1.
Увидев эти руки, я узнала,
Как будто знала прежде? Из откуда?
Я, отстранившись, молча наблюдала,
Чтобы понять штрихи твоей посуды.
Когда-то раньше, долгими ночами
Такие руки назывались болью.
И сыпали на крови раны - солью,
А после выжигали их лучами.
Я помню боль душевную. И тела.
Что въелась в кожу пылею столетий.
Забытое, казалось, лихолетий
Во памяти моей не оскудело...
И не ошиблась. Этими руками
Под мною разрывалися дороги.
И, местию своей, крушились ноги.
Осталось только небо со крылами.
Как много злобою диктовано земле,
Что, прежде, сами предали руками.
И месть в них сохраняется веками,
Ремнями приторочена. В седле
Несётся с нею вместе, во глазах,
Предательство вершил кто. И виною
Своею он взвивается волною,
Круша ту боль, которая в слезах.
Ему бы повиниться. И коленом
Упав, принять жестокость правды. Но,
Он, местию, спускается на дно,
Во мести погружаясь топи, пленом.
Он погубил, что прежде не сдалась,
Истоптанная праха каблуками.
Он не стеснялся в бойне кулаками,
Чтоб непослушность, заново, сбылась.
Он тонок во расчётливых уменьях
Колоть из-за угла, в ночной туман.
Но не пойму, как, всё-таки, в обман
Попалась та, что прежних угощений Поныне не забыла горький вкус?
Он сетью окружил себя, что гнус.
И, видимо, едва ли догадался,
С кем снова, в этой жизни, повстречался.
Я не хотела этой встречи вновь,
Где, если бы не боль, Любовь цвела бы.
Моей души, послушной, анфилады
Посмели расцвести, не зная новь.
И я, кому не ведомы полчувства,
Собой поилась, но и окрыляла.
О, если б я тогда, до встречи знала,
Что в сердце том столетиями пусто!
Что в нём лишь похоть тщится уваженьем.
И жадностью диктованы порывы.
Не знаемых, доселе, перерывов
Во тленоублажениях, в сближеньях.
Он был жесток. Неподчинений яд
Ему крушили, яростию, тело,
Что лишь побед и властвовать хотело.
И отвергало всё, что в мире - лад.
Я думала, что, может быть, ошиблась,
Ведь рук таких, хоть редко, но найдёшь.
Но вновь предательств и обиды дрожь...
И похотность замасленных улыбок,
В которых обещаний через два,
А, может быть, три года ей заняться...
До этих пор он - с гадями таскаться.
Но он не знал, наверное, едва,
Что в стаде, средь овец, возможны волки.
И чьи клыки остры, точны и колки.
И назвала его - Пустое Сердце.
И во своё, скорей, закрыла дверцу.
2.
Но был ещё, пред нею, штрих один,
Который позабыть бы не посмела:
Ему хранителем души и тела
Назначена до жизненных седин,
Вослед за чем - одно небытиё.
Встряхнув, проснувшись чудом, забытьё,
Она просила милости себе,
Чтоб не обрушить гибелью в борьбе.
А что борьба им предстояла быть,
Ей зналось точно. Сказку говорить,
Наверно, проще, чем её прожить.
Но знания о том, кто он и как,
Конечно же, явились к ней позднее:
Вначале лист, под почкой зеленеет,
А без неё и плоду быть никак.
Итак, он ей явился в снах.
Но сны - не сказка, чистая реальность.
Понятно было - между ними дальность.
Но чувствам нет преград, когда в висках,
Как продолженье - колокол в груди.
И мыслей нет, что будет впереди.
И сбудется ли встреча хоть на миг...
Вдруг чёрный ужас душу ей настиг:
Она металась, загнанная в клеть,
Не в силах больше ни дышать, ни петь.
И этот ужас ей застыл в глазах...
Чтоб недоступна, по ночам, в слезах
Она молилась, открывая Дверь,
Пред ней что никогда не запиралась.
Ей было больно. Но от боли зналось,
О чём ей никогда не забывалось -
Умение смотреть через века...
Её, увы, дорога не легка.
Но места нет для ропота в Пути,
Которым, от себя к себе, идти.
И душу её тонкою струной
Настроили на боль. Для состраданья.
И ей не знались в жизни ожиданья.
Но эта боль была совсем иной:
Ко ужасу распахнуты, крыла От сердца унеслись куда-то дале.
Свои забылись, пылию, печали.
И только боль ведущею была.
Не стану я описывать страданья,
Что вынесены страшною порой:
Не тот, кто вяжет подвиги, герой,
А кто самим собой и после станет.
И голос, видно, Им услышан был,
Поскольку обесточили печали.
И радугу, в душе, слезой зачали
Молитв тех страсть и слов горячих пыл.
Ей больше сны навязчиво не снились.
Покой в душе расположился вновь.
Из памяти страданья испарились,
И, будто, задремала в ней Любовь.
Случилось так, что вешнею порой
Приехал как-то к ним купец с товаром.
И не сводил с неё он глаз. Но даром.
Он много знал. Но не её герой.
Однако ей задуматься легко,
Несётся что во взгляде глубоко.
И пристальность вниманья насторожит,
Кто трезво оценить событья может.
Проходит время. Варится она
В сомнениях и выводах. Видна,
Через купца, забытой,снова, стать,
С которой приходилось умирать.
Но знать то было недоступно ей
Под сению незнания средь дней.
И, всё же, утвердилась мысль,
Что в том купце следы пересеклись,
Которые родными стали ей
Во смуте страха и кошмара дней.
И всё. Не помнит больше ничего.
Течёт ей плавным ходом жизнь, как прежде.
Пред ночью закрываются ей вежды.
И сны в ночи ушли. Ни одного!
Четырнадцатый день средины лета.
Тревогой снова всколыхнулась где-то
Беда, которой губы знали вкус.
Но отстранилась: якобы, искус,
Что звал её вторжения туда,
Где ею оборвалася беда,
Не пахла смертью, вроде бы, ни чьей.
Ведь каждый волен выбирать коней,
С которыми, за дальностью пути,
Он будет, в счастье, парою идти.
И вновь забыла. Только боль в груди
Ночами беспокоить её стала.
Причин тому ни много, и ни мало.
Развязка будет дальше. Впереди
Вдруг ощутила, что её зовут,
Устами нежно губы прижимают.
Руками нежно тело обнимают.
И эти руки, тела вне, живут!
Потом ещё. И чувства распахнулись.
Теперь ей зналось, что её хотят,
Где чувства из далёкости летят.
Ей странно, что они не разминулись...
И каждым днём он влёк с собой её,
Швыряя к небесам в порывах страсти.
И не было такой заветной части,
Которой не коснулось б бытиё...
О, не о рукоблудстве, мой читатель,
Я свой тебе сейчас веду рассказ!
Такое не откроет напоказ
Сей техники мудрёной обладатель.
Я знаю тот восторг, что до седин
Не знаным остаётся ловеласам!
И это, меж двумя, - Любови пасы,
Возносят что к Создателю вершин!
И поняла, что им дано одно...
Но болью острой сердце, вдруг, пронзило:
Меж ними что-то третее сквозило...
Ей чудился их смех. Как из кино.
Она закрыла в эту дверь дорогу.
Но каждый день стучался к ней он вновь.
И, схоронивши заживо Любовь,
Она свои стопы открыла слогу.
Он снился вновь, просил не уходить,
Не закрываться рук и поцелуев.
Он уверял, что, без неё, тоскует
Его души трепещущая нить.
Что было правдой: страстного желанья
Угас огонь, взрывавший прежде высь.
Её Любовью, значится, пились
Любовников тела... Во обладанье.
И он угас. Он рвался вновь и вновь
Её собою снова растревожить.
Но отказалась с ними шестиножить.
И пресекла дарить свою Любовь
Тому, кто ей в глаза смеялся вслух:
Поясь Одной, ему мечталось двух...
Она его отрезала себя.
Порою ей купца казалось тело,
Что было с нею нежностию смело.
Но ей пришлось, все чувства погубя,
Сокрыть себя обоим...
..............................Надо знать,
Как пахнут чувства (речь не о телах),
Чтоб этим чувствам противостоять,
Чтоб с ними, страсть в могилу не свела.
Прошло чуть-чуть... Для сказки сущий миг.
И правдою явилось в осознанье,
Что, с кем она постигла умиранье,
С тем и полёт Любви её застиг.
И всё, как ей не чудилось, а зналось:
Он был с другой. И ей передавал
Любви эмоций, но от первой, шквал,
В полёте чьём всё трио поднималось.
О, как она сердилась на себя,
Браня себя в затменье свету белу!
Не стыдно, нет! Она поилась смело,
Любовь в себе во Силу приведя!
Он снова звал. Она его гнала В объятия, в которых не леталось,
А лишь позёмкой знойной застилалась
Безжизненная белая земля.
Вторая, что, в реальности, зачала...
А первая, взметнувшись к небесам,
Смертельным криком чайкою кричала.
Разбитой птицей гибла по ночам.
Сложила, в поднебесье, свои крылья
И рухнула на землю, с высоты.
Разбились, с неба падая, мечты...
Исчез смешок, хлеставший от бессилья.
Эпилог.
Хотелось б мне коснуться этих чувств,
Что ею пережились. И разбиты.
Уместно б было вспомнит здесь корыто...
Как жаль, что я словами лишь учусь
Передавать эмоции начала.
Тогда бы, в сказке, я ему сказала,
Что презираю я предательств дух!
Пусть счастлив с тою, в ком оставил семя
Наверно, всё же лучший Доктор - Время!
Где лишь Дорога, там не будет двух.
Она ушла, освободив пространство,
Которое заполнил он другой.
Она им обеспечила покой.
И общею постелью - постоянство.