взглянуть в нашу подзорную трубу на девушек Средиземного моря. К сожалению, как легко можно было предположить, и армейское начальство, вплоть до высоких рангов, не оставляло вниманием нас и нашу подзорную трубу. Зато и были они снисходительны к кое-каким нарушениям с нашей стороны. Конечно, лишнего отпуска мы не просили это святое! Но когда наши семьи приезжали к нам гостить на пару дней, и ставили палатки прямо в двадцати метрах от поста, на это закрывали глаза.
Командир поста Нисим был марокканец, и родился он в Израиле. Но он как-то дожил до тридцати лет, пропустив армию, и поэтому попал в наш набор. Это был неглупый и незлой парень, он не злоупотреблял своей должностью, и мы с ним прекрасно уживались все эти три месяца. Правда, раз к Нисиму приехал в гости какой-то его двоюродный родственник. Так тот сразу стал задираться русских он не любил. На второй день я понял, что выхода нет, придётся драться. Но двоюродный родственник, как почувствовал мою решимость, удивился и сразу успокоился. Обошлось без драки. В Израиле вообще, и в армии, в частности, драки не очень популярны. Третий наш сослуживец, Давид, был религиозный американец, застенчивый и совестливый. Он, как и я, приехал в 1978-м году. Он, когда дежурил, старался не смотреть на соседних девушек в подзорную трубу, но у него это не всегда получалось.
В общем, повезло мне и с курортом, на который я попал по долгу службы, и с сослуживцами. Никогда у нас не возникало проблем с графиком дежурств, наоборот, старались по мере сил помогать друг другу. За все три месяца конфликтов не было. Я заметил за годы службы в армии, что израильтяне, если дело не касается политики, как-то умеют идти на компромиссы и ладить друг с другом. А о политике умеют не говорить, если консенсус невозможен. Иначе ни один их кибуц больше месяца бы не продержался.
Когда-то, ещё в 110-й ташкентской школе, я был на хлопке простым сборщиком (в отличие от моей командирской должности в ТашПИ, описанной выше). Тогда несколько человек, включая меня, решили объединиться в колхоз то есть делить собранный хлопок на всех поровну (зачем, я уже не помню). С этого момента мы перестали работать каждый то и дело разгибался от своих кустов, чтобы посмотреть, работают ли другие. Через день бригадир упразднил наше объединение. Я и по сей день не понимаю, как не разваливаются израильские кибуцы, но после армии в чуть меньшей степени, чем до неё.
Дежурили мы на нашем посту добросовестно, и за три месяца обнаружили с десяток ливанских рыбачьих лодок, занесённых ветром и волнами к нам. После проверки дежурный патрульный корабль с миром отпускал их назад. Один раз случилась история поинтересней. День был дождливый и ветреный, и, в трубу и без трубы трудно было что-нибудь разглядеть. Когда Давид передавал мне дежурство, он сказал, что в таком-то направлении он, кажется, метрах в восьмистах, видел лодку, но не уверен. Я стал смотреть в трубу в указанном Давидом направлении, и тоже что-то углядел. Сами понимаете, обычно мы старались зря не морочить голову патрульным кораблям, так что мы стали все, по очереди, вглядываться в пучины моря. Но вскоре сомнений не осталось это была лодка, и она приближалась к берегу. Ситуация резко накалилась - ливанские рыбачьи лодки к берегу никогда не приближались. Тут уж мы все забегали Нисим докладывал по рации и по телефону береговому начальству и патрульным кораблям об обстановке, а мы с Давидом устанавливали пулемёты на позиции. Но лодка больше не приближалась её медленно несло ветром на юг, вдоль берега, и метрах в шестистах от него. Минут через двадцать к лодке подошёл патрульный катер, но стрельбы не было. Через некоторое время катер взял лодку на буксир и куда-то потащил. Нам подробностей по началу не докладывали. Но через два дня кратко сообщили, что случилось, а ещё через день история попала во все израильские СМИ, и даже мировая пресса об этом что-то писала. В лодке нашли ливанских Ромео и Джульетту детей двух враждующих бейрутских кланов. Они специально дождались дождливого и ветреного дня, чтобы попытаться без помех сбежать на лодке из Бейрута, и потом попросить любовного убежища в Израиле. Их таки оставили на время в Израиле, а потом переправили в неуказанное место, где у родственников было мало шансов их найти.
Мы старались ночью, по возможности, не направлять наш мощный прожектор на соседний клуб угрозы безопасности тамошние гости точно не представляли, а что они там ночью вытворяют не наше дело. Но к самому концу наших трёх месяцев мы как-то расслабились, и когда в клубе вечером был очередной праздник, подсветили им немного жизнь и нашим прожектором. И надо же с первого же захода высветили мы среди гостей какого-то крупного военного начальника. Я не смог даже в трубу разглядеть его погоны, и, разумеется, не знал, положено ли ему было там находиться, или нет. Поймите меня правильно: всё-таки, я чувствовал некоторую ответственность за всё, что происходило вблизи нашего поста. Но на всякий случай прожектор мы сразу выключили. На следующее утро на наш пост прибыл экскаватор. Ничего нам не объясняя, он стал копать метрах в десяти от нашей стенки. Минут через пять его работы у нас отключилось электричество и телефонная связь. А экскаватор яму кое-как закидал и уехал. Так мы и прожили оставшуюся пару дней без этих благ цивилизации, а заодно и без оперативной связи. Никаких нареканий или объяснений мы не получили. Но я хорошо помню, что генерал в ночном клубе был худенький значит, это никак не мог быть Арик Шарон, прозванный в народе бульдозером.
Мало кому за всё время службы такое выпадало три месяца в доме отдыха на берегу моря, с ежедневными концертами и прочими развлечениями. И я, конечно, в армии больше такого никогда не пробовал. Превратности военной судьбы!
На этом моя действительная служба кончилась, и началась служба резервиста. Я буду пользоваться ивритским словом милуим, говоря о ежегодных военных сборах резервистов. Иногда это могут быть учения, но обычно отработки. Моя боевая часть больше всего занималась патрулированием и охраной израильских военных и административных объектов в Газе и Хевроне. Обычно раз в три года мы занимались патрулированием и охраной границы, иорданской или египетской. Это справедливо считалось домом отдыха, но, сами понимаете, с тем, что я попробовал вначале и сравнить нельзя.
Нашу часть мобилизовали в самом начале ливанской войны 1982-го года, но прямо на линию фронта не послали. А потом нас вывели из Ливана и отпустили по домам. После этого я уехал, по научным делам, на два года в Германию (я об этом ниже пишу отдельно). После возвращения в 1984-м году я продолжил свои обычные израильские дела, в частности, и свою службу резервиста.
Армейский быт резервистов мало похож на тиронут совсем никакой муштры, нужно делать свою работу, и всё. Командиров иногда трудно отличить от рядовых, и приказы звучат не как приказы, а как деловые указания. Но, в основном, всё работает довольно чётко, по крайней мере, мне так казалось. В милуиме сразу начинаешь понимать, что время в армии устроено по-особому. С годами я заметил, что нечто похожее происходит и в больнице. Обычно, и там и там времени просто на существует. Скажем, взвод посылают в тир на тренировку там длинная очередь, и сидишь, ждёшь часами, ни о чём не беспокоясь: солдат спит служба идёт! Как и в больнице, ожидая какой-нибудь проверки или анализа. Но если ЧП и там и там всё мгновенно меняется. Все бегут, что-то быстро делают, и, обычно, работают довольно слаженно.
В Газу на милуим я попадал много раз, с 1984-го года по 1996-й, когда по возрасту я закончил свою служба резервиста. За эти годы многое в Газе изменилось. Сейчас в это трудно поверить, но в 1984-м мы ещё пешком патрулировали попарно район площади Палестины, в самом центре Газы, и распивали там в ларьке кока-колу. А в 1996-м году в сам город мы уже и не совались. Там стреляли по нам густо, как и на круговой объездной, как и в других местах, по всей Газе. В результате, и в отсутствие четкого понимания, чего, собственно, мы там хотим, было, вероятно, принято решение на высшем уровне (а премьером был тогда Нетаниягу): ограничить наше патрулирование на машинах объездной дорогой. Это всё равно оставалось сложной и довольно опасной операцией там, таки, часто стреляли. В патрульной машине один солдат сидел рядом с водителем, и ещё один в кузове сзади. Обгонять патрульную машину запрещалось, и сзади сразу образовывался длинный хвост арабских машин. Несколько раз за последнюю пару лет до этого моего милуима случалось, что одна из машин, пристроившаяся в хвост поближе к патрульной машине, неожиданно выскакивала и на большой скорости обгоняла патрульную. При этом её пассажиры пытались расстрелять солдат из автоматов, а потом отрывались вперёд, на ближайшем перекрёстке сворачивали с объездной дороги и исчезали в городе. У нас погибло несколько человек, и никого из нападавших не поймали. Я много раз сидел сзади в патрульной машине, держал автомат в руках, и хорошо понимал, что вряд ли я успею остановить обгоняющую машину, если будет подобная атака. Слишком быстро она исчезнет у меня из виду. Оставалось надеяться на везение. В этот милуим в Газе в одну нашу патрульную машину стреляли, но не с дороги, а из соседней деревушки. Ранили в плечо солдата рядом с водителем. Нас подняли по тревоге, и я стоял в оцеплении, которое было настолько широким и плотным, насколько мы могли организовать. За раненым прилетел вертолёт, и наша забота была, чтобы по нему (по вертолёту) не пустили противотанковую гранату.
Вернёмся на десять лет назад. В 1985-м году я сидел в Газе в милуиме, как обычно, почти месяц. Это было не так тошно, как в 1996-м, но тоже достаточно противно. Мы патрулировали на машинах внутри города и охраняли израильские военные-административные объекты. Хорошо помню ночное патрулирование: город пуст, но время от времени слышны выстрелы. Мы не пытались искать, кто стрелял это были местные разборки, в результате которых убивали, я думаю, несколько человек в день. Иногда убитые были штинкеры (в прямом переводе с немецкого, или с идиша, вонючки, то есть, осведомители). Но обычно сводились свои счёты, далёкие от высокой политики. Раз нам по связи поручили проверить, что за стрельба в госпитале. Напротив госпиталя там кладбище. Когда мы подъехали, два трупа уже аккуратно лежали у ворот кладбища. В наши обязанности не входило ими заниматься, так что мы доложили начальству обстановку и поехали дальше. (Это был тот самый госпиталь, по стоянке которого в нынешнюю войну 2024 арабы врезали ракетами, и попытались, как обычно, навесить это на нас).
Часто приходилось охранять суд и здания администрации. Это места присутственные, и там всегда толпилось много народу. На входе посетителей проверяли и обыскивали, довольно тщательно. Этим обычно занимались солдаты-срочники. Особенно доставалось девочкам-солдаткам. Они обыскивали арабок-посетительниц в закрытой будке, и каждые несколько минут уходили в туалет блевать. Мужиков иногда приходилось обыскивать и нам. Нас заранее предупредили, что у некоторых штинкеров тайных наших осведомителей может быть оружие с разрешения. Так что, дескать, если нащупаете пистолет между ногами, не поднимайте сразу шума, а то засветите важного агента. Как-то один посетитель ещё до обыска гордо вытащил пистолет, и тряся им, заявил на всю улицу, что у него оружие с разрешения.
В этот милуим в Газе, в 1985-м году, я начал отращивать усы арабы-то все усачи, а мне и крыть было нечем.
Как-то, когда я охранял суд, один молодой араб присел на камень рядом и стал на вполне приличном иврите рассказывать мне свою, и правда печальную (если не врал) историю. Он был из очень бедной семьи. Попробовал что-то украсть, мелочь, но его поймали. Суд приговорил его к штрафу в 2000 шекелей. Для его семьи это было непосильно. Предложили ему стучать, в обмен на отмену штрафа. Он согласился, хотя и знал прекрасно, что почти никто из штинкеров не выживает больше трёх-четырёх лет. Сейчас его срок подходит. Он рассказывал всё это очень спокойно и грустно. Несчастная земля. Насколько я понимаю, сейчас, когда мы ушли из Газы, ни им, ни нам не стало веселее.
Но бывали в Газе эпизоды и посимпатичней. В тот же милуим, в 1985-м году, охранял я как-то вечером маленький пляж, скорее даже бухточку, на самом юге Газы. Кажется, там был пустой израильский причал, и всё это было плотно прикрыто с берега кустами. Подъезжает на машине молодой симпатичный араб, и просит пустить его на пляж. Но, говорит, если ты пустишь ещё кого-нибудь, её убьют и показывает на девушку на заднем сидении, всю завёрнутую, так, что лица увидеть невозможно. Я пропустил их, и гарантировал час безопасности.
Немного участвовал я и в работе мистааравим - знаменитого подразделения, солдаты которого оперируют под видом арабов: переодеваются, прибывают в нужное место, оперативно внедряются в толпу, и действуют по заданию и по обстоятельствам. Они у нас на базе переодевались, садились на очень побитые машины и уезжали в город. А я, как обычно, что-то сторожил невдалеке.
Как-то я, вместе с ещё двумя совсем молодыми ребятами, которыми я ещё и, как ветеран, командовал, патрулировал пешком в самом центре города. Вдруг вокруг нас начала собираться толпа они что-то говорили мне по-арабски, но я, к сожалению, ничего не понимал. Мой запас арабских слов и выражений, увы, сводился к абсолютному минимуму, необходимому по службе. А здесь речь явно шла о высоких материях. Двое моих сослуживцев арабского тоже не знали. Я попросил окруживших нас людей расступиться, и жестами показал, чего хочу, но они, наоборот, окружали нас всё плотнее, а снаружи подваливали ещё люди. Становилось неприятно по началу мне казалось, что агрессивных намерений у них нет, но всё подваливавшие герои могли об этом и не знать. Я передёрнул затвор автомата толпа слегка расступилась. Я выстрелил в воздух три раза, и толпа перед нами образовала небольшой проход мы пошли туда, стараясь наружно не выдавать беспокойства. Нас не пытались преследовать. Я и по сей день не знаю, с чего вся эта история началась, но кончиться она точно могла плохо.
В другой раз, кажется, в 1990-м году, я участвовал в штурме автозавода в Газе. Было известно, что это мощный и оборудованный по последнему слову техники завод, занимающийся ускоренной разборкой украденных в Израиле машин на мелкие детали. Потом там же из этих деталей собирались новые машины. Я знал, что такие заводы есть у меня два раза крали одну и ту же машину, и по ходу разбирательства с полицией и страховкой, мне объяснили, куда моя машина, скорее всего, попала. У меня была старая машина, очень популярной тогда в Израиле японской марки Субару. Эта марка была тогда самой популярной и у израильских воров, давно уже близко сотрудничавших с нашими арабскими соседями. Политикам бы так! Первый раз я вечером забыл в багажнике продуктовые покупки: бутылку хорошего коньяка и всякую снедь, которую без труда можно было бы представить как правильную закуску к коньяку. Утром машина исчезла, но на следующий день полиция её нашла брошенной в какой-то роще. Когда полиция мне сообщила о находке машины, они с удивлением сказали, что всё, вроде, в порядке. Я их поблагодарил, и попросил знакомого подбросить меня к машине. Всё было на месте, кроме коньяка с закуской. Вот и я столкнулся с грабителем израильским Робин Гудом! Я позже позвонил, всё-таки, в полицию, и попытался им помочь в поисках воров. Дескать, вор был либо еврей, либо араб-христианин. Мусульмане-то коньяк не пьют! Но им было не до этого. Второй раз мою машину украли примерно через год может, им понравился мой коньяк. Но я как раз тогда забыл положить коньяк в багажник, и машину больше не нашли.
Возвращаюсь на автозавод в Газе. В самом штурме я, как обычно, не участвовал был в оцеплении. Но в конце немного прошёлся по цехам. Меня потрясла культура производства нам бы такую! Они заслужили мой коньяк!
Прошло тридцать лет. Сегодня (Июль 2022), я прочёл статью на интернете, где объяснялись основные принципы кражи машин в Израиле на сегодняшний день. Ничего, по существу, не изменилось крадут примерно 120,000 машин в год, но теперь это, в основном, не Субару, а три других японских марки. В Газу сегодня переправлять эти машины сложно, так переправляют на Западный Берег. А уж заводы там сегодня наверняка покруче, чем тот, что я штурмовал в Газе в 1990-м году.
Моя машина уже много лет паркуется за забором Вайцмановского Института, территория которого худо-бедно, но охраняется, и красть её с тех пор не пытались. Хоть и до сих пор забываю я иногда в багажнике продуктовые покупки, вроде бутылки хорошего коньяка, и всякую снедь, которую без труда можно было бы представить как правильную закуску к коньяку. Но не помогает не крадут!
Как хорошо было уезжать из Газы! Когда наш автобус выезжал из ворот заградительного забора, я думаю, у каждого из моих сослуживцев вырывался такой же вздох облегчения, как у меня. Для меня нет никаких сомнений: каждый израильтянин, служивший в Газе, был счастлив, когда в 2005-м году мы оттуда ушли. Но, кажется, на свете не часто бывают простые решения у сложных проблем. По крайней мере, на Ближнем Востоке. Мы ушли из Газы, но Газа по-прежнему с нами они бьют по нам ракетами. Я, как и половина, по меньшей мере, израильтян, прекрасно понимал, что это неизбежно. Разумеется, Ариэль Шарон, когда он выводил наши войска из Газы, знал в деталях, когда и как по нам начнут бить ракетами. Может быть, его главная цель и была, чтобы и вторая половина израильтян поняла, что это неизбежно. Слава Богу, кажется эта цель, хоть и в малой части, достигнута.
Кроме Газы, есть, к счастью, ещё и другие туристические аттракции в земле Израиля. Несколько раз я отбывал милуим в Хевроне. Тоже не конфетка. Но Хеврон это не Газа. Там ещё Авраам купил у хиттийцев пещеру Махпела, а царь Давид семь лет правил, прежде чем подняться в Иерусалим. А меня вот служба туда заносила несколько раз, и, в частности, занесла зимой 1991-го года, в разгар войны в заливе.
Если кто помнит, Саддам Хуссейн тогда стрелял ракетами по Израилю, а Израиль не отвечал, по разным политическим причинам. Эти ракеты нанесли не очень большой прямой ущерб (погибли два человека, и те, по слухам, от взрыва зенитной ракеты-перехватчика, которая по ошибке угодила в жилой дом в Тель-Авиве). Но многие уверены и сегодня, что стратегический урон для нас был огромен. Арабы поняли, что мы боимся ракет, и с тех пор начали массированно покупать и строить ракеты. Во время войн с Газой с 2008 по 2022 годы ракетные обстрелы Израиля были намного тяжелее, чем во время войне в заливе. Но жизнь не останавливалась. А вот во время войны в заливе всё в Израиле замерло. То, что я рассказываю ниже мои личные впечатления во время прогулок по Реховоту в то время. Знакомые потом говорили мне, что, к примеру, на серьёзных оборонных предприятиях никто этой странной войны (извините за историческое заимствование) и не замечал. Счастлив принять эту поправку! Но дальше мои личные впечатления и от прогулок по Реховоту, и от разговоров со знакомыми, и, к сожалению, от минимального слежения за SMI. Месяц в Израиле никто не высовывался на улицы. Там всё было всерьёз, не какой-нибудь тебе карантин от короны. Тогда даже на собак одевали противогазы. Ещё хуже того жители центра страны бежали, кто за границу, кто на север. По моим впечатлениям, лично премьер-министр Шамир инициировал это безумие.
Я не пытался понять эту сторону дела в больших деталях, поэтому продолжать не буду. Но ещё два слова о политике, с другой стороны. Я читал в воспоминаниях личного секретаря Рабина, что, в это время, глядя из окна своей тель-авивской квартиры на бесконечные потоки машин, уезжающих на север, Рабин ужаснулся: израильтяне больше не готовы стоять за свою землю! Если этот рассказ правда, то великая загадка: как Рабин мог подписать соглашения Осло - решена.
И вот, в самый разгар войны в заливе, я отправляюсь на милуим в Хеврон. Ну что же там было холодно, но не скучно. Жители Хеврона как-то с меньшей опаской, чем в центре, следили за ракетами Саддама Хуссейна, по крайней мере, пока они летели приблизительно на Тель-Авив. Наоборот, там праздновали - каждый раз, как звучала сирена воздушной тревоги, все хевронские арабы высыпали на крыши своих домов и начинали распевать великий хит войны в заливе:
-
Ай Саддам, Ай милый, бей, бей Тель-Авив.
Один раз я дежурил ночью в Тель-Румейда одном из еврейских районов Хеврона. Мой пост был на плоской крыше какого-то дома, и оттуда была видна и часть арабского Хеврона, освещённая, хоть и не слишком ярко. Всё было тихо, спокойно, но вдруг завыли сирены воздушной тревоги. Как обычно, двоюродные братья высыпали на крыши своих домов и запели песню про героя Саддама. Его ракета была ясно видна в небе на севере, как яркая звезда, медленно движущаяся, вроде бы, на запад. Но вскоре звезда стала быстро увеличиваться в размерах, и направление её видимого движения резко изменилось теперь она, несомненно, летела прямо на юг - на нас то есть! Её размер угрожающе рос с каждой секундой. Это выглядело страшновато песня про Саддама сразу смолкла, и двоюродных братьев в одно мгновение смело с их крыш. Бывает и на нашей улице праздник! Я гордо стоял на своей еврейской крыше, видел, как ракета упала на севере Хеврона, не долетев до нас, и примерно через полминуты услышал взрыв. В Реховоте мы уже привыкли по звуку взрыва определять примерное расстояние до него. Здесь было километров десять. Это была последняя ракета, выпущенная Саддамом по Израилю во всё время войне в заливе. Кажется, он целил в ядерный реактор в Димоне, но ракета сильно не долетела.
Как и в Газе, наша работа в Хевроне состояла, в основном, из патрулирования и охраны. Но была и специфика. Хевронские поселенцы религиозные евреи и хевронские поселенцы арабы довольно часто пытались выяснять отношения, обычно, на хевронском рынке. Мы должны были их разнимать. Чаще всего эти конфликты были предназначены для СМИ, и роли всех участников, включая армию, были давно известны. Тем не менее, довольно часто нам раздавали резиновые дубинки, вместе с указанием никого ими не бить без специального приказа. Мы разгоняли конфликтующих на рынке, после чего арабов мы обычно оставляли в покое, а евреев иногда приходилось оттеснять подальше, и даже загонять в дома. Один раз мне пришлось в одиночку загонять группу молодых евреев в синагогу Авраам Авину. Они для виду сопротивлялись, а я для виду махал резиновой дубинкой, но всё кончилось благополучно. Через пару лет на математической конференции один математик мне сказал, что он был среди тех, кого я в Хевроне загонял в синагогу Авраам Авину. Мир тесен! Он тоже из России, работает в области, близкой к моей, и мы довольно часто встречаемся на конференциях.
К сожалению, бывали в Хевроне ситуации намного серьёзнее, чем те, что я описал. Но я с ними не столкнулся. Заносило по службе и в другие места. Например, побывал я в Египте. Тогда, после мирных соглашений, я участвовал в разметке границы, при этом, естественно, мы с египтянами всё время переходили с одной стороны границы на другую. Когда патрулировал иорданскую границу, следопыты бедуины из нашего патруля варили кофе вместе с иорданским патрулём, задолго до мирных соглашений. А ещё я несколько раз передвигал разделительный забор на иорданской границе. (Об этих бесплодных усилиях любви мне ещё Володя Шухман, о котором я писал раньше, много рассказывал). Но когда был подписан мир с Иорданией, все заборы на иорданской границе вернули на место.
В боевых войсках служба резервиста заканчивается в возрасте 45 лет. Но обычно дают прослужить ещё год-два, в признание боевых заслуг. Я закончил службу в 1996-м году. Вместе со мной получили дембель ещё три человека. Прощание было скромным, но трогательным.
Позвольте упомянуть ещё одно обстоятельство моей службы в милуиме. Почти всегда в новой (в основном, старой, прошлогодней) группе, пришедшей на милуим, находилось несколько человек, которые не рвались на опасные дежурства. Это все сразу понимали, и командиры, и все мы прочие. И к этим людям не было претензий. Остальные спокойно распределялись по спискам боевых дежурств, и всё шло своим чередом, а те делили внутри-лагерные службы.
В Торе есть глава, где написано буквально следующее (армия построена перед выходом на битву). Я цитирую целиком, в одном из признанных русских переводов:
А надсмотрщики пусть говорят народу так: тот, кто построил новый дом и не обновил его, пусть идёт и возвратится в дом свой, чтобы не умер он на войне, а другой обновит его. И тот, кто насадил виноградник и не выкупил его плоды, пусть идёт и возвратится в дом свой, чтобы не умер он на войне, а другой выкупит его. И тот, кто обручился с женщиной и не взял её, пусть идёт и возвратится домой, чтобы не умер он на войне, а другой возьмёт её. И пусть ещё надсмотрщики скажут народу: тот, кто боязлив и робок сердцем, пусть идёт и возвратится домой, чтобы не сделал он робкими сердца братьев его, как его сердце. И будет, когда надсмотрщики окончат говорить с народом, пусть поставят военачальников во главе народа.
Никаких прямых инструкций о соблюдении этих указаний Торы в израильской армии мне неизвестно. Но факты говорят, что что-то подобное есть (по крайней мере, было в моё время). Я сам такой возможностью никогда не пользовался.
Cтройка
Примерно в 1998-м году в Вайцмановском институте в Реховоте, где я в это время уже работал, организовался строительный проект. С поощрения администрации около пятидесяти институтских профессоров начали строить себе коттеджи на участке территории института, давно уже выделенной для этой цели. Строительный подрядчик, базисный проект коттеджа, и контроль выполнения были общими для всех, но внутренняя планировка коттеджа оставалась индивидуальной и достаточно свободной. Мы с Жанной набрались храбрости и вступили в этот проект.
Я уже писал, что когда-то собирался строить коттедж в новообразованном посёлке Мейтар под Беер-Шевой. Мы даже там познакомились с Шароном и Пересом, когда они, с перерывом в неделю, заложили каждый по краеугольному камню в разных углах будущего посёлка. Но там выбор подрядчиков и договоры с ними, подготовка проекта дома, и контроль выполнения целиком ложились на мои плечи. Я испугался и сбежал, и правильно. Сейчас, пройдя Вайцмановское строительство, я понимаю, что в Мейтаре я очень скоро всё равно оказался бы перед непростым выбором: или на несколько лет бросить всё, и заниматься только стройкой, или бросить стройку.
В основном в Вайцмане всё было организовано по уму. С 2005-го года мы живём в своём коттедже и, в целом, очень им довольны. Я расскажу только о нескольких эпизодах, на мой взгляд, нестандартных.
Участники проекта образовали рабочий комитет. Его члены тратили на стройку гораздо больше сил и времени, чем рядовые участники, вроде меня. Разумеется, к комитету постоянно были претензии, и против его членов постоянно выдвигались всевозможные обвинения. Но я уже отмечал выше, что израильтяне умеют идти на компромиссы. Всеобщей драки не возникло, и наш проект не рухнул в этой драке. Помню одно общее собрание участников. Там обсуждался по-настоящему важный вопрос правила жеребьёвки участков. Всё это в Израиле давно отработано, и урегулировать нужно было только некоторые специфические проблемы. В проекте были односемейные и двух-семейные коттеджи. И вот, комитет, чтобы упростить процедуру, предложил свой вариант комплектации соседских пар в двух-семейных коттеджах. В проекте участвовали только две русских семьи, и, естественно, комитет поселил нас вместе. Меня это абсолютно устраивало, но что-то заскучал я на этом собрании, и решил немного повеселить народ. Чтобы не прослыть догматиком, я подмигнул израильтянке, сидевшей рядом со мной, и внёс предложение определять соседей в двух-семейных коттеджах тоже по жребию. Это можно было сделать без особых проблем и задержек, но народ на меня накинулся. Я для вида возражал, однако последний аргумент против моего предложения мне понравился. Дескать, ты не бойся, тут все профессора, такой отбор прошли! Я ещё раз подмигнул соседке, и сдался. Прошло время мы прекрасно живём с соседями, тьфу- тьфу- тьфу. В паре других двух-семейных коттеджей соседи разругались. Это было большой, но тоже преодолимой проблемой. Соседка, которой я подмигивал, много позже развелась с мужем, и им пришлось продать свой коттедж и уехать.
Базисный проект дома, в который мы должны были вписываться, оказался не слишком удачным. Почти все участники наняли своих архитекторов. Мы своему архитектору очень благодарны: были устранены кое-какие явные ляпы, и внесены другие заметные улучшения.
Примерно в 2000-м началось строительство. Но почти сразу и застопорилось: из-за страшной волны террора, захлестнувшей Израиль в это время, въезд с территорий Палестинской Автономии был полностью закрыт. А почти все строительные рабочие в Израиле оттуда. Строительная площадка нашего проекта совершенно опустела. Вероятно, в договоре с подрядчиком была допущена серьёзная юридическая ошибка: замораживание нашего строительства, очевидно, никак не наказывалось. Я, вроде, этот договор читал и подписывал, но он был длинный, и я там мало что понял. Вероятно, и члены рабочего комитета не всё поняли. В результате подрядчик направлял то небольшое количество рабочих, которое у него, несомненно, всё-таки имелось, на другие свои объекты. Среди пятидесяти профессоров подельников было много людей позубастей меня, и многие из них, продав свои квартиры при начале строительства, жили в съёмных. Но и они ничего не смогли сделать. Мы сами уже несколько лет как жили в съёмной квартире, принадлежавшей Вайцмановском институту, и институт нас не торопил, так что мы решили беспокоиться только в меру. Остановка оказалась длинной на два с половиной года. По дороге появились, было, строители-китайцы, но куда-то быстро исчезли. Фундаменты и подвальные этажи наших домов, которые успели построить, сиротливо зарастали песком на заброшенной стройке, а дождливой зимой превращались в бассейны.
К 2003-му году Шарон как-то пригасил арабский террор, и страна начала оживать. На многих стройках что-то снова начало двигаться. А у нас царила тишина. И вот однажды утром, по дороге на работу (эта дорога проходила прямо посредине всей строительной площадки), я вдруг заметил у одного из наших фундаментов группу людей. По виду, это были не грустные хозяева, а прямо-таки рабочие строители. Такое открытие нужно было спокойно и основательно обдумать, и проверить. А в бурные ль смятений времена нам помышлять о столь великом деле! И я, не вмешиваясь, пошёл дальше. Назавтра всё было пусто, но через два дня строители снова появились, уже у другого фундамента. Так продолжалось и дальше - строители спорадически появлялись то у одного, то у другого фундамента, при этом ни разу не заинтересовавшись моим. Как математик, прежде чем пытаться вмешаться в происходящее, я хотел понять его закономерности то есть, написать формулу, предсказывающую, у чьего фундамента строители появятся завтра. Мне это решительно не удавалось. Через месяц я сдался и спросил одного члена рабочего комитета нашей стройки, что происходит. Он мне объяснил: оказывается, 50 профессоров уже месяц, как делят трёх арабов-строителей с помощью Юридического Советника Президента Вайцмановского Института. Ускользнувшая от меня формула была проста арабы приходили строить на разные участки в порядке записи у Юридического Советника. Конечно, я был последний на этом празднике жизни. Но уж теперь я тоже записался, и начали строить и у нас. Через полгода ситуация немного нормализовалась, и стройка стала мало-помалу двигаться. Но всё равно, строителей не хватало, и когда они приходили на мой участок, лучше было при этом присутствовать, чтобы арабов не увели бы к себе соседи. Я уже давно заметил, что один сосед каждый раз норовил увести у меня моих арабов! Я так расчувствовался, что написал первую в моей жизни, и пока единственную, эпиграмму, под названием
ДЕСЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ
Смутить соседа не желаю,
И не хочу его добра,
Его атласов, серебра,
На всё спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна мне вся благостыня.
И не нужна его рабыня!
На стройке лишь, его араб!
И только потом я заметил, что что-то очень похожее уже написал до меня Александр Сергеевич. Какой удар со стороны классика! Естественно, называется его стихотворение, 1821-го года, тоже
Добра чужого не желать
Ты, Боже, мне повелеваешь;
Но меру сил моих ты знаешь -
Мне ль нежным чувством управлять?
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На всё спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна... Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,-
О Боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Кто сердцем мог повелевать?
Кто раб усилий бесполезных?
Как можно не любить любезных?
Как райских благ не пожелать?
Смотрю, томлюся и вздыхаю,
Но строгий долг умею чтить,
Страшусь желаньям сердца льстить,
Молчу... и втайне я страдаю.
Пушкин слегка упрекает Всевышнего за непоследовательность: сам, дескать, сотворил и мир и его, Александра Сергеевича, такими, как они есть, а сам потом требует не возжелай! И вот все эти отговорки: Меру сил моих ты знаешь, и нарочитое смешение земного с небесным: Не лестна - Прелестна, Мила, как ангел во плоти, и, наконец, совсем уж двусмысленное: Как райских благ не пожелать?.
Напрашивается и сравнение с Гейне:
О Господи, нелогичность твоя
Приводит меня в изумление.
Ты создал поэта-весельчака
И портишь ему настроение.
Качество строительства было довольно высокое спасибо рабочему комитету и нанятому им главному распорядителю стройки, который принимал и утверждал итоги каждого этапа. Была одна общая проблема кривые углы. В одной нашей комнате из-за этого даже не удалось шкаф к стене поставить. Я утешился только когда побывал в Альгамбре в Гранаде. По мне Альгамбра одно из чудес света, и я не буду пытаться описывать этот фантастический дворец, чудо арабской архитектуры. Росписи на стенах Альгамбры поражают своей сложностью и гармонией. Только недавно математики обнаружили, что гениальные мастера XIII XIV- го веков, расписывавшие Альгамбру, владели (в частности) практическими рецептами модерной теории конформных групп. Это знание позволяло им поручать большую часть работы подмастерьям, которые должны были лишь скопировать, с точно предписанными геометрическими сдвигами, образец мастера.
Но углы и в Альгамбре кривые! Как и стены минаретов и углы медресе ещё одного из чудес света площади Регистан в Самарканде. Да неужели же эти гениальные мастера не умели пользоваться отвесом? Но уж если они в Альгамбре и на Регистане не сдюжили, не буду пенять и на углы моей скромной квартиры!
|