Карта мест действия книги

От авторов

Три тысячи двести лет назад в патио финикийского торгового представительства крупного североафриканского холдинга можно было увидеть точно такие же пальмы, какие растут сейчас в любом мало-мальски приличном офисном центре. Только кадки для экзотических растений у древних бизнесменов были бронзовые, поскольку на дворе стоял бронзовый век...

Большинство из нас рано или поздно задается вопросом: как люди жили раньше? Что ели на завтрак, была ли у них возможность вылечить больные зубы, чем занимались вечерами до изобретения интернета и телевидения... В основном эти вопросы задают дети, которых интересует вообще все, от динозавров до инопланетян. И огромное количество художественной литературы отвечало и отвечает историями о приключениях в древние времена. Взрослых читателей больше интересует, как исторический процесс повлиял на современные реалии, то есть 'серьезная', научная литература. Выдумки - это пища слабого ума, бульварное чтиво, интеллектуальный мусор. То ли дело обоснованная гипотеза...

В отечественной традиции исторической приключенческой прозы был период, когда эти два запроса - на эмоционально вовлеченное чтение и достоверную информацию - породили ряд блестящих произведений, одинаково интересных и обывателю, и ученому сообществу, и любознательному ребенку. А. К. Толстой, И. А. Ефремов, В. Г. Ян - титаны советской исторической беллетристики, которых с равным интересом читали и перечитывали и школьники, и профессоры.

Однако полет фантазии этих замечательных авторов был существенно скован идеологией, что неизбежно ограничивало выбор тем и - в особенности - трактовок научных данных. Требования эпохи вынуждали авторов натягивать любой сюжет на схему классовой борьбы. Положительными героями неизменно становились представители угнетенных слоев, отрицательными - угнетатели, независимо от исторических реалий. Такой подход искажал саму суть древних обществ, навязывая им социальные конфликты более поздних эпох. Между тем реальность древности далеко не исчерпывается набором стереотипов. Например, город Тир, входивший в состав рабовладельческой Финикии, не имел технических возможностей для масштабного рабовладения - тесная островная застройка, специфика торгового города попросту не оставляли места для содержания больших масс подневольного населения. В Египте рабство существовало параллельно с наемным трудом в куда более сложных формах, чем представляет художественная литература. Стереотипно считающиеся рабами носильщики паланкинов на самом деле были высокооплачиваемыми привилегированными специалистами с собственной профессиональной гильдией, а во дворце фараонов рабский труд вообще не использовался. Примеры можно приводить бесконечно - и нет необходимости пояснять, почему в советские книги такие подробности не вошли.

Все это ни в коем случае не умаляет заслуг патриархов, но История - женщина ироничная и злопамятная. И на изломе века она отомстила: книжный рынок, изнывающий от дефицита не отягощенных линией партии приключений, затопила волна низкокачественного ширпотреба. В море книжек-однодневок возвышались, конечно, могучие утесы: новые жанры, новые форматы, новые любимые имена. Но прямых наследников Таис Афинской в этом поколении не родилось.

Образовавшаяся лакуна повлияла на дальнейшее развитие исторической прозы: сейчас это нишевый сегмент книжного рынка. Смиренно признавая данную в ощущениях объективную реальность, мы тем не менее решились если и не подхватить знамя старых мастеров, то хотя бы подержаться за древко.

Учитывая, что за время, прошедшее от момента первого издания 'На краю Ойкумены' И. А. Ефремова, наука значительно пополнила базу данных новейшими открытиями археологии и результатами современных методов анализа, мы также сочли небесполезным дать некоторые пояснения к тексту. Их можно пролистнуть и вернуться при желании позже.

Необходимые пояснения

'Чужеземные страны составили заговор на своих островах. Сразу все земли были опустошены и разрознены под их натиском. И не было земли, которая могла устоять перед их оружием: от Хатти, Кади, Каркемиша, Арцавы и Аласии далее, все были отрезаны в одно время. (Основной) стан был помещен в Амурру. Они изгнали тамошних жителей, а его земля стала такой, где словно бы никто не рождался. Они шли вперед, к Египту, и пламя было уготовлено для них. В их число входили пелесеты, зекеры, шекелеша, дануны и вешхеш. Они простерли свои руки на земли до самых пределов земных, и сердца их полнились верой и не ведали сомнений. '

Фрагмент надписи на стенах погребального храма Рамсеса III в Мединет-Абу.
Перевод Джона А. Уилсона , русский вариант В. В. Желнинов.

Мы привыкли к 'намоленным' эпохам - крестовым походам, падению Рима, наполеоновским войнам. Между тем страницы древней истории полны коллизий, способных затмить любой вымысел. Одна из таких страниц - катастрофа бронзового века, разразившаяся в начале XII века до нашей эры.

Представьте: менее чем за десятилетие рушатся империи, простоявшие века. Исчезают торговые маршруты, связывавшие Британию с Нубией. Деградируют технологии, накопленные поколениями мастеров. Целые народы снимаются с насиженных мест и устремляются через моря в поисках новых земель. Снег - 'белая вода с неба' - выпадает там, где его не видели сотни лет. В пламени гибнут дворцы и мастерские, библиотеки и храмы. Начинаются 'темные века', из которых одни царства не выберутся столетиями, другие выйдут бледной тенью себя прежних, а третьи так и останутся похороненными навсегда.

За грандиозными событиями легко упустить из виду незначительный на первый взгляд фактор: настоящая бронза, та, что режет доску и прошибает доспех, невозможна без олова. А олово приходило с края земли - с туманных островов Британии и Ирландии, из горных копей Афганистана. Когда великие торговые пути перестали существовать, этот драгоценный металл исчез из мастерских и царских арсеналов.

Литейщики продолжали работать, но теперь им приходилось довольствоваться тем, что было под рукой. Сплав меди и повсеместно распространенного мышьяка давал хрупкую бронзу, рассыпающуюся при ударе. Свинцовая бронза текла в формы словно мед, получалась красивой, черной, но годилась лишь для украшений и сосудов - попробуй рубить таким мечом!

Последствия сказались немедленно. Плотники и корабелы, привыкшие к работе с нильской акацией - деревом более твердым, чем дуб, - обнаружили, что их инструменты быстрее тупятся и чаще ломаются. Работа, которая прежде занимала день, теперь растягивалась на несколько. Производительность труда упала по всей цепочке производства. Так разрыв торговых связей обернулся не просто кризисом оружейного дела, но коллапсом всей экономики, основанной на качественном металле. Воины и ремесленники внезапно лишились того, на чем столетиями держалось их мастерство, а вместе с ним - и сама основа цивилизации.

Этот период завораживает исследователей именно сочетанием глобального масштаба событий и обилием белых пятен в наших знаниях. После битвы при Кадеше Египетская и Хеттская империи заключили мир, приведший к почти столетнему процветанию региона. Небывало долгое правление Рамзеса Великого превратило его в непререкаемый авторитет для всех держав, от Аккада до Микен. Цивилизации привыкли полагаться на живого бога на земле.

Но к концу XIII века до н. э. кризис авторитетов совпал с климатическими изменениями. Гипотеза о роли исландского вулкана Гекла III в похолодании конца XIII - начала XII века до н. э. находит подтверждение в данных дендрохронологии, ледниковых кернах и следах вулканической пыли в стратосфере. Холода повлекли за собой неурожай и голод. Северные племена двинулись на юг. В самом Египте началась, выражаясь современным языком, 'гонка на лафетах': за короткий промежуток времени сменилось множество царей. Смута завершилась лишь при узурпаторе Сетнахте, отце Рамзеса III.

Волна набегов так называемых Народов моря оказалась поразительно концентрированной во времени. Микены были разрушены почти одновременно со столицей Хеттской империи Хаттусой. Угарит разрушен до основания и никогда не заселялся больше; его называли проклятым местом. Пал Тир - один из важнейших финикийских городов. Грецию надолго захлестнул хаос. Хеттская империя более никогда не поднялась.

Историков давно занимают нестыковки этого периода. Столь успешные и синхронные набеги вряд ли могли осуществляться без согласованного планирования. После победы над Народами моря Рамзес III почему-то перенес столицу в далекие Фивы - решение, которое до сих пор вызывает споры. Множество странностей содержат знаменитые рельефы в Мединет-Абу, запечатлевшие триумф египтян. В Египте вели достаточно подробные хроники, но, как известно, там активно практиковали сехер-рен, 'проклятие памяти', с разной степенью успешности вымарывая ненужные страницы истории. Записи хроникеров других народов либо не сохранились, либо их попросту некому и незачем было создавать.

Для художественного осмысления этих событий авторы выработали ряд допущений, основанных на современных археологических данных и исторических гипотезах. В романе предполагается, что шерданы, известные наемники древности, изгнанные из Египта Сетнахтом, стали локомотивом набегов и 'сгорели' в собственных предприятиях. Этногенез шердан составляет предмет научной дискуссии - авторы опираются на версию иберийского происхождения и культурные параллели с нурагической Сардинией; баскский язык, будучи автохтонным изолятом западной Иберии, представляется наиболее уместным лингвистическим ориентиром для стилизации.

Не лишним будет отметить, что и сам термин 'Народы моря' - продукт не вполне точного, сделанного в 1881 году Гастоном Масперо, перевода надписи из Мединет-Абу, где о захватчиках сказано дословно 'чужеземцы на своих островах'. Тем не менее термин стал расхожим, а против источника он погрешил не кардинально, поэтому авторы широко используют его в тексте.

Загадочное царство Пунт, или Земля Богов, известное египтянам минимум с эпохи Древнего царства, локализуется авторами в регионе современных Эфиопии, Эритреи, Южного Судана и Сомали; для реконструкции языка используется лексика современных амхарского и оромо. Пунт как единое царство - художественное допущение. Известно, что царство Даммат (Дʿмт; многие исследователи возводят топоним к египетскому Та-Маат, 'Земля Истины', - версия пока не доказанная, но красивая) испытало сильное сабейское, семитское влияние, а его руины датируются не ранее X-IX веков до н. э. Однако авторы исходили из того, что связи Кемета с Землей Богов были куда древнее: благовония и обученные животные Африканского Рога попадали в Египет с седой древности. Поэтому версия о том, что на этих землях в XII веке до н. э. существовала развитая держава, вовсе не показалась безумной.

Авторы сознательно избегают анахронизма массовой кавалерии, сохраняя колесницы как основу военного дела эпохи, хотя допускают эпизодическое использование всадников для разведки и верхового боя.

Некоторые географические объекты - например, крепость Джерет-Гор - представляют собой художественную реконструкцию, однако на территории к северу от Саути (современный Асьют) действительно располагалась египетская крепость.

Для нужд сюжета авторы допускают существование координационного центра у Народов моря, хотя исторические источники прямо об этом не сообщают.

Транскрипция имен и этнонимов в массе своей приближена к реконструированному произношению эпохи - ради воссоздания атмосферы того времени. Однако ряд ключевых имен, этнонимов и топонимов дан в современном, привычном виде: 'Тир', а не 'Цор', 'Рамзес', а не 'Рамессу'. Здесь авторы руководствовались принципом узнаваемости: персонажи и в мыслях не держат задуматься, о чем идет речь - и читатель спотыкаться не должен. Кроме того, отдельные термины сознательно смягчены для благозвучия: так, 'иностранец' по-египетски - хасутиу, а то и хасутаиу, но в романе они зовутся просто хасутами.

Когда рукопись читали друзья и знакомые, возник ряд вопросов, связанных с традиционным - или, если угодно, медийным - восприятием Древнего Египта. Стоит проговорить их сразу.

Некоторые из первых читателей задавали закономерный вопрос: а на каком, собственно, языке объясняется вся эта разноплеменная масса - коалиция народов моря с одной стороны и пестрые союзники Кемета с другой? В романе ответ дан, хотя и не в лоб: на аккадском. Обоснование тут самое прямое - амарнский архив Эхнатона, где владыки Вавилона, Митанни, Хатти, Кипра и десятков сиро-ханаанских городов переписываются с фараоном именно по-аккадски, и знаменитая корреспонденция Рамзеса Великого с хеттским двором, вплоть до текста мирного договора. Аккадский идет вторым языком и во множестве вполне рутинных документов эпохи - договорах, гарантийных письмах, торговых обязательствах. Узкий, но выразительный пример живучести этой традиции - само имя Кемета у соседей: в Финикии, Хатти и даже в микенской Греции оно восходит к аккадскому 'мицру/мисру'. В табличках линейного письма Б подавляющее число записей дает форму 'мисарайо'(mi-sa-ra-jo); знакомое нам 'айгуптио'(a-ku-pi-ti-jo ) - будущий греческий Айгюптос, выросший из 'Хут-ка-Птах', - встречается редко и скорее как форма поэтическая. Добавим, что аккадское слово ухитрилось пережить не только Аккад, но и фараонов со всеми их богами: арабское 'Миср' живо по сей день. Ирония истории в том, что на время наших событий, двенадцатый век до нашей эры, сама аккадская держава уже без малого тысячу лет как не существовала ни как государство, ни как культура - язык же ее процветал: в Вавилонии и Ассирии на нем попросту говорили, а для всех остальных, от Хаттусы до Мемфиса, он был языком выученным, школьным - совершенно так же, как латынь на протяжении тысячелетия после падения Рима оставалась живым инструментом людей, для которых родной она не была. Причин такой живучести несколько. Во-первых, инфраструктура: писцовые школы со стандартными табличками-словарями работали по всему Востоку, и в любой канцелярии от Угарита до Пи-Рамзеса сидели готовые кадры - дипломатическая практика катилась по накатанной колее. Во-вторых, сравнительная посильность самого инструмента. Гегемоном эпохи был Кемет, но выучить меду нечер - 'слова бога', письмо с сотнями знаков, где один и тот же значок читается то как звук, то как слово, то как немая подсказка к соседям, - задача на годы, и купцу с Аласии она была не по средствам, да и ни к чему. Аккадская слоговая клинопись при всей своей громоздкости осваивалась в рабочем объеме куда быстрее: всякий, кто сегодня брался за японский, знает эту разницу - азбуки хирагану и катакану новичок бодро одолевает за пару недель, а иероглифы-кандзи учит потом годами и со слезами. Клинопись и была такой 'азбукой для всех': одинаково чужой и одинаково посильной для хетта, ханаанеянина и египтянина. Отсюда и третья, чисто политическая причина: в договоре двух держав язык третьей стороны нейтрален, он не возвышает никого из подписантов.

Здесь же уместно развеять еще одно почти неистребимое представление - о финикийцах с их знаменитым алфавитом. В двенадцатом веке до нашей эры финикийского алфавита попросту не существовало. Самым передовым письмом побережья было угаритское - по технике та же аккадская клинопись, только сокращенная до трех десятков знаков. А подлинный предок будущего алфавита в это время влачил довольно жалкое существование в бирюзовых копях Мефката на Синае. Задолго до описанных в романе событий в Мефкате начали использовать уродливые, наспех процарапанные значки - упрощенные до предела иероглифы меду нечер, которыми вели учет, метили смены и корзины. Это протосинайское письмо не создавал ни мудрец, ни жрец: по всей видимости, его сочинил для собственных нужд безвестный и не слишком грамотный десятник, которому было некогда выводить священные знаки как положено. Пройдет еще около двух столетий - и именно из этих каракулей вырастет финикийский алфавит, а из него, прямо или через посредников, - греческое, латинское и в конечном счете едва ли не все письмо западного мира, включая буквы, которыми набрана эта страница. Так прораб из синайской шахты обошел все канцелярии великих держав вместе взятые. В романе этому сюжету уделено лишь несколько беглых строк - но не упомянуть его в предисловии было бы неблагодарностью.

Было ли табу на свинину? Свинья действительно стала в Египте нечистым животным - но в более поздние эпохи, чему способствовали и все более мрачный образ Сетха, одним из священных животных которого она была, и стойкая репутация существа, поедающего все подряд. Время действия романа - XII век до н. э., когда свиноводство было широко распространено, и оставалось таковым еще долго. Просто свинина в силу своей доступности не была едой элиты.

Решетки в крепости. Почему-то принято считать, что древние твердыни знали лишь створчатые ворота. Между тем в Бухене, Тжару и Рафахе в потолках надвратных укреплений мену-ра - сооружений типа барбакана - обнаружены поперечные отверстия, а на ряде изображений ворота закрыты решетчатой структурой, что можно трактовать не только как укрепленные створы, но и как опускные решетки-герсы. Момент спорный, консенсуса среди исследователей нет - и авторы, помимо прочего, надеются сподвигнуть читателя на самостоятельные изыскания. Добавим, что, по последним исследованиям, осадная техника бронзового века была весьма развита: ассирийцы эпохи Саргонидов отнюдь не стали первопроходцами. Сама же знаменитая крепость Бухен, увы, утрачена - и не просто скрылась в водах водохранилища, поднятого Асуанской плотиной: она растаяла. Погружения аквалангистов в 2010 году показали, что от стен из саманного кирпича на дне остались лишь кучки ила.

Отдельно - о темпераменте. Кое-кто из первых читателей удивился: отчего это египтяне в романе сплошь холерики и сангвиники, горячие головы? Вспомните торжественно-серьезные семейные фотографии и официальные портреты XIX века: они прекрасны, но вовсе не означают, что люди того времени не умели улыбаться и гневаться. У египтян был пылкий темперамент: множество 'судебных папирусов' повествует о хулиганстве и драках в аффекте, а в 'Поучении Ани' встречается 'ликование сердца' - именно ликование, а не просто радость, и это важно. Словом, авторы никак не могут допустить, что жители долины Нила всю дорогу степенно вышагивали с каменными лицами.

Чтобы читатель свободно ориентировался во времени повествования, необходимо пояснение: календарь Египта заметно отличался от современного. Год делился на три сезона - Ахет (время разлива), Перет (время роста всходов) и Шему (жатва), - и каждый сезон включал четыре месяца по тридцать дней. После завершения Шему к году прибавлялись еще пять дней - 'дни над годом', праздничные, посвященные Осирису, Гору, Сету, Нефтиде и Исиде. Этот пятидневный промежуток соответствовал нашему празднику Нового года и открывал новый круг времени.

Астрономия как прикладная наука в Древнем Египте была достаточно развита, чтобы учитывать фактическое время обращения Земли вокруг Солнца, но в календаре это не отражалось. Лишний день для корректировки объявлялся не автоматически, а особым царским декретом по заключению жрецов-астрономов: когда из наблюдений становилось ясно, что календарь начал отставать от движения светил, год поправляли. Поэтому формулы вида 'Пер-Рамзес. 3 день 4 месяца Шему' в подзаголовках романа читаются буквально: место действия, порядковый день и месяц внутри конкретного сезона. Этого достаточно, чтобы ощущать ход времени так, как ощущали его жители Древнего Египта - от разлива к посеву, от жатвы к празднику.

Работа над романом потребовала изучения обширного корпуса источников: от египетских хроник, хеттских и аккадских анналов до данных климатических прокси-индикаторов и результатов подводной археологии. Особое внимание уделялось торговым связям позднего бронзового века, технологиям кораблестроения и металлургии, военному делу эпохи и, конечно же, быту людей. Авторы стремились воссоздать не только политическую канву происходящего, но и материальную культуру, быт и психологию людей того времени.

Начавшись как повесть, книга выросла в двухтомный роман - и все равно масса аспектов древнеегипетского общества, культуры и экономики осталась за кадром. Авторы сознательно сместили фокус на отношения людей и их переживания, а не составляли подробный отчет купца, где как раз роспись всего и вся была бы уместна. Что поделать: Древний Египет большой. Даже огромный.

За грандиозными историческими событиями легко упустить из виду главное: для кого-то это были не страницы книги, которую можно закрыть и отложить. Безвестно канувшие в колодец тысячелетий мужчины, женщины и дети точно так же, как и мы, любили и ненавидели, надеялись и отчаивались, смеялись и плакали, жили свою единственную неповторимую жизнь и умирали за то, что считали священным. Именно этот человеческий масштаб делает далекую историю живой и осязаемой. За каждой строчкой хроники, за каждым археологическим слоем стоят конкретные судьбы - судьбы людей, которые не подозревали, что живут в переломную эпоху, но просто пытались выжить, защитить близких, сохранить то немногое, что им дорого. Глобальная катастрофа складывается из миллионов личных катастроф, и только понимание этого позволяет по-настоящему почувствовать драму происходящего.

Разумеется, любая художественная реконструкция далекого прошлого неизбежно содержит гипотетические элементы. Три тысячи лет - срок, за который исчезают языки, религии, целые народы. Но именно поэтому катастрофа бронзового века предоставляет писателю уникальную свободу интерпретации, не слишком выходящей за рамки исторической достоверности.

Этот роман - попытка продолжить традицию, заложенную классиками советской исторической прозы, обогатив ее современными археологическими открытиями и свободой художественного поиска. Авторы убеждены, что настоящая история способна увлечь читателя не меньше, а возможно и больше любого фэнтези, поскольку за каждым событием стоят подлинные человеческие судьбы, а за каждым решением - реальная цена выживания цивилизации.

Пролог. Четырнадцать лет назад

Воздух Тира густой, как похлебка с пряностями, и пахнет так же резко. Иной чужеземец поначалу предпочтет остаться голодным и спрятать нос в букетик мирта, за который ушлые портовые торговки сдерут втридорога. А после привыкнет и начнет за вездесущим запахом рыбы и гниющих на солнце ракушек различать другие ароматы. В гавани соленый морской ветер пропитан корабельной смолой - сотни торговых судов качаются у длинных пирсов. Тростниковые баари[1] Кемета с грузом зерна и ткани, пузатые кипрские корабли, низко сидящие в воде от тяжести медных слитков в трюмах, кипарисовые кефты[2] Крита, хищной стройностью корпусов напоминающие морскую волчицу - барракуду... Много разных кораблей в порту и много товаров они привезли на рынки Тира - жемчужины Великого Моря[3]. Пряности и благовония юга, дубленые кожи севера, мед, деготь, кедр и драгоценный сандал - все источает запахи, которые горячими волнами плывут над городом, смешиваясь с дымом очагов, где пекутся лепешки и жарится мясо. Когда раскаленный солнечный диск краснеет и падает в море, в Тир приходит прохлада и аромат цветов. Поэтому не удивится чужеземец, узнав, что свадьбы в Тире играют ночью.

Забуб, двадцатилетний сар[4] береговой охраны, стоял у ворот. За ними в глубине небольшого дворика, уставленного бронзовыми кадками с пальмами, виднелась в свете полной луны высокая крыша купеческой лавки. Дом Эбена и Мирры, жилище торговцев Пунта, страны на краю обитаемых земель. В одной руке молодой человек комкал расшитый пестрыми узорами мешок, другой взволнованно приглаживал блестящие от масла непослушные темные волосы. Сердце колотилось почти как тогда, полгода назад...

Впервые он увидел ее на пирсе у сходней пунтийского торгового судна. Забуб со своим отрядом сопровождал портового чиновника и окликнул ярко одетую высокую девушку, спрашивая, кто проведет их на борт и покажет груз. Она обернулась. Не раз выходивший победителем из стычек со свирепыми морскими разбойниками, он понял, что его лодка безнадежно тонет. 'Эй, храбрый воитель, ну что же ты встал, пойдем же, - со смехом повторила девушка. - Я Адината, это мой груз эбена, ты хотел смотреть'. Она выговаривала слова чужого языка чисто, а голос звенел как серебряные браслеты на тонких запястьях танцовщицы. Большие продолговатые глаза дивного янтарного цвета весело щурились - темнокожую красавицу забавлял глупо застывший на причале симпатичный стражник. Забуб сглотнул и деревянным шагом поднялся на борт.

Он думал о ней каждый день и видел во сне по ночам. Ждал новых кораблей из Пунта, хотя знал, что приходят они только дважды в год - слишком далеко лежала их родная земля. Через три месяца тоска стала невыносимой. Дом Эбена и Мирры охраняли пунтийцы с копьями, суровые, как боги возмездия. Но кто знал тени города лучше Забуба? Безлунной ночью он скользнул через задний двор, мимо загодя прикормленного спящего пса, поднялся по стене, цепляясь за шипастые стебли оплетающих стену роз. Изодрав руки в кровь, добрался до узкого окна галереи, выпустил воздух из легких, протиснулся внутрь.

Она сама открыла дверь. Янтарные глаза глядели с ласковой насмешкой. 'Я думала - вор лезет. Хорошо, что выглянула в окно, прежде чем выплеснуть... ну, ты понимаешь', - она фыркнула, зажимая ладонью рот, чтобы не расхохотаться, а второй взяла его за руку. 'Почему-то я не могла тебя забыть, стражник-вор. Вспоминала каждый день, во сне видела. Глупо, да? Пойдем, только скажи наконец, как тебя зовут'.

Решение созрело быстро. Без сватов, без выкупа, без долгих уговоров родни, оставшейся за морями. 'Наш союз - дело наших сердец', - сказала Адината. Старый Барак, хромая на ногу, прокушенную когда-то морской волчицей, носился по казармам у порта, отдавая приказы слугам. Его морщинистое лицо светилось чистой радостью. 'Пировать будем - весь город запомнит! Лучшую девушку выдаем за лучшего воина!' Он любил ее уже, эту чужеземку, за то счастье, что она подарила его господину и другу.

И вот он, Забуб, стоит у ворот дома невесты и ждет, вдыхая аромат обильно цветущих этой весной гиацинтов. Как долго и какая тишина там, неужели она передумала? Он совсем было собрался подпрыгнуть и заглянуть через высокую ограду, когда ночную тишину вдруг прорезал нежный голос флейты. Тут же грохнули тамбурины, застрекотали костяные трещотки, звякнули медные бубенцы и ворота распахнулись, выпуская шествие. На плечах шестерых темнокожих носильщиков надежно лежал кедровый паланкин, украшенный цветами и сидонскими узорчатыми драпировками. Адината восседала на подушках как царица. Высокий калаф[5] покрывал ее голову, белый платок обрамлял лицо. В свадебном тирском наряде она была сама на себя не похожа - если бы не удивительные янтарные глаза, прекрасней всех звезд и самоцветов мира.

- Эй, Муха[6]! - крикнул идущий справа от носилок хетт Саракеш. - Мешок крепче держи! Зачем такой маленький взял, подарки за пазуху складывать будешь, э?

Подначка приятеля вывела жениха из оцепенения. Он широко улыбнулся и занял свое место во главе свадебного каравана.

Толпа густела. Кеметский купец кладет в мешок аметистовый скарабей: 'Да хранит тебя Хепри!'. Микенец - золотой перстень-печать: 'Силы тебе, воин!'. Старуха сует горсть сушеных фиников: 'Сладкой жизни, дети!'. Каждый дар - благословение многоязычного города.

Носилки плавно опустились на каменные плиты перед величественными колоннами храма. Рука Адинаты легла на протянутую ладонь Забуба. Платок скрывал улыбку, но не искорки в глазах.

- Жрец взбесится, как бегемот, в зад укушенный, когда меня увидит, - веселый шепот был едва слышен даже Забубу.

Забуб сжал ее пальцы, не глядя.

- Есть верное успокоительное для жрецов Мелькарта.

Левой рукой он небрежно встряхнул тяжелый кожаный кошель у пояса. Внутри солидно звякнуло золото.

Они шагнули навстречу жрецу, стараясь сохранить должную торжественность. Седобородый старец в пурпурной накидке, действительно похожий на речного зверя из далекого Кемета, посмотрел на Адинату с холодным неодобрением. Забуб почтительно передал ему дар. Глаза толстяка немедля засветились радушием и отеческой любовью. Правым боком командир береговой стражи чувствовал, что невесту трясет от рвущегося наружу смеха.

Уголки его собственных губ предательски задрожали. Одно мгновение, другое - и их плечи содрогнулись; оба сделали вид, что закашлялись от волнения. Адината прикрыла рот краем платка и пробормотала тихо, но разборчиво:

- Нет, мы с тобой определенно сошли с ума, Забуб.

Он крепче сжал ее руку, переводя дыхание.

- Смотри, что у меня есть для тебя.

На свет появился спрятанный за поясом маленький сверток.

- О, любимый, это же стоит больше, чем ты отдал бегемоту, - Адината с удовольствием оглядела ожерелье с подвеской-полумесяцем из сияющего глубокой небесной синевой лазурита.

- Разумеется, больше. Я ведь женюсь на тебе, а не на бегемоте.

Жрец чистым сильным голосом невозмутимо пел гимн. За долгие годы службы в храме он повидал немало юных безумцев.

В казармах Барак превзошел самого себя. Во всех трех дворах столы ломились от яств: тушки ягнят на вертелах, запеченная кефаль и тунец, корзины с теплыми ячменными лепешками, глиняные амфоры кипрского вина и горшки меда. Слуги носились между столами, подливая гостям напитки, подкладывая мясо и хлеб. Сам Барак сидел за главным столом рядом с молодоженами. Руки бывшего ныряльщика, изрисованные белым узором старых шрамов от острых раковин аргаманов[7], метались над столом, указывая подавальщикам, куда какое блюдо нести. Басовитый смех то и дело покрывал гул толпы: 'Ха! Пусть Эшмун дарует вам десяток сыновей, крепких как тирские кедры!'.

Втайне от Забуба Барак пригласил из Уры[8] знаменитого пивовара Куррунту, тот прибыл за девять дней до свадьбы со своим солодом, специями и смолой, долго и придирчиво выбирал воду, капризничал, собачился с Бараком, но наконец сварил божественный секкар[9]. Теперь хетт сидел на почетном месте, позвякивал бронзовыми бусинами, вплетенными в окладистую бороду, и громогласно произносил витиеватые тосты.

К столу, слегка пошатываясь, подошел Ашвас. Неистребимый запах конского пота и светлые серые глаза выдавали в нем северянина-эквойя[10]. В руке он сжимал серебряный кубок, из которого плескало неразбавленное вино.

- Забуб! Луноликая Адината! - хрипло крикнул он, едва не споткнувшись. - Слушайте сюда! Заводите дочь скорее, прошу! Моему сорванцу уже десять весен - пора невесту присматривать. А вокруг... все какие-то, понимаешь, овцы, либо, понимаешь, куры! Ни одной, так их всех, крепкой кобылки, чтоб и поездить приятно, и поговорить, понимаешь, на досуге. Глядя же на вас... - Ашвас с пьяной улыбкой подмигнул, подняв кубок, - жду дитя, где ум с красотой повстречались, понимаешь, как старые друзья! Я ж торгаш не какой-нибудь - чутье не обманет! Лучший товар выберем!

Адината рассмеялась, ее смех прозвенел, как критские колокольчики:

- Если дитя унаследует мой нрав и храбрость Забуба, ваш сын сто раз пожалеет, что его отец был таким чутким торгашом! Как бы не сбросила его в лужу наша... кобылка.

Шутка вызвала грохот смеха. Забуб хлопнул Ашваса по плечу, и тот, смущенно хмыкнув, убрел в сторону разливающего вино слуги.

Позже, когда пир набрал силу, к Адинате протиснулся смуглый, с аккуратно подстриженной бородкой мужчина в белой льняной тунике с синим орнаментом и скрепленном на плече серебряной фибулой синем плаще.

- Госпожа Адината, - назойливо зашептал он, кивая головой в такт каждому слову. - Позвольте поздравить. И... извините за мою дерзость в такой час, но слухи о непревзойденных достоинствах вашей мирры дошли даже до Микен. Говорят, и ладан у вас отличается особым медовым оттенком. Назовите цену товара, и завтра же золото...

Адината решительно подняла ладонь, прерывая его. Улыбка не покидала ее губ, но глаза стали жесткими.

- Друг мой из-за моря, - с прохладной вежливостью произнесла она. - Сегодня единственный товар, что интересует меня, - это мой муж. Его цена - выше цены всех сокровищ Пунта и Микен вместе взятых. Дела Дома Эбена и Мирры подождут до утра. Приходите завтра - обсудим без свидетелей и без винных паров. Честно и ясно.

Микенец пробормотал извинения и быстро юркнул в толпу, как мурена в щель между камней. Забуб с гордостью и нежностью сжал руку жены под столом.

За соседними столами сидели люди со всех концов известного мира. Невозмутимые мицраим[11] в белоснежных льняных шедетах[12] и париках неторопливо беседовали с хеттами в ярких шерстяных плащах. Критские моряки в коротких передниках, оживленно жестикулируя, рассказывали захватывающие истории нубийским торговцам в леопардовых накидках. Ассирийские купцы обменивались новостями с микенскими посланниками. Мир прочный и надежный, как столетний кедр, царил на восточных берегах Моря. Владыка Двух Земель Рамзес[13], чьи сила и слава питали корни этого мира, ушел на поля Иалу[14] пятнадцать лет назад, но тень Великого словно все еще витала над обитаемыми землями - и люди продолжали ставить золото выше меча, предпочитая торговые сделки военным походам.

Кто-то из критян затянул песню - мелодичную, чуть грустную, о далекой родине, синем море и масличных рощах. Другие подхватывали, кто словами, кто просто мурлыканьем, отбивая ритм ладонями по столам. И вскоре все три двора наполнились многоголосым хором, плывущим над островом к морю. Адината сняла калаф и устало положила голову Забубу на плечо, тихо сказав что-то на звучном языке Пунта. Он еще плохо понимал слова, но смысл был ясен и так. Она была счастлива. Они оба были счастливы. В эту ночь весь мир был для них бескрайним гостеприимным домом.

Глава 1. Падение Тира

Тир

Тир. 2 день 1 месяца Шему.

Воспоминание ненадолго унесло Забуба из промозглой казармы. Он снова чувствовал теплый песок под босыми ногами, слышал смех Адинаты, видел довольное лицо Барака. Четырнадцать лет прошло. Служба, новые шрамы, редеющие надо лбом волосы, бесконечная грызня между старейшинами... Но в доме, который он построил, его всегда встречала любовь, удвоившаяся с рождением малышки Нами. Что бы ни случилось вскоре, этого у него не отберет никто.

Прошлым вечером Забуб приказал выслать два дозорных судна навстречу приближающейся армаде шердан. В глубине души еще теплилась зыбкая надежда, что те пришли не захватывать город, а лишь потребовать выкуп.

- Попытайтесь говорить с ними, - наказал он капитанам. - Узнайте, что им нужно.

Стоя на крепостной стене, опоясывающей островной Тир, сар плотнее завернулся в плащ. Третий год необычайные холода терзали города и царства Великого Моря. Над городом висела пелена дыма от бесчисленных очагов - запасы топлива, собранные с таким трудом после долгих препирательств с богатыми торговцами, таяли быстрее, чем хотелось бы.

Командиру городской стражи шерданы были хорошо знакомы. За семнадцать лет службы Забуб не раз имел с ними дело: пресекал грабительские набеги на прибрежные деревни, преследовал пиратские суда, а то и нанимал их отряды. Шерданы давно стали привычной частью жизни Ретену[15] - известные наемники и пираты, которых за щедрую плату брали на службу от Кемета до Хеттской империи. Но никогда прежде у них не было флота. Обычно ватаги шердан ходили на двух-трех ойнио[16], особо удачливый вожак мог собрать до пяти кораблей. Сейчас Забуб насчитал полную сотню. Кроме привычных ойнио он видел черные ахейские наусы[17] и еще десяток каких-то незнакомых - огромных, с тремя рядами весел и чем-то вроде рогов на тупых широких носах. Какому народу принадлежали эти чудовища, Забуб не знал. Но даже деревенскому пастушку не пришлось бы слишком напрягать голову, чтобы сообразить: вряд ли этот флот пришел под стены города для торговли. Впрочем, оставался еще шанс на переговоры...

Оправдаться этой надежде было не суждено.

- Они... да они даже не стали слушать! - потрясенно выпалил Идриз, юноша-дозорный, стоявший рядом. - Почему они не захватили суда и пленных? И знака никакого не подали... просто раздавили...

- Это и есть знак, - мрачно ответил Забуб, глядя, как стремительно погружаются в воду обломки. Таранные удары в борта разорвали сторожевые тирийские суда почти пополам.

- Кораблей у них, сам видишь, хватает. А рабов думают набрать на суше... если мы не отстоим город.

Он все еще считал решение оставить жителей в городе единственно верным. Островное положение города всегда было его главным преимуществом. Забуб даже усмехнулся, вспомнив неуклюжие попытки пелесет[18] осадить Тир. Хеттская империя на севере молчала уже два года, ни один караван, отправленный к Хаттусе[19], не вернулся. О судьбе Крита не было вестей почти месяц. Прилив враждебного моря поглощал одну дружественную землю за другой. Но крепкие стены Тира и воды, омывающие остров, до сих пор надежно защищали его жителей.

Ночью в казармах никто не спал. Флот захватчиков встал в открытом море, в пределах видимости со стен. На мачтах и палубах зажглись сотни факелов, превратив темный горизонт в мерцающую линию огня. Оттуда доносился низкий гул сигнальных раковин. Затем корабли начали странный маневр: малые суда отошли на фланги, освобождая пространство для десяти громадин, которые принялись зачем-то сходиться попарно, борт о борт, как будто собирались брать друг друга на абордаж. Если это должно было устрашить защитников города, то враги просчитались: Забуб, опытный в морских сражениях, испытывал пока только недоумение.

Цакур, сар наемников, стоял рядом, заметно возвышаясь над самыми рослыми тирийскими воинами. Бронзовые рога его шлема отсвечивали в свете факелов. Кожаная броня скрипела при каждом движении.

- Что они делают? - спросил Забуб вполголоса, не отводя взгляда от маневрирующих судов.

Шердан пожал широкими плечами. Ветер трепал его черные волосы.

- Понятия не имею. Что-то новенькое.

- А вон те, здоровенные, с рогами на роше[20]? Они чьи, не знаешь?

- Это зезенбуру[21], бычьи головы по-вашему. Тот, что впереди слева - 'Гаизто', - в голосе шердана послышались горделивые нотки. - Корабль Малскура. Когда мы ходили вместе, у него был только этот один. Славный будет бой. Это лучший вождь Сарды! После меня, конечно.

За спиной перешептывались горожане, наблюдавшие за странными танцами на воде. Говорили о гневе богов, наславших холода в наказание за грехи, кто-то видел в необычных действиях противника зловещее предзнаменование.

Забуб подышал в ладони, пытаясь хоть немного их отогреть. Три года он знал этого человека, поэтому промедлил, прежде чем задать следующий вопрос:

- Могу ли я рассчитывать на тебя и твоих людей?

Цакур медленно опустил взгляд. Несколько ударов сердца они смотрели друг другу в глаза.

- Если мы переживем следующий день, я буду драться с тобой. Ты оскорбил меня. Я дал клятву Тиру, а Тир мне честно платит!

- Да будет так...

Цакур уже отвернулся к морю. Защитники на стенах стояли молча, лица их были угрюмы и решительны. Порывистый ледяной ветер пронизывал до костей.

- Третью луну подряд такой холод, - прошептал кто-то из старших. - Мой дед не помнил такого, и дед его деда тоже.

Забуб чувствовал, как зябкая сырость проникает под доспех. Даже сорочка из козьего пуха, которую Адината сшила своими руками, уже не спасала. Он мысленно поблагодарил супругу - без этой мягкой ткани, что грела тело под кеметским хеджем[22], холод давно бы сковал его движения.

Без особой необходимости, просто чтобы занять чем-то руки, поправил тяжелый бронзовый шлем с двумя выпуклыми гребнями. Пять лет назад перекупщик заломил за него сумасшедшую цену - по весу пурпура. Забуб покряхтел, но расплатился, и с тех пор не пожалел о сделке ни разу: темная бронза, отлитая и прокованная какими-то мастеровитыми горцами на краю света, принимала удар так, что он не передавался голове, а широкие поля с рядами заклепок отводили мечи от шеи и плеч. Холодный металл давил на виски, но в этой тяжести была уверенность.

Постояв еще немного, Забуб сходил проверить посты и наконец удалился в казарму. Сон не шел. Сар сомерим напряженно думал. Сто кораблей, не меньше четырех тысяч человек. Будь это прежние, знакомые шерданы, он бы знал, чего от них ожидать: полезут на стены, кичась друг перед другом отвагой и ловкостью, полагаясь только на силу, не на товарищей. Те, кому удастся вскарабкаться, пока защитники не перерубят просмоленную веревку, станут яростно сражаться, каждый поодиночке. Если его люди будут действовать разумно, не теряя головы, город может выстоять. Но как поведут себя эти новые шерданы?.. В глубине расчетов таился страх - не за себя, за Адинату и малышку Нами. Забуб знал, что ждет женщин завоеванного города. Знал и гнал от себя эти мысли, чтобы сохранить ясность ума. Город сделал все, что мог и должен был для обороны. Теперь оставалось лишь встретить врага с мечом в руке.

На рассвете Забуб уже стоял на крепостной стене. Солнце только начало подниматься из-за горизонта, окрашивая море в розоватые тона, когда под стенами снова начался танец шерданских кораблей.

Уже знакомым маневром большие 'бычьи головы' шердан сближались попарно и перебрасывали между собой мостки. Забуб наблюдал за этим с растущей тревогой.

- Кто-нибудь понимает, что происходит? - лишенный возможности обратиться прямо к Цакуру, он говорил будто бы со всеми сразу. - Я никогда не видел ничего подобного, а ведь меня не назовешь новичком в морском деле.

Не успел тот ответить, как произошло нечто еще более непонятное: мачты на объединенных судах легли вдоль палуб, где закипела работа. Человеческие фигурки, казавшиеся на расстоянии муравьями, принялись возводить какие-то сооружения.

- Во имя Мелькарта, что это? - прошептал кто-то из защитников.

Забуб понял первым. Лицо его помрачнело.

- Они строят башни. Прямо на воде.

Его люди переглянулись. Шерданы и сложные осадные сооружения? Если бы сейчас по волнам мимо города на задних лапах пробежал пустынный волк, целясь из лука в удирающего зайца, было бы не так удивительно.

Тем не менее башни быстро росли, и вскоре стало заметно, что легкие конструкции превосходят высотой городские стены. На помостах уже собирались лучники, силуэты которых отчетливо вырисовывались на фоне светлеющего неба.

- Сверху нас перебьют, как рыбу в садке, - процедил командир стражи.

Под мерный и тоскливый рев раковин грозные башни двинулись к берегу, где стены Тира врастали в морское дно. За гигантами расходящимся клином последовали остальные суда.

Вскоре полетели стрелы. Лучники шердан, находясь выше защитников Тира на два-три тефаха[23], занимали выгодную позицию. Защитники не бездействовали. Не пытаясь достать шердан на башнях, они сосредоточили обстрел на кораблях. Один удачный выстрел убил кормчего, его судно, потеряв управление, с громким треском влетело в борт своего напарника, башня рухнула в воду. Однако радость тирийцев была недолгой. Остальные лишь слегка изменили курс, обходя место крушения.

- Щиты! - крикнул Забуб, понимая, что теряет людей больше, чем противник.

Лучники тут же пригнулись за каменным парапетом стены, над головами вырос навес из щитов. Но многие уже неподвижно лежали на камнях городских укреплений.

- Продолжать бить по кораблям! - скомандовал Забуб, оценивая ситуацию. - Цельтесь в гребцов, они...

Он не договорил. Пока внимание защитников было приковано к плавучим башням, к стенам подошли ойнио. То, что произошло дальше, вызвало новую волну изумления: с бортов поднялись длинные, до двадцати тефахов, штурмовые лестницы.

- Отозвать отряды из гаваней, всех сюда! - закричал Забуб, слишком поздно догадавшись, что шерданы вовсе не собирались разделять силы - они единым кулаком ударят в считавшиеся неприступными стены.

- Сбрасывайте их!

Однако бронзовые зазубренные крючья быстро и надежно впивались в парапет. Чтобы оттолкнуть лестницу, надо было сначала втянуть ее наверх, а шерданы, конечно, не стали давать тирийцам такой возможности: первые нападающие начали карабкаться по ступеням еще до того, как металл грохнул о камень.

- Клянусь Баалом, - прохрипел старый Меттен, - они превратились в инженеров Бавела[24]! Когда шерданы научились создавать такие штуки?

Забуб только раздраженно мотнул головой. Времени рассуждать, почему знакомый и предсказуемый враг вдруг перестал быть таким предсказуемым, уже не оставалось. Он понимал одно: малые шансы на спасение Тира превращались в ничтожные.

Забуб быстро глянул из-за парапета вниз, на палубу ближайшего ойнио, откуда поднималась лестница. Воин в приметном шлеме с четырьмя рогами стоял задрав голову - оценивал высоту. На мгновение их взгляды встретились. Шердан оскалился в недоброй улыбке. Белые зубы ярко выделялись на красном от солнца и ветра скуластом лице. Даже с высоты было видно, что широкий нос свернут набок давним ударом. Забуб в ответ показал свои тоже неплохие зубы и вовремя убрал голову - стрела звонко тюкнула совсем рядом.

А затем над стеной нависли башни. Через мгновение стало ясно: на этот раз шерданы пришли не одни.

Первым с настила спрыгнул турша[25] в массивной бронзовой кирасе. Копье тирийца ударило ему в грудь, но бронза выдержала. Турша рубанул топором - копейщик, перехваченный поперек живота, сложился пополам. Рядом на камни стены тяжело приземлились еще двое - шердан и коренастый ахеец. За ними рослый воин в украшенном гребнем из гусиных перьев шлеме - пелесет. Еще четверо шердан и турша. Потом Забуб перестал считать.

Закипел бой. Шерданы, вопреки обыкновению, сражались дружно, не давая окружить себя по одному. Каждый намного превосходил защитников ростом и весом - те казались детьми, опрометчиво вступившими в драку со взрослыми.

Цакур врубился в гущу атакующих рядом с Забубом, широкий клинок рассекал воздух. Его дружина билась вперемешку с тирийцами.

- Ззаккарр-ззурр! - выкрикнул один из людей Цакура, вспарывая живот спрыгнувшему на стену сородичу.

- Аунц хацци! - отозвался другой наемник, спихивая с парапета сразу двоих.

- Размотай кишки засранцам, ребята! - поддержал товарищей тирийский копейщик, отклоняя удар топора.

Задорно вопя, на Забуба налетел проворный жилистый парень в высокой шапке с нашитыми бронзовыми бляхами. Кривой клинок чертил в воздухе сложные петли. Сар увернулся, нырком ушел от высокого замаха и легко подтолкнул причудливо разодетого крикуна в сторону моря. Проводил падающее тело плевком - командир стражи не любил лукка[26] за поголовную склонность к участию в пиратских набегах. Долго любоваться делом своих рук ему не дали - на смену павшему соратнику подоспели другие.

Забуб взмахнул мечом, отсек кисть шердану, только что перевалившемуся через парапет, и тут же пронзил грудь второго. Меч двигался с невероятной скоростью - удар, уклонение, колющий выпад, снова блок. Число убитых и покалеченных захватчиков увеличивалось. Мастерство, которое Забуб неустанно оттачивал и совершенствовал, позволяло ему биться наравне даже с огромными шерданами.

В хете[27] от него на другом участке стены Индар, сокрушая тирийцев тяжелым топором, заметил необычное движение. Среди сражающихся фигур выделялся один защитник, вокруг которого, как в водовороте, падали тела. Этот неизвестный ему мечник бился с такой сноровкой, какая редко встречалась даже среди лучших бойцов Сарды.

'Вот достойный противник', - подумал Индар, ощущая, как разгорается в нем жажда поединка. Убить такого мастера - что может быть славнее?

Он ринулся через толпу сражающихся, расчищая себе путь мощными ударами. Но судьба распорядилась иначе. Балка осадной башни рухнула прямо перед ним, проломив настил стены. Индар не удержал равновесие и свалился вниз, приземлившись на крышу какого-то портового склада. Шердан даже не поцарапался, но путь наверх оказался отрезан. Яростно выругавшись, он спрыгнул на землю и продолжил битву там, обрушивая свой топор на головы встречавшихся ему защитников города.

- Адзарр-алуцц! - рыкнул раненый воин из отряда Цакура, хватая врага за ногу и тем давая возможность юному тирийскому мечнику нанести удар.

- Командир, слева! - крикнул кто-то.

Забуб обернулся и увидел, как падает Саракеш - старина Саракеш, который девять лет назад напился на дне имянаречения Нами и пел непристойные песни, смеша всех гостей. Теперь его грудь была пробита шерданским копьем, а глаза неподвижно смотрели в небо.

Чуть дальше у лестничного пролета лежал молодой Идриз, пытаясь зажать страшную рану на шее.

Забуб быстро оценил ситуацию. Шерданы убили уже около трех сотен его людей - треть всего гарнизона Северной стены. Ключевые переходы находились под полным контролем врага. Стены были потеряны.

- Ххаррцц-адзз! - выругался Цакур, обрушивая клинок на рогатый шлем. Вокруг него осталось пятеро из дружины.

- К порту! - скомандовал Забуб. - Отступаем на улицы портового махоза[28]! Сбор у складов! Ты тоже, Цакур! Немедля!

Шердан отшвырнул очередного противника.

- Нет. Мы будем сражаться.

- Это приказ!

- Вали отсюда, ззур деревянный! - Цакур даже не обернулся, продолжая рубиться. - В подземном мире я найду тебя и снесу твою носатую баранью башку. Сейчас уходите.

Войско Забуба рассыпалось на мелкие группы, растекаясь по переулкам и закоулкам махоза складов. Командир стражи оказался во главе небольшого отряда - всего тридцать бойцов, загнанных в проход между двумя рядами складских построек.

- Держать строй! - рявкнул Забуб, перекрывая шум битвы. - Тут этим рогатым тварям особо не развернуться!

Он был прав. Близкие, руками достать от одной до другой, стены не позволяли шерданам использовать свою численность, а крупные тела и длинное оружие в тесноте стали скорее помехой.Тирийцы, привыкшие к запутанной планировке родного города, действовали увереннее. Шерданы падали один за другим в узком проулке, где плечом к плечу стоять могли лишь двое, много трое человек.

- Так держать! - подбадривал Забуб, отбивая удар шерданского топора и вонзая меч в горло противника.

Внезапно из-за угла вырвался бородатый приземистый турша. Он ударил с размаху, и Забуб едва успел отклониться. Лезвие прошло вскользь, задев плечо. Цепь, скрепляющая нагрудник с наплечником, была перерублена. Удар пришелся на соединение, и теперь половина доспеха обвисла, открывая хедж.

- Проклятье! - процедил Забуб. Бронза теперь стала скорее помехой, чем защитой. Резким движением он дернул за оставшиеся застежки, освобождаясь от нагрудника. Драгоценная броня с глухим звоном упала на мостовую. Турша не успел воспользоваться преимуществом - обозленный тириец пропустил над собой свистнувший топор и выпадом снизу рассек противнику бедро.

Откуда-то сверху посыпалась тлеющая солома. Забуб поднял взгляд - крыши ближайших складов были охвачены пламенем.

- Проклятье!

Неизвестно, что стало причиной - то ли лучники шердан начали обстрел зажженными стрелами, то ли кто-то из защитников города устроил пожар, чтобы задержать врага, то ли жители, спасаясь бегством, уронили жаровню. Улица стала заполняться дымом. Зола и горящие обломки падали повсюду, заставляя бойцов уклоняться не только от вражеских клинков, но и от смертоносного дождя сверху.

- Нужно уходить! - крикнул кто-то из тирийцев.

- Отступаем к большому складу! - Забуб указал мечом на массивное здание позади них, двери которого были раскрыты настежь.

Почему ворота склада оказались открыты, Забуб не знал, но сейчас это было благословением. Отряд начал медленно отходить, продолжая сражаться. Соратники падали один за другим.

Когда они достигли ворот склада, из тридцати человек в живых оставались лишь семеро, включая самого Забуба. Сар бросил взгляд вверх и увидел, что крыша соседнего склада уже горит. Языки пламени лизали стропила, медленно, но верно подбираясь к тростниковой кровле.

- Внутрь, но будьте готовы бежать! - предупредил он, отсекая руку шердану, который подобрался слишком близко.

Внутри склада громоздились товары. Забуб и еще пятеро тирийцев двинулись вглубь помещения, опрокидывая в проход за собой тюки и корзины.

Но шердан это не остановило. Один метнул короткое копье, пробившее грудь тирийца. Другой перепрыгнул бочку и с размаху опустил топор на плечо второго защитника. Забуб и трое оставшихся встретили атаку лицом к лицу.

Командир стражи кружился между противниками, его меч рисовал смертоносные узоры в воздухе. Одного шердана он уже успел ранить, когда сверху послышался зловещий треск.

Крыша, полностью охваченная пламенем, начала проседать. Горела и деревянная галерея второго этажа, где хранились более легкие товары.

- Бег... - попытался крикнуть он, но не успел закончить.

С оглушительным грохотом перекрытия не выдержали. Сначала обрушилась галерея, а за ней последовали и стропила крыши. Огненный дождь из горящих балок, тростника и товаров хлынул вниз. Забуб увидел, как одного из его людей погребло под горящей балкой. Забуб отчаянно бросился в сторону, но было поздно. Что-то тяжелое ударило его по голове, отправляя во тьму.

Над Тиром стояли клубы дыма. Город, еще утром гордый и неприступный, умирал. Шерданы стаей голодных гиен рыскали по улицам, беспощадно рубя всех встречных горожан.

Харц, рыжий широкоплечий крепыш, вытер окровавленный меч о тунику убитого тирийца.

- Говорят, Малскур уже захватил большую площадь и главный храм, - проворчал он, повернувшись к Индару. - Все лучшее заберет, нам останутся объедки.

Индар усмехнулся, поправляя шлем с четырьмя рогами. Свежий порез на плече еще кровоточил, но боли он не чувствовал - только возбуждение охотника.

- В этом городе хватит богатств на всех, Харц, - ответил он, указывая топором на дома впереди. - Торгаши тянули золото со всего мира. В каждом доме найдется что-то ценное. Нужно только поискать... и уметь спрашивать.

Улица, по которой они шли, вела в богатый махоз. Здесь жили купцы, менялы, мастера-ювелиры - те, кто составлял славу и богатство Тира.

Впереди раздались женские крики. Двое шердан за волосы выволокли из дома девушку. Ее отец, пытавшийся защитить дочь, уже лежал в луже крови у порога, внутренности вывалились из распоротого живота. Мать, выбежавшая следом, получила удар копьем в горло и рухнула рядом с мужем. Девушка отчаянно сопротивлялась.

В доме напротив из окна летели вперемешку циновки, дорогие окрашенные ткани, горшки, серебряная утварь. Драгоценная стеклянная ваза грохнула о камни мостовой и разлетелась сотнями мелких сверкающих капель.

Победители выносили тюки и мешки, наполненные добычей. Дочерна загорелый худощавый лукка повесил на шею толстую золотую цепь, красуясь перед товарищами. Пелесет примерял богатый пурпурный плащ и с неодобрением цокал языком - подол был заметно испорчен кровью предыдущего владельца.

Индар с отрядом продвигался вглубь города. Повсюду роскошные дома становились добычей завоевателей. Сорванные с ворот и стен плети цветущих роз мешались с бурой грязью под ногами, вплетая отчаянно-сладкий аромат в тяжелый запах войны.

- Здесь уже ничего не осталось, надо идти туда, - Харц нетерпеливо махнул рукой на восток, в сторону храмовой площади.

Индар замедлил шаги, рисуя в уме очертания острова.

- Нет. Пойдем туда, - он указал на юг.

- Да в этих вонючих кишках только битые горшки и сопливые дети, - в голосе Харца звучало сомнение. - Заплутаем еще. А в храме...

- Это тебе только так кажется. Помолчи и иди за мной.

Отряд свернул на юг. Вскоре, миновав узкий извилистый проулок, Индар заметил впереди богатую усадьбу - большое двухэтажное строение с колоннами и просторной террасой, окруженной пальмами в сидонских чашах[29]. Деревянные резные ворота были закрыты. Грабители здесь еще не побывали.

- Вот видишь, - Индар указал на усадьбу. - Похоже, эту птичку еще не ощипали.

- Должно быть, дом какого-нибудь советника или богатого купца, - заметил Харц, прищурившись.

Индар оценивающе осмотрел строение. Все в этом жилище говорило о богатстве и утонченном вкусе его хозяев. Кедровые колонны, даже мощеная дорожка к входу выглядела дорого.

- Этот беру я, - произнес Индар, указывая на дом. - Вы, - он кивнул трем шерданам, - идите за мной. Остальные - проверьте соседние дома.

Отдав распоряжения, Индар решительно направился к воротам. Массивный засов не сдерживал шердан долго - одним мощным ударом Индар расколол дорогое дерево, и еще несколькими превратил преграду в щепки.

В просторном мабо[30] их встретил старый слуга с копьем в трясущихся руках.

- Уходите! - прокричал старик, видимо, надеясь, что захватчики поймут. - Здесь ничего для вас нет!

Индар даже не замедлил шаг. Одним движением топора он отбил копье в сторону, а обратным ударом рассек слугу от плеча до груди. Тело старика рухнуло на мозаичный пол, где были изображены морские существа в синих волнах. Кровь медленно затекала в углубления мозаики, окрашивая лазурные воды в багровый цвет.

Из боковой комнаты выскочили еще двое - юноша с кинжалом и домашний охранник с коротким мечом.

- Защищай госпожу! - крикнул охранник, бросаясь на шердан.

Их храбрость не имела значения. Шерданы, сопровождавшие Индара, расправились с ними за несколько ударов сердца. Охранник пал первым - меч шердана рассек его шею до позвоночника. Молодой слуга успел ранить одного из нападавших в руку, прежде чем его живот был вспорот, а горло перерезано.

Индар двигался по дому, отмечая богатую обстановку - бронзовые светильники, серебряную посуду, дорогие ткани из Кемета. Это был дом не просто купца, а человека знатного и влиятельного.

Широкая лестница вела на второй этаж. Индар поднимался не спеша, наслаждаясь предвкушением новой добычи. На верхней площадке он замер, вглядываясь в полумрак галереи.

У дальней стены, прижимаясь к резной двери, стояла женщина. Высокая, стройная, с кожей цвета темного меда и гривой черных волос. На ней было домашнее платье из тонкого льна, на плечах теплый платок.

- Посмотрите, какая телка, - протянул Индар, ощущая, как пересыхает горло. - Будет хорошей рабыней на моем корабле.

Женщина подняла зажатый в правой руке светильник, готовая защищаться.

- Ты пожалеешь, если тронешь меня, - холодно предупредила она на языке Кемета. - Я жена советника Забуба, лучше бы тебе не злить его.

Индар рассмеялся, делая шаг. Его топор блеснул в солнечном луче, проникающем через световой колодец.

- Жена советника? Тем лучше. За таких дают хорошую цену. Или оставлю себе... если будешь послушной.

Красивое лицо женщины искривила презрительная гримаса.

- Проклятые воры, да набьются ваши рты солью из пустыни, чтоб вы срали кровью, как раненые львы, и сдохли без погребения! Вас выгнали из Кемета, как паршивых бесполезных собак, выгонят и отсюда!

Индар, не ожидавший отборной площадной брани от хозяйки богатого дома, нахмурился и протянул руку, собираясь отобрать нелепое оружие. Неожиданно с силой брошенный светильник полетел в его спутников. Левая рука женщины, которую та держала за спиной, стремительно метнулась вперед. Только отточенная годами сражений реакция спасла шердана - бронзовое лезвие не попало ему в горло, но глубоко рассекло скулу. Это было первое его серьезное ранение с начала штурма.

- Алу-ккакка! - взвыл он, выбивая кинжал.

Но прежде чем он успел схватить ее, женщина бросилась на него и с размаху ударила кулаком. Второй рукой она вцепилась в свежую рану, брыкаясь и яростно шипя.

Индар отшвырнул бешеную кошку и взмахнул топором. Раздался ужасный треск, и женщина рухнула на пол безжизненной куклой. Кровь окрасила мраморные плиты, растекаясь темной лужей. Удар был смертельным.

Индар, ощупывая заплывающий глаз, смотрел на тело. Гнев улегся, сменяясь досадой - он мог получить хорошую цену за эту красотку на невольничьем рынке. Теперь она годилась только на корм рыбам.

Он наклонился и сорвал с шеи мертвой женщины ожерелье. Камень сверкнул глубокой синевой лазурита.

- Хоть что-то, - пробормотал Индар, пряча украшение в кожаный кошель на поясе.

Он бросил последний взгляд и повернулся к своим воинам. На глуповатом лице Харца ему почудилась едва заметная глумливая ухмылка.

- Обыщите остальные комнаты, тут должно быть золото.

- Да, вождь! - лихо отозвался Харц.

Кулак Индара увесисто впечатался ему в ухо.

Все тело Забуба горело, каждый шаг давался с трудом. Драгоценный шлем спас его, но был безнадежно смят упавшей балкой, его пришлось бросить. Пульсирующая боль в голове то затихала, то вспыхивала с новой силой, заставляя мир вокруг идти кругами. Он останавливался, опираясь на стены домов, тяжело дышал, но продолжал путь вперед. Слабость и дурнота накатывали волнами, кашель душил его, но Забуб упрямо шел, удерживая себя в сознании одной мыслью: добраться до центра города, найти военачальников, организовать последнюю оборону.

Улицы, по которым он шел, были пусты. Лишь трупы - в основном горожан, но попадались и захватчики - устилали мостовые. Где-то вдалеке слышались крики, звон оружия, треск пламени. Забуб шел на эти звуки, как на маяк.

Выйдя к холму Мелькарта из небольшого проулка, он застыл. Великий храм горел, языки огня лизали его золотистые[31] колонны. Дворец мелека[32] был разрушен, гигантские статуи у входа повалены. Площадь перед храмом покрывали тела павших. Шерданы расхаживали без опаски, как хозяева: вязали пленных, грузили на волокуши награбленное.

Все было кончено. Тир пал. Город, существовавший веками, царь морей, жемчужина северного Ретену, был повержен за один день.

- Боги отвернулись от нас, - прошептал Забуб, опускаясь на колени.

Слезы смешивались с кровью и копотью на его лице. Не так он представлял себе этот день. Не так должен был пасть Тир - если уж суждено было ему пасть. Город должен был месяцами отражать волны врагов. Не рухнуть в один проклятый день.

Но внезапно другая мысль пронзила его сознание, заставив сердце сжаться от нового страха.

Адината. Нами.

Едва это мысль сформировалась, она затмила все остальное. Как он мог забыть о них? Почему сразу не поспешил домой? Может быть, они еще живы. Может быть, шерданы не добрались... не успели...

Ужас придал ему сил. Забуб вскочил и, не обращая больше внимания на ожоги и раны, побежал на юг, туда, где находился их дом.

Забуб знал город как свои пять пальцев. Он выбирал узкие переулки, проходные дворы, перелезал через заборы. Несколько раз в отдалении мелькали рогатые шлемы, но шерданы были заняты грабежом и не заметили одинокого тирийца.

Наконец, запыхавшись, с колотящимся сердцем, Забуб добрался до своего махоза. Дома вокруг были разграблены. Некоторые горели, из других шерданы еще выносили добычу. Тела хозяев и слуг лежали прямо на улице.

Родной дом встретил его выбитой дверью. Забуб переступил порог, и первое, что он увидел - тело Барака. Рядом с ним валялось копье - трусу не место среди ныряльщиков Тира, и отважный старик до последнего пытался защитить дом.

Забуб опустился на колено.

- Прости, друг. Я должен был быть здесь, с вами.

Сердце сжалось от боли. Барак был не просто слугой - он был наставником, человеком, который учил юного Забуба грамоте и песням, который рассказывал ему истории о великих героях Тира, который утешал его, когда умерли родители...

В мабо он нашел тело молодого Хирама - веселого юноши, который прислуживал за столом и так искусно играл на флейте во время пиров. Меч шердана почти выпотрошил его, но на лице застыла решимость. Его пальцы все еще сжимали короткий кинжал - жалкое оружие против закаленных в боях захватчиков.

- Храбрый мальчик, - прошептал Забуб, вспоминая, как Хирам радовался, когда получил флейту из слоновой кости - подарок хозяина за усердную службу.

Еще один верный человек погиб, защищая его дом. Забуб провел рукой по лбу юноши, прощаясь.

Чуть дальше, возле лестницы, лежал Абимильк, охранник из Сидона, нанятый Забубом для защиты дома и, главное, жены и дочери.

Но где же остальные? Где Адината? Где его дочь?

В доме стояла тишина. Забуб шел от комнаты к комнате, и с каждым шагом его сердце сжималось сильнее, предчувствуя непоправимое. Разбитая посуда, вскрытые сундуки - следы вторжения были повсюду.

Забуб взбежал по лестнице на второй этаж, цепляясь за последнюю надежду. Взойдя на площадку, он замер, не в силах сделать еще хоть шаг.

В дальнем конце галереи он увидел ее. Адината лежала на полу, раскинув руки. Ее медовая кожа, всегда сияющая здоровьем, теперь казалась тусклой. Роскошные волосы, украшенные золотыми и лазуритовыми бусинами, образовали вокруг головы темный ореол, пропитанный кровью.

- Нет... - прошептал Забуб. - Нет, нет, нет...

Он бросился к жене, упал рядом с ней на колени. Дрожащими руками коснулся ее лица.

- Адината... Моя Адината...

Он не плакал - горе было слишком огромным для слез. Забуб баюкал тело жены, как ребенка, покачиваясь вперед-назад, не в силах поверить, что она ушла навсегда. Четырнадцать лет они провели вместе. Четырнадцать лет счастья, страсти, любви, преданности.

Теперь ее больше нет. Никогда больше он не услышит ее певучего голоса, не почувствует прикосновения длинных изящных пальцев, не увидит, как она танцует под звуки флейты и бубна, двигаясь с той особой грацией, которой славились женщины ее родины.

- Я должен был защитить тебя, - говорил он. - Мне следовало оставаться дома, с вами, а не идти на стены. Прости меня, любимая. Прости...

Он коснулся ее шеи, где всегда было ожерелье с лазуритовым полумесяцем - его первый подарок ей. Боль разрывала сердце. Забуб осторожно уложил тело Адинаты, выпрямил ее руки вдоль тела.

- За что? - вопрошал он у безмолвных богов. - За что вы отняли ее у меня?

Боги молчали. Тишина в доме была невыносимой. Забуб поднял свой меч, который чудом сохранил в этот страшный день. Сколько жизней сегодня он взял этим клинком? Десять? Двадцать? И все равно не смог защитить самое дорогое.

Он смотрел на острие меча почти с нежностью. Одно движение, и он будет с ней. Одно движение, и все кончится - боль, вина, отчаяние.

Забуб поискал глазами, где закрепить рукоять.

И в этот момент он услышал шорох.

Тихий, едва различимый, но в могильной тишине дома он прозвучал как гром. Забуб замер, поворачивая голову на звук. Шорох повторился.

- Нами? - прошептал он, не в силах довериться надежде. - Эшмунамит, ты здесь?

Забуб бросился к стене, резким усилием отшвырнул неподъемное кедровое кресло, дрожащими руками отодвинув потайную панель. За ней открылась небольшая вертикальная ниша, где он держал таблички с важными записями и ценности. Нами вжималась в стену, пытаясь стать частью камня, раствориться, исчезнуть.

- Нами, - прошептал Забуб, протягивая к ней руки. - Девочка моя, ты жива.

Нами в ужасе смотрела на него. Ее кожа, несколько светлее материнской, но все равно гораздо темнее, чем у чистокровных тирийцев, сейчас казалась серой. Унаследованные от матери тонкие черты лица - высокие скулы, изящный нос с чуть расширенными ноздрями, полные губы - были застывшими, как маска.

- А... - сдавленно всхлипнула она и качнулась к нему.

Забуб раскрыл объятия, поймал тонкое легкое тело дочери, прижал к себе. Нами не шевелилась, все ее мышцы были напряжены.

- Жива, - шептал Забуб, покрывая поцелуями ее лицо, волосы, плечи. - Жива, жива, жива...

В этот момент взгляд Нами упал на неподвижное тело матери. Колени девочки подогнулись, и она безвольно осела в руках отца.

Забуб подхватил дочь, не дав ей упасть. Эшмунамит обмякла, впав в оцепенение. Глаза были открыты, но смотрели в никуда. Она дышала неглубоко и быстро, не отвечала ни на вопросы, ни на прикосновения.

Сумеречное состояние дочери напугало Забуба.

- Нами, девочка моя, посмотри на меня, - умолял он, но взгляд дочери оставался пустым и отсутствующим. То, что пережила девочка, оказалось непосильным бременем для юной души. Нами ушла в глубины своего разума, пытаясь спастись от невыносимой реальности.

Время поджимало. В любой момент шерданы могли вернуться, чтобы завершить грабеж. Нужно было уходить немедленно.

Забуб поднял дочь на руки. Ее голова откинулась, руки повисли. Он прижал ее к груди и в последний раз посмотрел на тело жены.

- Прощай, любовь моя, - прошептал он. - Клянусь, я отомщу за тебя.

С Нами на руках он спустился по лестнице и остановился. Мысль о том, что Адината останется здесь, на поругание захватчикам, была невыносима. Забуб бережно опустил дочь на пол, прислонив к стене.

- Подожди здесь, Нами, - сказал он, зная, что она не слышит. - Я должен кое-что сделать.

Забуб прошел в кладовую и быстро нашел, что искал - большой глиняный кувшин с оливковым маслом. Он отнес его наверх. Затем, не обращая внимания на дурноту, задыхаясь, затащил по лестнице Барака, Хирама и даже могучего Абимилька. Уложил рядом с телом Адинаты. Они служили ей при жизни, проводят и в смерти.

Масло растекалось по полу, впитывалось в пестрые циновки. Забуб продолжал лить, пока кувшин не опустел. Затем он взял догорающий факел, брошенный шерданами, и поднес его к луже масла.

Пламя вспыхнуло мгновенно, с чадным треском расползаясь по комнате. Забуб отступил, глядя, как огонь пожирает его прошлое. Дом, который они построили вместе, дом, где родилась их дочь, дом, наполненный любовью и счастьем, превращался в погребальный костер.

- Вы все обретете покой, - произнес он и поспешил вниз.

Выйдя на улицу, он остановился и обернулся. Из окон второго этажа уже вырывались языки пламени. Крыша начала тлеть. Черные клубы поднимались в небо и сливались с нависшей над горящим городом дымной тучей.

- Прощай, - сказал Забуб, глядя на дом, который больше никогда не увидит. - Прощайте.

Он закинул на плечо неподвижное тело дочери и, придерживая свое сокровище левой рукой, двинулся прочь от дома, от махоза, от всей своей прежней жизни.

Теперь у него оставались только Нами, меч и жгучая жажда мести. Все остальное превращалось в пепел.

Улицы были полны дыма, криков, лязга оружия. Забуб двигался осторожно, избегая открытых пространств, выбирая самые неприметные переулки и задние дворы. С Нами на руках он не мог бежать, поэтому шел размеренным шагом, стараясь не привлекать внимания. Несколько раз ему приходилось прятаться, когда мимо проходили отряды захватчиков.

Погруженная в себя Нами была безучастна ко всему происходящему. Она не реагировала ни на вопли убиваемых, ни на запах гари, ни на резкие движения, когда отцу приходилось нырять в укрытие. Забуб бережно снимал ее с плеча, с тревогой глядел в лицо. По щекам девочки безостановочно текли тихие слезы, оставляя темные дорожки на покрытом пылью лице.

Постепенно Забуб продвигался к южной окраине города. Северный порт Тира, самый большой и богатый на всем Великом Море, наверняка кишел шерданами. Но возможно, до рыбацкой гавани захватчики еще не добрались.

По мере удаления от центра города улицы становились все более пустынными и тихими. Забуб прислушивался к каждому шороху, готовый в любой момент спрятаться или дать отпор. Но встречал он лишь мертвую тишину и... мертвых.

Тела лежали повсюду - на улицах, в дверных проемах, у разграбленных лавок. Женщины, старики, дети - враги не щадили никого. Кровь чернела на камнях мостовой.

Забуб прижимал к плечу безучастную Нами и сожалел, что не может прикрыть ей ладонью глаза.

- Все будет хорошо, девочка моя, - лихорадочно шептал он, преодолевая улицу за улицей. - Мы выберемся отсюда.

Боги, не сохранившие Тир, берегли Забуба: за все время пути ему ни разу не пришлось сражаться.

Когда Забуб достиг рыбацкой гавани, уже стемнело, но над выходом в море поднималась тревожная круглая луна. В окутавшем воду тумане она казалась огромной и красной, как заходящее солнце. Пристань была пуста - ни души, ни единого человека. У причала покачивалось на волнах одинокий кефт, на вид полностью оснащенный и готовый к отплытию.

Забуб осторожно приблизился, ожидая подвоха или засады. Вокруг царила все та же мертвая тишина. Рядом с пирсом он разглядел тела - не менее десятка мужчин, судя по одежде, моряков. Среди них выделялся богато одетый человек - видимо, капитан или владелец судна.

Но само судно осталось нетронутым. Парус аккуратно свернут, снасти в порядке, борта не повреждены. На палубе - ни следа борьбы. Может, грабителей отвлекло что-то более ценное в городе? Или они собирались вернуться за ним позже?

Забуб ощутил странное чувство - словно высшие силы направляли его. Что это - милость Мелькарта, покровителя Тира? Или хитрость Ашеры, богини мореплавания? А может... дух его Адинаты позаботился о том, чтобы их дочь могла спастись?

- Благодарю тебя, моя любовь... - прошептал Забуб, втайне надеясь, что Адината услышит.

Он осмотрелся еще раз - никого. Бережно усадив Нами на деревянный настил, Забуб поднялся на борт. Пошарив на палубе, отыскал горшок с тлеющими углями и обрадовался находке. Еще больше его порадовал заправленный маслом светильник. В трюме оказались запасы пресной воды, сушеных фруктов и вяленой рыбы - всего достаточно для длительного плавания. Ближе к корме нашелся кеметский сундук, где были сложены добротные плащи-адереты. Это тоже было кстати - холод начинал ощутимо покусывать обожженную кожу.

Забуб провел немало времени в море, участвуя в дальних походах, и хорошо знал, как управлять судном, читать звезды и карты, понимал течения и ветра.

Судну такого размера требовалось не меньше пяти-шести человек команды. Впрочем, выбора не было.

Забуб вернулся на причал и поднял Нами на руки.

- Это судьба, дочка, - сказал он. - Мама прислала нам нам этот кефт. Значит, наш путь еще не окончен.

Он уложил Нами на узкий тростниковый тюфяк у борта в трюме, заботливо укрыв ее плащом. Скинул теперь уже ненужный, воняющий гарью, потом и кровью хедж, пристроил меч у борта. Затем вернулся на палубу и принялся готовить судно к отплытию.

Напоследок Забуб прихватил из трюма горсть фиников и бросил за борт - Мелькарт не оборонил город, но, может, все же соизволит помочь их кефту, - потом поднял парус и встал на корме. Ветер дул с севера, торопя покинуть гавань.

Забуб бросил последний взгляд на горящий Тир и взял курс на юг, обходя оконечность острова. Едва по правому борту исчезла нависающая громада скал, он переложил рулевые весла влево и направил судно в открытое море.

Великое Море. 4 день 1 месяца Шему

Нами сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.

- Нами, нужно поесть, - тихо сказал Забуб, протягивая ей ломоть хлеба, смоченный в оливковом масле.

Девочка не ответила. Она молчала и не ела уже почти сутки. Забуб знал, что скорбь может убить не хуже ножа или болезни. Он должен был вытащить дочь из этой пустоты.

- Знаешь, твоя мать всегда говорила, что самое главное - не сдаваться, - начал он, садясь рядом с Нами. - Помнишь тот голод, два года назад? Месяцами стояли холода, урожаи были скудные, а торговцы зерном подняли цены до небес. Наша семья не бедствовала, можно было просто закрыть двери и не печалиться о других. Только твоя мать была не такова...

Девочка медленно повернула голову. Забуб заметил крошечную искру внимания.

- Адината пришла на совет старейшин. Одна женщина среди десятка важных мужчин в дорогих одеждах! Она принесла с собой маленькую горсточку серой муки.

Забуб покачал головой, вспоминая.

- Она высыпала муку перед стариками и сказала: 'Попробуйте накормить этим своих детей. А теперь представьте, что даже этого у вас нет'. Когда они начали бубнить о ценах и издержках, она стукнула кулаком по столу так, что аж кубки подпрыгнули! 'В городе еды достаточно, - сказала она. - Все это знают. Вы хотите превратить зерно в золото, но получите угли - потому что завтра голодные люди придут сюда с камнями и факелами'.

Уголки губ Нами дрогнули.

- Адината заставила их провести опись всех складов города, установить твердые цены и раздать еду тем, кто не мог сам купить...

Забуб ненадолго замолчал.

- Благодаря ей никто в Тире не умер от голода в тот год....

Хлынули слезы, словно прорвало плотину. Нами уткнулась лицом в грудь отца, вцепившись в его тунику. Забуб гладил ее по волосам, чувствуя, как собственное горе подступает к горлу. Его Адината, его радость, его свет... Он еще не позволил себе по-настоящему оплакать жену. Сейчас его долг - спасти дочь, доставить весть о надвигающейся беде. Нами рыдала, выплескивая всю боль последних дней. Забуб держал ее, давая выплакаться.

- Большой... огромный... ожерелье сорвал... Смеялся... - Нами захлебывалась слезами. - Четыре рога у него... Мама ругалась... ударила его... а он... ее...

Потом они долго сидели молча, обнявшись, слушая, как плещутся волны о борт маленького судна.

Прошло два дня. Нами начала есть, хотя по-прежнему мало говорила. Забуб вспомнил, как много лет назад сам пережил смерть матери.

- Ого! Скоро поднимется ветер! - невзначай бросил он, проходя по палубе мимо застывшей у борта девочки.

- Откуда ты знаешь?

- Море читается как свиток для тех, кто умеет видеть знаки, - ответил Забуб. - Не у всех, правда, получается.

- Научи меня, - впервые за эти дни в голосе Нами прозвучал интерес.

Забуб улыбнулся. Слова Барака, которыми тот увлек когда-то его самого, с годами не потеряли силу.

- Смотри, большие облака собрались у горизонта на западе, а над нами маленькие - значит, штиль скоро кончится, - начал он. - Если мелкие волны пойдут против ветра - он последует за ними. А если чайки летят к берегу - скоро шторм.

- А эти облака похожи на ягнят, - заметила Нами.

- Верно! Это 'овцы Баала', они всегда приносят ветер. Иди сюда, я покажу, как удерживать курс.

Нами подошла к рулевому веслу, и Забуб встал позади, показывая, как правильно держать рукояти.

- Руль - это душа корабля. Чувствуй его как продолжение своей руки, - говорил он. - Когда волна ударяет в борт, подай немного ей навстречу, а во время бури высокую волну надо резать носом, чтобы она не опрокинула судно.

К удивлению Забуба, Нами быстро училась. Ее руки, хоть и нежные, оказались неожиданно сильными, а внимание - цепким.

- Откуда у тебя такой дар? - спросил Забуб с гордостью. - Я думал, ты только читать и наряжаться любишь.

- Я часто ходила с Бараком в порт, - тихо ответила Нами. - Он рассказывал о кораблях и показывал, как они устроены.

- Он был хорошим человеком. И отличным учителем, - только и сказал Забуб.

На следующий день он показал Нами, как управлять парусом.

- Видишь, как парус выгибается? Это хорошо. Если он слишком натянут - порвется, если слишком свободен - не даст нужной скорости.

- Как в жизни, - неожиданно заметила Нами. - Мама говорила, что нельзя быть слишком строгим или слишком мягким.

Забуб замер, но затем кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. Они избегали говорить об Адинате, но может быть, такие маленькие воспоминания были началом исцеления для них обоих.

- Давай проверим запасы воды. Нам еще долго плыть до Кемета, - просто сказал он.

- Почему мы идем не вдоль берега? Так ведь безопаснее?

- Вдоль берега сейчас опасно, - ответил Забуб. - Там наверняка корабли шердан. К тому же я хорошо знаю море. Мы придем в Пер-Амун через четыре-пять дней, если Ашера будет благосклонна.

Нами кивнула, не расспрашивая дальше, и Забуб был благодарен за это. Чем меньше они говорили о шерданах, тем лучше.

На четвертый день погода изменилась. С раннего утра небо затянуло тучами. Тяжелый воздух не насыщал легкие, вода потемнела. Йам[33], господин моря, гневался.

- Не следовало мне поминать милость Ашеры, - пробормотал Забуб, глядя на горизонт.

- Будет шторм? - спросила Нами, плотнее закутываясь в плащ.

- Эти странные холода... Боги, кажется, перевернули мир, - Забуб поморщился, когда ледяной порыв ветра хлестнул по лицу. - Нужно убрать парус и попытаться выдержать направление. Мы слишком далеко от берега.

Он мысленно обругал себя за решение идти открытым морем. Сейчас они находились в двух с половиной итеру[34] от кеметского побережья - слишком далеко, чтобы укрыться в бухте.

Становилось все холоднее. Забуб с тревогой заметил в воздухе что-то белое, похожее на огромную стаю крошечных мотыльков.

- Что это? - Нами протянула руку, ловя белые крупинки.

- Это снег, - мрачно ответил Забуб. - Я видел такое только однажды, когда ходил к северным островам.

Снежные клочья танцевали в небе и таяли, едва коснувшись поверхности моря. Зрелище было бы красивым, если бы не предвещало беду. В подтверждение самых дурных предчувствий ветер, только что яростно взбивавший пену на гребнях, вдруг улегся.

- Убирай парус! - крикнул Забуб. - Быстрее! А потом помоги мне натянуть трос!

Пока Нами занималась парусом, Забуб достал бухту толстого каната. Без крепких привязей они рискуют быть смытыми в море.

Когда парус был убран, Забуб передал один конец троса дочери.

- Быстро закрепи его на роше, и крепко!

Пока Нами бежала на нос судна, Забуб привязал противоположный конец к ахтерштевню.

- Теперь привяжись к нему! - Забуб протянул дочери тонкую, но прочную веревку. - Обвяжи вокруг пояса и закрепи на канате. Если волна накроет с головой, это спасет тебя.

Нами быстро выполнила команду, а затем помогла отцу с его веревкой. Они едва успели закончить с приготовлениями, как первый шквал ударил в борт с такой силой, что судно накренилось, черпнув бортом воду.

- Держись! - крикнул Забуб, навалившись на рулевое весло, когда вторая волна обрушилась на них.

Недобрые боги раскачивали земной диск, как миску с водой. Море и небо едва не менялись местами. С каждым мгновением волны росли, вздымаясь выше и выше. Снег превратился в мокрую ледяную крупу.

- Нами! Спускайся в трюм и проверь, нет ли течи! - прокричал Забуб, борясь с рулевым веслом. - Если вода прибывает, начинай вычерпывать! И пой!

- Что? - голос Нами едва пробивался сквозь рев ветра.

- Пой! Пой гребную песню! - Забуб наклонился ближе к дочери. - Я должен слышать тебя, чтобы знать, что ты жива!

Нами кивнула; привязь натянулась, когда она направилась к трюмному люку. Спустившись вниз, девочка обнаружила, что вода уже достигает щиколоток. Доска обшивки треснула от удара волны.

Сквозь вой ветра и плеск воды Забуб услышал тонкий девичий голос:

- Волна морская бьется в борт,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
Корабль наш заходит в порт,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!

Забуб даже замер от удивления. Это была не просто песенка, какой жены моряков забавляли детей. Нами пела полную, со всеми похабными куплетами, которые моряки распевали после пятой кружки крепкого сидонского вина.

- Не для того мы вышли в путь,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
Чтобы в кувшине утонуть,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
Выпьем до дна,
Нипочем глубина,
Шэхоло-хала, ахой!

Забуб усмехнулся, несмотря на ситуацию. Барак, старая ракушка, явно не только о кораблях рассказывал девочке во время их прогулок по порту.

Судно вздымалось и падало на волнах, и каждый удар отдавался болью в натруженных мускулах, но он продолжал держать нос судна против волн, вслушиваясь в песню дочери из трюма.

В какой-то момент песня прервалась, и сердце Забуба сжалось от страха.

- Нами! - крикнул он. - Ты в порядке?

- Да! - донесся ее голос после паузы. - Но вода прибывает быстрее, чем я успеваю вычерпывать!

И снова зазвучала песня, словно в подтверждение ее слов:

- Если меня похоронит волна,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
Баба мне будет уже не нужна,
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!

Следующая волна ударила с такой силой, что одно рулевое весло вырвалось из креплений.

- Проклятье! - выругался Забуб, вцепившись обеими руками в оставшееся. Без второго кормила судно было почти беспомощно перед стихией. - Нами! На бак! На носу запасное весло, принеси его!

Пение в трюме прекратилось, и через мгновение Нами появилась на палубе.

- Держись крепче! - крикнул Забуб, когда очередная волна окатила их ледяной водой.

Нами добралась до носа судна и, вцепившись в привязь одной рукой, другой пыталась достать запасное весло, закрепленное под шкурами.

- У меня получилось! - крикнула она, вытаскивая весло и начиная осторожное движение обратно по накрененной палубе.

Когда Нами еле приволокла, дважды уронив, весло, Забуб, молясь и бранясь одновременно, умудрился укрепить его в почти разбитом гнезде. Мелькарту все же понравились финики, усмехнулся он про себя

- Теперь вернись в трюм и продолжай вычерпывать воду! - крикнул он, налегая на весло. - И пой! Я должен слышать тебя!

Нами, промокшая до нитки, с прилипшими к лицу волосами, кивнула. В ее глазах был страх, но также и решимость. Она спустилась обратно в трюм, и вскоре ее песня снова зазвучала, пробиваясь сквозь шум шторма:

- Вы посмотрите, какая корма!
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
С неба спустилась Ашера сама!
Хэй! Хэй! Йохоро-хэй!
Милости просим, богиня, твоей,
А для начала налей, не жалей!
Шэхоло-хала, ахой!

Ладони Забуба стерлись до крови, плечи горели от напряжения. Ему казалось, что буря бушует уже целую вечность и пытается утопить их с тем же упорством, с каким он не дает ей этого сделать. Но постепенно ветер начал стихать. Волны стали ниже.

- Нами! - позвал Забуб, когда последняя сильная волна схлынула с палубы. - Выходи! Кажется, мы пережили худшее!

Из люка показалась голова дочери. Ее волосы были мокрыми, лицо измазано трюмной грязью, но она улыбалась.

- Мы справились? - спросила она, выбираясь на палубу.

- Почти. Шторм уходит. Нам еще нужно добраться до берега.

К середине дня море успокоилось, устав от собственной ярости. Облака разошлись, проглянуло ясное небо. Забуб осмотрелся, оценивая ущерб. Корабль серьезно пострадал: в трюме прибывала вода. Не найдя среди припасов просмоленных кусков парусины, Забуб и Нами заткнули течи одеждой из сундука и подперли тяжелыми бочками, но это не особо помогло. Оставалось только надеяться, что берег встретит их раньше, чем дно.

- Отец! Смотри!

Забуб поднял голову и увидел вдалеке тонкую полоску земли. Он быстро сориентировался по солнцу и понял, что их отнесло далеко на запад - к Кеметскому побережью, но гораздо дальше, чем он планировал.

- Шторм швырнул нас как щепку, - пробормотал он. - Мы не меньше чем в двух итеру от рукава Сену[35].

- Мы сможем добраться до берега?

- Волны все рано или поздно выносят на берег - невесело пошутил Забуб. - Но постараемся добраться туда, пока наш кефт не затонул.

Он поднял парус. Это было рискованно - усиленный ход мог разломить поврежденное судно пополам. Но выбора не было.

Ветер моментально наполнил парус, и кефт рванулся вперед как раненый зверь в последнем отчаянном броске. Забуб изо всех сил пытался удержать рулевые весла, которые выворачивались из рук, дергаясь в поврежденных креплениях. Судно начало опасно вихлять.

- Нами, иди сюда, помоги мне с веслами!

Девочка выбралась из трюма и выплеснула за борт очередное ведро воды.

- Держи левое весло! Нужно удержать курс!

Нами вцепилась в непослушное весло обеими руками. Для четырнадцатилетнего подростка это было почти непосильной задачей, но страх и азарт придавали ей сил.

- Отец, мы идем слишком быстро! - крикнула она, глядя на приближающийся берег.

- Именно! - ответил Забуб, не отрывая сосредоточенного взгляда от песчаной полосы впереди. - Или мы доберемся до суши, или утонем здесь!

Корабль несся к берегу, вздымая брызги воды. Под днищем раздался скрежет - они шли по мелководью, но несмотря на то, что парус был вовремя убран, скорость оставалась еще слишком большой.

- Приготовься! - Забуб быстро подтянулся к Нами и одним движением отвязал канат. - Когда врежемся, прыгай как можно дальше!

Удар был оглушительным. Нос корабля врезался в песчаный берег с такой силой, что Забуба и Нами отбросило от рулевых весел. Доски корпуса затрещали, мачта накренилась, но инерция вынесла судно далеко на отмель, почти на всю длину корпуса.

Силой удара обоих швырнуло на мокрый песок. Оглушенные, но по счастливой случайности невредимые, они медленно поднялись на ноги.

За их спинами кефт с грохотом завалился на борт.

Нами обернулась. Ее лицо вместо ожидаемого Забубом испуга светилось странным воодушевлением.

- Мы выжили! - она подняла руки к небу в победном жесте. - Мы победили злое море!

Забуб смотрел на дочь с изумлением. Ее адерет промок насквозь, как и все остальное. Капюшон был откинут назад, и темные пряди прилипли к лицу. Он заметил, как она дрожит, хотя, похоже, сама этого не осознавала в своем восторженном состоянии.

- Это было... это было как в сказаниях о героях! - Нами сжала кулаки. - Мы боролись и победили!

- Нами, - перебил ее Забуб, - запахни плащ и накинь капюшон немедленно. Ты вся дрожишь и не замечаешь этого.

Девушка моргнула, будто только сейчас почувствовав пронизывающий холод, и подчинилась, быстро запахнув шерстяной плащ, и укрыла голову, но не умерила пыла.

- Ты видел, как эта волна чуть не перевернула нас? А как мы держали весло вместе? А как вода хлестала через борт? - она говорила быстро, возбужденно жестикулируя даже под плотной тканью плаща.

Забуб невольно улыбнулся. Видеть дочь такой после всего пережитого было настоящим чудом.

- Подожди здесь, - сказал он, окинув взглядом обломки.

- Я могу помочь! - тут же вызвалась Нами, сделав шаг вперед.

- Нет, - твердо остановил ее Забуб. - Это слишком опасно. Тут жди.

Он быстро направился к накренившемуся судну, которое лежало на боку, глубоко увязнув в песке. Цепляясь за скользкие доски, Забуб забрался в трюм. Снаружи доносился зловещий скрип - кефт продолжал разрушаться под собственным весом.

Забуб действовал быстро. Он нашел кожаную флягу с пресной водой, затем положил в мешок немного фиников и соленой рыбы. Наконец подобрался к своему мечу, все еще прикрепленному к борту. Едва пальцы сомкнулись на рукояти, сверху раздался оглушительный треск. Мачта не выдержала и рухнула, сотрясая весь корпус. Забуб едва успел пригнуться, когда через пробоину в настиле посыпались обломки. Схватив свои находки, он бросился к люку.

Нами стояла на берегу, прижав руки ко рту, с ужасом наблюдая, как мачта рушится и их небольшое судно окончательно разваливается. Увидев отца, выбравшегося из обломков, она издала возглас облегчения и бросилась к нему навстречу.

Забуб, заметив испуг дочери, широко улыбнулся и махнул свободной рукой, показывая, что с ним все в порядке. В другой руке он крепко сжимал спасенные припасы и меч - все, что им понадобится для выживания на этом пустынном берегу.

Лицо Нами посерьезнело.

- Мы даже не знаем его имени, - тихо сказала она. - Он умер, спасая нас.

Забуб встал рядом с дочерью.

- Ты права, - он положил руку на плечо Нами. - Он заслужил имя и благодарность.

Нами наклонилась и подняла с песка небольшую раковину. Повертела ее в руках, а затем с размаху бросила в море.

- Прощай, 'Хранитель'! - крикнула она. - Ты был храбрым кораблем.

- Прощай, 'Хранитель', - повторил за ней Забуб. - И спасибо.

Они постояли молча. Затем Забуб тяжело вздохнул и огляделся. Ни признаков жилья, ни дыма от костров. Лишь песок, редкие кусты и вдалеке - линия пальм, отмечающая край пустыни.

- Где мы, отец? - спросила Нами, все еще возбужденная, но уже более собранная.

- В Кемете, - Забуб прищурился, оценивая положение солнца. - Нужно идти на восток, вдоль берега. Если я правильно понимаю, мы находимся примерно в двух итеру от Пер-Амуна.

Он закинул сумку на плечо.

- Нам нужно идти сейчас. Готова к новому приключению, морячка?

Нами выпрямилась, в ее глазах загорелся огонек.

- Шэхоло-хала, ахой, капитан!

Забуб усмехнулся и взъерошил мокрые волосы дочери.

- Тогда в путь. Нас ждет Пер-Амун[36]- великий порт хема[37].

Глава 2. Великий Дом

Пер-Амун. 14 день 1 месяца Шему

Улицы Пер-Амуна были многолюдны, несмотря на холод. Бесчисленные рыночные торговцы, жрецы, чиновники и простолюдины сновали туда-сюда, кутаясь - в зависимости от достатка - в наспех приспособленные циновки, коврики и плотные ткани. Ревели ослы, пахло жареной рыбой. В воздухе от дыхания клубились облачка пара.

Забуб, шатаясь от усталости, вел свою дочь через шумную толпу к дому портового надзирателя. После долгого пути по вязкому прибрежному песку они имели жалкий вид. Плащи, покрытые коркой соли и песка, висели бесформенным рубищем. Лицо Забуба было испачкано грязью, под плащом он осторожно придерживал меч, стараясь не привлекать к нему внимания. Эшмунамит, такая же усталая и чумазая, похожая на нищего портового мальчишку со слипшимися от морской воды волосами, сохранила достаточно сил, чтобы с любопытством поглядывать по сторонам.

Внезапно толпа расступилась, оттесняя Забуба и его дочь к стене глинобитного дома. Мимо них, сгибаясь под тяжестью огромной корабельной балки, брели шесть обнаженных по пояс рабов. Их блестящие от пота спины покрывали старые рубцы. Надсмотрщик в схенти[38] и накидке из козьей шерсти шел рядом, выкрикивая команды и время от времени взмахивая кнутом, не опуская его, впрочем, на спины работников.

Забуб крепче прижал к себе Эшмунамит, отступая в узкий проход между домами. Балка была не меньше двадцати тефахов в длину - продольный брус морского судна. Раб, который шел в первой паре, на мгновение потерял равновесие на скользкой после утреннего дождя дороге.

- Держи! Держи, ты, хлеворожденный! - закричал надсмотрщик, бросаясь вперед.

Но было поздно. Раб упал на одно колено, и массивная балка накренилась, по инерции продолжая движение. Остальные пытались удержать тяжесть, но без опоры спереди это было невозможно. Деревянная громада рухнула, придавив ногу упавшего. Его вопль разрезал холодный воздух.

- О владыка Птах, что же ты наделал! - заметался надсмотрщик, хватаясь за голову. - Хозяин с меня шкуру спустит! Это его лучший раб, тянет как два быка! Стоит десять коров!

После этого он начал командовать:

- Поднимайте! Поднимайте осторожно! Его нога, проклятье Сетха[39], не сломайте ему вторую ногу!

Пятеро рабов, кряхтя, приподняли тяжелую балку, а надсмотрщик вытащил стонущего пострадавшего. Тот корчился от боли, его левая нога была вывернута под неестественным углом.

- Господин Хори убьет меня! - причитал надсмотрщик, осматривая ногу раба. - Два дебена[40] серебром я от жалованья потеряю! А если он охромеет навсегда? Цена вдвое упадет, а хозяин взыщет разницу с меня!

Мальчишка, сопровождавший носильщиков с большим кувшином воды, пытался напоить раненого.

- Лекаря из храма Имхотепа! - приказал надсмотрщик. - Быстрее! Скажи, что для раба господина Хори. И пусть лучше поможет, иначе сам господин Хори с него спросит!

Забуб и Эшмунамит обошли место происшествия и продолжили свой путь. Они видели, как оставшиеся рабы вскинули балку на плечи, а пострадавшего уложили в сторонке и оставили дожидаться лекаря.

У входа в портовую управу дорогу преградили стражники.

- Прочь, бродяги! - лениво прикрикнул круглощекий молодой здоровяк. - Подаяния просите у храма Хапи, отсюда убирайтесь, пока целы!

- Мы не просители, - твердо ответил тириец, выпрямляясь и стараясь говорить с достоинством, несмотря на усталость. - Я Забуб из Тира, сар сомерим. Мне нужно говорить с начальником порта или любым имиром[41]. Я несу важные вести...

Стражник презрительно усмехнулся:

- Сар-чего? Про знаки, поди, рассказать хочешь? Белая вода с неба, говорящие камни, двухголовые ягнята, да? Убирайся к себе в Тир и там пугай старух на рынке! У чиновников хватает забот и без сумасшедших пророков.

Второй стражник, пониже и постарше первого, шагнул вперед и толкнул Забуба в грудь:

- Ты оглох, оборванец? Пошел прочь! От тебя воняет, как от дохлой рыбы.

Забуб покачнулся, но устоял на ногах. Он открыл рот, чтобы возразить, когда Эшмунамит вдруг выступила вперед.

- Ты, гиенье дерьмо, чтоб твоя мачта отсохла и блохи разъели твой пах до задницы! - выкрикнула она, мешая тирийский и почти безупречный кеметский. - Чтоб твои яйца высохли и отвалились, как перезрелые смоквы! Да отгрызет твой зад крокодил! Чтоб ты срал осколками ракушек и плакал, как осел на бойне!

Забуб застыл с открытым ртом, потрясенный не меньше стражников. Его тихая, воспитанная дочь! Откуда она знала эти слова? Не иначе заслуга Барака, да упокоят боги его соленую душу.

- Будь проклята твоя мать, родившая такое ничтожество! - разорялась Нами, тыча пальцем в лицо опешившего стражника. - Ты знаешь, кто перед тобой, сын дохлой лягушки? Мой отец был советником царя Тира, он защищал твою жалкую задницу от врагов Кемета!

Лицо молодого стражника побагровело от ярости. Он поднял копье, направляя его на Эшмунамит:

- Я научу тебя уважению, маленькая дрянь!

- Стоять! - прогремел властный голос за их спинами.

К ним стремительно приближался молодой невысокий воин. Несмотря на холод и порывистый ветер с моря, на нем был лишь схенти и шедет зеленого цвета. На груди сверкало золоченое оплечье с символами высокого военного ранга.

Стражники немедленно выпрямились, опустив копья. По толпе пробежал шепоток.

- Что здесь происходит? - спросил вновь прибывший, окидывая сцену прищуренными серыми глазами.

- Подозрительные бродяги, достопочтенный начальник, - браво доложил старший стражник, указывая на Забуба и Эшмунамит. - Мы заметили, что под плащом у мужчины скрыто оружие...

Но имир уже не слушал его. Он пристально всматривался в лицо Забуба, слегка наклонив голову.

- Клянусь зубами Себека... - произнес он медленно. - Неужели это ты?

- Агрон? - неуверенно проговорил Забуб. - Агрон-эквой? Сын Ашваса?

Агрон шагнул ближе, и на его суровом лице проступила улыбка:

- Он самый. А ты, я смотрю, все тот же упрямый Забуб, хоть боги и не щадили тебя в последние годы.

Друзья обнялись, радостно разглядывая и хлопая друг друга по плечам. Стражники тревожно переглянулись. Эшмунамит позволила себе легкую улыбку.

- Главный шемсу[42], спаси Хатхор... - прошептал старший стражник младшему. - Мы попали...

Собравшиеся зеваки начали перешептываться, не скрывая интереса к происходящему.

Отступив от Забуба, Агрон повернулся к стражникам. Его взгляд сделался острым, как кинжал:

- Вам знаком указ имира Пер-Хару? - произнес он тихо, но очень грозно. - Тот, что предписывает всех подозрительных чужеземцев немедленно препровождать для проверки в дом портовой управы?

Зеваки подступили ближе. Какая-то старуха, продававшая финики в толпе, громко заметила: 'Наконец-то этим мерзким гиенам дадут палкой!'

- Господин, мы не сочли... - начал старший стражник, но осекся.

- Не сочли? - Агрон приподнял бровь. - Да у нас тут сеш[43] в меджаях прозябает! Какая удача для управы соляных копей в Дешрете[44]! Я слышал, там постоянно нужны новые счетоводы, со старыми вечно что-то происходит. Палок хватает на всех, хоть обсчитайся, а вот серебра... - он красноречиво посмотрел на ухоженные руки стражников и их дорогие пояса.

Кто-то из толпы одобрительно заулюлюкал, а бабка не унималась:

- Давно пора проучить этих бездельников! Только медь с честных людей трясти и горазды!

- Будь милостив, господин! - старший стражник склонился в глубоком поклоне. - Мы поступили неразумно. Приносим извинения достопочтенному гостю и его дочери!

Эшмунамит, не выдержав, тихо рассмеялась. Агрон бросил на нее быстрый взгляд и подмигнул.

- Разойдитесь, - приказал Агрон собравшимся. - Или дела господина надзирателя вас больше интересуют, чем собственные?

Толпа неохотно разошлась, хотя многие продолжали следить за происходящим из-за прилавков и углов домов.

Он повернулся к стражникам, которые замерли в почтительных позах.

- Всех чужеземцев, то есть любого и каждого, вы должны отводить в управу порта. И хорошо бы мне не пришлось снова подсказывать вам, что до́лжно исполнять меджаям. Один из вас сейчас отправится за лекарем в храм Имхотепа и приведет его ко мне. Мои покои в доме имира порта - говорю, пока вы еще что-нибудь не 'сочли'.

Молодой стражник смотрел на невысокого шемсу снизу вверх с таким подобострастием, словно перед ним был сам Себек во плоти: улыбка Агрона, которой тот подкрепил распоряжение, наводила на мысль о крокодилах. Его старший товарищ, привыкший выходить из трудных положений, держался прямо, но глаза опустил, старательно демонстрируя покорность и глубочайшее почтение.

Шемсу повел тирийцев к богато изукрашенному дому. Забуб наконец внимательнее разглядел знаки на усехе[45] друга и вполголоса спросил Агрона с едва сдерживаемым удивлением:

- Хасут[46] Агрон теперь имир шемсу хема?!

- Ааа, выверты судьбы, - беззаботно махнул рукой эквой. - Знаешь, у Великого куча родни, и не все считают его достаточно великим для короны пшент[47]. Я разок-другой помешал им, а хем ценит верных. Впрочем, не будем об этом.

Забуб, уже умытый и облаченный в чистую одежду, сидел на скамье у окна. За окном угадывался ухоженный садик, где начали просыпаться после холодов первые цветы. Нами, которую лекарь для восстановления здоровья велел накормить запеченной в меду луковицей, вяло ковыряла целебную пищу серебряной ложечкой.

Агрон наблюдал, как девушка медленно доедает, а Забуб упорно смотрит в окно, явно не желая начинать тяжелый разговор в ее присутствии. Когда она отставила пустую миску, Агрон поднялся и мягко улыбнулся:

- Нами, покажу тебе кое-что интересное. Пойдем во двор.

Он взял плетеную корзинку, наполненную коричневыми стручками харува[48], и повел девушку через узкий коридор. Во дворе, под навесом от солнца, стояла гнедая кобыла с белой звездочкой на лбу. Услышав шаги, она повернула голову и приподняла верхнюю губу, как будто подражая улыбке хозяина.

- Это Кивойр, - сказал Агрон с заметной гордостью в голосе. - Умнейшая из всех лошадей, каких я знал. Смотри.

Он достал из корзинки стручок и щелкнул пальцами свободной руки. Лошадка согнула передние ноги и закивала головой, отвешивая поклоны. Нами засмеялась от неожиданности.

Эквой скормил любимице угощение.

- Пытаюсь научить местных ездить верхом, как делаем мы. Они привыкли к колесницам, но верховая езда дает больше свободы, особенно в разведке. - Он передал корзинку Нами. - Покорми ее, если хочешь. Не бойся - она добрая.

Нами осторожно протянула лакомство кобыле. Кивойр мягко коснулась губами ее ладони, и девушка впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

- Побудь с ней, - сказал Агрон. - Расскажи что-нибудь, Кивойр понимает каждое слово. Здесь ты в полной безопасности.

Он вернулся в комнату, где Забуб по-прежнему сидел у окна, погруженный в невеселые думы. Агрон какое-то время помолчал, а затем сдержанно, очень тихо сказал:

- Адината... Светлая была женщина. - Он чуть дольше обычного задержал ладонь на плече Забуба, не находя слов - и не пытаясь найти, чтобы не бередить рану.

- Ну, старина, поговорим толком, - резко сменил он тему и налил два кубка, протянув один Забубу. - Хотя выглядишь ты, прямо скажу, как будто тебя через весь Мефткат[49] волоком тащили.

Он отхлебнул вина.

- Итак, давай выкладывай все что знаешь. Что там у вас стряслось? Я знаю, что неспокойно на море уже который год. Всякое отребье чуть не раз в две луны под Рафах[50] объявляется. Имир крепости жалуется, мол, скоро придется камни швырять - стрел не останется. Аласия[51] хоть еще держится, насколько мне известно.

Забуб покачал головой и мрачно сообщил:

- Флот пришел с северо-запада, Агрон. Аласия пала.

Агрон замер с кубком у губ. Секунду помолчал, затем медленно поставил кубок на стол.

- Понятно... - Он потер переносицу. - Вот почему медь перестали возить.

- Это не просто набеги, - продолжал Забуб. - Народы моря собрались в огромную армаду. Шерданы, пелесет, ахейцы, лукка, Моту в задницу этих бревноголовых - все действуют как единое целое.

- Шерданы? - Агрон хмыкнул. - Да, хорошо их помню. Когда я только начал служить хему, они часто бывали наемниками здесь, в Кемете. Сетнахт[52] изгнал их, когда их притязания выросли выше рогов на шлемах. - Он покрутил кубок в руках. - Жаль, что лишились ценных бойцов. Но для шердана нет более желанного врага, чем другой шердан. Всяк герой своей песни. И ты говоришь, что...

- Теперь они строй держат, как самые вышколенные воины Кемета, - закончил за него Забуб.

Он подробно описал имиру шемсу и сотню кораблей, и странные плавучие башни, и лестницы, которые не скинешь со стены просто так, и прочие новинки, из-за которых считавшийся неуязвимым Тир пал за день. Не забыл он помянуть славный, хоть и глупый подвиг Цакура и его шердан. Брови Агрона с каждым словом задирались все выше.

- Это не просто большой набег. Там явно очень толковый вождь. Цакур опознал корабль некоего Малскура.

При упоминании этого имени Агрон резко выпрямился.

- Малскур? Он несколько лет разоряет острова, наслышан. Но у него же просто дружина, хоть и большая...

- Сейчас с ним чуть ли не все народы земель под солнцем - сказал Забуб. - Даже лукка как-то выдрессировать сумел.

- Лукка... - Агрон усмехнулся без веселья. - Помнишь, как они ограбили пяток кораблей прямо здесь, в Пер-Амун? А ты гнался за пиратами от самого Тира, чтобы отучить их наконец присваивать добычу ваших ныряльщиков. Потом мы с тобой этих дерзких стремительных ребят ловили по всему побережью. И застали два их ойнио, когда они делили тряпки. Нам и драться тогда почти не пришлось - сами справились.

- Помню. Но теперь они все вместе...

Агрон присвистнул.

- Да, если лукка не порезали друг друга на седьмой день похода - это верный знак. Не к добру! Но оставим шутки. Ты полагаешь, к нам пойдут теперь?

Забуб задумался:

- Лично я пошел бы прямо на Кемет из Тира, минуя даже Рафах, чтобы врасплох застать хема. Но, наверное, шерданы начнут грабить побережье Ретену - добыча их не отпустит.

Агрон резко поднялся.

- Мы выступаем немедленно. Сегодня вечером - по Хапи на трех 'лодках'[53]. Ты сам все расскажешь хему в Пер-Рамзесе[54].

Пер-Рамзес. 16 день 1 месяца Шему

Превосходная уиджа[55] Агрона пристала у северо-восточного причала крепости, охранявшей дворцовый остров Пер-Рамзеса. Агрон жестом подозвал одного из своих шемсу.

- Найди дворцового распорядителя, доложи о моем прибытии с важными вестниками для хема. Скажи, что дело не терпит отлагательств.

Шемсу кивнул, спрыгнул на каменный причал и помчался к Ах-менну[56].

- Подождем немного. Видите вон тот шета[57], выше всех прочих? - Агрон указал на башню, где легкий ветерок шевелил на шестах разноцветные полотнища. - Это рен эм шну[58] Рамзеса. Значит, хем во дворце. Нам повезло.

Нами подняла взгляд на могучие стены крепости. Башенные выступы из желтовато-серого сырцового кирпича вздымались на головокружительную высоту. От воды их отделял узкий гранитный парапет. Массивные створки узких, одного человека пропустить, ворот были открыты.

Агрон провел их через небольшой двор, где в тени навесов стояли кувшины, тюки и штабеля досок, к неприметной двери, ведущей в самое сердце Ах-менну. Внутри оказалось прохладно и сумрачно, масляные светильники редкими островками света уходили в темноту узкого коридора. Проход был тесен настолько, что даже Нами задевала стены плечами. Мужчинам приходилось пробираться боком, ведя руками по штукатурке, потемневшей от частых касаний. Циновки, устилающие глинобитный пол, гасили звуки шагов. Из-за угла тянуло дымком. Где-то рядом дышала жаровня.

- Без проводника тут заблудишься, - шепнул Агрон - Тебя просто не найдут.

Через двадцать шагов коридор внезапно распахнулся в гигантский зал. Он был почти пуст, лишь важный, как вельможа, слуга степенно подметал и без того чистый пол. В косых колоннах света, созданных аут-херет[59], кружилось несколько пылинок. У стен застыли огромные статуи - Рамзес Великий в разных воплощениях. Он попирал врагов, воздевал руки к богам, принимал дары от покоренных народов. Стены горели красками - лазурь, малахит, золото сплетались в бесконечные сцены триумфа.

Нами, несмотря на усталость, с восхищением разглядывала эту невиданную роскошь. Ее пальцы невольно тянулись к искусно раскрашенным рельефам, хотя она не осмеливалась прикоснуться к ним.

- Отец, смотри! - шепнула она, указывая на потолок, где в хрустальную мозаику были вставлены кусочки лазурита.

- Великий зал приемов, - тихо пояснил Агрон.

Забуб тепло улыбнулся дочери, радуясь проблескам ее прежней живости.

Они пересекли зал по краю. Нами оглядывалась, пытаясь запомнить каждую деталь, но глаза не успевали - слишком много, слишком грандиозно.

Следующий узкий проход с разветвлениями и крутыми поворотами вывел их во внутренний дворик.

Здесь было светло. Прямоугольный водоем занимал центр; на каменной кромке лежала тень решетчатого навеса. По углам - аккуратно подстриженные акации, между ними скамьи из черного гранита. Над дорожками по деревянным опорам вились тяжелые плети винограда, сплетаясь в зеленый потолок. Воздух пах листьями, влажной штукатуркой и чем-то сладким.

Дворцовый садовник, которого они сначала не заметили в тени перголы, подстригал лозу. Худой, в короткой накидке, он работал молча и деловито: одной рукой поддерживал гибкую ветвь, другой срезал маленьким бронзовым ножом лишнее. Сухие усики он тут же обрывал, складывал в корзинку у ног, а свежий побег подвязывал к перекладине. У ног работника стояла глиняная чаша с водой; время от времени он смачивал пальцы и проводил по листу, проверяя, не прячутся ли под ним гусеницы.

На поверхности водоема распластались лотосы; между широкими зелеными тарелками листьев вспыхивали солнечные блики. Мелодично журчала вода - кто-то невидимый за виноградными шпалерами подливал ее из кувшина в узкий каменный лоток.

- Сад малых покоев, - сказал Агрон. - Здесь отдыхают слуги высшего ранга.

Они прошли вдоль пруда и нырнули в новый коридор - чуть шире прежних. Здесь стены были покрыты цветными рельефами - сценами повседневной жизни дворца. Пекари месят тесто, прачки стирают белье, писцы склонились над папирусами. В колеблющемся свете настенных ламп изображения словно дышали - руки пекарей разминали тесто, прачки били мокрой тканью о камни, а писцы двигали тростниковыми палочками по свиткам.

Нами замедлила шаг, завороженная. Особенно ее поразила сцена с музыкантами - арфист перебирал струны, флейтист подносил инструмент к губам, а танцовщица изогнулась в прыжке. При каждом колебании пламени казалось, что мелодия действительно звучит, а девушка вот-вот завершит движение.

Новый поворот - и они оказались в очередном зале, поменьше первого, но все равно огромном. Здесь колонны были окрашены в зеленый и синий - цвета Хапи. В центре зала возвышалась статуя - Рамзес Великий рядом с бегемотом Хапи, с налитой водой урной в руках. Струйки воды, высеченные из камня, казались настоящими, словно вот-вот польются на пол.

Они миновали зал, свернули в боковой проход - и снова тесный коридор, на этот раз почти без света.

- Ради всех богов, - вздохнул Забуб, - Тут и правда можно пропасть бесследно.

Они миновали еще два коридора, дворик и зал поменьше, где стены покрывали изображения священных животных - ибисов, кошек, крокодилов, бабуинов. В трепещущем свете все они казались живыми: ибисы щелкали клювами, кошки выгибали спины, крокодилы разевали пасти.

Наконец Агрон остановился.

- Подождем здесь, - сказал он.

Ожидание не затянулось: из-за поворота появился торопливо шагающий служка в простом льняном шедете - сеш низкого ранга. Агрон остановил его жестом.

- Доложи хему о моем прибытии. Со мной важные вестники.

Глаза сеша забегали, он, казалось, хотел что-то возразить, но вместо этого поклонился и поспешил за поворот, откуда только что вышел. Вскоре он вернулся с ответом:

- Имир Агрон, владыка велит вам пройти к его покоям. Он ожидает.

Из-под парика служки на побледневший лоб выкатилась крупная капля пота.

Агрон небрежно кивнул и повел Забуба и Нами по короткому переходу к могучей кедровой двери, где стоял навытяжку высокий плечистый нубиец. С ним Агрон обменялся приветственными жестами, после чего страж на несколько мгновений скрылся за дверью.

- Великий ждет тебя, имир.

Вместе с телохранителем из комнаты, звякая золотыми браслетами на лодыжках, вышли три молодые женщины в полупрозрачных накидках. Пышные черные парики красавицы несли в руках, но принять их за юношей невозможно было даже со спины. Одна из наложниц - самая юная - бросила на Агрона кокетливый взгляд и что-то прошептала подругам. Те рассмеялись и припустили прочь по коридору. Агрон еле слышно присвистнул им вслед. Забуб почти беззвучно хмыкнул.

Помещение поразило Нами сочетанием роскоши и уюта. Стены покрывали изысканные фрески - цветущие деревья, пруды с лотосами и водоплавающими птицами. Бронзовые жаровни у высокого, небрежно накрытого вышитым покрывалом ложа согревали воздух, наполняя его ароматом сандала. Через решетчатое окно в дальней стене был виден внутренний дворик, густо засаженный акациями.

В высоком золоченом кресле сидел молодой мужчина. Лицо теплого оттенка золотистой бронзы, голова начисто выбрита. Широкий лоб пересекали неглубокие складки, широкие скулы и крупный квадратный подбородок придавали лицу волевое выражение. Хем Рамзес был одет в сияющий белизной шедет и длинную шерстяную накидку. Мекет редуи[60] и закрытые кожаные сандалии защищали ноги живого божества от необычного для Кемета холода.

Хему было уже тридцать лет, но гладкая кожа, живой блеск в темных глазах и готовность к улыбке делали его похожим скорее на юношу. Даже морщинки в уголках глаз казались не следами возраста, а отметинами частого смеха. Только развитая мускулатура и мощная нижняя челюсть ясно говорили, что это зрелый воин и владыка двух земель.

Агрон низко поклонился.

- Жизнь, процветание, здоровье, Усермаатра Мериамон[61]. Перед тобой Забуб, бывший сар сомерим Тира, и его дочь Нами. Они спаслись при падении города и привезли важные вести.

Рамзес внимательно оглядел гостей. Его взгляд на мгновение задержался на необычных янтарных глазах девушки.

- Садитесь, - жестом указал он на приготовленные кресла. - В такую холодину лучше держаться поближе к жаровням.

Нами, садясь, невольно залюбовалась особенно красивой фреской на стене слева от царского кресла. На ней была изображена молодая женщина с тонкими чертами лица и длинными черными волосами. Она стояла у пруда, протягивая руки к стайке разноцветных птиц. Утки, ибисы и цапли слетались к ней, словно к божеству.

- Это моя мать, - заметил Рамзес, уловив направление ее взгляда. - Тийя. Она очень любила птиц и каждое утро кормила их в саду.

- Она была прекрасна, - тихо произнесла Нами.

- Да, - просто ответил хем. - Была.

В этот момент в дверях появился тот же нубиец-телохранитель. Он склонился и мрачно доложил:

- Хем, к тебе Хемнечер Тепи Амона Ра[62] Рахонсу. И он в ярости.

Агрон и Рамзес почти одновременно испустили страдальческие вздохи. Агрон покачал головой:

- Клянусь богами, отрежу голову тому сешу, которого встретил у входа. Не иначе как прямиком к Рахонсу побежал.

Уголки губ Рамзеса скривились, но он лишь махнул рукой:

- Пусть входит. Боги, дайте мне сил вытерпеть его речи.

Почти тотчас в комнату вошел высокий, иссушенный годами старик. Глубокие морщины на его лице складывались в маску вечного неодобрения. Белый шедет окутывал тощую фигуру - ни единого украшения, кроме белого усеха с символом Амона-Ра на шее. Простой черный парик покрывал голову. Несмотря на преклонный возраст, старик держал спину очень прямо.

Воздев руки к потолку в ритуальном жесте, предписанном еще во времена первых династий, Рахонсу возгласил певучим голосом:

- Хемнечер Тепи Амона Ра не был уведомлен подобающим образом о прибытии чужеземных странников в пределы священного Ах-менну! Ни единого знамения о посланцах из Тира не явилось в утреннем гадании по полету священных ибисов, не было предсказано в движении звезд Сах[63], не отразилось в священных водах великого Хапи!

Рамзес едва заметно поморщился, но сохранил невозмутимость.

- Воистину немыслимо и противно самим основам миропорядка обсуждать священные дела Обеих Земель в присутствии нечистых чужеземцев, не прошедших семикратного обряда вебет[64], как предписано в папирусах Тота-писца! - продолжил жрец, указывая посохом на Забуба и Нами. - О Усермаатра Мериамон, Возлюбленный богами, Защитник Истины, взываю к твоей божественной мудрости! С момента, когда их ладья коснулась священных берегов благословенного Хапи, минуло уже несколько дней и ночей. Почему же не был совершен великий обряд вебет в озере храма? Почему не произведен сенетчер[65]дымом ладана? Почему не принесены жертвы на алтарь владыки богов Амона-Ра?

Его морщинистое лицо исказилось негодованием:

- Почему, во имя священной бороды Уасира[66]-судьи, человек, не склонявший свою голову перед изображениями наших богов, допущен в сокровенное сердце Ах-менну без надлежащего очищения?

Агрон сделал шаг вперед:

- Божественный Рахонсу, угроза не терпит промедления. События на севере развиваются стремительно...

- Тем более следует соблюдать обряды с удесятеренным рвением! - перебил жрец, посмотрев на Агрона так, будто обнаружил, что наступил в нечистоты. - Именно тогда, когда тени Апопа-губителя[67] грозят поглотить ладью Ра, следует с особой тщательностью исполнять заветы предков! В тревожные времена боги требуют не просто обычной приверженности ритуалам, но сугубого благочестия, предписанного в Текстах Пирамид! Каждое нарушение Маат истончает защитный покров, которым Джесет-мать[68] окутывает земли Кемета! Это открывает прямой путь Исфет![69]

Рамзес зажмурился, словно испытывая физическую боль. Рахонсу же неумолимо продолжал:

- О Усермаатра Мериамон, Живое воплощение Гора, Сын Исиды и Амона, повелитель мой, я настаиваю на соблюдении порядка, установленного еще при божественном Менесе - объединителе Земель! Пусть чужеземцы проведут полную ночь в очистительных покоях внешнего храма Амона, пусть будет совершен полный вебет в Священном озере, пусть будут принесены надлежащие жертвы - сорок два кувшина священного вина и сорок два лотоса - и только на третий день после очищения всех семи отверстий тела священными маслами...

- Довольно! - резко произнес Рамзес, поднявшись с кресла.

В этом слове наконец прозвучала сила, достойная повелителя могущественнейшего царства. Рахонсу замер на полуслове.

- Я признаю важность всего, о чем ты говоришь, - продолжил владыка Кемета. - Холода и неурожаи угрожают Кемету, и я уже выделил солдат для работы на полях. Но, Рахонсу, боги говорят со мной напрямую. Я - сын Амона-Ра, воплощение Гора на земле. Маат течет в моей крови. Если ты действительно заботишься о соблюдении древних законов, то должен помнить: воля хема - высший закон.

Рамзес пристально посмотрел прямо в лицо Рахонсу. Тот не отвел взгляда, но сухие пальцы крепче стиснули посох.

- Сейчас, - продолжил Рамзес, - ты проведешь очистительные ритуалы вебет в Большом храме Амона, будешь молиться о защите Кемета и подготовишь все необходимое для завтрашнего сенетчера перед священным изображением Владыки богов.

Он повысил голос:

- Это приказ твоего хема, воплощения Гора на земле. Или ты сомневаешься в моем праве отдавать приказы, верховный жрец?

- Величайший из правителей, воплощение божественного порядка, - жрец склонился в глубоком поклоне. - Как может недостойнейший из твоих слуг противиться священной воле того, в чьих венах течет кровь самого Великого Рамзеса? Я немедленно отправлюсь в святилище и совершу все необходимые обряды очищения, дабы умилостивить богов.

Рахонсу выпрямился, бросил острый внимательный взгляд на чужеземцев и медленно направился к выходу.

Когда дверь за жрецом закрылась, Рамзес глубоко вздохнул и рухнул в кресло.

- Старый кенер[70] все еще не может простить мне того, что я не собственный прадед. Это становится утомительным... Так что за известия вы принесли? Надеюсь, они действительно важные.

Забуб выпрямился и, старательно подбирая слова, принялся подробно описывать все то, что он видел своими глазами в день гибели Тира. Лицо Рамзеса постепенно мрачнело.

Нами, сидевшая рядом с отцом, вначале прислушивалась к разговору, но постепенно усталость брала свое. Ее веки становились все тяжелее, и вскоре девушка тихо сползла с кресла.

- Твоя дочь измотана, - заметил Рамзес. - Сколько времени вы были в пути?

- Семь дней, - ответил Забуб. - Почти без отдыха.

- Совсем дитя... - тихо сказал Рамзес с неожиданной мягкостью. - Агрон, распорядись, чтобы принесли хенет. Не хочу будить девочку.

Вскоре появились служанки с носилками из кедра и льна, с безграничной осторожностью уложили Нами и бесшумно удалились из зала.

Рамзес вернулся к Забубу.

- Думаю, на сегодня достаточно. Ты дал мне много пищи для размышлений. Отдыхай, набирайся сил. Завтра мы продолжим обсуждение того, как противостоять этой угрозе.

Забуб поклонился.

- Благодарю тебя, великий хем...

Забуб еще раз поклонился и направился к выходу. Уже у самой двери он обернулся:

- Куда отнесли мою дочь?

- Служанки покажут тебе.

Когда Забуб ушел, хем остался один. Он подошел к окну и долго смотрел на дворик, где на холодном ветру качались ветви акаций. Завтра ему предстояло принимать решения, от которых зависела судьба всей страны. На лице Рамзеса внимательный наблюдатель мог бы заметить тревогу и даже страх - но рядом никого не было.

Забуб последовал за одной из служанок по длинным коридорам дворца. Она молча привела его к небольшой, но роскошно обставленной комнате, где на широкой кровати под тонкими льняными покрывалами спала Нами.

Служанка с поклоном удалилась, оставив Забуба наедине с дочерью. Он осторожно и тихо подошел к кровати и присел у изголовья.

Нами спала неспокойно, брови были нахмурены, а пальцы сжимали край покрывала так сильно, что костяшки побелели. Иногда она тихо стонала и что-то невнятно шептала.

Забуб знал, что ей снится. Конечно же, гибель Тира. Пламя, пожирающее дома. Крики умирающих. И самое страшное - смерть Адинаты от руки человека в шлеме с четырьмя рогами...

Он вспомнил, как Нами кричала во сне в первые ночи после их бегства. Как она просыпалась в холодном поту, не понимая, где находится. Со временем кошмары стали менее частыми, но не исчезли полностью.

Нами снова застонала, на этот раз громче. По ее щеке скатилась слеза. Забуб осторожно протянул руку и нежно погладил дочь по голове, стараясь не разбудить ее.

- Т-с-с, маленькая, все хорошо, - прошептал он. - Папа здесь. Папа рядом.

Нами немного успокоилась, но ее дыхание все еще было неровным. Забуб продолжал гладить ее по волосам, пытаясь вспомнить колыбельную, которую Адината пела их дочери, когда та была совсем маленькой.

Это была древняя песня из родных краев Адинаты, из далекого Пунта. Забуб никогда не понимал всех слов - они были на языке, которого он не знал.

- Скрылась даль за тенью зыбкой, стала ночь темна - неуверенно начал он, запинаясь и фальшивя. - Но глядит с небес с улыбкой на тебя Луна...

Его голос был низким и хриплым, совсем не похожим на нежный, мелодичный голос Адинаты. Но он продолжал петь, тихо и неумело:

- Лев гуляет за оградой, шелестит змея. Но бояться их не надо, звездочка моя.

Он пытался вспомнить дальше, но слова путались в памяти. Тогда он просто начал напевать мелодию, повторяя те фразы, которые помнил.

К его удивлению, Нами постепенно успокоилась. Ее дыхание стало ровнее, лицо разгладилось, пальцы расслабились.

Забуб продолжал сидеть рядом, наблюдая за дочерью. Она так похожа на Адинату - те же тонкие черты лица, тот же изгиб губ. Глядя на Нами, он каждый раз видел свою погибшую жену.

Воспоминания нахлынули волной. Их первая встреча в порту. Ее смех, звенящий как серебряные бубенцы. Их свадьба, на которой гулял весь город. Рождение Нами...

И последнее воспоминание - тело Адинаты на полу их родного дома... Он не успел. Он не увез ее от опасности, пока было можно.

Забуб почувствовал, как к горлу подступает ком. Он зажмурился, пытаясь сдержать слезы, но они все равно потекли по его щекам. Он не плакал с того самого дня, когда пал Тир. Не мог себе этого позволить - нужно было сохранять силу духа ради дочери, нужно было выжить, добраться до безопасного места.

Но сейчас, в тишине роскошной кеметской комнаты, глядя на спящую Нами, он наконец позволил себе оплакать жену. Его плечи беззвучно вздрогнули, слезы закапали на сжатые кулаки.

'Адината, прости меня, - думал он. - Я не смог тебя защитить. Но клянусь, я сделаю все, чтобы защитить нашу дочь...'

Он сидел так долго, позволяя горю наконец вырваться наружу. Здесь, в этих чужих стенах, можно было дать волю слезам - никто не видел его слабости.

Постепенно боль утихла, оставив после себя лишь глухую, ноющую пустоту в груди - пустоту, которая теперь будет с ним всегда.

Забуб тихо поднялся. Он поправил покрывало, осторожно убрал прядь волос с лица дочери и наклонился, чтобы легко поцеловать ее в лоб - так, как делала Адината каждый вечер.

- Спи спокойно, маленькая газель, - прошептал он, используя ласковое домашнее прозвище. - Завтра нас ждет новый день.

Забуб еще раз окинул взглядом комнату. Убедившись, что Нами ничто не потревожит, он тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. В коридоре он на мгновение остановился, восстанавливая самообладание. Завтра ему предстоит еще один разговор с хемом, и он должен быть сильным, собранным и готовым защищать не только свою дочь, но и эту страну, давшую им убежище.

Каменная скамья под старой сикоморой в обычные для Кемета жаркие дни дарила телу благословенную прохладу. Теперь, когда дельту четвертый месяц не отпускал пугающе странный холод, к ледяному граниту не хотелось даже прикасаться. Расторопные слуги, привыкшие угадывать капризы иноземных гостей хема, мгновенно сообразили, что юной госпоже отчего-то не по душе проводить время под крышей уютного и богато обставленного дома. Поэтому долго дрожать, сжавшись в клубок на холодном камне, Нами не пришлось: в сад вынесли жаровни, циновки, подушки, большую красивую накидку из козьего пуха, почтительно устроили вокруг девочки нечто вроде птичьего гнезда и молча удалились обратно в дом, оставив гостью наедине с горем прошлого и страхом будущего.

Нами укуталась в теплую ткань, достала из-за пазухи припасенный свиток и принялась старательно разбирать причудливые значки. Голос жившего много лет назад поэта, сохраненный рукой безвестного писаря, на время унес ее из стынущего на ветру сада в мир удивительных звероголовых богов, которые ненавидели и любили совсем как люди. Не все слова были ей понятны - тогда она отрывала взгляд от папируса и смотрела на пляску листвы, а перед глазами вставали картины радости, предательства, пиров и сражений. То ли мастерство сочинителя было недостаточно совершенным, то ли наоборот, но в шорохе и скрипе ветвей вдруг зазвучали тяжелые шаги, мирный дымок жаровни обернулся запахом пожара, вода в заросшем лотосами пруду плеснула красным... И мама снова торопливо целовала ее и шла умирать, а она не могла даже вскрикнуть и только смотрела, смотрела...

Из глаз девочки брызнули слезы. Нами сердито зажмурилась и помотала головой: не дело, если слуги заметят и расскажут отцу.

- Госпожа Эшмунамит, - голос служанки вернул ее из горящего Тира в уютный садик. - К вам пришел господин Агрон.

Нами торопливо вытерла лицо краем накидки и попыталась выглядеть приветливо. Шемсу, как всегда с улыбкой, размашисто шагал к ней. В руках он бережно нес небольшую закрытую корзину.

- Имир, - она тоже попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. - Отец... с ним все хорошо?

- Да, Нами. Он как обычно проводит время, споря со стариками и заставляя их шевелиться ради их собственного блага. Просил передать, что вернется к закату, если совет не затянется на ночь. - Агрон присел рядом с ней на каменную скамью. - О, да ты из тех, кто славит труды любимцев Сешат[71]! А ведь Забуб говорил, что ты любишь читать. Надо мне было принести какой-нибудь свиток позанятнее, но я, безголовый, не догадался.

Нами виновато взглянула на свой свиток.

- Пытаюсь читать... но почему-то вижу совсем не то, что написано. Вижу то, что хочу забыть...

Агрон кивнул, не требуя продолжения. Некоторое время они сидели в тишине, нарушаемой лишь журчанием воды и шелестом листьев.

- Но я принес тебе кое-что другое, - наконец сказал он, протягивая свою корзинку. - Готов поспорить, даже богиня бесконечных историй не смогла бы выдумать что-то более забавное.

Нами с любопытством взглянула на корзинку. Крышка слегка приоткрылась, и оттуда высунулась крошечная мордочка с невероятно огромными ушами. Существо настороженно огляделось и тихо тявкнуло.

Глаза Нами расширились от изумления.

- Что это? - выдохнула она, мгновенно забыв о своей печали. Она подалась вперед, разглядывая необычное создание. - Это... лиса? Но такая маленькая! И эти уши!

Агрон довольно улыбнулся.

- Это фенек, - объяснил он. - Пустынная лисица. Самая маленькая из всех на свете лисиц, насколько я знаю.

Фенек выбрался из корзины на скамью. Он был чуть крупнее кошки, золотисто-песочный, с пышным длинным хвостом. Уши, казалось, были больше его самого.

- Он совсем мелкий, всего несколько месяцев от роду, - продолжил Агрон. - Их ловят в далеких западных песках, в Нубии.

Нами нерешительно протянула руку, и фенек, принюхавшись, позволил ей погладить свою мягкую шерстку.

- Какой он чудесный, - прошептала она, и на ее лице впервые за долгое время появилась искренняя улыбка. - Я никогда не видела таких животных в Тире... даже у моряков из Куша и Пунта

- Я так и думал, - кивнул Агрон. - Фенеки редко встречаются. Они живут там, где люди не бывают, да и не могут бывать - воды нет. Говорят, они заматываются в свои уши и так пережидают песчаную бурю. Никогда, правда, не видел, чтоб они так делали. Но слышат здорово - это им помогает ловить жуков и скорпионов в темноте.

Фенек осторожно обнюхал руки Нами, затем неожиданно лизнул ее палец крошечным розовым языком. Девочка рассмеялась - звонко и беззаботно.

- Он такой милый, - сказала она, осторожно почесывая зверька за ухом. - И такой... забавный.

- Фенеки очень умны и быстро привязываются к людям, - сказал Агрон. - Они могут стать преданными друзьями.

Нами подняла на него изумленный взгляд.

- Имир хочет сказать?..

- Да, - кивнул Агрон. - Он твой, если ты хочешь его.

- Мой? - Нами снова посмотрела на фенека, который уже удобно устроился на ее коленях и, похоже, не собирался никуда уходить. - Имир уверен?

- Полностью, - улыбнулся Агрон. - Мне кажется, вы уже понравились друг другу.

Нами осторожно взяла фенека на руки и прижала к груди. Зверек доверчиво прильнул к ней.

- Спасибо, имир, - прошептала она, и ее глаза наполнились слезами - но на этот раз не от горя. - Это... это самый чудесный подарок.

- Он еще не имеет имени, - сказал Агрон. - Как ты будешь звать его?

Нами задумалась, разглядывая крошечное существо.

- Шу, - наконец сказала она. - Я назову его Шу, в честь бога воздуха. Из-за этих удивительных больших ушей - они как крылья.

- Прекрасный выбор, - одобрил Агрон. - Шу также бог света и жизни... Весьма подходящее имя.

- Откуда у имира это чудо? - спросила Нами, не отрывая взгляда от лисички.

- Я служил на западной границе несколько лет назад, - ответил Агрон. - Там, в бескрайних песках, живут кочевники-тжехену[72]. Они иногда приручают этих созданий... ну, или наоборот, лисы приручают людей. Недавно друг подарил мне этого малыша. Я думал оставить его себе, но когда увидел тебя... - он помедлил. - Мне показалось, у тебя ему будет лучше. Корми его кусочками мяса и пускай бегать по дому - он любит сверчков и жуков, всех переловит.

- Спасибо, - повторила Нами, ее лицо сияло. - Я буду о нем заботиться. И отец будет так удивлен, когда вернется!

- Не сомневаюсь, - хмыкнул Агрон. - А сейчас мне нужно идти - военный совет ждет.

Уже выходя из сада, Агрон остановился у ворот и обернулся. Нами сидела под деревом, залитая солнечным светом, с фенеком на коленях.

'Отец Небо, - подумал он, - за что ты посылаешь такие испытания столь юным и невинным созданиям? Потерять мать, дом, свой город... все, что было дорого. И все же в ней еще осталась способность радоваться простым вещам'.

Он покачал головой и двинулся дальше к дворцу. Возможно, этот крошечный зверек сделает то, что не под силу людям - вернет радость в жизнь девочки.

Глава 3. Ретену

Ретену

Сидон. 4 день 1 месяца Шему

Руины Тира еще дымились, когда корабли народов моря двинулись вдоль побережья. Вместо того чтобы идти всем флотом к Кемету, как было задумано изначально, Малскур приказал разделить силы и 'очистить' каждый прибрежный город и деревню.

Перед рассветом, когда головная эскадра встала у стен Сидона, высадив войско к северу и к югу от города, Индар отправился проверять сборку осадных башен. Рядом с ним шагал Иктинон - данаец на голову ниже Индара, в ослепительно-яркой тунике, некогда бывшей храмовой занавесью в каком-то кипрском святилище. Зеленые и алые разводы на ткани резали глаз даже в предрассветных сумерках. Иктинон зябко кутался в короткий плащ и с выражением бесконечного терпения посматривал на редкие снежинки, падающие с серого неба.

- Мне, друг мой, когда мы покидали пепелище Тира, казалось, что наши наусы направятся к дельте теплого Хапи. И вот как безусый сопляк, впервые хлебнувший вина и пустившийся веселиться, я просыпаюсь не с хорошенькой бритой девчонкой, а в объятиях сурового Борея, сыплющего этой перхотью Косматого[73]. Нет, клянусь Гермесом, я не жалуюсь, на серебро багряных толстячков фойникос я давно облизываюсь, но у меня тут зачах и помер аэд, дай ему боги благодарную публику по ту сторону Ахерона. Не знаю, то ли от холода, то ли от тухлой кефали этакая неприятность, только на моем 'Псефосе' на форминге теперь некому сыграть, разве что мне самому, а я, признаться, не победил бы в состязании музыкантов, не отрезав соперникам по четыре пальца на каждой руке. По нашей вере, Индар, это все дурно для тюхе[74] и моего, и 'Псефоса', и моих гетайров[75].

Индар рассеянно кивнул, не слушая, что болтает данаец. Первая башня уже стояла почти готовая - конструкция в двадцать тефахов из балок, скрепленных медными скобами и веревками.

- Планы меняются, - наконец произнес он. - Малскур считает, что оставлять Угарит за спиной опрометчиво.

- О! - воскликнул Иктинон, закатывая глаза и воздевая руки к низко нависшим тучам. - Славный Малскур-предводитель, доблестью равный... кхм... слов подобрать не могу! Меркнет бессильная речь пред величием грозным стратега! Словно бы предки и боги в его голове на совете - каждый свое утверждает премудро и громко весьма!..

Данаец закашлялся.

- Вот видишь, Индар, без аэда даже восславить блистательный замысел великого Хуррен-Ахоца толком не получается. Ну да оставим это. Дери меня крабы за обе ляжки, здесь хотя бы дело идет быстрее, чем когда мы стояли под Вилусой[76] три проклятых всеми богами года и жрали ракушки!

Иктинон сплюнул и замолчал. Некоторое время утреннюю тишину нарушали только крики чаек, плеск волн и хруст мелких камешков под ногами.

- Следовало мне тогда править на закат, - буркнул данаец. - Вернуться в Аркатайю[77], к женушке, посчитать народившихся без меня сыновей, овец прикупить... Скаредность! Клянусь Гермесом, она всему виной. И все равно не понимаю, как тебе удалось соблазнить меня идти сюда. В Говноземье![78] Где не знают лозы и хлещут жидкий хлеб, приправленный корабельной смолой! Только ради нашей дружбы, Индар, помни это, когда от лишений и холода я отправлюсь вслед за нашим аэдом...

- Ноешь как баба, - раздраженно бросил Индар, внимательно осматривая конструкцию башни. - Добыча велика...

- Да, велика. Но смотри, в Тире взяли какие-то жалкие пять сотен рабов для продажи в Тарсе[79]. Клянусь, можно было наловить втрое больше, но наш славный вождь предпочел превратить город в мясную лавку, - перебил Иктинон. - И сколько ценного разнесли в труху, а эти лукка, размажь Косматый женовидных ведроглавых фаллофагов своей дланью ровненько по песочку, ни кораблей задарма не построят, ни...

Индар жестом велел данайцу заткнуться и уставился на башню. Его опытный глаз заметил то, что пропустили надсмотрщики - диагональная балка была установлена неправильно.

- Ты! - он указал на раба с клеймом на лбу, тяжело дышавшего от усталости. - Эта балка. Она закреплена неверно.

Раб, некогда бывший строителем в одном из приморских городов, побледнел:

- Господин, я...

Индар не дал ему договорить. Одним молниеносным движением он выхватил кинжал и вонзил рабу в горло.

- Башню разобрать и собрать заново, - холодно приказал он остальным рабам, застывшим в ужасе. - Если она рухнет во время штурма, вы все умрете... медленнее, чем этот.

Иктинон, приподняв брови, смотрел на дергающееся под ногами тело.

- Вот о чем я и говорю, друг мой. Я бы просто зубы выбил. Впрочем, тебе видней, а этому поделом.

- Для Сидона мне нужны восемь таких башен, - сказал Индар надсмотрщику. - Должны быть готовы, когда солнце поднимется на ладонь. Работайте быстрее.

Город пал, как и Тир, в первый же день. Осадные башни подкатили к стенам на рассвете. Обессиленные после долгой зимы и напуганные необычным для этих мест снегом, который то и дело выпадал на побережье, сидонцы оборонялись отчаянно, но без надежды. Когда с ужасающим треском обвалился кусок стены возле восточных ворот, судьба города была решена. К полудню первые отряды уже сражались на главной площади.

Иктинон во главе своей сотни пробивался сквозь толпу защитников. Один из них, вооруженный коротким копьем, ловко отвел удар так, что меч данайца воткнулся в камни мостовой и переломился надвое.

- Ракушкоед носатый, чтоб собаки подавились твоей печенью! - выругался Иктинон, уворачиваясь от копья.

Гетайры прикрыли обезоруженного вожака щитами. Тот быстро огляделся и подхватил кефеш[80] павшего сидонского воина. Непривычный вес, но... Иктинон попробовал нанести удар и усмехнулся. Кривое лезвие легко подрезало ногу копейщика, а острый конец без труда пронзил следующего противника.

- А неплохо, - проворчал он. - Клянусь Гермесом, этот серп явно по мне.

В центре площади, возвышаясь над схваткой, орудовал двумя короткими мечами Малскур. Данаец впервые видел верховного вождя в бою так близко. Обнаженный бледный торс бугрился чудовищной мощью. Грузный гигант пренебрегал доспехом - по обычаю древних героев его защищал только шлем с высокими рогами. Из-под шлема, в беспорядке падая на грубое лицо, торчали длинные рыжие космы, перехваченные костяными кольцами. За свалявшимися прядями угрюмо поблескивали под выступающими бровями круглые, навыкате, черные глаза, испещренные кровавыми прожилками. Хуррен-Ахоца, Голос Тура, как его называли соплеменники, ревел по-бычьи, нанося рассекающие доспехи и кости удары. Десятки мелких порезов не замедляли его движений, а только подстегивали звериную ярость - на глазах у данайца Малскур, получив очередную царапину, отшвырнул мечи и схватил противника голыми руками. Сидонский воин оторвался от земли как соломенная кукла. Через мгновение он был мертв: яростно ревущий шердан одним движением смял ему горло. А потом впился в него зубами. На лицо и бороду вождя брызнула пульсирующая алая струя.

Иктинон поморщился и едва не пропустил удар. Подумать только, кто-то видит в этом величие. Глупое пустое высокомерие - вот что это на самом деле. Сильный воин, если застать его врасплох, может сражаться почти голым среди мечей и копий, но не для того придумана броня, чтобы от нее отказываться и биться подобно вонючему, заросшему диким волосом варвару. Да и волком грызть врага не пристало человеку. И как можно было бросить посреди битвы мечи?

Данаец поискал глазами оружие вождя, но Малскур уже опомнился и, раскидывая собственных воинов, нагнулся за клинками. Иктинон исподтишка наблюдал - слухи, ходящие в войске о священных рогах Великого Тура, будили любопытство. Будто бы эти мечи могут рассечь металл и камень, и сам Бык Войны отдал их в руки предводителю шердан, даруя ему власть над всем миром. На вид это были короткие, с локоть, клинки с волнообразным обоюдоострым лезвием тусклого цвета предгрозового неба. Небесный металл - невероятно редкая, дорогая и сложная в обработке вещь. Если Тур, в которого верили шерданы, и впрямь подарил свои железные рожки вождю, тому невероятно повезло - другим изредка доставались всего лишь найденные в земле кусочки размером с ноготь; их носили на шее, приманивая удачу...

Тем временем сопротивление сидонцев было почти сломлено. Малскур, сопя и размазывая по раскрасневшейся голой коже кровь, тяжело двинулся в сторону последних островков битвы, но вдруг замер на полушаге, согнулся и схватился обеими руками за голову. Мгновение вождь стоял неподвижно, затем выпрямился и снова кинулся в бой.

Иктинон хмыкнул: дразнить судьбу невозбранно не позволено даже великим. Не пырнет копьем в голое брюхо, так стукнет по темечку, и шлем не спасет. Говорят, удачи не может быть слишком много, но ее ведь надо все время кормить. А что по нраву черным клинкам - кто знает. Малскур думает, они пьют кровь врагов...

Данаец тщательно вытер свой новый меч и осторожно пристроил за поясом. Следовало раздобыть где-то ножны.

Прикинув направление по солнцу, он отправился бродить по улицам Сидона. Шердан, спешивших присоединиться к затихающей битве, он старался избегать, справедливо полагая, что на площади справятся и без него, но вождям об этом знать незачем. Иктинон искал лавку оружейника, не желая ворочать трупы и развязывать замаранные ремни.

Искомое нашлось быстро. Какой-то осел уже поджег крышу добротного дома торговца, заодно любезно выломав ворота во двор, где под навесами мастера еще вчера работали с кожей. Иктинон примерил несколько ножен к мечу и вскоре подобрал подходящие. Горящая кровля, выбросив столб искр, рухнула, из развороченного топорами дверного проема повалил дым. Но выходящая во двор стена оставалась белой и чистой, как будто только что покрытой слоем мела. Иктинон воровато огляделся и подобрал отлетевший уголек.

Его рука двигалась уверенно и точно. Коршун - несколько черных мазков - вышел удачно, совсем как живой. Клюв дерзкой птицы впился в округлые ягодицы жирного купца - тот получился похуже, но забавно. Толстяк корчился на стене, разинув рот и высоко задрав длиннющий нос. Всякому было ясно, что от крылатого воина ему не уйти. Завершив работу рамочкой ступенчатого орнамента, Иктинон отряхнул руки и, насвистывая по-птичьи, направился разыскивать свою команду. За спиной белую стену охватило пламя.

На главной площади пировали победители. Индар подошел к верховному вождю, сидевшему на куче тел убитых сидонцев. У ног рыжего гиганта стоял початый кувшин со святым напитком - мутной, резко пахнущей зеленоватой жидкостью, состав которой соргины[81] держали в строжайшем секрете. Говорили, что напиток открывает вождю дорогу к небу, где Великий Тур дает ему наставления.

- Хуррен-Ахоца, да продлит Тур дни твоего служения, - почтительно начал Индар. - Велика твоя победа и ничтожны враги! Не хочу портить торжество, но долг велит сказать: жалкие трусы, бежавшие от наших мечей из Аласии и Тира, наверняка уже приползли к ногам молодого Рамзеса. Хем Кемета получил вести и собирает армию. Время уходит. Снег на побережье Ханаана в это время года - дурной знак. Боги гневаются.

- Боги радуются! - прорычал Малскур. - Они шлют холод, чтобы ослабить наших врагов! Смотри, мы сильны и в снегу, и во льду!

С этими словами он резко встал, схватил ближайшего пленника и одним движением перерезал ему горло. Придерживая умирающего на весу, как бурдюк, Малскур, подставил под алую струю чашу, из которой только что пил свой святой напиток.

- Пей, Индар! Пей силу наших врагов!

Индар взял чашу. Вокруг них воины всех народов Великого моря кричали и улюлюкали, славя своего вождя. Некоторые уже следовали его примеру, глотая кровь убитых. Индар не подавал виду, но ему было тревожно: он помнил, как долго и с каким трудом они с Малскуром собирали ватаги враждующих племен в единое войско. Теперь оно на глазах снова превращалось в орду дикарей.

Барут[82] пал почти без сопротивления, и многие его жители отправились в ненасытную Тарсу. Однако и тут верховный вождь щедро накормил кровью Тура. День спустя Индар обнаружил Малскура на берегу моря, смотрящего на горизонт. К удивлению военачальника, взгляд вождя был ясным, а речь - четкой.

- Индар, - сказал Малскур, не поворачиваясь, - сколько дней мы тратим на эти жалкие городишки?

- Слишком много, мой вождь, - осторожно ответил Индар.

- Когда-то я говорил, что время - наше преимущество. Кажется, я забыл собственные слова, - Малскур повернулся, и Индар на мгновение увидел того прежнего великого вождя, который семь лет назад вывел людей из опустошенных засухой земель Сарды. - Скажи мне, Индар, куда мы идем?

- В Кемет, мой вождь. Всегда в Кемет. Там наша настоящая цель.

Малскур медленно кивнул:

- Да. Точно. Кемет. Земля царей. Там мы найдем наш новый дом.

Индар едва сумел удержать невозмутимое выражение лица и не заорать. Наконец-то! Наконец верховный вождь вспомнил их истинную цель! Но прежде чем он успел приступить к обсуждению похода на Пер-Рамзес, лицо Малскура исказилось от боли. Огромный воин согнулся пополам, обхватив голову обеими руками, и издал протяжный рык.

- Мой вождь! - Индар шагнул вперед, но Малскур уже разгибался, и в его глазах снова плясало дикое пламя.

- Но сначала мы должны накормить Тура, Индар, - прошипел он сквозь стиснутые зубы. - Ему нужна кровь. Много крови. Ему холодно, Индар.

Гебал. 15 день 2 месяца Шему

С каждым днем армия народов моря росла. К флоту присоединялись новые корабли - небольшие эскадры вождей, привлеченных слухами о череде беспримерных побед. Кроме жутких шерданских зазенбуру, ахейские и данайские черные наусы, самые разные пузатые онийо харки[83] и лувва[84], носатые тарсы[85] лукка - все они стремились к славе и добыче.

Когда флот бросил якорь в виду Гебала[86], Индар сразу понял - что-то не так. Священный город стоял на невысоком холме неподалеку от берега, но с его стен не доносилось гула голосов, не поднимался дым очагов и кузниц.

- Пустой, - убежденно кивнул головой Иктинон, щурясь под козырьком ладони. - Как дохлая мидия, клянусь Гермесом.

На берег сгрузили балки и перекладины. Но когда передовые отряды достигли города, стало ясно, что башни не понадобятся.

Бойня так и не состоялась. Малскур лично возглавил штурм пустых стен и пришел в ярость, не встретив сопротивления.

- Где они? - рычал он, стискивая рукояти мечей. - Где корм для Быка?

Индар пригляделся к лесистой возвышенности, начинавшейся сразу за городом. На тропе виднелись движущиеся точки.

- Бежали в горы, мой вождь, - указал рукой он.

- Тогда идем в горы! - взревел Малскур. - Найти каждого! Волочить обратно! Кровь!

Он обрушил удар на ближайшую стену, высекая искры из камня.

- Хуррен-Ахоца, - осторожно заметил Индар, - горы велики, лес начинается почти сразу за стенами, а беглецы знают тропы. На поиски уйдут недели. А к северу лежат другие города - Угарит, Арвад. Богатые города, где добыча не ускользнет, если мы не промедлим.

Малскур замер с занесенным мечом, тяжело дыша. Несколько мгновений он молчал, затем медленно опустил оружие.

- Ты прав, - процедил он сквозь зубы. - Но этот город заплатит за свою дерзость.

Он повернулся к воинам:

- Вынести все ценное! Золото храмов, провизию, металлы! Особенно олово - каждый слиток на счету!

Шерданы рассыпались по улицам. В пустых домах они находили немного - жители успели унести самое важное. Но храмовые сокровища остались: золотые сосуды и статуэтки, запасы зерна и масла, а главное - слитки олова в храмовых хранилищах. В эти времена всеобщего упадка металл ценился на вес золота.

- Храм Решефа[87] снести до основания, - приказал Малскур, указывая на крупнейшее святилище города. - Пусть знают все, лишь рога Тура священны.

Холодный ветер с моря пронизывал до костей, но снега больше не было. Серое небо нависало над разграбленным городом, воздух пах дымом и пылью. К вечеру от храма Решефа остались лишь обломки фундамента.

- Завтра на рассвете отплываем, - объявил Малскур, глядя на развалины. - На север. К настоящей добыче.

Арвад пал за два дня - островная крепость не смогла противостоять натиску с моря. Флот Малскура встал на якорь у покоренного острова, а впереди, в дневном переходе к северу, ждал богатый приз - Угарит.

Малскур созвал военный совет.

- Возьми свои забавные лодочки и два наших ойнио, - приказал он Иктинону. - Разведай оборону города, найди слабые места. Я пойду следом через день.

Данаец ухмыльнулся - это была возможность отличиться.

- А я? - спросил Индар. - Мой отряд готов к выходу.

Малскур покачал головой:

- Ты нужен здесь. Четверть кораблей требует ремонта после штурма Арвада.

Индар неохотно кивнул.

Угарит. 28 день 2 месяца Шему

Семь кораблей отделились от основного флота и взяли курс на север. День спустя они достигли берегов Угарита. На виду защитников Иктинон расставил суда так, будто готовился к высадке. Приказал зажечь факелы, петь боевые песни - пусть вся стража смотрит на ярко освещенные суда.

Под покровом ночи лодка с десятком лучших бойцов незаметно пристала к берегу.

С самого детства Иктинон, красуясь перед другими мальчишками, легко взбирался на отвесные скалы, которыми изобиловала каменистая земля его родины. Ловкость и проворство не раз спасали ему жизнь, не подвели и теперь: в темноте он сумел перебраться через высокую городскую стену. Первого стражника у ворот Иктинон зарезал тихо, но со вторым оплошал - кинжал не задел гортани, и тот успел заорать перед смертью. Протяжный сигнал рога разорвал ночную тишину.

Грязно бранясь, данаец тянул тяжелые брусья засовов. Он не знал, что удача особенно щедра к нему сегодня: в городе не было войска. Угарит, данник Хеттского царства, по приказу отправил на его защиту свои корабли и большинство воинов. На стенах оставалось не более трех сотен боеспособных мужчин. Но подарок судьбы надо было еще заслужить: против этих сотен у Иктинона был всего десяток. В длинном узком проходе надвратной башни завязалась отчаянная драка.

- Держись, ребята! - кричал Иктинон, отбиваясь от напирающей стражи. - Наши уже близко! Не пускай хеттских псов к воротам!

Его гетайры падали один за другим. К тому времени, когда остальные данайцы и шерданы с кораблей добежали от берега, в живых осталось четверо. Но ворота были открыты. Свежие силы хлынули в город, и участь защитников была решена. Последние стражники, стянувшиеся к воротам, были перебиты.

- По домам! - зловеще гремел голос Иктинона на пустынных улицах. - Всем по домам! Кто выйдет - умрет!

К рассвету Угарит лежал у ног завоевателей. Иктинон ходил по берегу и прикидывал, сколько можно выручить, продав в Тарсу население большого города. Как бы цены не сбить навеки, но выходило все равно прилично.

- Славно вышло, клянусь Гермесом, - пробормотал он себе под нос, баюкая перевязанную руку. - Малскур на радостях проглотит свой священный кувшин. Здесь хватит и злого рогатого накормить, и набить мошну, сожри меня Пифон если нет.

На следующий день из Арвада подошел флот. Малскура трясло, его глаза были мутными, а речь - невнятной. От него издалека несло приторно-пряным.

- Данаец, - Малскур не смог вспомнить имени. - Хорошо... хорошо поработал.

Верховный вождь, пошатываясь, направился к городским воротам, а за ним потянулись его воины.

На главной площади пылали костры. Малскур приказал окружить город и сносить дома до основания, чтобы никто не сбежал и не спрятался. Работа предстояла тяжелая, но благодарная: удары осадных молотов по глинобитным стенам иногда открывали потайные ниши, где горожане надеялись укрыть свое добро. По мере продвижения отрядов сокровища перемещались в трюмы шерданских кораблей, а жителей вязали и волокли на площадь.

- Зачем это? - спросил Иктинон, глядя, как соргины в рогатых масках приплясывают у костров и подбрасывают в пламя пучки сушеных трав. - Какой-то новый обряд во славу вашего Великого Тура?

Шердан, к которому он обратился, оскалился:

- Ты угадал, бородатый. Хуррен-Ахоца сказал: Быку надоело сырое мясо, жареное вкуснее.

У Иктинона подступило к горлу, но он нашел в себе силы улыбнуться в ответ и понимающе кивнуть.

Малскур, потрясая мечами, задрал всклокоченную голову к небу и проорал что-то невнятное - должно быть, хвалу своему рогатому богу. Тут же вонзил клинки в тело подведенного к нему юноши-угаритца и накрест распорол ему живот. Вопль жертвы послужил сигналом: воины вслед за вождем принялись убивать пленников. Соргины принимали тела и ловко разделывали, как скот на бойне. От костров потянуло запахом съестного.

Иктинон похлопал по плечу шердана, протянувшего ему исходящий паром кусок мяса.

- Схожу принесу из трюма амфору. Хорошую еду, друг мой, надо запивать хорошим вином, а я минувшей ночью по неосторожности отхлебнул тут из кувшина какой-то ослиной мочи, до сих пор мутит, клянусь вонючей задницей сатира.

Данаец развернулся и быстрым шагом направился к порту.

На борту 'Псефоса' он плеснул в кубок вина и замер, уставившись на густую багряную жидкость. Ветерок донес до его носа сладковатую гарь.

- Раздери меня Косматый, то пиво и правда было несвежим, - пробормотал он и поспешил перегнуться через планшир.

Индар, один из немногих не участвующих в пиршестве на площади, бродил по руинам города. В обломках он наткнулся на глиняную табличку, еще мягкую. Клинопись была четкой, недавней.

'Отцу моему говори, так говорит Аммурапи, сын твой... вот вражеские корабли пришли, мои города сожжены... семь кораблей врага нанесли нам большой урон...'

Индар бросил табличку обратно. На что рассчитывал этот Аммурапи, прося помощи у Аласии? Она пала уже несколько лун назад, а здесь до сих пор не знали об этом. Никто не придет. Никто не поможет.

Над развалинами поднимался узкий серп молодого месяца. Великий Тур смотрел на своих сыновей с высокого небесного пастбища. Костры догорали; согретые последним дыханием углей и обильной едой воины спали, не выставив дозоры - в городе не осталось никого, кто мог бы взять в руки оружие и напасть на захватчиков.

Иктинон вернулся на площадь и переходил от очага к очагу, пиная обгорелые кости. Кое-где ему попадались большие плетеные корзины с разделанным мясом. В самом центре площади грудой лежали тела убитых горожан. Их было много, несколько сотен. Данаец витиевато выругался. Этих даже не съели! Просто зарезали - как будто он для этого старался и терял товарищей. Они шли на риск, ожидая, что это принесет прибыль, а Малскур, нарушая им же и установленный закон, мимоходом присвоил себе всю чужую добычу! Однако сейчас не время поддаваться праведному гневу, следует сохранять голову холодной и тщательно все обдумать. Обычай позволяет бросить вызов вождю, но это смертельно опасно - большинство воинов словно околдованы и не поддержат бунта. И не только шерданы - многие турша, пелесет, да и братья-данайцы отвергли прежних богов и славят Тура, а с ним и его Голос. Можно погрузить что подвернется под руку на 'Псефос' и уйти до рассвета. Эта мысль показалось более здравой, но пришлось отринуть и ее: пока он геройствовал в Угарите, остальной флот чистил днища кораблей, а его наус обдирали последний раз только в Тире. Ну да ничего. Проворный ум не упустит возможности, когда она появится на горизонте. А пока остается только ждать.

На следующее утро Малскуру было плохо. Он лежал в своей палатке, мучимый головной болью и тошнотой, едва узнавал окружающих. Индар воспользовался моментом.

- Мой вождь, - осторожно начал он, - время уходит. Кемет готовится к обороне. Нам нужно ударить, пока мы еще сохраняем преимущество.

Малскур с трудом приподнялся на локте:

- Кемет... да, Кемет. Я помню.

- Прикажи собрать флот, мой вождь. Пока мы теряем время здесь, наши силы рассеиваются по всему побережью.

Малскур кивнул, поморщившись от боли:

- Делай. Пошли самые быстрые суда... к каждому отряду. Все в Тир. Собираемся... идем на Кемет.

Тир. 10 день 3 месяца Шему

Десять дней спустя в гавани Тира собрался флот, какого не видел еще мир. Более трехсот боевых кораблей встали на якорь в бухте и вдоль побережья.

К флоту присоединились новые союзники - переш, одетые в козьи шкуры дикари с дальних островов и скалистых побережий. Их буксировали на лодках - на борт брать решался не каждый из-за невыносимой вони.

Иктинон стоял на пристани, наблюдая за последними приготовлениями, когда к нему подошел громадный молодой ахеец, ростом не уступавший скуластым шерданам, но куда шире в плечах.

- Здрав будь, Иктинон! Готов к славным битвам?

Иктинон помнил его. Пять лет назад они вместе штурмовали Микенай - тогда этот здоровый детина был простым пастухом, которого, как и многих, довел микенский ванакс[88].

- Ах, Лаон, - усмехнулся Иктинон, - И ты здравствуй! Ты не поверишь, как же я рад предстоящим подвигам! Представляешь - мы войдем в Кемет, как боги войны! Будем купаться в крови врагов, пировать их плотью! Клянусь бородой Косматого, это так величественно - разрубать людей пополам и жрать их печень!

- Да! - восторженно кивнул Лаон, сжимая кулаки. - Воистину так! Славные деяния, о которых сложат песни!

Иктинон едва сдержался, чтобы не пырнуть скудоумного. Этот болван действительно верил каждому слову.

- А потом, - продолжил он, скалясь как барракуда, - мы превратим весь Кемет в пепелище! Будем танцевать на трупах! Наши мечи обагрятся кровью тысяч детей! Какая слава!

- Песни наших дедов оживут! - согласился Лаон, его глаза горели. - На севере, в горах, где наша родина, на курганах предков аэды пели о таких походах! Теперь и мы войдем в легенды!

В этот момент воздух прорезал протяжный вой раковин. Верховный вождь появился на пристани в окружении своих приближенных.

- Воины! - загремел Малскур. - Перед великим походом мы должны принести жертву богам! Щедрую жертву!

Толпа загудела одобрительно. Иктинон нахмурился - кого он собрался резать теперь, когда рабов почти не осталось?

- Индар! - крикнул Малскур. - Приведи своих мастеровых!

На лице Индара отразилось тревожное недоумение.

- Мой вождь, но башни... Критские луки...

- Ты стал плохо слышать, Индар? - с пугающим сочувствием наклонился к нему гигант.

Верховный вождь отвел Индара в сторону, подальше от толпы. Иктинон не слышал их разговора, но видел, как Индар сжал кулаки, затем медленно кивнул и пошел к руинам торговых складов, где содержались рабы-инженеры.

Вскоре на пристань вывели около сотни человек, мастеров из покоренных городов. Они понимали, что их ждет, и молились своим богам.

Малскур лично зарубил первых десятерых. Затем к нему присоединились другие - шерданы, данайцы, ахейцы, даже вонючие переш с каменными топорами. Кровь растекалась по камням пристани.

Лаон завороженно таращился на бойню. Иктинон покосился на него, но ничего не сказал. Любому, кто еще не утратил разум, было понятно: мастера, которые могли бы быть полезны в осаде египетских крепостей, бессмысленно шли под нож. Однако тех, кто уловил эту несложную мысль, было совсем немного. Только Индар стоял с каменным лицом и явно не испытывал радости от жертвоприношения.

Семь локтей кеметских. Может, восемь, - мелькнула дурацкая мысль, пока топоры рубили шеи рабов. Индар машинально пересчитывал - сколько досок пойдет на удлиненные мостки для штурма стен Пер-Рамзеса. Аласиец в грязной тунике, знавший толк в расчетах, упал с размозженным черепом. Хетт, умевший быстро и надежно закрепить балку на большой высоте, корчился в луже собственной крови.

Малскур хрипло кричал, размахивая мечами. Тот самый Малскур, который некогда собрал под свои знамена полсотни племен, тот, кто первым додумался искать и заставлять на себя работать лучших умельцев покоренных городов.

Пер-Рамзес возьмем, думал Индар, наблюдая, как какой-то данаец добивает старика, единственного, кто понимал устройство критских луков. Дельта слабее Верхнего Кемета. Стены там ниже. Но все равно нужен скос, восемь локтей.

Среди шердан есть плотники, каждый пятый данаец знает корабельное дело, харки у себя на родине работают с камнем. Обучить их сборке башен - дело месяца, не больше. Чертежи и расчеты он сделает сам.

Визг умирающего раба с Родоса на мгновенье прервал его рассуждения. Родосец мог высчитать вес балки по ее длине и толщине - теперь его кишки дымились в холодном воздухе.

Найти подходящих людей. Поговорить с малыми вождями. Отобрать тех, кто умеет держать в руках не только боевой топор. Больше ничего не понадобится. Своих людей Малскур резать не станет. Ведь не станет?..

Малскур выпотрошил очередного мастера - из новеньких, умел делать колеса. Кровь стекала с клинка, капая на мокрые камни пирса.

Безумный. Слово возникло в голове само собой, Индар поймал себя на нем, как на измене. Малскур по-прежнему орал что-то о богах и жертвах. За его спиной покачивались мачты величайшего флота, какой когда-либо видел мир - триста кораблей, собранных со всех островов и побережий.

Пер-Рамзес падет, подумал Индар. С мастерами или без них.

Когда последний раб испустил дух, Малскур воздел окровавленные руки к небу:

- Слушайте Глас Быка! Тур принял жертву! Завтра мы отплываем в Кемет!

Флот снялся с якоря на рассвете и взял курс на юг, к границам древнего царства - последнего оплота старого мира. Великий поход наконец начался.

Глава 4. Исход

Пер-Рамзес. 21 день 1 месяца Шему

Сквозь узкие оконные проемы утренние лучи падали на стену зала Монту в Пер-Рамзесе. Расписные колонны тянулись к потолку, кедровые доски под ногами светились золотистыми прожилками. В глубине зала на два человеческих роста возвышалась статуя рогатого бога. Холодный ветер проникал снаружи, и некоторые из собравшихся поправляли теплые накидки на плечах.

Рамзес Усермаатра Мериамон ступил к пер-нетчер[89]. В полосе света от бронзовых бляшек на хепреш[90] по залу побежали солнечные блики. Хем взял чашу с благовониями, плеснул немного на раскаленные угли - дым потек к потолку извилистыми белыми лентами. Поднял ладони к изваянию и начал декламировать:

- О Амон-Ра, Быстрый, когда зовут, Отец богов, Тот, кто дает дыхание ноздрям! Ты создал небо, растянул воды, поставил меня пастырем стад своих, чтобы я хранил Маат и отвращал Исфет. Ты услышал сына своего, плоть свою, царя, которого ты воздвиг на троне Хора!

Эхо подхватывало слова и разносило по огромному залу:

-...устья великих вод... дыхание храбрости... ты дал знак благой...

Благоговейная тишина сопровождала молитву.

- Я - бык твой верный, я - крепость твоя на земле, ты - опора моя на небе. Как ты был с царями прежде меня, пребыл ты со мной ныне и вовек. Сказано!

Рахонсу, стоявший рядом со склоненной головой, ответил:

- Он тебя услышал.

Угли благовоний истлели. Хем прошел к трону. Низкое тяжелое кресло из кедра в окладе из чеканного золота стояло на высоком трехступенчатом помосте. Подлокотники были украшены львиными головами, ножки изображали лапы. Чеканным узором вились переплетения папируса и лотоса. Возле правого подлокотника лежал узкий жезл-хеха, рядом - коробочка с царской печатью. Рядом с помостом стояло кресло верховного жреца.

Хем поднял руку, давая знак садиться. Заскрипели лавки. Птахемхеб, имир-меша Та-Меху[91], крайне раздосадованный тем, что его са[92] Амона в полном составе срочно отозвали из гарнизонов западной дельты, сел справа от трона. За ним расположился имир флота, следом старший имир восточных крепостей. По левую сторону сел Забуб. Несколько настороженных и неодобрительных взглядов задержались на тирийце дольше, чем предписывали приличия.

Агрон в легком зеленом шедете остался стоять - чуть впереди трона.

Семеро основных херитеп эн септ[93] заняли места вдоль стен. Чуть дальше - представители дальних септов[94]. У колонн замерли сеши с корзинами, готовые немедленно достать и подать нужный свиток.

В центре зала на деревянных козлах была установлена большая рама с прикрепленным папирусом - карта Та-Меху. Костяные указки лежали поперек рамы.

- Выслушайте тирийца внимательно, - сказал хем. - Ничего не упустите.

Забуб говорил долго и подробно, а писцы шуршали кисточками ар[95].

- Сколько у нас времени? - спросил Рамзес.

Агрон обменялся взглядом с Забубом, прежде чем ответить:

- Сложно сказать, Великий. Они должны закончить сбор добычи в северных землях, четыре месяца, пять. Также и подготовить корабли.

- А если решат поторопиться? - уточнил хем.

- Десять-пятнадцать дней, - мрачно ответил Забуб. - Если они уже начали спускать корабли на воду. Они вряд ли рискнут идти, как я, напрямик.

Рамзес перевел взгляд на Рахонсу:

- Верховный жрец, каким будет твое слово?

Рахонсу слегка поморщился, явно не одобряя происходящее, но вслух сказал:

- В военных вопросах я доверяю тем, кто обучен воевать. Решения следует принимать тебе и имирам.

'Ишь ты, - подумал Рамзес. - Старый кенер научился держать язык за зубами и допускать, что кто-то в чем-то разбирается лучше него. Воистину последние времена'.

Широкоплечий Птахемхеб, стареющий, но все еще могучий воин, который до этого момента сидел молча и неподвижно, словно каменная статуя, резко поднялся.

- Слова хасута остаются словами хасута, - сказал он, бросив косой взгляд на Забуба. - Если бы огромный флот разорял Ретену, это было бы известно в Рафахе. Гонец оттуда прибыл сегодня утром, еще затемно. Доложил, что ничего не слышно, - он чуть усмехнулся. - И даже если какие-то пираты ограбили Тир, это не повод переворачивать землю[96]. Со времени кончины Рамзеса Великого различные негодяи тут и там осмеливаются нападать, это правда. Но последний крупный набег жестоко пресек дед Великого, Мернептах, а при отце, Сетнахте, были лишь ничтожные вылазки, которые славная армия Кемета успешно и легко подавляла. И правильно поступил отец Великого, когда изгнал наглых шердан - это дикари, не ведающие маат. Они годятся лишь на убой.

Забуб не шевельнулся. Пальцы на колене сжались до белых костяшек.

- Позволь возразить, имир, - очень ровным голосом сказал Агрон. - Есть то, о чем ты умолчал. Хеттская держава в упадке уже восемь лет. Сведения туманны и противоречивы, последние три года вестей нет вовсе - только невнятные слухи от их южных данников. Города дануба[97] пять лет не дают о себе знать. От Аласии и Кефтиу нет ничего три луны, - он подался вперед. - И доложил ли гонец из Рафаха о кораблях из Гебала, которые должны были туда прибыть до того, как он отчалил?

Птахемхеб раздраженно фыркнул, но взгляд отвел.

- То, что шерданы еще не напали на Рафах, на мой взгляд означает лишь то, что они двинулись на север, потрошить города побережья. Этим обстоятельством надо воспользоваться для подготовки. И в первую очередь - отозвать гарнизоны и ремесленников Рафаха и Тжару, - Агрон коротко кивнул в сторону Забуба. - Ему я доверяю полностью.

Хем поднял руку:

- Писцы - приказы к Рафаху и Тжару немедля. Полный вывод людей в Пер-Рамзес.

Писцы торопливо выводили знаки, сворачивали свитки, капали воском, прикладывали печати. Один из них подскочил и передал запечатанные свитки гонцу у двери.

Совет продолжался еще долго. Обсуждались запасы еды, расстановка войск, подготовка флота. Когда основные вопросы были решены, Рахонсу неожиданно попросил слова.

- Я внимательно выслушал все, что здесь говорилось, - начал он, поднявшись со своего места. - И хотя я восхищаюсь храбростью наших войск и мудростью военачальников, мне кажется, что шансы на победу... невелики.

Его слова тяжело повисли в воздухе.

- Именно поэтому, - ответил Рамзес после паузы, - необходимо увести население в Верхний Кемет. Всех - от знати до простых крестьян.

Рахонсу вздрогнул, на миг утратив самообладание.

- Оставить дельту? Всю? Священные храмы и гробницы предков?

- Люди важнее храмов, - твердо сказал Рамзес. - Храмы можно восстановить. Жизни - нет.

Рахонсу открыл рот, чтобы возразить, но остановился, обдумывая услышанное. Затем он медленно кивнул:

- Ты прав, хем. Священные статуи и реликвии надо временно перевезти в Уасет. Жрецы помогут с исходом до восстановления маат.

- Хем, - проговорил Птахемхеб хрипло, - я согласен с мудрым Первым Пророком. Святыни пусть вывезут под его бдительным надзором. Но уводить людей?

Он поднялся, и в зале воцарилась напряженная тишина.

- Это немыслимо! - почти закричал Птахемхеб, багровея лицом. - Мы говорим о бегстве еще до начала битвы! О позоре перед предками! Наша армия не знала поражений со времен Тутмоса Великого!

По залу пробежал ропот - многие командиры переглядывались, явно разделяя сомнения Птахемхеба.

- И все это, - продолжал громовым голосом имир, - на основании донесений одного беглеца из сожженного города? Мы приведем весь Нижний Кемет в смятение, над нами будут смеяться от Нубии до Пунта! Печать трусости падет на нас и правнуков наших!

Забуб побледнел, словно получив удар в живот. Пальцы его сжались в кулаки, но он не произнес ни слова, понимая, что любое возражение только усугубит ситуацию.

Рамзес внимательно выслушал Птахемхеба, затем встал. Его голос звучал спокойно, но с гранитной твердостью:

- Птахемхеб, решение принято. Исход начнется завтра на рассвете. В Менфе[98] будет отправлено распоряжение собирать и обучать ополчение.

- Я повинуюсь, хем, - склонил голову Птахемхеб, однако лицо его яснее слов говорило, что приказ живого бога заставил старика подчиниться, но не передумать.

- Верхний Кемет не сможет принять всех, - заметил другой сановник. - У нас не хватит продовольствия, жилищ.

Рахонсу взял слово:

- Мы должны отправить посольство в Пунт[99] к царице Македе. Исход в Та-Шему[100] будет не прост. Скудные урожаи последних лет еще больше усложняют сие. Его Величество Сетнахт, да будет он справедливо взвешен на Весах, отвратил свой взор от юга. Так стоит дать шанс Македе и ее народам доказать, что они снова достойны благосклонности Маат, и прислать в Уасет караваны с зерном и всем потребным для возведения жилищ. Укажем ей, что без Маат в Та-Шему образовавшийся Исфет придет и в Пунт. Македа - мудрая правительница, она поймет. Кроме того... - он взглянул на Забуба, - я знаю, что покойная супруга нашего уважаемого гостя происходила из знатного рода Пунта.

Забуб вздрогнул. Откуда старик узнал?

- Это так, - хрипло подтвердил он.

- И еще известно нам, - продолжил Рахонсу, - три года назад Македа потеряла единственную дочь, которую боги одарили такими же солнечными глазами, как у твоей Эшмунамит.

Зал затих. Рамзес задумчиво смотрел на верховного жреца, понимая, к чему тот клонит.

- Ты предлагаешь отправить девочку с посольством? - спросил хем.

- Да, предлагаю, - кивнул Рахонсу. - Сердце матери склонится к ней, а через нее и к нашему посланию.

Забуб резко встал. Агрон положил руку на плечо друга:

- Никто не заставляет тебя, Забуб. Это лишь предложение, - эквой понимал, что Забуба его слова не обманут, но должен был хотя бы попытаться предотвратить назревающую бурю.

Тириец медленно поднял голову, встречаясь взглядом с Рахонсу:

- Я человек долга, верховный жрец, - его голос звучал хрипло. - И моя дочь тоже исполнит свой долг.

- Я составлю письмо для царицы Македы, - кивнул Рахонсу.

- Когда... - Забуб прочистил горло, - когда должно отправиться посольство?

- До Адене, их главного порта, два месяца плавания, а там пути до Кеннаваки не менее семи дней, - ответил Рахонсу. - Корабль должен отплыть не позже, чем через три дня. Исход начнется незамедлительно, и Сехетепибу в Уасете подмога потребна как можно скорее. Я доволен наместничеством этого юноши, да и холода меньше ударили по Верхнему Кемету, чем по нам, но и там шенуты[101] не ломятся от зерна. Без помощи Пунта вскоре начнется голод.

Забуб шел по тихим вечерним улицам Пер-Рамзеса. Фонарщики спешно зажигали масляные светильники на перекрестках и у входов в богатые дома. Звезды начинали проступать на темнеющем небе, и где-то вдалеке слышался протяжный зов речных птиц. Три дня. Всего три, чтобы попрощаться с дочерью, возможно, на годы. Или навсегда.

После совета Агрон пытался говорить с ним, но Забуб отмахнулся. Ему необходимо было остаться одному, собраться с мыслями перед разговором с дочерью. Как сказать Нами, что ее отправляют в далекую страну, к чужим людям? Как объяснить, что старики из Совета хотят использовать ее сходство с умершей девочкой?

Но он понимал, что Рахонсу прав. Какими бы ни были его чувства, судьба тысяч зависела от благорасположения владычицы Пунта. И хотя мысль о расставании с Нами жгла его сердце, разум говорил, что девочке лучше быть вдали от смертельной опасности, нависшей над Кеметом.

Дом, выделенный им хемом, находился недалеко от дворца. В центре небольшого внутреннего дворика лежал прямоугольный меру - водоем с бортиками из полированного розового гранита. По краям в алебастровых кадках едва покачивались лиловые стрелы ирисов. Тонкий аромат цветов сплетался с нежным запахом лотосов, дремлющих на поверхности пруда. Нами играла с Шу, странным зверьком, которого подарил Агрон. Забуб про себя очередной раз поблагодарил друга.

Услышав шаги отца, Эшмунамит подняла голову и улыбнулась:

- Отец! Ты вернулся раньше, чем я ожидала. Как прошел совет?

Забуб присел рядом с ней и погладил Шу между ушами; тот недовольно тявкнул и взобрался к Нами на колени.

Как ей сказать? С чего начать?

- Нами, - тихо сказал он, - мне нужно с тобой поговорить.

- Что случилось? На совете были плохие новости?

Забуб кивнул:

- У нас есть примерно три месяца до того, как народы моря доберутся до берегов Кемета.

- Три месяца, - повторила Нами. - Так мало...

- Слишком мало, чтобы подготовиться как следует, - мрачно сказал Забуб. - Рамзес решил увести население дельты на юг, в Верхний Кемет.

- Весь Нижний Кемет? - в ее голосе звучало недоверие. - Но... это же очень много людей!

- Именно поэтому, - Забуб сделал глубокий вдох, - Рахонсу предложил отправить посольство в Пунт, к царице Македе.

Нами округлила глаза:

- Пунт? Это родина матери!

- Да, - подтвердил Забуб. - Твоя мать происходила из знатного рода Кеннаваки. И, как оказалось, Рахонсу знает об этом.

Он замолчал, не решаясь продолжить. Нами положила свою тонкую руку на его загорелую, покрытую шрамами ладонь. Шу почувствовал, что что-то сильно встревожило его новую подругу, заскулил, поднялся на задние лапы и лизнул Нами в ухо.

- И он предложил отправить меня с посольством, - закончила она за отца. - Чтобы разжалобить царицу.

- Я не хочу расставаться с тобой, - голос Забуба дрогнул. - Ты все, что у меня осталось. Но...

- Но если я могу помочь спасти людей, ты думаешь, что должен позволить мне это сделать, - снова закончила она его мысль.

Забуб опустил голову:

- Я разрываюсь, Нами. Я поклялся твоей матери, что всегда буду защищать тебя. Но как защитить тебя от того, что надвигается? В Пунте ты будешь в безопасности. А здесь...

- Я поеду, - прошептала она. - Я должна.

Забуб привлек ее к себе, и она прижалась к его груди, как в детстве. Ее слезы намочили его тунику, но она не рыдала - плакала тихо, сдержанно, как плачут те, кто уже принял тяжелое решение. Шу спрыгнул на плитку и в растерянности заметался у ног хозяйки.

- Моя храбрая маленькая газель, - прошептал Забуб. - Ты так похожа на свою мать. Она бы гордилась тобой.

- Я не хочу уезжать, отец, - сдавленно произнесла Нами, не поднимая головы. - Мне страшно.

- Знаешь, я завтра же скажу хему и этому старому барсуку Рахонсу, пусть ищут другого посла, - сказал Забуб порывисто. - Даже хоть теперь.

- Нет, - Нами покачала головой, отстраняясь и вытирая слезы. - Если я решила, то не отступлю. Мама всегда говорила, что человек должен держать свое слово.

Она пыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей.

- К тому же - это же Пунт. Родина матери. Возможно, там я смогу найти родню. Увижу всякое. Посмотрю, как растут те пряности, которые у нас продавали по крошечке за целое серебряное кольцо.

Забуб понимал - она говорит все это, чтобы не разрыдаться снова.

- Мы напишем царице Македе письмо, - сказал он. - Представь, потом ты будешь рассказывать внукам, как была послом от хема!

Они долго сидели рядом, молча глядя на тонкий месяц. Забуб показал на него и попробовал пошутить:

- Гляди, здесь, в Кемете, луна - это вечный ребенок Хонсу[102]. Спрятался в темноте, а локоном хвастается перед тобой.

И тут же понял, что сказал зря. Оба вспомнили лазуритовую подвеску. Глаза девочки наполнились слезами.

- Обещай, что будешь осторожен. Обещай, что мы увидимся снова.

Забуб крепко обнял дочь. Он не мог дать такое обещание, не зная, что ждет их впереди. Но сейчас Нами нуждалась в уверенности, в надежде.

- Обещаю. Когда опасность минует, я приеду за тобой. За тобой и Шу, - добавил он, глянув вниз. - И мы вернемся домой вместе.

Нами кивнула, благодарная за эту ложь.

Наутро шемсу Агрона разбудил Забуба и позвал за собой, сохраняя загадочное молчание. Он проводил его в укромную комнату, где сидел Рахонсу и что-то дописывал лично, без писца. Шемсу поклонился, покинул комнату, оставив жреца и тирийца наедине.

Наконец Рахонсу отложил тростниковую кисть и взглянул на Забуба.

- Это непростое послание, - признался он. - Раны недавнего прошлого все еще саднят, и Македа имеет все основания отвергнуть нашу просьбу.

Он протянул свиток Забубу:

- Прочти, скажи, если что-то нужно изменить.

Забуб осторожно взял папирус и начал медленно читать вслух:

'От Усермаатра Мериамона, Сына Ра, Рамзеса, Живого Гора, Владыки Двух Земель, Того, Кто Восседает на Троне Гора Живущих, Правителя Красной и Черной Земли, Увенчанного Коброй и Соколом, и от Рахонсу, Первого Пророка Амона-Ра, Хранителя Божественных Ритуалов, Верховного Жреца Кемета -

К Владычице Благовонной Земли, Македе, Повелительнице Пунта, Хранительнице Священных Деревьев, Дочери Моря Пунта, Той, Чье Имя Почитаемо на Южных Берегах.

Да пребудут с тобой Благоволение Богов, Здравие Тела и Изобилие Земли твоей во все дни правления твоего.

Знай же, о Царица, что Маат, Божественный Порядок, нарушен великой бедой, пришедшей с северных вод. Племена шердан и иных народов моря, подобные песку пустыни Дешер числом своим, опустошили земли хеттов, разрушили стены Тира и Сидона, обратили в пепел Угарит. Ныне их взоры обращены на Кемет и земли южные.

Сии люди моря не похожи на прежних врагов. Единой волей направляемы их полчища. Не ведая милосердия, они истребляют мужей, уводят женщин, превращают храмы в развалины. Оружие их наполняет ужасом сердца храбрейших.

По воле богов и другое бедствие постигло наши земли: холод невиданной силы поразил поля. Зерно не всходит, скот гибнет, голод грозит нашему народу.

С глубочайшим почтением и смирением перед волей богов Мы, Двойной Дом Кемета, просим у тебя, Македа, помощи в великой нужде.

Мы молим о зерне для народа Кемета. Мы молим, пришли дерево и инструменты для строительства.

Мы ищем твоего мудрого совета, прославленного во всех землях.

С этим посланием к тебе отправляется Эшмунамит, дочь Забуба, советника Тира, и благородной Адинаты, Надзирательницы Дома Эбена и Мирры, дочери благородного Абебе, внучки благородной Галаны. В ее жилах течет кровь твоего народа. Выслушай ее, ибо уста ее говорят от имени Хема.

Сетнахт, отец Наш, нанес урон союзу, что издавна связывал наши земли. Мы не отрицаем этого и стремимся исправить содеянное. Новый союз, скрепленный в дни этих испытаний, будет дороже золота и долговечнее камня.

Если падет Кемет под натиском народов моря - пламя охватит все земли до самого Пунта. Наше спасение есть и твое спасение, о Мудрая Царица.

Да благословят боги твое решение и да пребудет Маат в сердце твоем'.

Забуб посмотрел на жреца:

- Это... достойное послание, господин мой...

Тут Забуб осознал какую-то неправильность происходящего.

- Но почему Первый Пророк Амона-Ра спрашивает совета у меня? Я, наверно, последний человек в Кемете, с кем надо тут советоваться.

- Сам подумай, - бросил на него острый взгляд старый жрец. После чего бережно присыпал папирус песком, свернул и покинул комнату, оставив ошарашенного Забуба одного. Тот только спустя некоторое время понял: древний дед наконец принял тирийца за своего и оказал невиданное доверие.

Гавань Пер-Рамзеса. 24 день 1 месяца Шему

Три дня пронеслись как одно мгновение. На рассвете четвертого дня на пристани Пер-Рамзеса кипела работа. Десятки слуг и носильщиков сновали между тремя ладьями, нагружая их тяжелыми сундуками и окованными бронзой ларцами.

Главное судно поражало изяществом. Кедровые доски бортов были украшены искусной резьбой - сцены жизни на Хапи, процессии богов. Яркая роспись синими, красными и золотыми красками делала лодку похожей на плавучий храм. В центре возвышался роскошный шатер из тонкого полупрозрачного льна с золотой вышивкой, под которым виднелись подушки и низкий столик из черного дерева, инкрустированный слоновой костью.

Несмотря на позднюю весну, утро выдалось холодным. Редкий для Кемета туман стелился над водой, а дыхание людей превращалось в белые облачка пара. Слуги потирали замерзшие руки, стражники переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться.

Посреди всей этой суеты мелькала невысокая, но необычайно подвижная фигура. Агрон лично руководил погрузкой. Это была не его работа, но он не хотел, чтобы Нами ждала отправления одна.

- Бабуина из Дуата тебе в постель! Кто так крепит поклажу? - северянин подскочил к носильщику, закреплявшему ларец на палубе второго судна. - Ты нам что устроил? Первая же волна - и все полетит в Хапи к крокодилам!

Жилистые, покрытые шрамами руки бывалого наемника ловко перехватили веревки и в несколько движений закрепили груз надежнее.

- Вот так делают настоящие моряки, запомни, - бросил он изумленному носильщику и, не дожидаясь ответа, уже помчался к человеку в простом льняном одеянии.

- Ты уверен, что мы все взяли? Драгоценности из сокровищницы Хатхор, изумруды из Ливии, изделия наших лучших ювелиров?

Человек, писец дворцового казначея, склонил голову:

- Все согласно списку, имир Агрон. И дополнительные дары, которые Великий велел добавить лично от себя.

- Чудесно! - Агрон хлопнул в ладоши и перевел взгляд на небольшой отряд, выстроившийся немного в стороне.

Четверо шемсу - его лучшие бойцы - сохраняли каменные выражения лиц, на которых, тем не менее, удивительно легко представлялись улыбки. Все они были высокими, с блестящей черной кожей. Каждый вооружен бронзовым мечом и длинным составным луком.

- Подойдите ближе, - подозвал их Агрон.

Воины приблизились, и даже самый низкорослый из них возвышался над командиром как башня.

- Вы отправляетесь не просто как почетная стража, - сказал Агрон, резко став серьезным. - Вы будете сопровождать Эшмунамит, дочь Забуба из Тира. Эта девушка должна достичь Пунта живой и невредимой.

Он обвел взглядом молчаливых шемсу:

- Клянитесь мне не своей смертью, но своей жизнью. Клянитесь, что доставите ее к Македе, чего бы это ни стоило.

- Клянемся, - хором ответили шемсу.

Нами стояла на каменной набережной спиной к пирсу и смотрела на дорогу. Руки слегка дрожали - не только от холода, но и от волнения. Из корзинки изредка высовывалась любопытная мордочка фенека, но тут же пряталась обратно от ветра.

Агрон быстрым шагом направился к девушке:

- Эй, Нами! - окликнул он ее. - Шу не попросил надеть на него вторую шкуру? Ужасный холод! Скажи ему вести себя хорошо, когда остановитесь в Пер-Басте[103], а то распугает священных кошек. Хотяааа... Зрелище должно быть потрясающее: там, знаешь, такие хорошенькие жрицы... - он показал руками, как по его мнению должна выглядеть хорошенькая жрица в погоне за котом.

Нами укоризненно покачала головой, но не смогла сдержать улыбку.

- А когда доберешься до Пер-Атум и поедешь на носильщиках, можешь сказать, что это посланник их бога-покровителя Шу[104] прибыл с проверкой! Глядишь, испугаются и сдерут с вас на два медных дебена меньше... нет, на два - это я хватил лишку, столько они не сбросят даже самому богу. Но один медный дебен тоже неплохо, верно?

Девушка не удержалась и рассмеялась, но тут же посерьезнела:

- Ты не видел отца?

- Он придет, маленькая, - сказал Агрон мягко.

Нами с тревогой посмотрела на него:

- А что, если его задержали? Если случилось что-то важное?

- Что может быть важнее прощания с дочерью? - Агрон покачал головой. - Знаешь, когда Забуб впервые прибыл в Кемет, я был простым наемником. Мы выпили слишком много пива, он размяк и стал рассказывать о тебе. Сказал: 'Ради нее я готов снова стать героем'. А теперь посмотри на себя. Это ведь ты теперь героиня! Отправляешься с посольством к царице! Твой отец не просто придет попрощаться - он будет рассказывать об этом дне всем, кто согласится слушать.

- Спасибо, Агрон. Ты всегда знаешь, как подбодрить.

- Не бойся, - он сжал ее плечо. - Взгляни на Шу - он маленький, но бесстрашный. Будь как он, вдвоем вы справитесь.

Шу высунул мордочку из корзины и тявкнул.

- И вот еще что, Нами. Караваны в Пунт не ходят уже семь лет, и по дороге всякое может случиться. С тобой я отправляю надежных людей. Они знают свое дело, поэтому слушайся их и держись всегда рядом, хорошо?

Агрон серьезно, без улыбки посмотрел ей прямо в глаза.

- Конечно. Ты ведь не думаешь, что я как маленькая убегу и спрячусь? Где-нибудь посреди моря?

Шемсу хмыкнул.

- И то верно. Ладно, не буду пытаться изображать утку над гнездом. У тебя для этого есть Галесна.

- Галесна? - удивленно переспросила Нами.

Агрон хлопнул себя ладонью по бедру.

- Вот к чему приводят поспешные сборы! Ты все это время думала, что глупые старики отправляют тебя уговаривать царицу Пунта как сердце подскажет, да? И все равно согласилась! Я бы на твоем месте точно сбежал и спрятался. Нет, Нами, тут без свиты не обойтись даже самому Рахонсу. Вон та троица сушеных стручков - это твои сеши. А с ними, видишь, такая большая женщина стоит, похожа на рыбачку, которая только что крокодилу хвост оторвала? Это Галесна, уаджет-несу[105]. Сам я в посольских церемониях понимаю меньше, чем моя кобыла в священных гимнах, но, говорят, один неправильный поклон не вовремя - и пропало дело. Галесна тебя научит. Слушай ее, и все получится.

Нами молча кивнула, поежилась и плотнее закуталась в плащ. Ветер усилился, ткань навесов хлопала и трещала. Где же отец? Неужели не успеет?

- Он успеет, - угадав ее мысли, сказал Агрон. - А если нет, я сам его пригоню, клянусь всеми богами севера. И у него будут очень болезненные синяки на заднице - от моих пинков.

Нами снова не смогла сдержать улыбки. Этот маленький северянин умел рассмешить.

Со стороны дворца послышался стук сандалий по гранитным плитам. Все обернулись и увидели почти бегущего тирийца. Сердце Нами подпрыгнуло - успел!

- Нами! - выдохнул он, заключая ее в объятия.

Она прижалась к его груди. От Забуба пахло рекой, пылью укреплений и потом - он явно не спал всю ночь.

- Я боялась, что ты не придешь, - прошептала Нами, крепче обнимая отца, голос ее дрогнул, но она быстро совладала с собой.

- Ну что ты такое говоришь, - Забуб отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо. - Я проверял укрепления на западном берегу всю ночь, потом пришлось идти к Рамзесу. Как только освободился, сразу поспешил сюда.

- Мне пора, - вздохнула Нами, и ее голос, к удивлению Забуба, звучал твердо, хотя глаза предательски блестели.

Он достал из-за пояса завернутый в тонкую ткань предмет:

- Возьми. Это не женское украшение, но времена сейчас неспокойные.

Нами приняла сверток и развернула ткань. На ее ладони лежал небольшой кинжал в кожаных ножнах, украшенных серебряными накладками с изящным узором.

- Я заказал его у лучшего кузнеца Пер-Рамзеса, - пояснил Забуб, голос его звучал ниже и глуше обычного. - Он легкий, острый и сделан точно под твою руку. В Пунте девушки сражаются наравне со своими братьями, будет у кого поучиться.

Нами молча сжала рукоять. Кинжал действительно влился в ее ладонь, будто был ее продолжением.

- Спасибо, отец, - сказала Нами, пряча кинжал под плащом. - Хорошо бы не пригодился, остался просто на память.

- Я тоже на это надеюсь. Кроме того, у тебя есть верный страж, - ухмыльнувшись, сказал Забуб, указав на корзинку, откуда выглядывала ушастая мордочка.

- Этот разбойник стоит целого отряда стражников, - сказал Агрон, наклоняясь почесать фенека за ухом. - Я видел, как он загнал под кровать дворцовую собаку вдвое крупнее себя.

- Иди, - Забуб коснулся губами лба дочери. - И помни: куда бы ты ни отправилась, часть меня всегда с тобой.

Нами кивнула, больше не пытаясь сдерживать слезы:

- Мы увидимся снова?

- Обязательно, - солгал ей Забуб второй раз в своей жизни.

Агрон кашлянул, прерывая тяжелый момент:

- Пора, маленькая. Я лично проверил ладьи и охрану. Все готово, - он подмигнул Нами. - И я наловил сверчков, они вот в той корзинке. Только смотри, не перепутай с изумрудами, когда будешь подносить дары - неловко выйдет.

Нами еще раз крепко обняла отца. Затем быстро повернулась и взошла на лодку, где гребцы уже заняли свои места. Там ее ждали два шемсу, один держал ларец с изумрудами, другой, ухмыляясь, корзинку с подарком Агрона. Другая пара телохранителей устроилась на соседнем корабле, куда погрузили остальные дары царице Пунта.

Забуб замер, провожая взглядом фигурку дочери. Хотелось броситься следом, схватить Нами в охапку и не отпускать. Или, по крайней мере, остаться на причале до тех пор, пока ладьи не скроются из виду.

Гребцы дружно ударили веслами, лодки плавно отчалили. Агрон подошел к Забубу и положил руку ему на плечо.

- Она вернется, друг мой. И когда это произойдет, она будет гордиться тем, что ее отец спас Кемет.

Нами стояла на корме, не отрывая взгляда от отца. Она подняла ладонь в прощальном жесте. Забуб ответил тем же, и так запечатлелся в ее памяти навсегда.

Лодки, подгоняемые усилиями мускулистых гребцов, быстро удалялись вверх по реке.

Забуб вздохнул и быстро зашагал в город.

- Нужно проверить южную стену, - бросил он Агрону. - Там до сих пор слабое место у третьей башни.

Площадь перед Ах-Менну Пер-Рамзеса. 24 день 1 месяца Шему

Солнце поднялось к зениту, когда над главной площадью Пер-Рамзеса разнеслись громкие звуки бронзовых труб. Глашатаи, отправленные еще на рассвете, собрали на площади огромную толпу - от простых смесу[106], торговцев и ремесленников до знатных вельмож и жрецов. Люди перешептывались, ведь сказано было, что сам Великий Хем будет держать речь. Многие бросили свои дела: рыночные торговцы оставили лавки на попечение детей, писцы отложили папирусы, ремесленники оторвались от верстаков.

С севера доносился непрерывный шум - стук молотков, крики надсмотрщиков, скрип деревянных конструкций. Работы там не прекращались ни днем, ни ночью, и это лишь усиливало всеобщее беспокойство.

Ропот усилился, когда на возвышение в центре площади поднялся Рамзес, облаченный в церемониальные одежды.

Палящее весеннее солнце Кемета наконец вспомнило свои обязанности и безжалостно обрушивало лучи на обширную площадь. Тысячи людей столпились здесь - знать и чиновники выстроились в первых рядах у возвышения, где стоял молодой хем, простолюдины теснились позади. Живой бог сам обращался к народу - редкое событие, все гадали, что же поведает Великий.

- Люди Кемета! - голос хема прозвучал звонко и молодо. - Я собрал вас, чтобы объявить мое решение. Народы моря, шерданы и их союзники, уничтожили Хатти, Тир и Угарит. Теперь они идут на нас. Их флот приближается к дельте.

Толпа зашумела. Хем поднял руку, призывая к тишине.

- Я приказываю начать немедленный исход всего Нижнего Кемета! - его голос стал жестче, будто хем пытался скрыть неуверенность за властностью. - Все население, все ценности, все святыни должны быть перемещены на юг, за Менфе!

По площади пронесся ропот изумления, мгновенно перешедшего в возмущение. Такого не случалось за всю историю Кемета.

- Я распорядился подготовить суда, - продолжал Рамзес, повышая голос. - Жрецы уже получили указания о порядке вывоза храмовых реликвий. Первыми будут вывезены дети, женщины и старики...

Но его слова тонули в нарастающем гуле. Среди знати началось волнение. Вельможи переглядывались, шептались, качали головами. Некоторые недвусмысленно выражали протест.

Ирипат[107] Нахтмин, вельможа с мощной фигурой бывшего воина и гордой осанкой, выступил вперед.

- Сын Гора! - обратился он к хему, используя традиционный титул, но в его голосе сквозило едва скрываемое неодобрение. - С величайшим почтением осмелюсь спросить: разве допустимо оставить священную землю предков? Покинуть храмы, где обитают боги? Оставить гробницы наших отцов? Бежать из Менфе, Города Белых Стен, где покоятся останки божественных владык? Из богатого Пер-Рамзеса?

По толпе пронесся одобрительный гул. Рамзес нахмурился:

- Это единственный способ сохранить жизни. Народы моря сметают все на своем пути. Мы должны...

- Мы должны сражаться! - выкрикнул кто-то из задних рядов знати.

- Стены наших городов крепки! - поддержал другой голос.

- Хемы никогда не бежали от врага! - крикнул третий.

Молодой Рамзес побледнел. Оскорбление было явным - его обвиняли в трусости.

- Я сын Гора! - попытался он восстановить контроль, но голос предательски дрогнул.

Площадь кипела от возмущения. Простолюдины из задних рядов, ободренные протестом знати, тоже начали выкрикивать:

- Как мы бросим наши дома?

- А наше имущество? Пришельцы разграбят все!

- Наши лодки, наши мастерские, наши поля!

Нахтмин, увидев поддержку, осмелел и сделал еще шаг вперед.

- Великий Рамзес! Мы верим в силу твоего оружия и мудрость твоих военачальников. Но оставить наши земли, наши храмы, могилы предков - это немыслимо! Эти нечестивцы еще не ступили на нашу землю, а мы уже готовы отдать им ее без боя?

Восклицания поддержки становились все громче. Некоторые чиновники и военачальники, стоявшие на возвышении рядом с хемом, выглядели растерянными - им явно не нравилось развитие событий, но и прямо выступить против воли правителя они не смели.

- Умолкните во имя Амона-Ра! - попытался перекричать толпу Рамзес, но его голос потерялся в общем шуме.

На краю возвышения началось движение. Сановники и жрецы расступились, пропуская вперед высокую сгорбленную фигуру в белоснежном льняном одеянии с леопардовой шкурой на плечах. Рахонсу, Хемнечер Тепи - Первый Пророк великого бога. Он медленно приблизился к краю возвышения и ударил посохом о каменные плиты. Звук прокатился по площади.

- УМОЛКНИТЕ ВО ИМЯ АМОНА-РА! - загремел голос, совершенно не соответствующий немощному виду.

Наступила тишина.

- Народ Черной Земли! - начал Рахонсу. - Восемьдесят семь разливов Хапи я видел! И никогда за всю мою жизнь не было опасности страшнее!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в умы.

- Маат и Исфет! - вскинул он руки к небу. - Созидание и Разрушение! Тысячи лет Кемет хранил Маат! И сейчас сам Исфет идет на нас войной!

Толпа чутко прислушивалась.

- Народы моря несут смерть всему живому! - продолжил жрец. - Послано мне было в видениях: они убивают всех без разбора! Молодых и стариков, женщин и детей!

По площади прошел ропот тревоги. Рахонсу сделал новую паузу, затем ударил посохом о камень:

- Но не только это! Они разрушают храмы! Разбивают священные статуи! Грабят алтари! Сжигают папирусы с древними текстами!

Женщины ахнули, мужчины сжали кулаки. Святотатство потрясло собравшихся.

- Слушайте же! - голос Рахонсу стал жестче. - Есть нечто еще более ужасное!

Он замолчал, и тишина стала давящей.

- Вы все помните историю, которая случилась двести лет назад, о Саббене из Абу-Сир. Он ел людей и был проклят в вечности, преданный сехер-рен[108]. Так вот! Слушайте! Шерданы пожирают человеческую плоть! - выкрикнул наконец жрец.

Холодная волна ужаса захлестнула собрание. Женщины закрыли лица руками, мужчины побледнели. Дети заплакали.

- Да! - продолжил Рахонсу, видя потрясение толпы. - Шерданы едят людей, как дикие звери! Они - не люди! Они - исчадия Дуата, воплощение самого Исфет!

Дав всем свыкнуться с жуткой новостью, жрец торжественно провозгласил:

- Потому сам Амон-Ра явился мне в видении! Он приказал: 'Спаси народ, Рахонсу! Пусть идут на юг! Пусть сохранят жизни и святыни! Пусть не мешают сражаться! Только так Маат победит Исфет!'

Он вскинул посох к небу:

- Исход - это не бегство! Это служение Маат! Это спасение Кемета!

Князь Нахтмин выступил вперед:

- Святейший Хемнечер Тепи! Мудрость твоя известна всему Кемету. Но даже если шерданы так ужасны - разве не должны мы защищать святыни? Разве Амон-Ра не даст силу войскам хема?

Рахонсу медленно повернулся к князю. Взглядом, которым кобра заставляет жертву цепенеть, он пригвоздил дерзкого к камням площади.

- Ирипат Нахтмин, сын Хори, - произнес он тихо, чтобы каждый напрягся, вслушиваясь. - Ты спрашиваешь о воле богов? ТЫ СМЕЕШЬ СОМНЕВАТЬСЯ?!

Последние слова он выкрикнул так, что Нахтмин отступил. Рахонсу указал на хема:

- Вот он! Сын Ра! Живой Гор! Через него говорят боги! Ты оспариваешь слово хема? Ты бросаешь вызов Амону-Ра?!

Рахонсу поднял посох и направил прямо на князя:

- Знаешь судьбу противящихся воле богов? Имена стираются! Тела не находят покоя! Души пожираются!

Теперь голос звучал будто из иного мира:

- Ка твое начнет блуждать без пристанища! Ба не соединится с телом! Имя исчезнет из Книги Жизни!

Он сделал паузу. Затем добавил тише, отчего слова звучали еще страшнее:

- Помнишь градоправителя Мерисаха? Помнишь, как быстро оборвался род его? Как дети погибли от неведомой болезни? Как дом разрушился за одну ночь? Он тоже... сомневался.

Нахтмин побледнел. Угроза была недвусмысленной.

Рахонсу развернулся к знати:

- Вы! Князья! Номархи! Вельможи! Золото на шеях! Пурпурные одежды! Троны в прохладе дворцов! Думаете о сокровищах! А о народе подумали?

Он ткнул посохом в сторону группы вельмож:

- Клялись перед Маат защищать жизни слабых! Клялись перед Осирисом быть справедливыми! И что? Готовы отдать тысячи невинных на смерть из-за гордыни?

Знать опустила головы. Никто не смел встретиться взглядом с разъяренным жрецом.

- Народ Кемета! - Рахонсу повернулся к простолюдинам, смягчив тон. - Четыре тысячи лет наша земля стояла, как пирамиды! Четыре тысячи лет собирали мудрость! Создавали красоту! Молились богам! Наша сила не в камнях! Не в стенах! Наша сила - в знании! В вере! В духе народа! В верности Маат!

Он широко развел руки:

- Что такое Кемет? Не камни! Не глина! Не храмы! Это - вы! Ваши сердца! Ваш разум! Ваши руки! Пока жив народ - жива держава! Пока жив народ - жива Маат!

Голос Рахонсу вновь окреп.

- Это не бегство - это мудрость! Так поступил бы Тутмос Завоеватель! Так поступил бы сам Рамзес Кадешский! Шерданы думают, что несут нам смерть? Но на стенах наших храмов высечены тайны бессмертия! Они думают, что победят нас оружием? Но у нас - мудрость тысяч поколений!

Он поднял посох. Золотое навершие поймало солнечный луч, ослепив стоящих внизу:

- Народ Кемета! Слушайте волю богов! Исполняйте приказ хема! Готовьтесь к исходу немедля! Жрецы - подготовьте священные изваяния! Писцы - упакуйте каждый ценный папирус! Чиновники - соберите людей по иатам[109]! Это приказ Амона-Ра!

Площадь погрузилась в тишину. Взгляд Рахонсу скользил по лицам, выискивая тех, кто осмелится возразить. Таких не нашлось. Даже Нахтмин склонился, сложив руки на груди.

Рахонсу удовлетворенно кивнул. Затем, он вдруг снова сгорбился, опираясь на свой посох, плечи поникли. Теперь он снова выглядел дряхлым стариком на пороге смерти.

Когда люди начали расходиться, они уже не роптали. Они тихо переговаривались, повторяя слова Рахонсу: 'Мы уйдем, чтобы вернуться. Кемет - это не камни, Кемет - это мы'.

Молодой Рамзес подошел к Рахонсу и тихо произнес:

- Благодарю тебя. Без твоего вмешательства они могли бы не послушать меня.

Старик поднял усталый взор на правителя:

- Они услышали не меня. Они услышали голос богов.

Затем, после паузы, едва слышно добавил:

- А иногда богам нужна лишь подходящая глотка, чтобы их голос достиг людских ушей. Хотя ты очень зря начал про порядок исхода - ты же Гор[110] во плоти, а не сеш.

Они стояли молча, наблюдая, как последние горожане покидают площадь. Затем Рахонсу неожиданно спросил:

- Ты действительно веришь, что мы сможем остановить их?

В этом вопросе не было обычной язвительности. Впервые на памяти Рамзеса верховный жрец спрашивал его мнение как равный, без скрытого вызова или пренебрежения.

- Да, - твердо ответил хем. - Мы знаем о них больше, чем они думают. Мы готовимся и уповаем на богов.

Рахонсу долго смотрел на молодого правителя, словно видел его впервые. Затем слегка кивнул:

- Тогда я буду молиться о твоей победе.

С этими словами он развернулся, чтобы идти к храму Амона-Ра, но сделав несколько шагов, остановился и снова обратился к хему:

- Ты знаешь, что я не одобрял многие твои решения. Что я считал тебя слишком молодым и непоследовательным для бремени хема.

- Я знаю, - спокойно ответил Рамзес.

- Но сегодня я вижу в тебе то, чего не замечал раньше. - Рахонсу запнулся, подбирая слова, - Смелость принять тяжелое решение. Готовность принять правду, какой бы горькой она ни была.

Его губы слегка дрогнули в намеке на улыбку:

- Возможно, ты все-таки достойный наследник великого Рамзеса, а не только своего порывистого отца.

Та-Меху. С 1 по 3 месяц Шему

Великое переселение растянулось на долгие дни. Никого не радовала необходимость разом перевернуть привычную жизнь и отправиться в неизвестность, оставляя за спиной родной город. Многие надеялись, что все как-нибудь уладится и уезжать не придется.

В богатых иатах Пер-Рамзеса некоторые наглухо заперли ворота особняков, отказываясь подчиняться.

- Я живу здесь три поколения! - кричал пожилой вельможа через ограду. - Мой дед построил этот дом, мой отец украсил эти стены! Лучше умру здесь, чем покину его!

- Так и будет! - сурово отвечал имир меджаев. - По приказу хема, ты либо уедешь к закату, либо умрешь. Выбирай между кинжалом и мешком с камнями в водах Хапи.

Упрямство быстро иссякло. Ворота распахнулись.

На рыночной площади рыбак средних лет с бронзовым ножом угрожал каждому, кто пытался приблизиться к лавке:

- Это все, что у меня есть! Весь промысел, вся жизнь! Никуда я не поеду!

Солдаты окружили его.

- Шерданы не станут разговаривать, - процедил начальник отряда. - Они отрубают руки детям на глазах у родителей. Вспарывают животы беременным женщинам. Сдирают кожу с живых. Ты хочешь, чтобы твоя семья испытала это?

Нож дрогнул и опустился. Спустя совсем немного времени рыбак уже собирал пожитки.

Даже среди простых крестьян на окраинах города находились упрямцы, которые отказывались понимать серьезность угрозы:

- Да что нам эти пришлые с моря! - говорил пожилой земледелец, стоя посреди маленького поля. - Пережил три голодных года и две засухи. Переживу и этих морских разбойников!

Суровый меджай скрутил строптивца, не тратя время на уговоры.

Сановник Паамун, советник казначейства, открыто выступил против переселения, называя его трусостью и предательством предков. Вечером того же дня по приказу хема к нему явились дворцовые стражники с малахитовым кинжалом. Паамун отказался от почетного самоубийства, и на рассвете его утопили в реке в мешке с камнями. После этого случая сопротивление среди знати практически прекратилось.

Вскоре весть о казни разнеслась по всему Пер-Рамзесу. Солдаты не упускали случая постращать каждого медлящего с отъездом:

- Река забурлила, когда мешок пошел ко дну, а вопль было слышно даже сквозь толщу воды. Боги отвернулись от того, кто противится воле хема. Такая же участь ждет всех, кто не покинет город к назначенному сроку.

Эти слова, а также подробные, частые рассказы о бесчинствах шердан убеждали даже самых упорных. Переселение ускорилось, будто людей подхватил стремительный поток.

Картина повторялась и в других городах Нижнего Кемета. Гонцы разнесли приказ хема во все уголки дельты, но без поддержки Рахонсу воздействие было куда слабее. Люди, не слышавшие слов верховного жреца, не могли проникнуться серьезностью угрозы и считали приказ об исходе очередной прихотью властей.

В маленьком городке Нагада, расположенном у восточного рукава, гнев жителей обратился против посланника хема. Когда гонец прибыл, местные жители, уже взбудораженные тревожными слухами, окружили его на главной площади.

- Что еще за выдумки? - кричали они. - Почему мы должны бросать дома?

- Это очередные поборы! Нас хотят согнать с наших земель!

- Небольшой отряд разбойников, а они весь Кемет поднимают!

Гонец пытался объяснить, зачитывал указ, но его не слушали. Обстановка накалялась.

- Покажи нам свиток! - потребовал местный старейшина, и Иахмесу передал ему папирус.

Старик, едва взглянув, порвал его на части и бросил под ноги.

- Подделка! - закричал он. - Настоящий хем никогда не приказал бы нам бежать!

Это стало сигналом для толпы. Люди, охваченные гневом и страхом, набросились на гонца. Удары посыпались со всех сторон. Он пытался защищаться, кричал о святости посланника, взывал к закону, но все тщетно. Его сбили с ног, повалили на землю.

Лишь вмешательство нескольких городских стражников спасло молодого сеша от смерти. Его, избитого и окровавленного, увели в дом городского начальника, где оказали помощь.

Когда весть об этом происшествии достигла Пер-Рамзеса, хем немедленно отправил в Нагаду военный отряд. Жители, протрезвев и осознав серьезность содеянного, не оказывали сопротивления. Зачинщики были арестованы, а остальным был зачитан указ - на этот раз под охраной сотни копий.

На востоке Пер-Рамзеса геру[111] Аменмес столкнулся с открытым сопротивлением. Жрецы малого храма Тота отказались покидать святилище и не позволяли увозить священные статуи.

- Вы не понимаете, - убеждал их Аменмес. - Если статуи останутся здесь, они будут осквернены или уничтожены захватчиками.

- Тот не покинет своего дома! - кричал жрец. - Тысячу лет он защищал нас, и сейчас защитит!

Никакие доводы не могли поколебать его решения. Солдаты топтались во дворе храма, жрецы тесной группой преграждали вход. Аменмес уже был готов дать команду уходить, когда послышался стук посоха. Люди расступились, пропуская верховного жреца Рахонсу. Древний старик медленно подошел к спорщикам.

- Что здесь происходит?

Аменмес рухнул на колени и распростерся перед Хемнечер Тепи.

- Верховный жрец, они отказываются выполнять приказ хема.

Рахонсу повернулся к жрецу храма, человеку средних лет с упрямым выражением лица.

- Это правда, Немерет? Ты противишься воле хема?

- Я исполняю волю самого Тота, - высокомерно ответил Немерет. - Статуи бога не должны покидать святилище. Это осквернение!

- Осквернение? - Рахонсу сделал шаг ближе. - Осквернение - это когда дикари разобьют эти статуи на куски и нагадят сверху!

- Но древние тексты говорят...

- Я знал эти тексты до того, как твой отец был зачат! - прервал его Рахонсу. - Я служу богам Кемета восемь десятков лет и знаю их волю лучше, чем ты! Статуи должны быть спасены!

Немерет выпрямился, глядя на старика сверху вниз:

- Я не подчинюсь. Это мой храм, и я решаю.

В следующий момент древний Рахонсу, по слухам - ровесник первых пирамид, внезапно выпрямился, сбросив десятки лет. Его рука взметнулась с неожиданной силой, и тяжелый посох обрушился на плечо Немерета. Жрец вскрикнул и отшатнулся, но Рахонсу не остановился. С потоком брани, которую никто не ожидал услышать из уст верховного жреца, он нанес еще несколько ударов.

- Ты, гиенье отродье! - кричал старик, загоняя Немерета в угол двора. - Сын ослицы! Ты думаешь, что понимаешь волю богов? Ты смеешь противиться воле хема, живого Гора?!

Каждое слово сопровождалось ударом. Немерет пытался защититься, но посох находил цель снова и снова. Солдаты застыли в оцепенении, жрецы смотрели с открытыми ртами. Никто не смел вмешаться.

- Восемьдесят лет я служу богам! - продолжал бушевать Рахонсу. - Я видел тень Сетха на стенах этого города! Я знаю, что грядет! И я не позволю такому ничтожеству, как ты, погубить наши святыни!

Наконец Немерет рухнул на колени.

- Пощади, великий! Я подчиняюсь!

Рахонсу остановился, тяжело дыша. Его лицо, искаженное яростью, постепенно возвращалось к обычному выражению мудрой строгости. Успокоив дыхание, он кивнул солдатам:

- Приступайте к погрузке. Немедленно.

Когда статуи были уже закреплены на повозках, юный младший жрец осмелился подойти к Рахонсу.

- Великий, - прошептал он. - Я никогда не видел тебя таким...

- В иные времена требуются иные меры. Запомни это, мальчик. Мудрое слово в некоторые головы проникает при помощи посоха куда быстрее, чем просто мудрое слово.

История молниеносно разлетелась по городу, весьма способствуя послушанию. Если уж сам верховный жрец способен на такое, думали многие, значит, опасность действительно велика.

Холодный ветер гонял желтую пыль по опустевшим дорожкам сада храма Хатхор[112]. Рахонсу поправил тяжелую накидку на плечах и остановился у пруда с папирусом. Стебли качались, по темной воде бежала рябь.

- Юноша, - позвал он, и Тиунефер обернулся от сикоморы, где рассматривал потрескавшуюся кору. - Небет Пер-Рамзес должна покинуть этот дом.

Тиунеферу, верховному жрецу храма Хатхор, было далеко за пятьдесят, но для Рахонсу он оставался юнцом. Полный, степенный мужчина коснулся золотого мената[113] на груди. Тяжелые подвески звякнули.

- Хатхор не покидает своих певиц, Рахонсу.

- Певицы уйдут в Та-Шему с уасхет[114]. Милостью Амона-Ра, Мериамон уже поставил печать, - старик постучал посохом о гранитные плиты дорожки. - Остается решить когда.

Порыв ветра закрутил маленький пыльный смерч на дорожке. Тиунефер медленно пошел вдоль водоема к восточной стене сада.

- Немерет из дома Тота тоже считал, что его бог не покинет город, - надавил Рахонсу. - Пришлось вразумлять его посохом.

- Немерет высокомерен от рождения. Златоликая - нет.

- Статую должно унести. Исчадьям Дуата не стоит ее видеть и осквернять.

Тиунефер остановился и снова коснулся мената.

- Сколько у нас времени?

- Через четыре дня уходят последние баари.

- А ты, Рахонсу?

Старик подошел ближе, опираясь на посох. Стук наконечника по плитам гулко отдавался в пустоте сада.

- Мое место рядом с хемом.

Тиунефер молчал, размышляя. Стебли папируса в пруду шептали свою вечную никому не понятную молитву.

- Уасхет Хатхор пойдет вверх по реке. Свитки с гимнами. Старшая певица и прочих девять, - он загибал и разгибал пальцы. - Священные золотые систры...

- А ты, юноша?

- Остаюсь.

Рахонсу кивнул. Стукнул посохом - один раз, коротко.

- Твое право.

- Кто-то должен закрыть святая святых, когда последняя ладья уйдет по реке. Запечатать двери. Произнести охранные слова. Это мой долг.

- Народы моря не знают охранных слов.

Тиунефер повернулся лицом к старику и твердо ответил:

- Но Госпожа Небес знает.

Первый Пророк и жрец Хатхор медленно прошли к стене, где в нише стояла гранитная улыбающаяся женщина с высокими изящными рогами и солнечным диском на голове, с лотосом в протянутой ладони. Рахонсу прислонил посох к стене и возложил обе руки на плечи Тиунефера.

- Жизнь, процветание, здоровье, - негромко сказал он.

Старческие пальцы крепко сжали ткань накидки.

- Амон слышит это слово. Хатхор слышит.

- Услышит.

- Когда девять луков[115] отступят, богиня вернется в свой дом.

- Вернется.

Рахонсу убрал руки. Взял посох. Медленно пошел к выходу из сада. Тиунефер коснулся мената. Тяжелые подвески качнулись на груди, и золото тихо зазвенело в холодном воздухе.

В начале третьего месяца шему тысячи людей двигались к югу. Воды Хапи несли лодки и баржи, нагруженные людьми и их имуществом. По дороге вдоль реки тянулись бесконечные вереницы груженых ослов, бедняки тащили волокуши. Солдаты сопровождали эти процессии, поддерживая порядок.

Город опустел. Некогда шумные улицы Пер-Рамзеса замолкали, закрывались рынки и двери домов, слепли окна. На смену мирной суете вскоре пришла другая: в оставленных усадьбах и храмах размещались гарнизоны, в порту готовили боевые корабли, на площадях обучали новобранцев. Днем и ночью стучали топоры на постройке оборонительных сооружений, разносились команды, печатала шаг стража. Блистательная столица Кемета превращалась в военный лагерь.

Глава 5. Пурпурный парус

Пер-Рамзес

Пер-Рамзес. 30 день 3 месяца Шему

Туман окутывал Пер-Рамзес уже третий день. С крыши огромного шенута едва можно было различить оконечность ближайшего острова - размытое серое пятно среди белесой мглы. Холодный ветер пронизывал до костей, заставляя плотнее кутаться в шерстяной плащ.

Боль воспоминаний накатила нежданно. Тир. Адината... Он зажмурился, но это не помогло - перед мысленным взором возникло тело жены на полу их дома.

- Я найду тебя, тварь четырехрогая, - прошептал Забуб в туман. - Клянусь всеми богами, я найду тебя и вырву твое сердце.

Ярость поднималась изнутри знакомой волной, и он позволил ей течь по венам, согревая лучше любого плаща. Эта ярость помогала выжить последние месяцы. Теперь она поможет встретить врага.

Забуб в последний раз бросил взгляд на затянутую туманом реку и начал спускаться по деревянным ступеням. Военный совет должен был начаться вскоре, и он представлял, какой спор ждет его там. Птахемхеб, этот упрямый осел, наверняка снова будет возражать против 'чрезмерных' мер предосторожности. Да провалится он ко всем тварям Дуата! Забуб сплюнул в туман и направился к дворцу.

В зале, несмотря на несколько жаровен с пылающими углями, было ненамного теплее, чем на улице. Рамзес стоял у огромной карты, которую недавно перерисовали писцы. На ней отчетливо виднелись извилистые рукава Хапи, широкие каналы и многочисленные мосты, составлявшие сложную паутину великого города. Шета отрядов отмечали расположение на разных островах и в укрепленных особняках знати.

- Говори, Забуб, - произнес хем, не отрывая взгляда от карты, и протянул тирийцу длинную указку.

Забуб подошел к столу, чувствуя на себе взгляды присутствующих имиров. За два месяца в Кемете он привык к этому недоверию - чужеземец из павшего Тира, занимающий место у правой руки хема.

- Хем, все войска отведены с севера согласно замыслу, - начал Забуб. - Лошади выведены из конюшен и перемещены в южную часть крепости. Флот сосредоточен в гавани, полностью оснащен.

Он указал на карте новые позиции.

- Как и было решено, мы учредили передовой пост в рыбацкой деревне в половине итеру к северу от города. Там зажгут огни при появлении врага.

- И все это на основании предположений, - подал голос Птахемхеб, скрестив руки на груди.

Имир Анхентуи, сухощавый, но жилистый и крепкий командующий флотом, покачал головой:

- Забуб был прав относительно Тира. Сегодня лазутчик доложил, что в Рафахе видели не менее двух десятков кораблей в море, строем идущих к северу. Это совершенно точно не торговцы.

Птахемхеб фыркнул так громко, что разговоры в зале на мгновение стихли.

- Хем, мы приводим весь Та-Меху в смятение из-за предположений. Рафах оставлен войсками на радость пелесет, - его голос звучал, как скрежет бронзы по камню. - Са Амона который день стоит в полном вооружении. Войска из казарм северной стрелки тоже переведены в крепость, который день все чуть не на головах друг у друга. Мои лучники измотаны бессмысленным ожиданием. Тетивы отсырели от этого проклятого тумана.

Забуб до хруста стиснул зубы, стараясь сохранить хотя бы внешнее спокойствие.

- Имир Птахемхеб, - сказал он ровным голосом, - я видел, как пал Тир. Это велит мне принимать решения, которые тебе так не по душе.

- Ты видел, как пал один город рыбаков и торгашей, - отрезал Птахемхеб. - И думаешь, что та же судьба ждет Кемет? Наш флот - сильнейший в мире. Наша армия не знает поражений со времен Тутмоса Великого. К тому же Пер-Рамзес защищен не только стенами, но и водой. А исход населения? Нас уже высмеивают на каждом рынке от Пер-Амуна до Уасета! Торговцы несут убытки, крестьяне бросают поля. И все из-за страхов перед врагом, который, возможно, никогда не появится.

Рамзес поднял руку, прерывая назревающий спор.

- Довольно, Птахемхеб. Мы уже приняли решение. Лучше подготовиться к битве, которая не состоится, чем оказаться беззащитными перед врагом.

Забуб подавил желание выругаться.

- Возвращаясь к плану обороны, - продолжил он, указывая на схему крепости. - У нас достаточно припасов. Я предлагаю...

- А где, позвольте спросить, шемсу? - вновь перебил Птахемхеб, выпрямляясь во весь рост. - Странно, что охрана хема скачет за тридевять земель, когда Сыну Ра, да дарует Амон ему победу над всяким врагом, может потребоваться защита.

Забуб медленно выдохнул, сдерживая раздражение:

- Агрон и его всадники следят за западными рукавами до Пер-Уаджета. Если шерданы ступят на землю в других частях дельты, только его конный отряд сможет доставить вести достаточно быстро.

- Конный отряд, - фыркнул Птахемхеб. - Обезьяны на ходулях. Когда это в Кемете сражались верхом на лошадях? Веками мы использовали колесницы, и этого было достаточно.

- Достаточно, - резко оборвал спор Рамзес. - Я сам одобрил отправку Агрона. Он должен вернуться через день-два, если не встретит врага. И нет, Птахемхеб, я не собираюсь отзывать его раньше срока. Разведка важнее моей личной безопасности.

Анхентуи одобрительно кивнул:

- Верно, Великий. К тому же Агрон способен преодолевать расстояния втрое быстрее любого гонца. Враг может высадиться где угодно в дельте.

- Если этот враг вообще существует, - пробормотал Птахемхеб, но так, чтобы все услышали.

- Вернемся к порядку обороны, - произнес Забуб, принуждая себя говорить спокойно. - У нас семь тысяч в Пер-Рамзесе. Если враг действительно нападет...

Человек, уже видевший падение великого города, знал: не 'если', а 'когда'. Но спорить дальше не имело смысла. Время было их главным врагом.

Семь десятков кебенетов[116] стояли в гавани - почти весь боевой флот дельты, собранный по настоянию Забуба. И все равно недостаточно. Забуб шагал по причалу, наблюдая, как заканчиваются последние приготовления. Кедровые корпуса покачивались на воде. Бронзовые львиные головы, казалось, рычали, готовясь ломать вражеские весла.

Имир Анхентуи распоряжался на центральном пирсе.

- Нерет[117] благоволит нам, - заметил Анхентуи, увидев Забуба. - Я ожидал, что совет затянется до заката.

- Птахемхеб все еще уверен, что я преувеличиваю угрозу, - ответил Забуб, останавливаясь рядом с командующим.

- Тем не менее, хвала богам, подготовка идет полным ходом, - кивнул Анхентуи.

Они прошли вдоль пирса, разглядывая корабли. Зеленые, красные и синие иероглифы на парусах обозначали их имена - 'Мафдет Зоркая', 'Нерет Гневная'...

Взгляд Забуба остановился на главном корабле 'Сехмет[118] Стремительная', где матросы осторожно разворачивали нечто, что даже в тусклом свете туманного дня выделялось насыщенным пурпурным цветом. Парус с заметными следами времени, но все еще яркий. На соседних кораблях прерывали работу, чтобы с благоговением взглянуть на древний символ величия Кемета.

- 'Первая' понесет вот это? - спросил Забуб, указывая на ладью. - Этому парусу уже полсотни лет, он времен Рамзеса Второго. Почему решил поднять эту ветхую реликвию?

Анхентуи пожал плечами:

- Людям нужны знаки благословения богов. Этот парус помнит великие победы прошлых лет. В такие времена необходимы напоминания о силе Кемета.

- В тумане парус бесполезен. Ветра не будет, идти придется на веслах. И пурпурное полотно сделает тебя очевидной мишенью, - нахмурился Забуб. - Шерданы сразу поймут, где командующий.

Анхентуи пожал плечами:

- Чему суждено произойти, того не миновать. Если боги решат, что моя кровь напитает Великую Реку, так тому и быть.

- Что сделаешь, когда они придут? - сменил тему Забуб.

Анхентуи указал на северную оконечность гавани:

- Выстрою флот у разделения реки на рукава. Когда поймем, с какой стороны приближается враг, сковываем боем сразу же, на узком участке. Не дадим развернуться. У нас преимущество - знание течений и отмелей.

Забуб кивнул, оценивая план. Опыт подсказывал, что такая тактика могла бы сработать против обычного противника.

- Шерданы не перестают удивлять, - заметил Забуб. - Напомню, при захвате Тира они отменно применяли тараны. Береги борта.

Они подошли к краю пирса. В сгустившемся тумане с трудом можно было различить даже противоположный берег гавани.

- Когда, ты думаешь, они придут? - спросил Анхентуи, вглядываясь в белесую мглу.

Забуб покачал головой:

- Возможно, уже завтра. Но если придут... - он посмотрел на туман, скрывающий Реку, - ...то именно в такой день, как сегодня.

Анхентуи коротко кивнул и продолжил отдавать приказания. Оружие проверялось, запасные весла закреплялись в нужных местах, лучники получали защищенные от влаги колчаны. Несмотря на утро, на мачтах зажгли факелы, чтобы хоть так улучшить видимость в тумане и не дать кораблям врезаться друг в друга.

Забуб еще раз окинул взглядом гавань, задержавшись на пурпурном парусе, который теперь отчетливо выделялся среди белых льняных полотен, и направился к восточным островам. Нужно было проверить укрепления на усадьбах знати - еще одну линию обороны.

Тириец шел от гавани, стараясь держаться ближе к реке. Плотная одно- и двухэтажная застройка казалась бесконечной, и несмотря на правильную планировку с улицами, пересекающимися под прямым углом, он опасался заблудиться. Для чужеземца, проведшего в Кемете всего два месяца, Пер-Рамзес оставался запутанной головоломкой.

- Проклятый туман, - который раз пробормотал Забуб, переходя очередной деревянный мост через узкий канал.

Под мостом мелькнула чешуйчатая спина крокодила, но тварь быстро скрылась в мутных водах. Город был построен на воде и среди воды - десятки проток и каналов разделяли городские иаты.

Для быстрого перемещения между островами на протоках соорудили временные переправы из сцепленных тростниковых плотов. По одной из таких Забуб направился к острову, где на высоком кае[119] располагалась богатая усадьба.

На недавно возведенной смотровой вышке должен был находиться дозорный, но площадка пустовала. Забуб скрипнул зубами от раздражения.

- Где хозяин этого дома? - резко спросил он у проходившего мимо мужчины в хедже.

- Это владения херихотепа[120] Нефираа, имир, - испуганно ответил тот. - Геру Сенусерт командует здесь.

- Позови Сенусерта, немедленно! - рявкнул Забуб.

Вскоре запыхавшийся Сенусерт, оказавшийся молодым растерянным парнем, предстал перед ним.

- Где дозорные? - без предисловий спросил Забуб. - Почему на посту никого?

- Великий Забуб, - начал оправдываться Сенусерт, - люди устали. Третий день стоим в полной готовности, а врага все нет.

- А когда враг появится из тумана в полусотне тефахах от тебя, будет поздно звать на помощь, - процедил Забуб. - Немедленно расставь дозорных на все посты. Если еще раз увижу пустую площадку - отправишься рыть отхожие ямы голыми руками.

Сенусерт поклонился и поспешил исполнять приказ. Забуб продолжил обход. Картина чаще всего повторялась - расслабленность, сонные воины, уставшие от ожидания.

Наконец он достиг усадьбы вельможи Хесира - роскошной даже по столичным меркам, с расписной оградой и пышным садом.

Здесь, к некоторому облегчению Забуба, все стояли на местах. Геру Ахмес, командир размещенного тут отряда, встретил его у входа.

- Рад видеть тебя, имир Забуб, - поприветствовал Ахмес. - Проверяешь готовность?

- И нахожу ее недостаточной, - проворчал Забуб, хотя к посту Ахмеса у него было меньше всего придирок. - Давай пройдемся.

Они обошли усадьбу по краю кая. Здесь все было устроено как следует.

- Как думаешь, они придут? - спросил Ахмес, когда они остановились на южной террасе, с которой открывался вид на крепость.

- Уверен, - коротко ответил Забуб.

- Наши корабли готовы, - заметил Ахмес. - Анхентуи - лучший флотоводец в Кемете.

- И все же, - Забуб смотрел на туман, окутывающий каналы, - будь готов к худшему. Если враг прорвется, помни - главное сохранить людей. Если придется отступать, двигайтесь к восточным воротам крепости.

Ахмес кивнул.

- Мои люди не подведут.

- Надеюсь, - сказал Забуб. - Но рассчитывать хочу на большее, чем надежда.

Он покинул усадьбу Хесира и направился обратно к гавани. По пути он еще дважды обнаруживал отсутствие дозорных и каждый раз устраивал разнос нерадивым командирам.

'Они все еще не верят, - думал Забуб с раздражением. - Все еще живут старыми победами, считают себя неуязвимыми'.

Когда он вернулся в гавань, туман сгустился еще сильнее, мир сузился до нескольких десятков шагов. Над горизонтом размытым тусклым пятном пробивалась сквозь мглу неестественно огромная медно-рыжая луна. Забуб невольно стиснул рукоять меча. Такую луну он видел в ночь после падения Тира.

На рассвете следующего дня туман прорезало зарево пожара. Дозорные, выставленные в половине итеру от Пер-Рамзеса, не ограничились сигнальными кострами - они подожгли целую деревню. В обычный день дым был бы виден даже на юге за городом, но сейчас лишь багровое свечение пробивалось сквозь мутную пелену.

- Гнев тварей Шахара! - выругался Забуб, затягивая ремни доспеха. - Наконец-то! Червя мне в печень, если старый осел Птахемхеб все еще считает мои опасения преувеличенными.

На стенах крепости зажглись огни, из казарм и укреплений по всему городу выбегали воины, занимая заранее определенные позиции. Проклятая мгла! Прославленные лучники Кемета, способные поразить цель за триста шагов, в таком тумане стоили не больше, чем новобранцы с дубинами.

- Первая линия - вперед! - голос Анхентуи разносился над гаванью, перекрывая крики матросов и скрип снастей. - Вторая линия - приготовиться!

Кебенеты выходили из гавани один за другим. Первый десяток двинулся вперед клином, разрезая туманную дымку. За ними следовали остальные. Бронзовые головы львиц на носах кораблей вспыхивали в пробившихся сквозь туман лучах восходящего солнца.

- Семьдесят кораблей против сотни, - пробормотал Забуб, наблюдая за выходом флота. - И это если их и правда сотня.

Вскоре после появления сигнального зарева вся гавань Пер-Рамзеса пришла в движение. Весла поднимались и опускались в едином ритме. Ни единого паруса не было видно на мачтах - в утреннем безветрии они были бесполезны. Только на 'Первой' взвилось древнее пурпурное полотнище. А Забуб все более мрачнел: от дозора, подавшего сигнал, должен был быть уже гонец с подробностями, но его все не было. Это могло означать только одно. Но кости брошены, игра началась.

Анхентуи стоял на носу, вглядываясь в туман. Время тянулось каплей смолы по кедровому борту. Десятилетия на страже Хапи и борьбы с одиночными разбойными судами не подготовили его к великим битвам, какими славились предки, но он был полон решимости выполнить долг. Первым он заметил едва различимые тени, двигавшиеся в тумане с запада.

- К бою! - разнеслась команда над водой, дополняя плохо видимые в тумане сигналы сарэта[121]. - Лучники, на позиции! Гребцы, полный ход вперед!

Сначала смутные тени, затем - темные силуэты, выныривающие один за другим, словно призраки из царства мертвых. Два. Десять. Двадцать. Счет шел на десятки, и конца им не виделось.

- Боги, - прошептал стоявший рядом матрос, - сколько же их...

Анхентуи молча поднял руку. Первый порыв тревоги нужно было подавить. За спиной ждал приказа весь выстроенный веером флот.

Шерданские суда поражали разнообразием: от простых лодок до незнакомых огромных тупоносых кораблей с высокими бортами и рогами на форштевне. Противник не спешил атаковать, удерживая позицию. Анхентуи внимательно изучал строй, оценивая его численность.

- Это их основные силы, - произнес он после долгого наблюдения. - Они все идут с западного рукава. Их не больше сотни.

Анхентуи принял их медлительность за проявление неуверенности и решился на смелый шаг.

- Сигнал перестроения, - скомандовал он. - Построение сенет[122]. Лучники, готовьсь!..

Команда по цепочке во мгновение ока передалась по флоту, и корабли Кемета начали отработанный маневр. Весла ритмично поднимались и опускались, рассекая воду.

- Выпустите ястребов! - приказал Анхентуи.

Лучники поднялись на носовые и кормовые настилы. Первые стрелы полетели на ближайшие шерданские корабли. Несмотря на щиты, которыми закрывались враги, многие упали. Однако сразу же на их место вставали новые бойцы.

Шерданы ответили, но в этом искусстве им было далеко до лучников Кемета. Лишь несколько стрел нашли цели. Анхентуи решил развить успех.

- Полный вперед! - скомандовал он. - Первая линия - таранный удар!

Флот устремился вперед, направляясь прямо на центр шерданского строя. Треск ломающейся древесины разнесся над водой, когда таран вспорол борт вражеского корабля. Воды Хапи хлынули в пробоину, и судно начало крениться. У восточного края строя другой кебенет опрокинул пару легких лодок.

Анхентуи с мрачным удовлетворением наблюдал, как темная вода вокруг барахтающихся врагов вдруг вскипела. Крокодилы, привлеченные суматохой и плеском весел, появились из ниоткуда. Чудовищные пасти раскрывались и захлопывались, утаскивая кричащих людей в глубину.

Вокруг 'Первой' кипела битва. Трещали ломающиеся весла, лязгала бронза, боевые возгласы смешивались с воплями раненых и умирающих. Анхентуи был уверен: это все силы врага, и если дать им отпор здесь, город будет спасен.

Забуб проклинал туман. С берега едва различались силуэты сражающихся кораблей. Звуки битвы доносились будто из загробного мира - приглушенные, искаженные белесой пеленой.

-Я поднимусь на шенут, - пробормотал он и повернулся к воину из местных, которого на днях выбрал себе в помощники за хладнокровие и смекалку. - Держи отряд в готовности.

Забуб взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступени, и выбрался на плоскую крышу.

Отсюда открывался лучший вид, но и он был ограничен туманом. В пяти хет от берега кипел бой. Забуб различал пурпурный парус Анхентуи в гуще сражения. Командующий флотом Кемета еще держался, но положение стремительно осложнялось. Шерданы превосходили числом, и хуже того - флот Кемета все глубже увязал в бою.

- Клянусь всеми богами, Анхентуи должен отступить сейчас же, - прошептал Забуб, впиваясь пальцами в каменный парапет.

Он наблюдал за сражением, отмечая, как один за другим гаснут огни на мачтах. Туман понемногу редел, открывая все более широкую панораму битвы.

И тогда он увидел это.

На востоке, где река делала плавный изгиб, показались мачты. Второй, гораздо больший флот шердан огибал город с другого рукава Хапи. Пока Анхентуи сражался с передовым отрядом врага, основные силы противника заходили с тыла.

- Западня! - проорал Забуб, зная, что его не услышат. - Вы в ловушке!

Он в три прыжка оказался у лестницы и скатился вниз, едва не сломав шею.

- Огромный флот, вдвое больше первого. - выпалил Забуб. - Анхентуи обречен.

Помощник невозмутимо кивнул.

- Что делать, имир?

- Бежим к усадьбам. Нужно собрать всех, пока шерданы не высадились.

Забуб повернулся к остальному отряду:

- Если кто-то хочет увидеть закат - бегите так, будто Апоп решил отгрызть вам задницы!

'Первая' Анхентуи и 'Нуракс' Индара сцепились у северной оконечности главного острова. По переброшенным мосткам хлынули гиганты в рогатых шлемах, размахивая широкими мечами и боевыми топорами.

Туман рассеивался - боги Кемета решили показать весь ужас происходящего. С востока к месту сражения приближался второй, куда больший флот. Анхентуи, заметив приближение новых врагов, понял, что попал в ловушку.

- К гавани! - закричал он, но было поздно.

Шерданы первого отряда, видя поддержку, усилили натиск. Теперь уже кеметские корабли оказались зажаты со всех сторон.

Анхентуи встретил шердан. Клинок в его руках описывал смертоносные дуги, рассекая доспехи. Трое врагов уже лежали у ног командующего, когда на палубу исчадьем Дуата ступил могучий шердан в четырехрогом шлеме. Бронзовый топор в его руках казался легче тростинки, но каждый удар дробил щиты и кости.

- Имир! - выкрикнул он на языке Кемета. - Я пришел за твоей головой!

Анхентуи развернулся, с трудом парируя первый удар топора. Имир был умелым бойцом, но к безжалостной мощи шерданского вождя оказался не готов. Изогнутый меч рассек воздух в двух пальцах от лица, оставив на плече врага неглубокую рану. В ответ тяжелый топор опустился на голову, сокрушив череп одним страшным ударом.

Индар наступил на тело поверженного врага.

- Я мог сражаться на твоей стороне, имир. Не надо было закрывать перед нами ворота Кемета. Теперь Пер-Рамзес падет!

В этот момент пурпурный парус Рамзеса Великого с треском рухнул на залитую кровью палубу.

Корабли Кемета гибли один за другим - одни тонули, другие становились плавучими бойнями. Разбитые корабли, обломки весел и тела усеивали поверхность Хапи. В воде рядом с тонущими кораблями закипала отдельная битва - упавшие за борт отчаянно пытались добраться до берега, преследуемые крокодилами.

От южного причала отделилась группа лодок - небольших, маневренных. На носу каждой стоял человек в зеленом одеянии. Жрецы поднесли к губам длинные тростниковые свирели, и над рекой разнесся пронзительный, почти невыносимый для человеческого слуха звук. Высокие ноты проникали, казалось, до самого позвоночника, заставляя болезненно морщиться даже тех, кто был на берегу.

Снующие у поверхности воды темные тени замерли, затем развернулись и поплыли прочь от источника звука. Жрецы продолжали играть, направляя лодки к тонущим. Те из последних сил плыли к лодкам, хватались за борта, цеплялись за весла, которые протягивали младшие жрецы.

Мелодия свирелей, странная и неземная, разносилась над затянутой туманом рекой. Шерданы, занятые захватом нескольких уцелевших судов, не обращали внимания на жрецов. Как по особой милости богов, все шесть маленьких лодок благополучно достигли причала. Около тридцати измученных, раненых, но живых, выбрались на берег.

- Собирай всех, кого найдешь! - крикнул Забуб своему помощнику. - Любого, кто может держать оружие! Веди всех в крепость!

Боец кивнул и бросился выполнять приказ.

Забуб обратился к остальным:

- Мы идем к усадьбе Хесира! Там Ахмес со своими. Нужно вывести их, пока шерданы не отрезали дорогу.

Отряд двинулся за Забубом вдоль северного берега. По пути они встречали разрозненные группы защитников Пер-Рамзеса - кто-то бежал с разгромленных постов, кто-то потерял командиров, кто-то просто не знал, что делать. Забуб не тратил время на объяснения:

- За мной, если хотите жить! Шерданы высаживаются повсюду!

Отряд быстро разрастался. К моменту, когда они достигли переправы к усадьбе Хесира, за Забубом следовало уже около сотни бойцов.

Перед ними раскинулась протока, отделяющая насыпной остров от берега. Здесь покачивались на воде связанные плоты, образуя узкую шаткую переправу.

- Пересекаем по двое! - скомандовал Забуб. - Не ломитесь, как перепелки от кота!

Он первым ступил на качающуюся конструкцию. Плоты опасно погрузились в воду.

Усадьба Хесира встретила их звуками идущего за оградой боя.

С речной стороны шерданы уже преодолели невысокую стену, иной раз попросту вставая друг другу на спины.

- Вверх по склону! Держать строй! - приказал Забуб.

Отряд устремился по крутому подъему, ведущему к усадьбе. Наверху, у пролома в стене, их встретил кеметский копейщик с окровавленным лицом.

- Геру Ахмес в саду! - выкрикнул он, указывая направление. - Они наступают со всех сторон!

Забуб оценил обстановку мгновенно. Он ворвался в сад, где между пальмами и кустами шла ожесточенная схватка. Ахмес отбивался от трех шердан одновременно, лихо орудуя широколистным копьем.

- Да чтоб вам всем осел в похлебку нагадил! - крикнул Забуб, врезаясь в гущу боя.

Его прямой меч пронзил спину ближайшего шердана. Резким движением выдернув лезвие, он отсек руку второму нападавшему. Кровь хлестнула из обрубка, забрызгав песчаную дорожку. Отряд Ахмеса, уже сильно поредевший, был рассеян по усадьбе.

- В кучу и к дому, бараны! - заревел Забуб так, что даже шерданы на мгновение замешкались.

Они начали отступать к центральному зданию усадьбы - двухэтажному строению с колоннадой и просторной террасой. Забуб и Ахмес прикрывали отход, стоя плечом к плечу. Возле дома выжившие построились полукругом, образовав стену щитов. Шерданы кружили перед ними, выискивая слабые места. На мгновение наступила передышка.

- Город не удержать! - крикнул Забуб. - Отходим к крепости!

Новая волна хлынула через сад. Строй выдержал первый натиск. Шестеро остались лежать перед линией щитов, но и у защитников были потери - трое пали, еще двое были ранены.

- Нас задавят числом, - сказал Ахмес. - Нужно прорываться к мосту.

Забуб быстро огляделся. Сквозь поредевший туман он заметил еще несколько лодок, приставших к берегу.

- Отходим немедленно. Строем в три ряда, раненые в центре.

Они начали отступление через сад к проходу в стене, откуда склон спускался к понтонному мосту. Шерданы преследовали их, но строй держался, отбивая атаки на ходу.

- Переправу сорвало! - надсадно заорал молодой воин, первым ступивший на склон.

Тростниковые плотики, покачиваясь, неторопливо уплывали вниз по течению.

- Чтоб Сетх драл в обе ноздри того, кто вязал веревки! - выругался Забуб, провожая взглядом развалившийся мост. - Хорошо, что нас там уже не было. Но путь отрезан.

Шерданы, увидев замешательство врага, издали торжествующий вопль и бросились в атаку с новой силой.

- Держать строй! - рявкнул Забуб, разворачивая отряд к противнику. - Ахмес! Есть другой путь отсюда?

- Да, мост в иат корзинщиков, - кивнул Ахмес, указывая за спину шердан.

- Что ж, тогда идем туда, - осклабился Забуб и с утроенной яростью бросился на беснующихся рогатых тварей.

В обычный день найти путь через иат не составило бы труда, но поредевший над рекой туман все еще держался между домами.

Ахмес указал на улицу:

- После корзинщиков нужно пройти иат кузнецов, потом гончаров. Дальше насыпь к крепости.

- Веди, Ахмес, - отмахнулся Забуб. - Я тут в Дуат сверну на третьем повороте уже.

Отряд двигался быстро, насколько позволяли раненые.

- Клянусь всеми тварями подземного мира, - ворчал тириец, пока они пробирались по узким улочкам, - даже боги ополчились против нас. Баал, Анат, Амон, Гор - все они смеются над нами сегодня!

- Осторожно! - вдруг крикнул кто-то.

Из-за угла показался отряд примерно в дюжину врагов. Увидев противника, они бросились в атаку без колебаний.

- Со всех сторон! Разом, Мот вас всех обними! - приказал Забуб.

Столкновение было жестоким, но коротким. Превосходящие числом воины быстро расправились с шерданами, потеряв лишь трех бойцов.

- Проклятье! Если так продолжится, к крепости доберется половина отряда.

- Имир Забуб! - окликнул их голос с боковой улицы.

Из тумана показался отряд в хеджах Кемета.

- Кто такие?

- Из отряда Джехути, наш геру убит.

- Присоединяйтесь! И строй держать, не отставать.

Они продолжили путь, петляя по однообразным улицам. По пути им попадались еще группы уцелевших.

- В заднице Тиамат заблудиться сложнее, чем здесь, - проворчал Забуб, когда они остановились на очередном перекрестке. - Ахмес, ты уверен, что мы не ходим кругами?

- Уверен, - кивнул тот. - Еще иат, и мы выйдем куда надо.

Внезапно сзади послышались крики. Забуб прикинул на слух, что это не ватага грабителей, а куда более крупный отряд - грохот шагов был слышен даже издалека.

- Вперед! - скомандовал он. - Бегом! Не останавливаться!

Отряд ускорил шаг. Раненых теперь несли на плечах. Забуб то и дело оборачивался, оценивая расстояние до преследователей.

- Слишком медленно! - прорычал он. - Баал тебя раздери, Ахмес, где эта проклятая насыпь?

- За следующим поворотом, - ответил тот, начиная задыхаться.

Они свернули за угол и увидели земляной склон, ведущий к крепости.

- К воротам! - заорал Забуб. - Рогатые ублюдки на хвосте!

Они рванули вверх. Огромный отряд, почти армия в иное время, собранный за время прорыва через город, хлынул к спасительным воротам. Пот и кровь смешались на лице тирийца. Последние пятьдесят шагов превратились в вечность - враги настигали, сокращая расстояние с каждым вдохом.

- Не успеем! К бою! - Забуб развернулся к преследователям.

Со стен раздался протяжный звук труб. Тяжелая деревянная решетка начала подниматься, а на стенах появились силуэты лучников. Дети Нерет показали пришельцам, что такое лук педжет[123]. Стрелы посыпались смертоносным дождем, от которого не спасали поднятые щиты - лучники били под таким углом, что укрыться было невозможно.

Шерданы один за другим падали на залитую кровью землю, при этом не был задет ни единый воин Кемета. Половина вражеского отряда полегла за считанные мгновения, оставшиеся дрогнули и побежали прочь от стен, думая только о спасении.

Забуб вошел последним, когда решетка ворот уже опускалась. Он вытер пот с лица и обратился к подошедшему командиру лучников:

- Где хем?

- Храмовая площадь, - ответил тот, все еще сжимая лук. - Северная и западные стены пали, все плохо. Великий и са Амона закрепились перед храмом.

- За мной! - Забуб повел отряд вперед по широкой мощеной дороге.

Шум битвы нарастал по мере приближения к центру крепости. Когда отряд Забуба вышел на храмовую площадь с южной стороны, тириец остановился, оценивая обстановку.

Огромная площадь - около четырех сотен шагов с каждой стороны - превратилась в поле битвы. В центре возвышался главный храм Амона-Ра с колоссальными статуями по бокам. Перед храмом защитники сложили тела поверженных врагов: вал высотой по пояс тянулся широкой дугой.

За этим мрачным укреплением выстроились тяжелые пехотинцы са Амона. Бронзовая чешуя поверх хеджей тускло поблескивала под солнцем. Воины дышали тяжело - бой длился с раннего утра, и усталость давала о себе знать.

За спинами пехоты часть лучников заняла позиции на ступенях, другие били из окон святилищ вокруг площади - святотатство, но выбирать не приходилось.

На возвышении у обелиска стоял хем. Рамзес с невероятной скоростью посылал стрелу за стрелой в отступающих врагов - и каждый выстрел находил цель. На поясе хема один колчан был уже пуст, второй опустошен наполовину.

Последние из нападавших дрогнули и побежали прочь, оставляя на камнях площади убитых. Как только угроза миновала, несколько человек выскочили из строя и принялись подтаскивать ближайших мертвецов к валу. Остальные бдительно следили за подступами. Сборщики действовали быстро: утягивали тело в укрытие, затем острыми ножами вырезали стрелы, стараясь не повредить древки, потом забрасывали труп поверх предыдущих.

Пока воины Забуба занимали позиции, тириец заметил Птахемхеба. Грудь старика была рассечена от ключицы до нижних ребер. Правая рука имира все еще сжимала рукоять меча. Рядом лежал поверженный великан в рогатом шлеме.

'Упрямый баран, - с некоторым сожалением подумал Забуб. - Но умер завидно'.

Атака захлебнулась, и защитники получили передышку. Забуб воспользовался этим, чтобы приблизиться к хему, который лихо спрыгнул с постамента.

- Забуб! - воскликнул Рамзес, опуская лук. На лице усталого правителя промелькнуло облегчение. - Благодарение Амону, ты жив! Где Анхентуи? Что с флотом?

- Все мертвы, - отрезал тириец. - Весь флот уничтожен. Анхентуи погиб. Город пал.

- Невозможно! - Рамзес побледнел.

- Так и есть, трижды проклятый Сетхом! - перебил Забуб. Телохранители дернулись, но не вмешались. - Ты должен уходить немедля. Эти твари - только передовой отряд. На реке сотни кораблей. Нам конец, если не отступим немедленно.

- Я не брошу столицу! - гневно воскликнул Рамзес. - Ни один хем не...

- Да чтоб тебя Анубис пожрал и выблевал обратно! - Забуб не сдерживался. - Ты умрешь здесь вместе со всеми, если не послушаешь! Они не штурмуют, они играют с нами! Тысячи их, понимаешь? Я свои сандали проглочу, если их не девять на одного нашего!

Он схватил хема за локоть.

- Куда ты меня... - начал Рамзес, но Забуб перебил:

- Идем. Ты должен увидеть сам.

Солнце стояло почти в зените. Забуб практически втащил Рамзеса на вершину храма Амона.

- Отпусти меня! - рычал хем, пытаясь вырваться из хватки тирийца. - Я должен вернуться и сражаться!

- Заткнись и поднимайся! - прорычал в ответ Забуб, не ослабляя хватки. - Видит Баал, если бы ты не был царем, я бы сломал тебе челюсть!

Когда они достигли верхней площадки храма, Забуб развернул Рамзеса лицом к реке и указал рукой:

- Смотри! - приказал он.

Рамзес посмотрел. И замер.

Река кишела кораблями. Сотни судов, от небольших ахейских наусов до гигантских чудовищ. Они черными жуками покрывали сверкающую в ярких лучах водную гладь. А на берегах копошились тысячи крошечных фигурок. Город был захвачен полностью. От западных ворот до гавани - все принадлежало захватчикам.

- Пока боги посылали туман, я мог сомневаться, - сказал Забуб тише, но все еще с яростью в голосе. - Теперь сам видишь. Их слишком много. Мы проиграли.

Хем стоял неподвижно, крепко сжимая кулаки. Вдруг его взгляд остановился на южной части города.

- Что это? - он подался вперед, указывая на храм Тота. - Там бой!

Забуб прищурился. Действительно, на крыше древнего храма в особом ритме покачивался сарэт.

- Великий Амон, - пробормотал он. - Сигнал 'Держимся. Ждем помощи'. Гарнизон храма все еще сражается.

Рамзес повернулся к нему, горе и гнев сменились выражением яростного воодушевления.

- Видишь? Не все потеряно!

Забуб не ответил, лихорадочно осматривая город. У храма Хатхор высился сарэт са Сетха. На крыше одного из особняков тоже шел бой - там отбивались сразу от нескольких отрядов народов моря.

- Клянусь рогами Баала, - пробормотал Забуб, - они сражаются!

Но еще кое-что привлекло его внимание. Захватчики, заполонившие улицы, вели себя странно. Вместо того, чтобы наступать на крепость они разбрелось по городу. Отсюда, с высоты, было видно, как небольшие ватаги врывались в богатые дома. Многие уже волокли добычу.

- Посмотри внимательнее, - Забуб указал на пространство между храмами. - Видишь, между храмом Тота и крепостью почти нет движения? Они рассеялись. Грабят. Вся армия рассыпалась на банды.

Рамзес смотрел во все стороны, впитывая картину происходящего.

- Значит мы можем спасти их? - спросил он уже без прежней горячности.

Забуб задумался, прикидывая шансы. Если вожди не смогут быстро оторвать от добычи своих опьяненных легкой победой дикарей... А они не смогут - войско уже расползлось, город большой... Рискованно, но стоит того...

- Возможно, - медленно произнес он. - Если собрать отряд из самых быстрых и злых...

- Сделай это! - Рамзес схватил его за плечо. - Спаси тех, кого сможешь!

Забуб резко стряхнул руку хема.

- А ты? Ты все еще думаешь остаться здесь и геройски погибнуть?

Рамзес опустил голову, затем снова осмотрел поле битвы.

- Если я покину их, когда они ждут помощи, я предам не только их, но и саму божественную сущность хема, - он выпрямился. - Я не могу.

- Слушай меня, упрямый осел, - твердо сказал Забуб. - Я выведу тех, кого смогу. Но ты покинешь крепость, когда тень от обелиска на храмовой площади достигнет восточной стены, даже если придется тащить тебя связанным.

Хем смотрел на него долго, затем кивнул:

- Когда тень от обелиска коснется восточной стены, я уйду. Клянусь троном Осириса.

Забуб с облегчением выдохнул.

- Хорошо. Теперь дай мне лучших из тех, кто остался. Мы попытаемся прорваться к храму Тота, затем к храму Хатхор. На особняк Имхотепа не хватит времени.

Забуб быстро отобрал сотню лучших бойцов - сильных, быстрых, знающих каждый проход и воровской лаз в городе. Помощником взял Ахмеса. Когда отряд был готов, Забуб повел их к восточным воротам крепости.

- Поднимайте по моему сигналу, - приказал Забуб воинам у ворот. - И закрывайте сразу, как только мы выйдем.

Он повернулся к своему отряду:

- Никакой пощады. Никаких задержек. Убивайте всех на пути и бегите дальше. Ясно?

Те кивнули. Забуб поднял руку и резко опустил:

- Открывай!

Решетка поползла вверх, и отряд ринулся наружу. Перед воротами осталось не больше полутора сотен рогатых, занятых грабежом ближайших к крепости домов.

Забуб первым врезался в их ряды, рассекая мечом шеи и руки. Его воины следовали за ним, с неистовой яростью накатываясь на захватчиков. Шерданы, не ожидавшие вылазки, пытались организовать сопротивление, но без единого командования и в полном беспорядке их попытки были обречены.

Вскоре насыпь перед воротами была усеяна телами захватчиков. Забуб потерял лишь троих людей.

Отряд двигался по иатам быстро и бесшумно. Ахмес, с детства ходивший по этим закоулкам, уверенно вел их прочь от главных улиц, через внутренние дворы и узкие проходы между глинобитными домами. Солнце уже миновало зенит, тени начали удлиняться.

- Храм Тота примерно в тысяче тефахов к югу, - шепнул Ахмес, указывая на едва видневшийся за крышами обелиск. - Но прямой путь перекрыт. Я видел со стены, что мост обрушен.

Забуб кивнул.

- Другие пути?

- Есть обходной через иат писцов, - ответил Ахмес. - Там узкие улицы, много поворотов и нечего грабить.

Из-за поворота доносились крики и звон металла. Забуб жестом приказал двигаться осторожно. Выглянув из-за угла, он увидел небольшой отряд, оборонявшийся у входа в богатый дом от смешанной толпы шердан, пелесет и лукка.

- Поможем им, - решил Забуб. - Лучники - первыми.

По его сигналу лучники отряда выпустили залп. Стрелы засвистели в воздухе - стрелки Кемета редко промахивались. Множество врагов рухнули с пронзенными спинами, не успев осознать угрозу. Лишь двое прорвались до строя.

Забуб перехватил первого. Его меч сверкнул на солнце, находя брешь между полосами доспеха. Противник попытался блокировать удар, но клинок рассек кожу щита, войдя глубоко в предплечье. Лукка завопил. Не вытаскивая меч, Забуб рванул его вверх, разрывая руку почти до локтя, затем выдернул клинок и развернулся ко второму противнику.

Рогатый уже замахивался боевым топором, но тириец успел первым - короткий точный выпад в горло, и шердан рухнул, захлебываясь кровью.

Меньше чем за сто ударов сердца с налетчиками было покончено.

- Кто командир? - крикнул Забуб, вытирая меч о тунику мертвого врага.

- Я, Хапу, геру сотни храма Птаха, - отозвался толстяк с глубокой раной через всю скулу. - Мы пытались прорваться к крепости. Осталось двадцать семь.

- Теперь идете с нами, - Забуб указал на юг. - Мы направляемся к храму Тота, потом к храму Хатхор. Нам нужно собрать всех выживших и вернуться до заката.

Когда они достигли иата писцов, пришлось остановиться. Путь преграждал глубокий канал, но переправы не было - и здесь мост обрушился, из воды торчали только обломанные сваи.

Забуб выругался сквозь зубы. Эти тупые быки! Не зная города, они толпами перли на каждый мостик, не разбирая, выдержит ли тот их вес. Сколько уже переправ они обвалили за этот день? Теперь приходится искать обходы, теряя драгоценное время.

Хапу выступил вперед:

- Вниз по течению есть пристань торговцев папирусом. Там держат плоты для перевозки товаров.

Они двинулись вдоль канала. Действительно, вскоре показались несколько плотов из вязаного папируса.

- Переправляемся группами по двадцать, - распорядился Забуб. - Быстро!

Солнце уже заметно сдвинулось к западу. Когда отряд наконец собрался на противоположном берегу, Забуб взглянул на небо:

- У нас мало времени. Ахмес, сколько еще до храма Тота?

- Меньше пятисот тефахов, - ответил тот. - Но придется пересечь площадь Писцов. Она большая и укрытий нет.

Забуб задумался:

- Разведчиков вперед. Остальные - следуйте за мной. Если площадь безопасна, бежим без остановки.

Двое разведчиков вернулись быстро.

- Площадь почти пуста, господин. Лишь несколько рогатых грабят лавки.

- Убить их тихо, - приказал Забуб.

Они двинулись вперед, и вскоре перед ними открылась просторная площадь с множеством маленьких лавок. Пятеро шердан копались в развороченных прилавках, зачем-то собирая свитки папируса и сосуды с тушью. Лучники бесшумно прикончили их прежде, чем те успели поднять тревогу.

- Вон храм! - Ахмес указал пальцем на высокую постройку, в которой тириец и сам уже опознал храм Тота.

Над главным входом возвышался сарэт хема, у подножия лестницы грудой лежали и захватчики, и люди Кемета вперемешку. Где-то вдали раздавались крики - то ли боевые, то ли предсмертные.

- Они еще держатся, - пробормотал он, взглянув на идущее к закату солнце. - Подаем сигнал.

По его знаку трубач трижды подул в шенеб[124]. Несколько мгновений ничего не происходило, затем ворота храма медленно открылись. На ступенях показался командир сотни в помятых доспехах.

- Хвала богам! - сказал он, когда Забуб приблизился. - Я Небра, командир гарнизона. У меня осталось четыреста боеспособных и около ста раненых.

Забуб сжал челюсти. Времени оставалось мало.

- Раненых, кто не может идти, придется... - он не закончил, но Небра все понял.

- Что?! - воскликнул тот, побледнев. - Невозможно!

- У нас не так много времени до заката, - отрезал Забуб. - Хем уходит с последними лучами солнца. Либо мы спасаем тех, кто может идти, либо погибнем все.

- Нет! - Небра схватился за рукоять меча. - Я не брошу их на растерзание этим тварям!

Забуб резко развернул его к себе и со всей силы ударил по щеке. Звук пощечины эхом отозвался от стен храма.

- Очнись, глупец! - рявкнул он. - Думаешь, мне легко? Но если мы задержимся, шерданы перережут всех - и раненых, и здоровых!

Небра потер щеку, в глазах его стояли слезы бессилия, но разум стал возвращаться.

Из храма донесся слабый голос:

- Имир... - тяжелораненый нубиец опирался на стену. - Оставьте нам колчаны. Побольше стрел. Мы еще послужим.

Забуб прикрыл глаза на мгновение.

- Ахмес, отдай им половину стрел. Сколько отсюда до храма Хатхор?

- Примерно полторы тысячи тефахов вдоль восточного канала.

- Вот что мы сделаем. Ахмес берет полсотни бойцов и идет к Хатхор. Я с остальными веду отряд Небры к крепости. Небра, - он строго посмотрел на командира, - строй людей. Боеспособные - по краям, легкораненые в центре. Двигаемся быстро, но тихо.

Небра кивнул, все еще потрясенный.

- А особняк Имхотепа? - напомнил Ахмес.

- Если успеем по дороге - проверим, - ответил Забуб, снова взглянув на солнце. Где-то в городе снова раздались крики. Время истекало.

Отряд Ахмеса быстро двигался к храму Хатхор. Переходя от укрытия к укрытию, они дважды вступили в стычки с небольшими бандами, но избегали затяжных боев.

Белые колонны храма уже виднелись впереди, когда раздались крики и звон оружия. Ахмес пригляделся. Вокруг храма тянулась невысокая стена - в полтора человеческих роста, скорее для красоты, чем для обороны. Враги сосредоточились только у главного входа. Восточная сторона свободна.

- Обходим, - решил он.

Добравшись до восточной стены, они нашли скрытую за росписью дверь. Сверху осторожно выглянул воин и радостно махнул рукой, беззвучно показывая - свои! Дверь тихо приоткрылась.

Во внутреннем дворе повсюду лежали трупы чужаков - больше сотни. Защитники явно уже отбили несколько штурмов. У главных ворот теснились основные силы.

Навстречу вышли командир защитников Мираптах с окровавленной повязкой на голове и высокий жрец в богато украшенном головном уборе - Тиунефер, первый жрец Хатхор

- Хем приказал вывести всех к крепости, - сразу перешел к делу Ахмес. - Город пал, но цитадель держится. К закату начинается общий отход.

Мираптах кивнул:

- У меня семьсот боеспособных. Можем выступать.

- А жрецы? - Ахмес заметил десяток служителей храма, которые пели гимны над ранеными.

Тиунефер выпрямился:

- Мы остаемся. Богиня не простит нам бегства.

- Жрец, это безумие...

- Такова воля богини, - твердо произнес Тиунефер. - Мы встретим конец здесь, у ее алтаря.

Ахмес махнул рукой - времени на споры не было.

- Строй людей, - приказал он Мираптаху.

В этот момент с противоположной стороны двора донесся оглушительный треск - словно раскалывалось огромное дерево.

- Стену пробили! - крикнул дозорный.

- Немедленно выходим! - рявкнул Мираптах.

Началось отступление. Семьсот сорок человек быстро выстроились в колонны. Жрецы продолжали петь, провожая уходящих, их голоса звучали торжественно, словно они уже видели врата загробного мира.

- При встрече с врагом не рассыпаемся! - командовал Ахмес. - Прорубаемся плотной группой!

Еще один треск потряс храм - теперь уже ближе.

- Они прорвались во двор! - донесся крик.

- Бегом! - скомандовал Ахмес.

Отряд устремился к выходу, а за спиной все громче звучали песнопения обреченных жрецов и приближающиеся боевые кличи.

Забуб вел отряд храма Тота к крепости. Движение шло быстрее, чем он ожидал. Когда они добрались до моста через канал, Забуб поднял руку, останавливая колонну. Впереди виднелся особняк - большое трехэтажное здание, окруженное садом. С крыши поднимался дым.

- Небра, - обратился Забуб к командиру, - возьми два десятка. Проверим особняк. Остальные ждут здесь.

Они быстро пересекли мост и приблизились к ограде особняка. Ворота были выломаны, в саду валялись тела в доспехах Кемета. Во дворе победители уже деловито складывали добычу.

- Отходим, - тихо скомандовал Забуб

Солнце уже заметно опустилось к горизонту. У них оставалось мало времени до заката.

Отряд Ахмеса двигался вдоль канала, когда с боковой улицы послышались крики и звон оружия. Ахмес выслал разведчиков.

- Там сражаются! - доложил вернувшийся. - Похоже на отряд имира!

- Забуб, - пробормотал Ахмес.

Они свернули на боковую улицу и вскоре увидели отряд Забуба, отбивавшийся от крупной ватаги народов моря. Забуб сражался в первых рядах, его меч двигался с невероятной скоростью, собирая кровавую жатву.

- На помощь! - скомандовал Ахмес.

Его отряд ринулся в атаку. Захватчики, зажатые с двух сторон, дрогнули и начали отступать.

Забуб, увидев подкрепление, яростно рассмеялся:

- Вовремя ты! Гоним их в воду!

Объединенные силы сомкнули ряды, образовав полумесяц. Враги, зажатые с двух сторон, пятились, отступая к широкому каналу. Многие бросали щиты, чтобы быстрее двигаться.

- Теснее! - кричал Забуб. - Не давайте им разбежаться по улицам!

Его бойцы наступали плотной шеренгой. Рогатые дрогнули. Первые ряды, прижатые к краю канала, пробовали сопротивляться, но напор был слишком силен. Несколько человек сорвались вниз, подняв фонтаны брызг.

- В воду их! - заревел Небра.

Отчаявшись прорваться, шерданы начали прыгать в канал. Десятки бойцов в тяжелых доспехах барахтались в мутной воде, пытаясь добраться до противоположного берега. Убедившись, что враги всецело поглощены желанием опередить крокодилов и пока не помышляют сражаться, кеметский отряд устремился к крепости. Перед ними открылся прямой путь к воротам, видневшимся в нескольких сотнях тефахов.

- Сколько ты вывел? - крикнул на бегу Забуб.

- Семьсот! - отозвался Ахмес. - Храм Хатхор держался!

- А жрецы?

- Остались! Сказали, что это воля богини!

Забуб кивнул. Солнце коснулось горизонта. Они успели вовремя.

Когда объединенный отряд приблизился к воротам крепости, с башен полетели стрелы, прикрывая их подход. Тяжелая решетка начала подниматься.

- Быстрее! - кричали со стены. - Шерданы собираются для атаки!

Поток воинов устремился в ворота. Как только они пересекли порог, решетка с грохотом рухнула.

У южных ворот военачальники выстраивали войска в походный порядок. Раненых грузили на повозки и волокуши. Выводили боевых коней - гордость Кемета.

Рамзес, все еще мрачный, но уже полностью владеющий собой, стоял неподалеку от ворот. Он повернулся к Забубу:

- Я останусь, - сказал он решительно. - Прикрою отход. Это мой долг.

Забуб отвел его в сторону, подальше от лишних ушей, и схватил за плечо с такой силой, что хем поморщился.

- Чтоб тебя Сетх драл три дня подряд! - зашипел тириец. - Думаешь, твоя смерть поможет Кемету? Думаешь, твоя голова на пике шердана вдохновит войска? Если ты падешь, все кончено!

- Но мой отец не покинул бы...

- Ко всем павианам Дуата твоего отца! - сдавленно рычал Забуб. - Твой отец мертв, а ты - жив! И должен оставаться живым, иначе ваши боги пупки сорвут от смеха, глядя, как я старался спасти твою задницу!

Забуб перевел дух и продолжил тише:

- Сейчас ты выходишь первым. В центре строя. С лучшей охраной. А я останусь и спасу столько твоих людей, сколько смогу.

Рамзес сжал губы - было видно, что слова Забуба задели его. Но кивнул и, не говоря больше ни слова, направился к колеснице.

- Это все из-за тебя! - прошипел Бак - Ты сказал: 'Давай отсидимся здесь! В случае чего скажем, что караулим склад!' Ага, склад. Нас угораздило попасть в Великий Дом!

- А кто потащил меня дальше? - невнятно огрызнулся Неши, обхватив перевязанную тряпицей щеку. - 'Пойдем поглубже! Там безопаснее!' Теперь мы заблудились!

Приятели уже долго бродили по бесконечным коридорам дворца. Их шаги гулко отдавались от высоких сводов, по стенам в неровном свете редких масляных ламп скользили жуткие огромные тени.

- Проклятье, мы здесь были! - прошептал Бак, указывая на знакомую фреску с Гором. - Вон та же чаша с глазом!

Неши жалобно заскулил. Где-то вдали, за толстыми стенами, слышались отдаленные звуки битвы.

- Может, вернемся? - шепеляво предложил он.

- Куда, к прошлому повороту? Клянусь, этот дворец строили хему, да славится Его имя, отродья Дуата - Бак покачал головой и добавил, чуть не рыдая в ужасе: - Как же хорошо в Пер-Амуне было! За что мне это! Я, считай, граблю дворец Великого Хема!

- У тебя хотя бы не болят зубы!

Они свернули в очередной коридор, еще более темный и жуткий. Стены украшали изображения Дуата. Неши не выдержал, и заорал в голос:

- Мы заблудились в доме самого Гора На Земле! Боги покарают нас!

Они петляли по дворцу, пока наконец не наткнулись на едва заметную дверь.

- Там! - указал Бак. - Может, это выход?

С севера донесся протяжный рев раковины. К нему присоединился второй, третий... Звук нарастал, сливаясь в сплошной гул, напоминающий мычание разъяренных быков.

- Они наконец собрались, - мрачно сказал Ахмес.

Забуб кивнул:

- Сейчас они пойдут всей силой! Встретимся в Дуате!

Отряды народов моря хлынули на площадь. Лучники встретили их стрелами, но силы были слишком неравны.

Началась рубка. Несмотря на усталость Забуб действовал с привычной точностью, его клинок безошибочно находил бреши в броне. Рядом, прикрывая фланг, бился Ахмес.

Трещали мечи, разлетались оковки щитов. Острый осколок бронзы вонзился Забубу в левый глаз. Вспышка боли - и он, потеряв равновесие, рухнул спиной на каменные плиты.

Чудом откатившись от удара топора, Забуб невероятным усилием вскинул себя на ноги. Голова гудела, как кузнечный горн, перед уцелевшим глазом колыхалась туманная пелена. Рядом упал Ахмес с проломленным черепом. Забуб пошатнулся, но устоял. Меч все еще был у него в руке, и бой продолжался. Оглушенный, тириец пропускал удар за ударом, кровь текла из нескольких ран.

Заколов очередного шердана, Забуб почувствовал, как ноги подкашиваются. Он рухнул поверх мертвого врага.

Из сотни безумцев лишь человек двадцать еще перекрывали широкую дорогу, ведущую к воротам. Враги наседали.

Бак толкнул дверь. В лицо ударил холодный воздух, и он замер.

Прямо у него перед носом здоровенный мужик в рогатом шлеме взмахнул топором и проломил голову воину Кемета. К счастью, шерданы теснили горстку защитников от дворца и не видели, что происходит у них за спинами.

- Мы попали, - заикаясь от ужаса пролепетал Бак. - Закрывай... Закккрывай уже эту всеми богами проклятую дверь!

Но было поздно. Шердан обернулся и уставился на них, несколько оторопев.

- Ааааа! - дикий крик вырвался из глотки Бака. Он метнулся вперед.

Шердан получил копье в горло и осел с бульканьем.

- Ааааа! - заорал Неши, бросаясь следом.

Он, закрыв глаза, ткнул наугад и почувствовал, как острие вошло в чье-то тело. Неши очень надеялся, что вражеское.

Среди врагов началось замешательство - они решили, что угодили в засаду. Капризная удача, уже совсем было отдавшая победу шерданам, повернулась лицом к их противникам - и те не упустили шанса.

Когда последний враг пал, Бак и Неши стояли среди трупов, не веря в происходящее.

- Славно подоспели, - сказал кто-то. - Еще немного - и нас бы порезали.

- Имир мертв? - другой указал на Забуба.

- Похоже на то, - печально ответил третий.

Напарники переглянулись.

- Нельзя оставлять такого героя шерданам, - сказал Бак, стараясь изобразить на лице скорбную решимость. - Нужно вынести для погребения.

- Пока враги увлеклись добычей, хвала жадности людской, - торопливо подхватил Неши, придерживая раздутую щеку. - Быстрее уходим.

Возражений не было. Бак и Неши принялись мастерить носилки из копий и туник. В темноте последние защитники Пер-Рамзеса покинули павший город, унося своего имира.

Глава 6. По краю тьмы

Пер-Баст

Пер-Баст. 2 день 4 месяца Шему

Серые тучи затянули небо над дельтой плотной пеленой, мелкий дождь сеялся не переставая. Многие давно сняли сандалии и несли их в руках - лучше босиком по этой скользкой мерзости, чем потерять обувь в липкой трясине, что превратила дорогу в муторную пытку. В глубокой ночи разбитая армия хема подошла к Пер-Басту.

Мрак поглощал все вокруг, и когда передовой отряд приблизился к северной окраине города, где-то вдали в темноте захохотали гиены. Неожиданно раздался пронзительный визг шенеба.

Ближайшие воины мгновенно опустили копья к плечу, но тут же из придорожных кустов показались две маленькие фигурки. Даже в темноте можно было различить хемсит, 'локоны молодости', свисающие с правого виска каждого ребенка.

- Жизнь, процветание, здоровье! - громко выкрикнул традиционное приветствие идущий первым. Голос мальчишки слегка дрожал то ли от холода, то ли от пережитого страха.

- Жизнь, процветание, здоровье! - робким эхом отозвался второй, выглядывая из-за спины товарища и держа наготове алебастровую трубу.

Вперед вышел имир из передового отряда. Перед ним стояли два подростка лет двенадцати.

- Имир, - начал тот, кто был чуть старше, слегка сбиваясь, - город почти пуст, как и приказывали. Последние почтенные матери отбыли четыре дня назад.

- Вас всего двое в городе? - удивился имир.

- Нет, нет, - поспешно ответил второй мальчишка, - нас много в порту. Мы на посту стоим, сигнал подать. Думали... думали, что шерданы идут. И гиены наглеют, уже в почтенные иаты заходят - стараемся отгонять, но их много.

Имир махнул рукой группе копейщиков:

- Город осмотрите. Проверьте дома. Не хватало еще, чтобы ночью сожрали кого-то во сне.

Первый мальчишка указал на длинное здание, едва различимое в темноте:

- Раненых лучше разместить в большом пер-хенкет[125]. Есть два колодца с чистой водой, и места достаточно.

Вскоре за передовым отрядом показалась основная колонна. На простой вестовой колеснице ехал Рамзес - один, без свиты, без блеска. Облачение забрызгано грязью, на щеке засохла длинная царапина. Когда колесница поравнялась с подростками, хем скользнул по ним отрешенным взглядом, но не остановился, даже не замедлил хода.

Мальчишки почтительно кивнули проезжающему - человек на колеснице явно был непростым, но в грязном возничем они не разглядели божественного владыку Двух Земель.

Рамзес остановился у первого попавшегося дома. Спрыгнув с колесницы, он направился ко входу, не заботясь о лошади и не глядя по сторонам.

Усталый геру из передового отряда, едва переставляя ноги, бросил мальчишкам:

- Вы хоть поняли, кто это проехал?

В его голосе не было упрека - только равнодушие. После тяжкого перехода люди с трудом соображали, что происходит вокруг.

Подростки переглянулись, но промолчали. Тем временем армия продолжала втягиваться в город. Сквозь тучи смутно проступила луна и осветила площадь с деревянными расписными помостами, потемневшими и утратившими краски под дождем. В бледном лунном свете над головами покачивались облезлые цветочные гирлянды - жалкое напоминание о недавних празднествах.

Широкие улицы, созданные для многолюдных шествий и толп паломников, теперь безмолвно принимали побежденное войско. Ни звука, ни движения - только мокро блестящие каменные фигурки кошек ехидно улыбались понурым воинам с фасадов домов.

Впереди забрезжили огни речного порта. Огромная каменная набережная тянулась вдоль Реки почти на два десятка хет.

Под навесами пылали жаровни, бросая зловещие отсветы на воду. Огромные баари покачивались на волнах, между ними теснились меньшие гребные корабли - быстрые разведчики и вестовые. На палубах виднелись глиняные сосуды и деревянные бочки - смолу и масло погрузили заранее, чтобы в случае поражения флот не достался врагам.

На главном причале столпились люди: немногочисленные мрачные меджаи и портовые рабочие - плотники, лоцманы, грузчики. Совсем недавно, услышав издалека звуки шенеба, они поспешно вышли из портовых построек под моросящий дождь. Кто-то торопливо зажигал факелы, кто-то выбегал с горшками смолы - все решили, что это шерданы. Долгие дни без вестей заставили их предполагать худшее. Они стояли в напряжении, готовые в любой момент предать корабли огню и погибнуть вместе с ними. Но до последнего питали тайную надежду - а вдруг это все-таки будет армия Кемета?

Когда из темноты показались первые копейщики, в рядах защитников пробежал сдержанный вздох облегчения. Приветственных криков не было: все молчали, не зная, радоваться ли спасению или скорбеть о том, в каком виде вернулась армия.

По мере того как колонна проходила мимо, открывались страшные приметы проигранной битвы. Строй давно утратился - люди шли ссутулившись, опустив плечи, кто-то хромал, опираясь на товарищей.

Но самое зловещее - молчание. В походе всегда перебрасывались шутками, пели, чтобы скрасить путь. Это войско шло в мертвой тишине. Тут и там пламя выхватывало окровавленные повязки на руках и головах.

Облегчение сменялось гнетущим пониманием огромной беды. Никто не осмеливался задавать вопросы - ответы читались в каждом поникшем силуэте, в страшном безмолвии разбитой армии.

Дом, выбранный Рамзесом, принадлежал, судя по всему, музыканту. В свете зажженной лампы хем увидел росписи с фигурами обнаженных танцоров. В углу комнаты лежала забытая бенет[126] с надтреснутой декой, а в нише стояла маленькая статуэтка богини Бастет[127].

Рамзес медленно опустился на низкую скамью и бездумно уставился в стену. Тяжелое оцепенение, охватившее его тело и разум, вдруг нарушилось теплым прикосновением: тощая пятнистая кошка с золотыми сережками в ушах терлась о колено и смотрела на хема с доверчивой надеждой.

- Тебя тоже бросили, маленькая певица Бастет? - тихо произнес Рамзес, осторожно трогая шерсть.

Кошка жалобно мяукнула, и звук этот неожиданно растрогал хема. Не обращая внимания на удивленные взгляды, он лично сходил к обозу и потребовал кувшин чистой воды и сушеного окуня. А еще большой кувшин шедеха[128].

Вернувшись, хем поставил на пол глиняную миску с водой, положил полоски рыбы. Кошка жадно припала к угощению, а Рамзес задумчиво наблюдал, как трепещут бока при каждом глотке. Он заметил ранки и проплешины на шкуре. Когда кошка закончила трапезу, Рамзес взял ее на руки и направился к пивоварне, где Рахонсу занимался ранеными.

- Позаботься о ней, - просто сказал хем, передавая кошку удивленному жрецу. - Она тоже ранена, голодна и наверняка замерзла. Служительница Бастет не должна страдать в городе богини.

Некоторые воины с недоумением смотрели на хема, занятого спасением кота, когда само существование Кемета было под угрозой. Другие же видели в этом знак - если хем находит силы для милосердия даже к животному, значит, не все потеряно. Рамзес вернулся в дом музыканта. Гранатовый шедех был терпким и горьким - или это горечь поражения отравила вкус?

Четверо разведчиков осторожно продвигались по пустым темным улицам. Небо было затянуто тяжелыми тучами, и воздух казался гуще обычного. Разведчики прислушивались, выискивая признаки крупных хищников, облюбовавших покинутые жилища. Вопреки утверждениям юных дозорных, дома и внутренние дворики не кишели шакалами и гиенами, но возвращаться было рано: голоса ночных тварей, похожие на отрывистый смех умалишенного, раздавались где-то неподалеку.

Иногда облака расходились, и полная луна заливала город серебристым светом, отбрасывая длинные тени от стен и колонн. Четверка воинов добралась до южной окраины и уже собиралась поворачивать назад, когда со стороны реки вновь донесся хохот гиен, смешанный с яростной бранью.

- Ублюдки, Сетх вас побери, а ну, идите сюда, говно собачье! Сдуру решили ко мне лезть, твари? Засранцы вонючие, исчадия Дуата!

В покинутом Пер-Басте не должно было быть никого. Разведчики свернули, следуя за звуками. Ругань становилась все отчетливее. Такого виртуозного набора проклятий они не слышали даже от портовых грузчиков.

Они приблизились к дому рыбака, судя по растянутым на кольях сетям. Луна снова выглянула между туч, и темные пятна у низкой ограды оказались гиенами. Их было много, целая стая - крупные звери, способные в голодный год растерзать льва-одиночку. Отряд приготовился к бою, но напасть на четверку вооруженных мужчин гиены не осмелились и предпочли отступить - близкое и неприятное знакомство с копьями еще не стерлось в их памяти.

Разведчики заглянули во двор. На пороге хижины рядом с жаровней сидела и грозно размахивала костяным гарпуном пожилая женщина. Воинов удивила непривычная зрелая красота: все в ней говорило о жизни в достатке и заботе - гладкие руки, ровная спина и плоский как у девушки живот, лицо, почти не тронутое солнцем и морщинами. На плечах висела пятнистая шкура[129], небрежно накинутая поверх длинного платья - дорогого, но измятого и покрытого грязью. Полные губы кривились, изрыгая ужасную брань:

- Ну, идите сюда, попробуйте меня сожрать - я вас сама сожру, ублюдки, падальщики обнаглевшие! - неистовствовала она. - Чтоб вам кости мои в глотке застряли! Я ж из брюха выгрызусь назад!

Одна ее нога была неуклюже вытянута в сторону, к голени тряпками примотаны две доски. Наконец она заметила разведчиков и направила гарпун на них.

- Ну что вы там топчетесь, как стадо быков! - заорала она, не меняя тона. - Если убивать - убивайте, если нет - оставьте в покое!

- Мы воины Кемета, почтенная мать, - осторожно сказал старший разведчик.

- Кемета, значит? - она прищурилась. - А, ну да. А то гиены так и лезут, проклятые. Я Серкетхеб из храма Бастет, - представилась женщина, с явной неохотой опуская оружие.

- Мы доставим тебя к верховному жрецу, - почтительно сказал тот, что помладше.

- Доставляйте, раз собрались, - проворчала Серкетхеб. - Только с ногой поосторожнее.

Ее бережно подняли и отнесли к пер-хенкет, где Рахонсу обустраивал раненых на циновках длинного просторного зала.

- Рахонсу, - произнесла жрица, не удостоив верховного титулом. - Тридцать раз Река разливалась, не думала, что снова тебя увижу.

Рахонсу поднял голову от раненого, чью руку, рассеченную жестоким ударом, он перевязывал. Морщинистое лицо старика на мгновение озарилось странным выражением.

- Серкетхеб, - медленно произнес он, выпрямляясь. - Поверить не могу. Ты такая же, как тридцать лет назад. И давно ты Хеметнечер Тепит эн Бастет, несущая абу-сем?

- Достаточно давно, чтобы не околеть от этого проклятого холода. Жаль, гиены не испытывают к абу-сем должного почтения, - огрызнулась она, но в голосе слышалось удовольствие. - Помоги лучше с ногой, она болит, будто крокодил прожевал.

Рахонсу жестом велел разведчикам выйти и присел рядом.

- С каких пор служительницы Бастет вооружаются? - поинтересовался он, показывая на гарпун.

- С тех пор, как гиены решили, что служительницы Бастет годятся на ужин. По-твоему, я им должна была петь гимны и бренчать систрами? Сплясать-то все равно не могла, - жрица приподняла обмотанную тряпками ногу и указала на нее пальцем.

Рахонсу осторожно снял повязки. Женщина шипела от боли, но терпела.

- Отплясалась, все, хватит - горько усмехнулась Серкетхеб.

- Ерунда, надорваны жилы, сильно, но кости целы. Ты еще попляшешь, - отмахнулся он и протянул ей маленький кувшинчик. - Выпей это, боль утихнет.

Рахонсу подождал, пока она выпьет горькое лекарство и продолжил:

- Теперь объясни, как ты здесь оказалась одна? Как сестры бросили тебя?

- Когда людей погнали на юг, я и еще три старухи решили остаться, - буркнула Серкетхеб, глядя на неодобрительно нахмурившегося Первого Пророка. - Да, остались! На весь город меньше десятка меджаев, в Реке воды не видно за лодками, берегом шляются толпы каких-то чумазых погонщиков ослов. И всем надо благословение богини - или прихватить корзинку фиников на дорожку. Как можно было бросить храм пустым, сам подумай? Несколько дней назад стало потише, мы поняли, что наш долг исполнен, и собрались уходить. Портовые дали нам четверых гребцов и отправили на южную пристань, там, сказали, рыбацкие уха[130] еще стоят. Собрали пожитки, поплелись туда. Только не знали, что Сетховы порождения теперь живут там вместо рыбаков. Старухи мои, как услышали гиену, враз исцелились от ломоты в костях, резвее козочек попрыгали на борт. Да еще кошка со страху убежала в тростники, а я сдуру сунулась за ней, ногу вот подвернула... Кричала, но никто не пришел, видно, подумали, что я вплавь догоню.

- Гиен, стало быть, испугались, оставили дорогую сестру - не удержался Рахонсу. - Вовсе не потому, что дорогая сестра опять дала волю языку, разругалась со всеми и сама ушла. Думала, прибегут мириться, а те решили дать ей время побыть одной и погрести немного на лодочке. Так все было, Скорпионья Радость[131]?

Серкетхеб сердито замолчала, отвернувшись к стене. Рахонсу понял, что угадал.

- Кстати, - вспомнил Рахонсу, - есть у меня тут одна обуза. Хем велел позаботиться о больной кошке. Не твоя ли?

Он поднялся и прошел в маленькую комнату, откуда донеслась сонная кошачья ругань. Вернулся, неся на руках кошку с золотыми сережками в ушах. Болячки были смазаны пряно пахнущей мазью.

- Хесси! - радостно воскликнула Серкетхеб. - Вот из-за кого я охромела!

Кошка зашипела, но потом узнала голос и жалобно мяукнула.

- Вот именно, мяукай теперь, - ворчала Серкетхеб, принимая животное на руки. - Думала, тебя шакалы сожрали. А ты тут у жреца в теплых тряпках нежишься.

Хесси прижалась к груди жрицы, и Серкетхеб вдруг замолчала. По ее щекам потекли тихие слезы.

- Отощала-то как, когда успела, - прошептала она, поглаживая худую спинку.

Рахонсу ухмыльнулся - теперь возиться еще и с кошкой ему не придется.

- Рахонсу, - тихо произнесла Серкетхеб, отбросив свою обычную скандальную манеру.- Расскажи, что случилось. Я вижу, что все плохо, раз армия отступает.

Рахонсу тяжело вздохнул и коротко рассказал о разгроме в Пер-Рамзес - о нападении, о тысячах павших, о том, что придется отходить далеко на юг. Возможно, даже Менфе придется оставить.

Серкетхеб мрачно слушала, не перебив ни разу. Когда он закончил, она долго молчала, прижимая к себе кошку.

- Боги отвернулись от нас, - произнесла она наконец. - Времена идут тяжкие, такие, каких не было со времен хека-хасут[132]. Все рушится, и не знаю, останется ли что-то от того мира, в котором мы жили.

- Мой отец, - прошептал Рамзес, глядя в потолок, - прости меня. Я не сумел защитить то, что ты и твои предки строили веками.

Перед глазами стояли картины недавнего сражения: волны чужеземцев в рогатых шлемах, протяжный рев раковин, заглушающий кеметские трубы, кровь на каменных плитах...

Он уже наполнил вторую чашу, когда дверь отворилась, прерывая мрачные размышления хема. Вошел телохранитель и почтительно склонился.

- Прости, Хем, что нарушаю твое уединение. Но я подумал, что ты захочешь узнать, что тот тириец, Забуб, пришел в себя и спрашивает о тебе.

Рамзес резко выпрямился.

- Он жив? - в голосе хема прозвучало неподдельное удивление и радость. - Я не думал, что он выживет после таких ран.

- Боги даровали ему сильное тело и волю к жизни, Хем.

Забуб лежал на простой циновке, кровь проступала сквозь льняные повязки.

- Ты как-то подозрительно похож на живого, - сказал хем, присаживаясь рядом на низкую скамейку.

Забуб попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его лицо.

- А ты слишком трезвый для человека, проигравшего первое сражение, - прохрипел тириец. - Хотя нет, я чувствую запах вина. Не поделишься с раненым?

Рамзес неожиданно рассмеялся - впервые за эти дни.

- Пожалуй, лекари убьют меня, если я начну поить тебя вином.

- Они не посмеют, ты же Великий Хем.

- Ну, может, я еще не полностью опозорил это звание, - горечь вернулась в голос Рамзеса.

Забуб попытался приподняться, но сил явно не хватало.

- Послушай меня, Рамзес, - он впервые обратился к хему просто по имени, без титулов. - Вы в Кемете слишком привыкли к победам. Одно поражение - не конец всему.

- Ты не видел наших потерь. Цвет армии.

- Я видел достаточно, - прервал его Забуб. - Я видел, как ты слал стрелу за стрелой в рогатых тварей. Боги свидетели, ты сделал все что мог.

Наступило молчание. Рамзес смотрел на израненного друга и думал о том, как странно судьба свела их.

- Я должен извиниться, - неожиданно произнес Забуб, прерывая затянувшееся молчание.

- За что?

- За ворота. За то, что орал на тебя, как на последнего новобранца. 'Чтоб тебя Сетх драл три дня подряд'. Я не должен был...

Рамзес расхохотался так громко, что снаружи, должно быть, решили, что хем окончательно потерял рассудок.

- Клянусь Исидой, Забуб, это было лучшее, что я слышал в тот день! Где бы я еще выучил такое?

Забуб тоже улыбнулся.

- Знаешь, - Рамзес посерьезнел, - ты напоминаешь мне Гора. Бога, потерявшего глаз в борьбе со злом. Младший Гор - так тебя будут звать, я решил.

Забуб только хмыкнул.

- Без твоей помощи - тихо произнес Рамзес, - нас всех ждала бы смерть. Ты дал нам шанс отступить в порядке, а не бежать испуганным стадом. Я никогда этого не забуду.

Они помолчали еще какое-то время, каждый погруженный в свои мысли.

- От Агрона нет вестей, - наконец произнес Рамзес, и в его голосе прозвучала боль. - И вряд ли будут.

-Он жив, - пробормотал Забуб, снова засыпая. - Такие, как он, выживут даже когда Тиамат вылезет сожрать наконец этот мир.

Рамзес кивнул, хотя тириец уже не видел этого. Хем постоял еще мгновение, затем повернулся и медленно пошел обратно к дому музыканта.

Вернувшись, хем вновь потянулся к кувшину с вином. Встреча с Забубом на короткое время вырвала его из пучины самобичевания, но теперь мрачные мысли овладели им с новой силой.

Дверь снова отворилась.

- Позволь мне войти, хем, - голос Рахонсу звучал непривычно, словно бы все запасы сварливого недовольства старый кенер потратил в Пер-Рамзесе.

Рамзес поднял взгляд. В полумраке высокая фигура жреца казалась еще более внушительной.

- Входи, - устало произнес хем. - Если ты пришел напомнить мне о моем божественном происхождении, которое я так позорно подвел, можешь не тратить слова.

- Я пришел не за этим, - Рахонсу опустился на циновку напротив хема. - Я пришел говорить с человеком по имени Хенему, которого я благословил после рождения и передал счастливой матери, а не с богом на земле.

- Я не справился, - хрипло произнес Рамзес, смотря в пол. - Три четверти лучших воинов Кемета лежат пищей для стервятников.

Он резко поднял голову, глядя на жреца с болезненным отчаянием во взгляде.

- А ведь это только то, что я видел сам! От других отрядов, разосланных по дельте, нет вестей. Боюсь, все пали до последнего человека.

Рамзес поднялся, пошатываясь не столько от выпитого вина, сколько от тяжести мыслей, и прошелся по комнате. Голос его сорвался, и в нем послышались нотки, более подобающие обиженному ребенку, чем правителю древнейшего царства:

- Возможно, мне все-таки стоило остаться там, на поле боя. Умереть, как подобает хему, когда гибнет его армия,- он остановился и порывисто обернулся к жрецу. - А может, мне следует поступить, как Великий Рамзес при Кадеше? Снарядить колесницу на рассвете и одному ворваться в ряды шердан. Запомнят надолго!

Рахонсу невозмутимо слушал. Рамзес сбивчиво продолжал:

- Наверное, я должен был родиться в другое время. В период мира и спокойствия, - тут он горько хмыкнул. - Моему отцу не приходилось сталкиваться с такими врагами. Ему приходилось самому их выдумывать...

Пока хем говорил, Рахонсу медленно поднялся со своего места, подошел к простому деревянному столу и, к изумлению Рамзеса, неспешно отпил вина прямо из кувшина.

- Что ты делаешь? - Рамзес замер на полуслове, потрясенный необычным поведением старика.

- Хватит! - голос жреца прорезал воздух, как хлыст. - Прекрати немедленно хныкать, как избалованный мальчишка!

- Ты закончил жаловаться? - почти кричал Рахонсу. - Или еще поплачешь о тяжелой судьбе? Может, расскажешь мне, как несправедливы боги, что послали тебе настоящих врагов вместо удобных?!

Кувшин с громким треском опустился на стол. Старик, похожий в ярости на пустынного барсука, гневно сопел.

- И прежде чем ты решишь повторить подвиг Великого Рамзеса, может, стоит узнать, что там на самом деле произошло?

Жрец утер ладонью губы и прямо взглянул на молодого владыку.

- Знаю, все зовут меня кенером за глаза. И ты, наверное, ждешь, что медоед будет призывать тебя к славной и безнадежной атаке? - В голосе старика послышалась мудрая насмешка. - Но выслушай сначала то, что знают немногие.

Рахонсу прошелся по комнате, его скрюченные пальцы сжимались и разжимались.

- Мой отец был в са Ра при Кадеше. Он видел, как хетты уничтожили са Амона в засаде - полностью, до последнего человека. Видел, как его товарищи падали один за одним, а выжившие были готовы бежать. И тогда да, Великий Рамзес совершил подвиг, равного которому не знают люди. Он один, со своими двумя львами, ворвался в ряды хеттских колесниц. Не человек - живое воплощение Монту, бога войны. Отец говорил, что хетты падали, как скошенная пшеница, а наши воины, увидев это чудо, обрели новые силы и погнали врага к стенам Кадеша.

Рамзес слушал, затаив дыхание.

- Но вот что было дальше, - Рахонсу остановился, глядя хему в глаза. - Когда враг был разбит и заперся в крепости, когда вся армия кричала о штурме и полной победе, Великий Рамзес сделал самое трудное, что может сделать победитель. Он отдал врагу Кадеш и увел войско домой.

- Как отдал? - прошептал Рамзес.

- Он понял, что штурм крепости уничтожит то немногое, что осталось от его армии. Что он вернется в Кемет не победителем, а могильщиком собственного царства. Он выбрал жизнь своих людей вместо славы, - жрец положил морщинистую руку на плечо хема. - Вот в чем был истинный подвиг Великого Рамзеса, Хенему. Не в том, чтобы знать, когда атаковать. А в том, чтобы знать, когда отступить.

Рамзес молчал долго.

- С рассветом, - наконец произнес он, и голос его обрел прежнюю твердость, - я обращусь к войску. Они должны услышать своего хема.

Рахонсу кивнул, и легкая улыбка тронула его губы.

Многодневный дождь наконец-то прекратился, и первые лучи солнца скользнули по улицам Пер-Баста. Опустевший город медленно пробуждался не от привычных песен, свирелей и бубенцов входящих в ворота караванов, а от негромких голосов воинов. Люди выходили из домов, тихо переговаривались. Ночной сон вернул им силы, но не смог изгнать мыслей о проигранной битве и страха перед будущим.

На большой северной площади собиралось потрепанное войско. Слух о том, что хем будет говорить, распространился мгновенно, и каждый, кто мог передвигаться, стремился оказаться среди слушателей. Вскоре собрались почти все уцелевшие - почти три тысячи человек.

Наконец из временной резиденции хема вышел отряд телохранителей. Пять могучих рослых бойцов в ярко-синих париках, с начищенными до блеска короткими копьями. Поверх бронзовой чешуи нагрудников сверкали овальные золотые картуши Рамзеса.

За ними следовал сам Рамзес в церемониальном облачении. На голове красовалась военная голубая корона хепреш, расправленная и начищенная заботливыми руками. Чешуйчатый доспех из позолоченных бронзовых пластин сиял, словно само солнце снизошло на землю. Ритуальный кхопеш на поясе отбрасывал золотые блики. Черная подводка месдемет обрамляла глаза, придавая им миндалевидную форму и удлиняя к вискам; веки были выкрашены в зеленый цвет, означающий вечную жизнь и возрождение.

Когда показался хем, по толпе прокатился восторженный вздох. Согнувшиеся от тяжести поражения мужчины выпрямились, словно в них влилась новая сила. Ослепительно сияющий живой бог шел среди грязных, израненных людей.

- Ты - Гор на земле! - разрозненно кричали из толпы.

- Жизнь, процветание, здоровье владыке нашему! - вторили другие.

Некоторые тихо плакали от восторга, видя, что их божественный повелитель жив и по-прежнему излучает могущество.

Толпа расступилась, пропуская процессию. Лица людей были обращены к хему - с надеждой, с мольбой, с немым вопросом: что теперь?

В центре площади возвышался помост для жонглеров и акробатов - в других обстоятельствах невозможно было и помыслить о том, что на него взойдет живой бог.

Поднявшись по лестнице, Рамзес оглядел собравшихся. Хем поднял руку, и гул голосов мгновенно стих. Наступила тишина, такая полная, что было слышно, как ветер колышет поблекшие праздничные полотнища.

- Амон-Ра, владыка небес, - голос хема, сильный и звучный, разнесся над площадью. - Гор Златоокий, чье око озаряет Та-Мери[133], Монту-воитель, Анпу, Страж Некрополя слышат слово сына Ра!

Он простер руки к небу, и солнечный свет блеснул на золотых браслетах:

- Воины Кемета, защитники священной земли черной! Маат на устах моих. Хат[134] многих доблестных остались на поле брани, но - слушайте слово Бога! - не погибли наши братья, но перешли к Усиру!

По толпе пронесся тихий стон, но Рамзес продолжил:

- Дар, который дал я, Бог благой, сын Ра, Владыка Двух Земель, от Амона-Ра и всех богов Та-Мери! Получили воины мои, правогласные[135] в Доме Усира, все прекрасное и чистое, чем живут боги! Они маа-херу - правогласны навеки!

Голос Великого зазвучал как ритуальное песнопение:

- Рен каждого лучника, каждого копейщика, каждого колесничего будет высечен на граните! Их Ба летят к звездам, их Ка обрели покой в Полях Камыша!

Всякий, кто это слышал, понимал: их владыка не просто обещал - он творил словом новую реальность для погибших братьев. В наступившей тишине многие пали ниц, повторяя: 'Нетер-неб! Бог благой!' Рамзес тем временем шагнул к краю помоста:

- А что до Девяти Луков - уничтожило их имена забвение! Не нашли их Ба пути в Дуат, пожрала их тьма Апопа, их родителя! Ибо засуху каждый год изгоняет разлив, а Кемет побеждает врага! Слово мое как слово Птаха-творца - Маат!

Последние слова Рамзеса потонули в неожиданном реве толпы. Сначала это были отдельные голоса, потом десятки, сотни и наконец тысячи глоток выкрикивали имя хема и клятвы верности.

Громче всех кричал кто-то на краю собрания. С изумлением Рамзес заметил Забуба, который стоял, опираясь на плечо молодого лекаря, и выкрикивал что-то на своем гортанном наречии. Многие оборачивались на неистового тирийца с выражением удивления и даже некоторого благоговения - еще вчера он был при смерти, а сегодня стоит на ногах. Среди суеверных уже начали шептаться, что это хороший знак, предзнаменование.

Рамзес поднял руку, призывая к тишине, когда с севера раздался пронзительный звук боевого рога, за которым последовали крики тревоги. Все схватились за оружие.

- Шемсу! Агрон! - донеслись радостные и возбужденные голоса дозорных.

На площадь ворвались грязные с ног до головы всадники.

Пер-Рамзес. 1 день 4 месяца Шему

Над захваченным городом поднималось солнце. Ночная тьма отступала медленно - улицы застилал дым горящих ремесленных иатов окраины. Напитавшиеся влагой от многодневных туманов и моросящего дождя тростниковые крыши поддавались огню неохотно, испуская удушливый чад, сквозь который едва проникал рассвет.

Индар подсчитывал кольца, кубки, инкрустированные изумрудами, золотые украшения и прочие сокровища из вскрытого тайника в доме богатого торговца благовониями. Сильные пальцы воина с удивительной ловкостью держали ар, а на куске папируса множились отметки учета. Его крайне беспокоило, что огромная разношерстная армия, утратившая всякое управление, спалит город, а с ним и всю добычу.

- Вождь! - окликнул его запыхавшийся шердан. - Малскур призывает всех на западную площадь! Великое жертвоприношение Быку Войны!

Индар поднял бровь:

- Жертвоприношение? Хема поймали?

- Этого не говорили, но ходят слухи, что захватили важных пленников!

Военачальник задумался. Если царь Рамзес действительно в плену, это означало полную победу. Рубить голову владыке Кемета Малскур, разумеется, будет лично, но видеть его торжество должны все.

- Хорошо, - Индар передал клочок папируса помощнику-харку. - Заканчивай здесь.

Храмовая площадь тонула в крови. Индар пробирался сквозь толпу, жадно наблюдающую за происходящим. В центре несколько соргинов в масках с бычьими рогами совершали ритуальные танцы возле исполинской статуи какого-то кеметского рогатого божества, которую украсили гирляндами из голов и внутренностей.

Индар заметил Иктинона, стоявшего в стороне и отнюдь не похожего на счастливого победителя.

- Что с хемом? Его поймали?

Лицо Иктинона скривилось:

- Ускользнул вроде бы через южные ворота с остатками армии, много, тысячи две точно вывел. Побежал, конечно же, топиться в реке, что ему еще остается. Разве что в Менфе собирать новое войско.

Индар стиснул зубы. Это меняло все. Не полная победа, а опасно недоделанная работа. Вместо того чтобы возглавить погоню, Малскур устроил бессмысленную резню.

- Сколько пленных уже принесли в жертву? - спросил он, глядя на горы тел.

- Не меньше двухсот, - Иктинон пожал плечами. - Без разбора. Малскур, ты не поверишь, сказал, что Бык жаждет крови. Такая трата... Но вот что странно: все эти благоуханные груды потрохов наш храбро пренебрегающий броней предводитель нарезал только из воинов. Ни одного горожанина, клянусь Гермесом. Видно, укрывались в цитадели, и Бык закусил ими сразу, не дожидаясь пиршества.

В этот момент из храма вышел Малскур. Его обнаженный торс был полностью покрыт запекшейся кровью. С каждым шагом Гласа Быка толпа разражалась восторженным ревом.

Малскур и двигался как бык - грузно попирая каменные плиты, поводя выставленной вперед головой. Он остановился у подножия статуи.

- Кровь для Быка Войны! - проревел он, и толпа подхватила его клич. - Кровь и плоть наших врагов! Кемет падет под копытами нашего бога!

Индар решил, что момент подходящий. Он шагнул вперед, прокладывая путь через толпу. Люди расступались - все знали и уважали второго человека после Малскура.

- Великий вождь! - воззвал он, подойдя ближе и склонив голову в знак почтения. - Твоя победа грандиозна, как и жертва Быку Войны!

Малскур повернулся и уставился на него. Его зрачки были расширены до предела от дурманящих трав.

- А-а, Индар! - прогрохотал он. - Наконец оторвался от перебирания безделушек? Пока ты считал золото, я скармливал Быку Войны сердца наших врагов!

В его словах звучала насмешка, но Индар сохранил невозмутимость.

- Я подсчитывал добычу для тебя, мой вождь. Но услышал тревожные вести. Хем Рамзес сбежал?

Лицо Малскура на мгновение исказилось гневом, затем он разразился громким смехом:

- Мышь бежит от быка! Пусть бежит! Мы найдем ее нору и сожрем! Весь Кемет падет перед нами!

Индар понимал, что играет с огнем, но рискнул спросить:

- Скольких он увел с собой, великий вождь? Если их много, разве не стоит отправить погоню немедленно? - он старался говорить рассудительно, обращаясь к той части Малскура, которая еще могла мыслить.

Малскур нахмурился, будто задумавшись.

- Ты сомневаешься во мне, Индар? Думаешь, я не знаю, что делаю?

- Никогда, великий! - поспешно ответил Индар, проклиная свою неосторожность. - Я лишь жажду преследовать врагов твоих и уничтожить их всех до последнего.

Малскур пристально смотрел на него несколько мгновений. Затем без предупреждения его огромный кулак обрушился на Индара. Удар был настолько силен, что на мгновение мир для Индара превратился в россыпь ярких пятен.

- Не смей указывать мне, когда преследовать моих врагов! - проревел Малскур, возвышаясь над поверженным соратником.

Индар остался лежать, выказывая подчинение. Скула горела и ощутимо наливалась синяком, но голова осталась на плечах - он легко отделался. Так же внезапно, как и вспыхнул, гнев Малскура утих. Вождь схватил Индара за плечо и рывком поднял на ноги.

- Ты так озабочен хемом? - произнес он с улыбкой. - Хорошо, охотник за сокровищами. Пошли кого-нибудь проследить за ним. Жалкие остатки его войска - легкая добыча для опытного охотника. Мне в самом деле будет нелишним узнать, в какую норку спряталась мышка.

В его голосе звучала явная насмешка, словно он говорил с ребенком.

- Сделаю все, чтобы оправдать твое доверие, великий вождь.

Покинув площадь, Индар направился к складам у восточных ворот. Там он, как и предполагал, обнаружил свою личную дружину во главе с Харцем. Они были пьяны, но хотя бы не ползали еще на четвереньках.

- Скоты! - рявкнул Индар, разбивая кувшин о стену. - Пока вы тут заливаете глотки, хем уводит остатки войска!

Харц, качаясь, попытался вытянуться:

- Вождь, мы... мы праздновали победу...

Кулак Индара обрушился на верного помощника, отправив того на землю.

- Празднуют мертвые! - прорычал он. - А живые добивают врага!

- Позволь мне загладить вину! - Харц вытирал кровь с разбитой губы. - Дай мне вести отряд за хемом!

- Вы остаетесь здесь, - отрезал Индар. - Но поможете мне собрать тех, кто еще может держать оружие.

Харц кивнул, понимая, что спорить бесполезно.

За короткое время удалось собрать немногих годных к походу. Пестрая толпа выстроилась у ворот: несколько шердан, горстка пелесет, дюжина турша. Трое лукка, узнаваемых по высоким шапкам, переминались рядом с группой переш.

Эти особенно раздражали Индара. Разрисованные лица, козьи шкуры вместо доспехов, каменные топоры и дубины. Протяжные вопли, которые вонючие дикари издавали у костров на привале, больше напоминали звериный вой, чем боевые песни.

- Эй, раскрашенные! - рявкнул он. - Вам понятно задание?

Коротышка с синими полосами на лбу что-то промычал.

- Не понимаешь?! - Индар пнул дикаря в бок. - Идти за вождь-враг! Смотреть, куда он идет!

Он показал жестами, а потом пнул еще раз для верности.

- Слушайте все! - Индар обратился ко всему отряду. - Кеметский царь увозит сокровища! Вы должны узнать, где он остановится. Без боя! Следить только! Как только остановятся - половину сразу ко мне назад, бежать так, как будто на гнездо шершней сели, ясно?!

Шерданы кивнули понимающе - эти хотя бы владели языком. Остальные больше полагались на жесты.

- Дорога на Пер-Баст одна - вдоль реки. Рамзес сбежал ночью, но войско тащит раненых. Найдете след - следуйте осторожно.

Он окинул взглядом разношерстное сборище - все, что удалось выскрести из относительно трезвых бойцов чужих отрядов.

- Идите! Упустите царя - останетесь без доли!

Индар вернулся на площадь. Кровь черными лужами собиралась на плитах. В центре высилась гора из человеческих тел - тела были изувечены так, что невозможно было сказать, где заканчивается один труп и начинается другой.

Глухие удары барабанов, низкий гул раковин и бессвязный рев толпы создавали кошмарную какофонию, от которой Индар почувствовал головокружение. В этих звуках не было ничего от грозных боевых ритмов народов моря.

Малскур не заметил своего полководца. Он не замечал вообще никого, кроме своих жертв. Убив очередного пленника, он запрокидывал голову и издавал утробный рев, который подхватывали тысячи глоток.

Индар долго простоял так, наблюдая за происходящим с растущим чувством тревоги и гнева. Наконец, он понял, что говорить с Малскуром сейчас бесполезно и даже опасно. Верховный вождь был недоступен для разума - он находился в каком-то другом мире, среди духов и богов.

Медленно, проталкиваясь сквозь лихорадочное веселье толпы, Индар начал отступать. Ему нужно было побыть одному, обдумать увиденное и решить, что делать дальше. Он направился к порту, надеясь, что охватившее город безумие не докатилось до отряда, оставленного охранять корабли.

Пер-Баст. 3 день 4 месяца Шему

- Агрон! Агрон! - восторженные крики разносились по лагерю.

Все видели в явлении отряда шемсу вместо войска шердан добрый знак. Воины, узнававшие имира в зеленой тунике, пламенно приветствовали его. Он лишь коротко махнул рукой в ответ, не останавливаясь.

- Где тириец? - бросил он первому встречному лекарю. - Забуб жив?

Получив направление, Агрон без промедления отправился к пер-хенкет.

- Клянусь всеми богами, тебя даже смерть не берет, упрямец! - воскликнул он, распахивая дверь.

Забуб полулежал на подстилке, опираясь на свернутый плащ.

- А ты, я вижу, снова сбежал от пьянки своих богов, - произнес тириец, и его губы чуть дрогнули в подобии улыбки.

Агрон широко улыбнулся в ответ, показывая белоснежные зубы на грязном лице. Даже здесь, среди отступающей армии, он умудрялся излучать жизнерадостность.

- Решил, что еще рано пировать в загробном мире, - Агрон присел рядом с Забубом и внимательно осмотрел его. - Ты выглядишь лучше, чем я ожидал. Лекарь сказал, ты потерял много крови.

- На мне все быстро заживает, - Забуб пошевелился, демонстрируя большую подвижность, чем можно было ожидать от тяжелораненого. - Еще день-два, и я смогу держать меч. Расскажи, как нагнал нас?

Агрон, помогая себе энергичными жестами, начал рассказывать:

- По дороге к вам встретили, так сказать, разведку, они просто бежали, даже за спину не смотрели. Клянусь, самая причудливая толпа сволочей, что я видел. Даже какие-то совсем кромешные дикари с расписными рожами и каменными топорами! Вот уж не думал, что вживе увижу такое. Мы застали их врасплох. Оставили следующему отряду подарочек - сложили их головы в аккуратную пирамиду

- А их командиры? - как бы между прочим спросил Забуб. - Они все погибли?

- Все. Да они просто табуном неслись, вроде вовсе без старшего, - кивнул Агрон

- Среди них не было одного в необычном шлеме? - вопрос прозвучал обыденно, но тириец внимательно следил за лицом друга.

- Нет, - удивился Агрон, - а должен был?

Забуб разочарованно откинулся назад.

- Как ты сам спасся? - спросил тириец, переводя тему.

Лицо Агрона помрачнело.

- Об этом на совете, одноглазый, - сказал он, поднимаясь. - Хем уже, наверное, ищет меня. Будет важный разговор, и ты должен его услышать.

В доме музыканта собрался военный совет. Лица военачальников были хмуры - никто из них не мог вспомнить, когда армия Кемета в последний раз отступала так стремительно, оставляя за собой города и селения.

Неожиданностью стало появление Серкетхеб, которая, несмотря на протесты Рахонсу, настояла на участии в совете.

- И что эта старуха здесь делает? - недоуменно пробормотал имир с рукой на перевязи.

- То, что положено делать старухе, - скромно опустила глаза Серкетхеб. - Присматривать, чтоб неразумные дети не свалились невзначай в колодец.

Рамзес, поморщившись, жестом прекратил пререкания.

- План таков, - говорил хем, указывая на карту Нижнего Кемета. - На кораблях, оставшихся в порту, идем вверх по Реке. Заберем в Иуну[136] людей и припасы, закрепимся в Менфе. Надеюсь, ополченцы научились хотя бы держать оружие нужной стороной к врагу. Это не воины, а крестьяне с копьями, но их должно быть более пяти тысяч, уже что-то. Агрон, твое слово.

Командир шемсу вышел к карте.

- Мы вернулись от Пер-Уаджет. Народы моря высаживаются и там. Мы насчитали более сорока кораблей, и это только в видимой части побережья...

С каждым словом атмосфера в доме становилась все более гнетущей.

- Точно так же они пришли в Тир, - произнес наконец Забуб. - То, что случилось с моим городом, теперь происходит здесь.

Агрон продолжил:

- Но есть и хорошая весть. Когда мы вернулись к столице, город уже пал. Меня заинтересовало зарево в центре, у гаваней. Выяснилось, что наши рогатые гости умудрились поджечь собственный флот. Не знаю, что там стряслось, но горело красиво. Обломки намертво загородили рукав Реки. Разбирать их будут несколько дней. Так что преследования по воде в ближайшее время не ждите.

Шемсу сделал паузу, давая собравшимся время вообразить горящие корабли врага и обменяться злорадными ухмылками.

- В Менфе храм Птаха велик и окружен стенами, но они скорее бегемотов не пускать созданы, чем войско двуногих гиен. Полтора роста человека, да и толщина... Немного поработать молотами - и будет брешь. Его не удержать.

Рамзес тяжело поднялся:

- В таком случае Менфе придется оставить. Нужно отходить дальше на юг, к Джерет-Гор. Только крепость, запирающая долину, сможет остановить такую армию.

По комнате пробежал ропот. Оставить древнюю столицу, город богов?

- Хем, - подал голос Забуб. - Надо бы напоследок попробовать сбить их с толку. Если Агрон все верно понял и пожар действительно закупорил Реку, шерданы быстро не отплывут. Следить за нами они смогут лишь с восточного берега, разве что каких-то отчаянных отправят лодками на радость крокодилам. Я бы предложил оставить в Менфе несколько десятков толковых людей. Пусть изображают присутствие всей армии - на стены натыкаем палки и оденем в доспехи, разожжем костры...

Агрон просиял:

- Мы устроим им представление, какого они не видели! Колесницы еще оставим, пусть гоняют на виду. А когда наши рогатые друзья поймут обман или наконец разгребут головешки в Пер-Рамзес, умчимся быстрее ветра! К слову, одного из педжет, похожего телосложением на хема и стреляющего пристойно, переоденем в царские одежды. Пусть вражеские разведчики видят 'Рамзеса' на стенах.

В доме воцарилась тишина. Несколько военачальников недовольно зашевелились.

- Это святотатство, - тихо произнес кто-то.

- Знаю, - серьезно кивнул Агрон. - Но это даст нам лишний день, а то и два.

Головы собравшихся повернулись к Рахонсу.

- Я отпущу этот грех, - спокойно произнес верховный жрец. - Если это спасет Кемет. Только вели своим шемсу потом держать язык за зубами о богохульстве: негоже простому народу об этом знать.

- Ваш план никуда не годится! - сварливо заметила молчавшая все это время Серкетхеб. - Доспехи на палке обманут разве что голубей, и то пьяных!

- А что предлагаешь? - нахмурился Забуб.

- Нужно настоящих, каких мы делаем для мистерий в честь Бастет. Хорошо бы из дерева, да не успеем, из тростника сплетем. Я покажу как.

- Люди будут весьма недовольны лишним трудом, - заметил Агрон.

- Зато отвлекутся от мрачных мыслей о том, как им надрали задницы, - парировала Серкетхеб.

- А корабли? Эти рогатые гиены сразу поймут, если не увидят баари в Менфе - поинтересовался имир шемсу.

- Четверть баари можно спокойно оставить в Менфе, - ответила Серкетхеб с горькой усмешкой. - Кораблей теперь значительно больше, чем требуется... - она многозначительно посмотрела на присутствующих. - Пустые суда их убедят.

Рамзес какое-то время медлил, затем кивнул:

- Да будет так! Немедленно заготовим тростник для изготовления чучел.

На юго-западной окраине Пер-Баста, где располагался городской некрополь, выжившие рыли длинные траншеи для умерших от ран. Среди богатых обелисков и мастаб, где покоились богачи и знать города, готовили последнее пристанище для павших защитников Кемета - простых воинов хоронили на лучшем кладбище, рядом с гробницами великих.

Тела, обернутые в лен, укладывали рядами, аккуратно и с почтением. Каждого повернули головой на запад, к царству мертвых. Рядом клали личное оружие или амулет - скромная дань памяти, какую могла позволить себе отступающая армия, а на левую сторону груди - джебауи[137], которые тут же и строгали из дерева умелые руки.

Рамзес стоял у края могилы. Его голос звучал твердо и торжественно:

- Дар, который дал Гор на земле, и Усир, владыка Джеду, бог великий, владыка Абеджу!

Толпа стояла молча. На лицах читалась скорбь пополам с гордостью. Гор на земле сам провожал павших братьев, это многого стоило.

-. Я отверз уста их, как отверзал уста богов. Птах отверз уста их своим теслом, которым он отверзал уста богов. Они говорят, и отвечают, и читают в Великом Чертоге Двух Истин. Их сердца с ними, их сердца не покинули их. Их чувства живы, их члены целы, они видят свет Ра и вдыхают воздух Исет! Дар, который дал Гор на земле, и Усир, владыка Джеду, бог великий, владыка Эбеджу. Даровал он заупокойное подношение из хлеба, пива, быков, птицы, алебастра и ткани, и всего прекрасного и чистого, чем живет бог, для Ка почтенных, правогласных, чьи Рен и Ба пребудут, когда вода станет камнем, а камень водой.[138]

Когда последние слова заклинания прозвучали, могилы засыпали землей.

На следующий день корабли ушли вверх по Реке, увозя войско и все припасы, которые еще оставались в Пер-Басте. Кроме того на каждое судно погрузили большие связки расщепленного тростника для плетения, установили вместительные корыта, а также мешки с гипсом, охрой и камедью из акации, которые деятельная Серкетхеб велела доставить из городских и храмовых мастерских. На самом вместительном баари она собрала всех, кто умел плести корзины, и устроила настоящее представление.

- Смотрите, один пучок - хребет, - показывала она, ловко связывая толстые стебли в основу каркаса. - Второй крест-накрест... вот таааак... - руки и плечи!

Остальные неловко повторяли, а Серкетхеб издевательски комментировала каждую ошибку:

- Ты что, слепой? Привязывай крепче, слабак! А ты зачем руку согнул, как сломанную ветку?

Свои наставления жрица, как сердитая кошка, обильно подкрепляла подзатыльниками, а самым нерадивым грозила гарпуном, на который опиралась, шустро хромая по палубе.

- А теперь глядите, как мастер работает! - Серкетхеб принялась изготавливать собственную фигуру. Щепила тростник на тонкие полосы, плотно обматывая каркас, тут и там подсовывала мягкий умми[139], формируя 'мускулы', тут сгибала, там выпрямляла... И вот под умелыми руками появился безликий воин, который пригнулся, как за щитом, и поднял руку, угрожая врагу невидимым пока копьем.

- Вот так как-то, - Серкетхеб явно была довольна своим творением. - Вам до такого как до Хаттусы, хотя от вас и не требуется. Вам главное костяков наплести, не наврав с длиной рук и ног, вот прям по себе и примеряйте, за дылд и недомерков прокляну, и все кошки Кемета вам до смерти будут в сандалии гадить. Теперь красим. На корыто два десятка дебенов кеса[140], и мешаем лопаткой, чтоб как пивное сусло густое было, мешайте, старайтесь, чтоб без комочков.

Она подошла к корыту с водой, насыпала туда мерным совком белого порошка из мешка и какое-то время тщательно мешала.

- Теперь цвет, смотрите. Пять или восемь дебенов охры, это для наших. Если захотите под нубийца, сажу, вот столечко, не больше, это все же человек, а не уголек с глазками будет, - жрица добавила красителей. Потом сыпанула рыжего порошка: - Теперь камедь, а то вся красота осыплется через полдня.

Как следует все размешав, Серкетхеб окунула плетеного воина в корыто, потом достала крючком, дала стечь излишкам и взяла кисть из размочаленного камнем тростника.

- Разровняем немного. Особо не усердствуйте, только лицо как следует. Сделаем теперь глаза и рот, - она наклонилась, взяла из стопки кусок кожи, в котором еще ночью нарезала отверстий, приложила к безликой голове. Потом короткой палкой с тряпицей на конце ткнула в плошку с черной краской и несколько раз коротко и сильно ударила по прорезям. На лице фигуры теперь застыла простая и в то же время правдоподобная маска: два черных миндалевидных глаза и прямой рот. - От так вот, прямо по сырому. Прижал. Простучал. Убрал. Потом передавай кожу напарнику, чтоб нечери[141] отмыл, а то пятен наставите. И ровней прикладывайте, чтоб косорылых не вышло.

Наблюдавший все это время Агрон с наигранным благоговением спросил:

- Потрясающе, почтенная мать! А ты такую же танцовщицу обнаженную сделать сможешь? Друг спрашивает.

Серкетхеб обругала его охальником, но кошачьи глаза жрицы искрились весельем.

- Ладно, остальным покажете! - махнула она рукой. - Попроще делайте. Главное, чтоб издали на людей похоже было.

Пер-Рамзес. 1 день 4 месяца Шему

Вонючий дым тянуло с восточного иата, где еще тлели тростниковые крыши. Индар шагал по опустевшим улицам, переступая через обломки, лужи крови и валяющиеся вперемешку трупы воинов Малскура и защитников города, до сих пор не убранные. Армия, которую он помогал строить и вести к победам многие годы, стремительно превращалась в пьяную неуправляемую толпу грабителей. Вождь, которому он присягал и которого уважал, утратил последние человеческие черты.

Достигнув порта, Индар остановился. Гавань была забита кораблями до отказа - сотни судов стояли борт к борту, многие просто причалили к берегу выше и ниже по течению. Зрелище внушительное, если б опытный глаз моряка не видел, что весь этот флот просто набился как сардины в бочки, безо всякого порядка. Разводить их потом будет сущим кошмаром. Взгляд задержался на громадах шенут, возвышающихся неподалеку: двери выломаны, драгоценное зерно длинными золотистыми языками ссыпалось в мокрую грязь...

Погруженный в мрачные размышления, Индар шел вдоль причалов. Прибрежные складские постройки были разграблены одними из первых - их двери зияли чернотой, точно беззубые рты, а вокруг валялись разбитые горшки и прочий мусор.

Он свернул в узкий переулок. Здесь разрушения были еще более жестокими - целый иат превратился в груду обломков. Кровли обрушились, обнажив внутреннее убранство, теперь растоптанное и перемешанное с грязью. Ветер гонял клочки папируса.

Индар остановился, когда его нога наткнулась на обломок резной доски. Он поднял ее и смахнул грязь. Выжженные на дереве иероглифы были ему знакомы: 'Дом Хетепра, торговца благовониями и заморскими товарами'. Память тотчас отозвалась глухим уколом.

Пятнадцать лет назад он, молодой и голодный наемник, нашел здесь работу у старого торговца. Хетепра отправлял караваны к южным границам и нуждался в охране. Наблюдательный купец быстро заметил, что чужеземец не просто машет топором, но и обладает острым умом, схватывая на лету суть торговых расчетов.

'Знаки и счет даруют власть, которой не добиться кулаками, - говорил ему Хетепра, раскладывая перед ним папирус. - Неграмотный воин всегда останется лишь орудием в чужих руках'.

Индар поднял взгляд на руины дома. Стены пробиты во многих местах, полы вскрыты - какая-то банда знала обычай богатеев Кемета устраивать хорошо спрятанные тайники в двойных стенах либо укромных нишах под полом. В том углу, где теперь дыра в стене, когда-то стоял низкий столик, за которым он, морщась от непривычного труда, выводил на глиняной лепешке первые похожие на жуков знаки Та-Каду[142] и уродливые закорючки горняков из Бжау[143], а торговец лупил его палкой по могучей спине, видя ошибки. В конце концов Индар научился быстро писать как на глине, так и на папирусе, даже сносно освоил меду-нечер[144]. Хетепра терпеливо учил его читать хозяйственные записи и понимать сложные выкладки.

Это знание открыло ему многие двери: он изучал искусство строительства, секреты плавки металлов и хитрости устройства механизмов, как губка впитывая все доступные знания.

Пер-Рамзес в те дни был воплощением божественного порядка. С первым лучом Ра город пробуждался, и каждый его житель занимал свое место в великом нерушимом строе. Ремесленники в мастерских, писцы в канцеляриях, жрецы в храмах - все двигалось в едином слаженном потоке, подобно водам самого Хапи, где нет ни одной лишней капли. Корабли приходили и уходили, караваны прибывали в урочный день.

Индар преклонялся перед этим Порядком. Не перед слабыми, изнеженными, неблагодарными жителями Кемета, которым по недосмотру богов досталось все это, нет. Но перед тем, как им удалось воплотить замысел на земле, создав нечто столь же вечное и правильное, как ход небесных светил.

И вот теперь этот совершенный Порядок рушили пьяные дикари из его же войска. Они не понимали, что уничтожают. Для них исписанные свитки были лишь топливом для костра. Они крушили то, что составляло саму суть и силу этой земли.

Какая бессмысленная растрата! Он шел сюда, чтобы завладеть этим Порядком, подчинить его себе и приумножить его мощь. Индар мечтал однажды стать владыкой царства, устроенного на том же незыблемом основании.

Вместо этого он лишь наблюдал, как его люди превращают это величие в прах. Библиотеки, хранившие мудрость поколений, обращались в пепел. Мастерские, где создавались чудеса инженерной мысли, становились грудами камней. Все то, что он считал главной добычей, гибло у него на глазах...

Внезапно со стороны гавани донеслись яростные вопли и лязг оружия. Индар поспешил туда, и уже на бегу заметил, как в нескольких местах взметнулось пламя.

'Лазутчики! - пронеслось в голове. - В центре города, считай! Упустили, овцы тупорылые!'

Добежав до причала, он увидел Иктинона с пятью данайцами. Грек вытирал окровавленный меч, вокруг валялись трупы. В темной воде качались еще несколько тел.

- Что тут творится?! - крикнул Индар. - Бритые пробрались?

- Хуже, клянусь всеми волосами Косматого! - отозвался Иктинон. - Наши собственные фаллокефалы поджигают флот! Видишь вон тех? - он указал на соседние корабли.

Индар присмотрелся. На палубах нескольких судов мелькали фигуры в скособоченных полосатых париках Кемета. Они сражались с другими, размахивая факелами.

- Это же лукка перепились! - со злостью пояснил Иктинон. - Кто-то из пьяных сракоплечих дерьмоедов нацепил трофейные парики для потехи, остальные хероглоты спьяну приняли их за вернувшуюся армию царя! Мы уже пресекли одну стычку, но поздно! Смотри, драть их в глазницу через ухо!

Индар с ужасом осмотрел гавань. Безумие распространялось как чума - на семи кораблях уже шел настоящий бой, пять судов полыхали. На глазах Индара лукка в хате швырнул зачем-то факел на борт соседнего корабля. Тут и там на палубах разных кораблей творилось то же самое. Очумевшие банды метались с факелами, поджигая все подряд.

- Разделяемся! - крикнул Индар, выхватывая топор. - Ты займись теми размалеванными!

Он указал на группу переш, которые орали в нескольких десятках шагов дальше по пирсу и пытались залезть на борт шерданского зезенбуру. Данайцы, быстро разбившись на пары, побежали к очагам буйства.

Индар перемахнул через планшир ближайшего корабля. Воняющий пивом лукка в кеметском хате замахнулся на него горящим факелом, но удар был медленным. Топор Индара проломил ему голову.

Тем временем на звуки боя и сполохи в порт из города подоспела еще одна группа во главе с Лаоном. Подкрепление было кстати - огонь уже начал перекидываться с корабля на корабль. Языки пламени пожирали паруса и такелаж, перескакивали с мачты на мачту. Лаон мгновенно понял, что творится, без промедления вскочил на крайний горящий корабль с копьем в руке и в одиночку оттолкнул обреченное судно от деревянного пирса.

- Попробуем хоть крайние отогнать! - заорал Иктинон со своего корабля.

Индар прыгнул на соседнюю палубу, потом на следующую. Он срубил еще пару встречных поджигателей, даже не пытаясь с ними говорить.

- Это чудище спалит все вокруг! - крикнул кто-то с причала, указывая на огромную баржу.

Палуба пылала, как исполинский костер. Горящие обломки летели во все стороны, поджигая паруса соседних кораблей. Жар был так силен, что обжигал лица даже на расстоянии.

- В трюм! - крикнул Индар. - Надо ее потопить, пока не спалила половину гавани!

- Да ты рехнулся! - отозвался Иктинон, но уже хватал топор. Следом за ним на горящее судно прыгнул еще один данаец, имени которого Индар не помнил.

Втроем они нырнули в люк, в раскаленное чрево баржи. Дым ел легкие, слезы застилали глаза. В трюме громоздились тюки с грузом - мешки зерна, драгоценные оловянные слитки.

- Тащите к корме! - задыхаясь, прохрипел Индар. - Носовую часть облегчить!

Они перетащили несколько тяжелых тюков, увязая ногами в песке балласта и кашляя от дыма. Сверху сыпались искры, трещали шпангоуты. Иктинон пошатнулся и выругался, когда горящая доска угодила ему в плечо.

- Рубим! - проорал Индар.

Топоры застучали по обшивке. Удар за ударом, доски трещали и подавались. Первая пробоина - и вода хлынула тонкой струей. Вторая - струя стала мощнее.

- Еще! Шире! - кричал Индар, размахивая топором.

Вода прибывала стремительно. Сначала по щиколотки, потом по голени. Баржа начала крениться, перегруженная корма тянула ее вниз.

- Наверх! Живо! - прокашлял Иктинон.

Они карабкались к люку по колено в воде, корабль уже заметно задрал нос. Все трое совершили отчаянный прыжок на каменный пирс в тот самый момент, когда баржа с громовым всплеском ушла под воду, утащив за собой море огня и искр.

Когда наконец удалось остановить огонь, ущерб оказался чудовищным. Тридцать кораблей превратились в дымящиеся обломки, забившие реку. Более сотни получили повреждения.

На берегу Индар набросился на данайца:

- Почему корабли стояли борт к борту?! Где была охрана?!

- Я что, бог какой, чтобы один развести триста лоханок? - огрызнулся Иктинон, вытирая сажу. - Гавань с утра охранял какой-то кривоногий дерьмоед со своими людьми, чтоб им каждая капля пива обернулась горящим углем и прожгла ненасытные утробы! Удача, что мы с тобой подоспели не слишком поздно...

- А твои люди где?!

- В городе, прилежно собирают добычу и следят, чтоб не сгорело все раньше времени! В отличие от этих весловыдранных тюленей, воистину достойных постигшей их смерти! - Иктинон понизил голос. - Малскур всех напоил до соплей - и что, я виноват?

- Двадцать тысяч в городе, а тушить пожар прибежала много если сотня! - с горечью произнес Индар. - Оставь меня.

Иктинон пожал плечами - чего же еще ожидать от варваров. Но донимать этими соображениями обозленного военачальника не стал, а высмотрел на пирсе смывающего копоть Лаона и с широкой улыбкой направился к нему. На ходу он громогласно восхвалял мощь и отвагу истинного героя, который со своей славной командой единственный сможет уберечь все прискорбно поддавшееся пьянству воинство от окончательной утраты кораблей. Польщенный силач без возражений согласился остаться охранять гавань. Иктинон рассыпался в благодарностях, кликнул своих людей и удалился. В городе еще было чем заняться.

Индар мрачно усмехнулся. Вот оно - истинное лицо великого завоевания.

'Мы умираем, - подумал он. - Не от кеметских стрел, не от мечей хема. Мы умираем от собственного безумия - флот царя не смог сделать столько, сколько горстка сбрендивших скотов'.

Он вспомнил, как впервые услышал речи Малскура о великом завоевании Кемета. Как искусно верховный вождь сплетал из враждующих племен единую силу, направленную на юг, к плодородной дельте Хапи.

'Возможно, - мелькнула мысль, - стоит собрать своих верных, загрузить 'Нуракс' добычей и уплыть домой? Пусть остальные режут друг друга'.

Но эта мысль угасла так же быстро, как и возникла. Что ждало его дома, на скалистых берегах острова предков? Холодные зимы, скудная земля, вечная борьба за выживание. Голод и болезни косили народ. Нет, не для того он прошел такой путь, чтобы вернуться с мешком золота туда, где купить можно разве что черствую лепешку да пару коз.

Индар умыл обожженное лицо речной водой. Кровь гулко стучала в висках, гнев не давал дыханию успокоиться. Индар сжал кулаки. Он думал, что идет во главе несокрушимой силы, но теперь эта сила обернулась сорвавшимся с горы камнепадом, и ему оставалось только бежать впереди, чтобы не быть раздавленным. Так не могло больше продолжаться.

Его внимание привлекло какое-то движение. В тени полуразрушенного здания мелькнула сгорбленная фигура, торопливо что-то перебиравшая в небольшом кожаном мешке. Индар положил руку на рукоять меча и осторожно приблизился.

Худой смуглый человек не был воином - Индар принял его за уцелевшего горожанина, но присмотревшись понял, что ошибся. Запавшие щеки старика покрывала неровная седая борода, сквозь которую просвечивали ритуальные шрамы, а пальцы, перебиравшие содержимое мешка, были унизаны грубыми кольцами из кости и металла.

Соргин. Из тех странных дикарей, собранных Малскуром по всему побережью. Они держались особняком и вызывали у прочих боязливое недоверие, но снабжали армию народов моря всевозможными снадобьями - от заживляющих мазей до дурманящих разум зелий.

Индар резко остановился, почувствовав, что судьба сама привела его к решению.

- Эй, - окликнул он соргина, - чем ты там занимаешься?

Человек вздрогнул и обернулся.

- Вождь, - прошипел он, простершись на земле. - Не ожидать тебя здесь, далеко от танца победы.

В его словах Индару послышалась едва заметная насмешка.

- Там не торжество, - ответил он, подходя ближе. - Малскур совсем потерял разум. Превратил войско в стадо.

Соргин молчал, изучая его взглядом. В полутьме его глаза казались бездонными черными ямами.

- Ты даешь ему зелья? - прямо спросил Индар.

Соргин пожал плечами.

- У Великий Вождь много кто давать святой напиток.

- Ты видел, что творится в городе? Ты понимаешь, что это конец? - Индар сделал еще шаг вперед, нависая над стариком. - Мы все здесь умрем. Не от мечей хема, который, может, и не вернется, от голода и болезней.

Во взгляде соргина что-то изменилось. Он внимательно посмотрел на Индара, будто оценивая его.

- И что делать предлагать?

- Малскур должен умереть, - тихо и четко произнес Индар. - Он зашел слишком далеко в своем безумии. Кто-то должен взять власть и навести порядок, пока не поздно.

Соргин издал негромкий смешок.

- И этот кто-то быть ты?

- Я тот, кто еще способен мыслить ясно, - не стал отрицать Индар. - Мне нужен яд. Быстрый и надежный.

К его удивлению, старик не выказал ни удивления, ни возмущения. Напротив, он словно ожидал подобной просьбы.

- Верховный вождь... он уже не человек больше, - прошептал соргин. - Им править странный вещь из Нижний Мир. Он открывать дверь куда не надо.

- Дверь к чему? - нахмурился Индар.

Морщинистое лицо скривилось, выражая то ли отвращение, то ли ужас.

- К вещь, про которую думать - она ваш Бык. Это не надо.

Старик порылся в своем мешке и извлек маленький каменный флакон, запечатанный воском.

- Вот, - он протянул флакон Индару. - Добавить это в святой напиток. Это очистить и его, и нас всех от скверна.

Индар принял флакон. Это было слишком просто.

- Почему ты помогаешь мне? - спросил он с подозрением.

- Потому что Великий Вождь нарушать запрет. Он открывать дверь куда не надо. Где странный вещь жить.

Индар внимательно смотрел на соргина, пытаясь понять, говорит ли тот правду.

- Как это подействует?

- Быстро. Рука дергаться, лицо кривиться, потом его умереть. Все думать, гнев духов.

Индар кивнул и спрятал флакон в поясной кошель. Мысли его лихорадочно работали. Он представил, как заявит, что Тур избрал именно его вместо Малскура. Как проведет правильные ритуалы с достойными жертвами вместо бессмысленной резни. Как вызовет на поединок тех, кто посмеет оспорить его право на черные мечи.

Все это мелькнуло в его голове в считанные мгновения. А потом он сделал то, что должен был сделать.

Короткий, стремительный удар топора - и соргин, не успев вскрикнуть, рухнул на землю с разбитой головой. Индар быстро огляделся. Вокруг не было ни души - все были слишком заняты грабежом и убийствами в центре города. Он вытер топор о длинные седые волосы убитого, затащил тело в дальний угол склада и завалил обломками полок и ящиков. Никто не должен был знать о его плане. Никаких свидетелей. Он еще раз проверил, надежно ли спрятан флакон с ядом. Теперь нужно было вернуться на площадь и дождаться подходящего момента. Малскур обычно принимал свои зелья перед закатом, готовясь к ночным ритуалам.

Выходя наружу, Индар на мгновение остановился и посмотрел в серое небо. Ему предстояло стать новым Хуррен-Ахоца, Гласом Тура, и ценой за это была лишь одна смерть верховного вождя Малскура. Небольшая плата за спасение всей армии от полного уничтожения.

Индар вернулся на площадь, когда закатное солнце уже почти скрылось за горизонтом. Здесь почти ничего не изменилось - та же дикая мешанина звуков, те же ошалевшие лица, тот же тяжелый запах смерти и пролитого вина. Только гора тел выросла.

Пробираясь сквозь толпу, Индар холодно оценивал обстановку. Телохранители Малскура, лучшие из лучших, поклявшиеся отдать жизнь за вождя, были или пьяны, или находились в таком же трансе, как их повелитель. Они бессмысленно кружили в каком-то нелепом танце, не обращая внимания ни на что вокруг.

Сам Малскур сидел прямо на каменных плитах. Рядом с ним стояли кувшины с зельями.

Индар не спеша приблизился. Никто не обратил на него внимания - ни телохранители, ни сам Малскур. Верховный вождь, казалось, полностью утратил связь с реальностью. Он бессвязно бормотал, общаясь с невидимыми собеседниками, его руки беспорядочно шарили по воздуху, пытаясь схватить что-то, доступное только ему.

Когда до кувшинов оставалось не более десяти шагов, Индар на мгновение замер. Даже в этом хаосе то, что он собирался сделать, было немыслимо дерзким. Но потом он увидел, как телохранитель, который должен был стоять позади Малскура, перестал приплясывать, сполз на землю и уснул.

'Вот во что мы превратились, - с отвращением подумал Индар. - И эти люди должны править завоеванным Кеметом?'

Он спокойно подошел к подносу с кувшинами. Телохранители, даже те, кто еще стоял на ногах, не обратили на него никакого внимания. Малскур в этот момент склонился над одним из пленников, разглядывая его тело с каким-то животным интересом.

Индар достал флакон с ядом. Он откупорил самый большой кувшин и вылил туда содержимое флакона. Яд был прозрачным, без цвета и запаха, и быстро смешался с темной жидкостью.

Никто не заметил. Никто из орущих и пляшущих на площади не увидел, как Индар отравил своего верховного вождя у всех на виду. Даже боги, казалось, отвернулись от этого места, не желая быть свидетелями такого кощунства.

'Или наоборот, одобрили', - мелькнула у Индара неожиданная мысль.

Он отступил назад, слившись с толпой. Сердце его билось ровно - ни страха, ни сомнений. Лишь холодная решимость человека, знающего, что у отступления слишком высокая цена.

Наконец Малскур поднялся, потянулся к кувшинам и сделал несколько долгих глотков из большого сосуда. Толпа взревела - это был привычный ритуал перед жертвоприношением.

Но в этот раз все пошло иначе.

Малскур успел сделать лишь два шага. Внезапно его левая рука конвульсивно дернулась. Лицо перекосило, левый угол рта опустился. Он попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвалось невнятное мычание. По свалявшейся броде потекла струйка слюны. Великий вождь качнулся, попытался удержать равновесие, но его могучее тело, словно надломленное невидимой силой, рухнуло на камни - тяжело и окончательно.

На мгновение над площадью повисла мертвая тишина.

А потом тишину прорезал громкий, властный голос:

- Великий Малскур завершил свой путь! - прогремел Индар, выступая вперед. - Бык призвал его к себе! Он выполнил свое великое предназначение и привел нас к победе! Теперь его душа будет пировать в чертогах бога, а мы продолжим его дело!

И в этот момент произошло то, чего Индар не планировал и не мог предвидеть. Тяжелые тучи, весь день давившие на Пер-Рамзес, внезапно разорвались, как гнилая парусина. В черной прорехе проступила полная луна. Длинные тени от статуй и воинов легли на залитые кровью плиты.

В толпе раздались возгласы изумления: выше и правее ночного светила, там, где тучи еще клубились, повисла радуга. Неяркая, призрачная, лишенная буйных красок солнца. Белесое молочное сияние переливалось едва уловимыми оттенками перламутра на облачной дымке. Дуга была обращена рогами вниз, как будто там, высоко в небе, невообразимо огромный Бык изготовился к атаке.

По человеческому морю, только что ревевшему в хмельном угаре, прокатилась волна испуганного шепота, сменившегося могильной тишиной. Даже самые пьяные, успевшие забыть и страх, и боль, почувствовали ледяное дуновение непостижимого.

- Вот знак! - воскликнул Индар, чувствуя, как по спине пробегает холодок. - Рог Великого Тура! Видите? И не только этот знак дал нам бог! Сегодня пламя пожрало наши корабли - многие из тех, что привезли нас сюда! Это воля Быка! Он отрезал нам путь назад, показал, что мы должны идти только вперед, вглубь Кемета, к окончательной победе!

Толпа зашевелилась, все переглядывались. Слова попадали в цель.

- Малскур завершил свой путь, и бог явил нам эти знаки! Он принял великого вождя к себе и благословил меня продолжить его дело!

Индар сам не верил в этих богов. Или верил, но не так, как прочие. Он считал, что боги живут лишь в умах людей, а не в тварном мире. Но глядя на этот бледный рог в небе, он на мгновение усомнился. Что, если Великий Тур действительно существует? Что, если он действительно наблюдает за ними сейчас?

Впрочем, завтра с утра придется заставить эти тысячи расчищать гавань от обломков сгоревших кораблей, потом чинить оставшиеся на плаву. При самой усердной работе это займет десятки дней. Такая задержка раздражала больше любых богов - время работало против них, а каждый день давал Рамзесу возможность укрепиться где-то в глубине страны.

Отбросив эти мысли, Индар продолжил, его голос гремел над затихшей площадью:

- Народы моря! Великие воины, покорившие Пер-Рамзес! Я - Индар, наследник и продолжатель дела Малскура! Как он завещал мне перед своим уходом, я поведу вас к новым победам! Земли Кемета будут нашими, мы построим здесь новое Великое Царство, которое превзойдет все, что видел мир!

Толпа взорвалась приветственными криками. Большинство, одурманенное вином, зельями и быстрой победой, происходящее воспринимало как часть торжества. Для них не имело значения, Малскур или Индар. Главное, что ритуал продолжался, что кровь будет течь, а трофеи - множиться.

- Но сначала мы должны отдать последние почести великому Малскуру! - Индар махнул рукой телохранителям. - Приведите самых сильных пленников! Только кровь достойных умилостивит Быка и поможет душе Малскура занять почетное место рядом с ним!

Пока телохранители, мгновенно признавшие нового вождя, бросились выполнять приказ, Индар внимательно оглядел ближний круг военачальников. Его острый взгляд сразу выделил нескольких человек, чьи лица выражали явное недовольство.

Тупорылый Харгаш, сжимал кулаки, глядя на черные мечи в руках Индара. Старый Пирош, вождь пелесет, не мигая, будто целясь из лука, смотрел на Индара. С ними был и толстый Арант, военачальник турша, известный своей жадностью. Чуть поодаль держался надменный желтоглазый Эрбина, вожак лукка, всегда считавший себя выше других народов моря, даже шердан.

Индар запомнил каждого из них. Они станут первыми, кого он устранит в ближайшие дни. Но сейчас было не время для разборок - сейчас нужно было закрепить власть.

Привели пленников - десяток кеметских солдат, захваченных во время штурма города. Они были избиты, но держались с достоинством.

- Смотрите! - крикнул он толпе. - Вот как до́лжно славить Великого Тура!

Он подошел к первому пленнику - высокому, широкоплечему нубийцу. Мечи со свистом вспороли воздух. Голова покатилась, а тело еще несколько мгновений стояло, прежде чем рухнуть. Индар действовал с холодной точностью опытного мясника. Он не испытывал ни жалости, ни удовольствия - лишь выполнял необходимое.

Один за другим падали пленники под его мечами. Он вел свой танец не спеша, без суеты и лишних движений. Каждый удар был смертельным. Кровь брызгала на доспехи, на лицо, но Индар не обращал на это внимания.

Когда последний пленник был обезглавлен, Индар поднял громовые мечи к небу.

- Вот твоя жертва, великий Бык! - прокричал он. - Прими ее и благослови душу Малскура! Дай мне силу продолжить его великое дело!

Толпа взревела. Десятки тысяч бойцов выкрикивали его имя. А Индар стоял перед ними, омытый кровью, освещенный бледным светом призрачной радуги.

- Теперь решим, достоин ли я вести народы моря! - крикнул Индар. - По древнему закону, любой может оспорить мое право на эти мечи!

Он широко развел руки. С темного железа медленно стекали тяжелые капли.

- Расчистить место!

Люди расступились, образовав круг для поединка. Индар положил мечи и вытащил свой боевой топор.

- Я вызываю тебя! - из толпы вышел огромный шердан Харгаш. Даже Индар казался невысоким рядом с этим великаном. Его бронзовый высокий шлем, украшенный рогами, был посечен в сражении, как и кожаный доспех с нашитыми бронзовыми полосами. Бронзовые поножи блестели в свете факелов.

- Малскур был великим вождем, и сегодня у всех на глазах он сбил тебя с ног! - прорычал Харгаш, вытаскивая из ножен прямой меч, который в его огромных лапах казался кинжалом. - Ты не достоин занять его место!

Индар молча шагнул в центр круга. Харгаш бросился на него, нанося мощный рубящий удар. Шердан легко уклонился, гигант, как двуногий вепрь, пролетел на несколько шагов вперед и рухнул на одно колено. Пока он, неповоротливый в своих доспехах, пытался подняться, Индар ударил его топором по руке, разрубив кожаный наруч.

Великан взревел, вскочил, снова бросился в атаку, но не заметил лужу загустевшей крови - его нога скользнула по мокрым камням. Огромное тело потеряло равновесие. Индар крутанулся и нанес страшный удар, рассекая противнику лицо.

Толпа разразилась восторженным ревом. Опьяненные победой, еще недавно сражавшиеся плечом к плечу с Харгашем при штурме города, теперь ликовали, видя его смерть. Индар резко выдернул топор и отступил, позволяя телу рухнуть на камни.

- Кто еще? - спросил он, оглядывая притихших вождей, его голос звучал почти спокойно, что контрастировало с яростными криками толпы.

Вперед вышел коренастый Арант. Его остроконечный бронзовый шлем с высоким поперечным гребнем блестел в свете факелов, кираса отражала пламя. Наручи из толстой бронзовой проволоки обвивали мускулистые предплечья, голени защищали бронзовые поножи. Клановый клетчатый узор шерстяной ткани на бедрах был едва различим в полумраке под слоем грязи и крови. Арант выглядел как грозная ходячая крепость.

Прищуренные темные глаза внимательно изучали Индара. Турша, в отличие от прочих, сохранил трезвую голову в общем угаре победы и именно поэтому заметил то, чего не видели другие.

'Слишком быстро, - думал Арант, сжимая полуторный меч. - Слишком уверенно. Малскур едва упал, а этот уже кричит о знаках богов, уже объявляет себя наследником. Словно знал, что это произойдет. Словно ждал этого момента'.

Турша давно мечтал о возвращении домой, в родные холмы за морем. Добыча в Пер-Рамзесе была огромной - золото, зерно, даже олово в избытке. Его люди могли жить как князья до конца дней. Зачем тащиться дальше в эти проклятые пустыни, терять воинов в бесконечных боях с царем? Но Индар был одержим идеей завоевать весь Кемет, и теперь, захватив власть, он поведет народы моря на верную гибель.

- Ты убил своего вождя, - процедил он, поднимая меч. - Предателю не быть князем!

Толпа ахнула. Обвинение было серьезным, но доказательств у Аранта не было - только подозрения да острая интуиция опытного воина.

- Докажи это, турша, - холодно ответил Индар, поднимая топор. - Если сможешь.

Поединок начался с осторожного кружения. Арант не бросался вперед как Харгаш - он был опытнее, умнее. Тяжелый прямой клинок казался продолжением его тела, он держал оружие без видимого напряжения, каждое движение было выверено.

Индар сделал первый выпад, но турша ловко парировал. Несколько мгновений они обменивались ударами, металл звенел о металл. Арант бил расчетливо, сберегая силы, заставляя противника тратить их впустую.

Внезапно турша перешел в атаку. Длинный меч свистнул в воздухе, целя в шею Индара. Тот едва успел отбить удар топором, но тут же получил второй - ногой в бок. Удар был так силен, что Индар едва не упал.

Арант не дал передышки. Меч рассекал воздух, турша теснил противника к краю круга.

В какой-то момент Арант почти достиг цели - его меч скользнул по шлему Индара. Еще немного, и удар пришелся бы в голову.

Но тут кто-то из толпы швырнул обглоданную кость в круг, едва не попав в Аранта. Турша машинально дернул головой, отвлекшись на мгновение. Этого было достаточно.

Индар мгновенно воспользовался его оплошностью. Резко уйдя вниз, он избежал очередного удара тяжелого меча, поднырнул под защиту Аранта и оказался сбоку от турша. Одним мощным движением он вогнал топор в хребет, проломив кирасу на спине.Вождь качнулся, выронил меч, и медленно, словно подрубленное дерево, рухнул на каменные плиты.

Толпа взревела. Индар резко выдернул топор из спины поверженного врага и поднял его над головой, обрызгав себя кровью.

Следующим был переш, Индар так и не вспомнил его имени. В отличие от бронированного Аранта, он был защищен только курткой из козьей шкуры и магическим узором из ярких разноцветных линий на лице. Грозного вида длинную палицу, утыканную острыми каменными осколками, он сжимал двумя руками.

Орда переш кричала и улюлюкала, подбадривая своего предводителя.

- Моя вождь! - закричал он, стремительно бросаясь на Индара с яростью взбесившейся крысы, высоко воздев палицу.

Он даже не успел нанести удар - Индар пнул его ногой в живот, а когда тот уронил дубину и согнулся, раскроил ему череп.

Толпа ревела, требуя еще поединков, еще крови. Но никто больше не решился выйти против Индара.

Победитель вытер окровавленный топор о куртку последнего противника и медленно вышел из круга. Он взял черные мечи Малскура и поднял их над головой. Небесный металл поглощал свет факелов.

- Теперь эти мечи мои по праву силы и по воле бога! - крикнул он. - Кто признает меня своим вождем?

Войско взорвалось неистовым ревом, приветствуя нового верховного вождя. Народы моря, опьяненные кровью и зрелищем, вопили:

- Индар! Индар! Ведущий к победе! Хуррен-Ахоца!

Даже те, кто еще недавно смотрели на него с сомнением, теперь склоняли головы. Одни из страха, другие из уважения к силе, третьи потому, что всегда следовали за победителем.

Менфе

Иуну. 6 день 4 месяца Шему

Когда флотилия подошла к Иуну, никто не смог сдержать восхищения. Здесь, у самого сердца Кемета, священная река являла всю свою божественную мощь и красоту. Широкий переливающийся серебряными бликами плес едва можно было окинуть взглядом - с середины Реки, где шли суда, оба берега казались далекими.

Берега утопали в зелени - рощи финиковых пальм перемежались с зарослями папируса, где кормились священные ибисы. Белые цапли неподвижно стояли на мелководье, отражаясь в темной глади, а стаи уток взмывали с плеском при приближении кораблей. Воздух был напоен ароматами речных цветов и свежей зелени - тем самым дыханием жизни, которое веками питало душу Кемета.

На восточном берегу величественно возносились обелиски Иуну, древнего города Ра, их полированный гранит пылал в лучах заходящего солнца. Это была картина гармонии, того божественного порядка маат, который существовал здесь тысячелетиями.

Эта вечная красота делала еще более горькой мысль о том, что творится сейчас на севере. Где-то там, за тростниковыми зарослями и пальмовыми рощами, лежал оскверненный Пер-Рамзес. Народы моря топтали священную землю, не ведая ни милости, ни благоговения перед древними святынями.

Люди на кораблях молча любовались открывшимся видом, понимая, что, возможно, наслаждаются им в последний раз. Если они не остановят врага, завтра и эти священные воды окрасятся кровью, а вместо ибисов над рекой будут кружить стервятники.

В Иуну забрали немногочисленных сторожей и припасы, распределив их по флотилии.

На почти пустых кораблях Серкетхеб руководила работой плетельщиков. Начатое в Пер-Басте изготовление тростниковой армии продвигалось все быстрее по мере того, как воины осваивали непривычное дело.

Как она и рассчитывала, плетение чучел оказалось целительным занятием. Воины, еще недавно пребывавшие в мрачном отчаянии, оживились, соревнуясь в мастерстве. Палубы баари наполнились смехом и подначиванием - кто-то связал особенно кривую ногу, у кого-то вышел смешной толстяк

- Эй, у тебя человек получился как ящерица! - хохотали товарищи.

- Зато пугать будет лучше! - парировал мастер.

Серкетхеб ходила между работающими, раздавая советы и подзатыльники:

- На работу смотри, а не ибисов считай! У тебя нога выходит вдвое против маат, грешник! А ты что красишь, слепошарый - глянь, у тебя глаза чуть не повдоль рожи встали, соскабливай давай!

К концу первого дня на кораблях скопились сотни тростниковых фигур разного качества.

Менфе. 8 день 4 месяца Шему

Еще день пути привел флотилию на прямой участок Хапи, где река несколько итеру текла без изгибов, теряясь в дрожащем мареве горизонта. Как только в поле зрения появился город, Серкетхеб схватила глиняный черепок с аром и с несвойственным ей серьезным видом начала быстро делать заметки, прикидывая, куда лучше ставить пугала - в порт, на рынок, на стены храмы Птаха.

Корабли подошли к причалам древней столицы. Перед армией хема открылась картина, полная сурового достоинства и отчаяния. Прямо у воды, выстроенная в безупречную шеренгу, застыла сотня воинов. Их лица, испещренные глубокими морщинами, выдавали преклонный возраст, но выправка была такой, что позавидовали бы телохранители хема. Они стояли неподвижно, как изваяния, сжимая в мозолистых руках тяжелые копья и опираясь на видавшие виды щиты.

Чуть поодаль на вытоптанной площади разворачивалось иное зрелище. Там в облаках пыли несколько таких же заслуженных ветеранов все еще пытались превратить толпу в армию. Крестьяне, рыбаки и мастеровые неуклюже топтались на месте. Хриплые, сорванные в боях голоса гремели над площадью: 'Щит к щиту, вы, головастики бесполезные! Не дыру оставляйте, а стену! Куда прешь, сын слепого осла?! Ногу ставь ровнее!' Старики не жалели ни тумаков, ни бранных слов, пытаясь вбить в головы новобранцев азы строя.

Когда потрепанное войско сошло на берег, среди ополченцев прокатился ропот ужаса. На многих лицах читалось отчаяние - если даже непобедимая армия хема потерпела такое поражение, что остается простым людям, едва научившимся держать копье?

Но то, что Рамзес выжил, что живой бог все еще с ними, вселяло надежду. Когда хем появился на причале, ополченцы пали ниц, и многие тихо плакали от облегчения.

Агрон, едва ступив на берег, подозвал четверых шемсу.

- Вот там городишко, камнем перекинуть от края до края, но почему-то называется Хем. Это не важно, а вот с пилонов тамошнего храма Хнума отличный обзор, реку до Иуну видно, - сказал Агрон, указывая на север. - Берите лошадей, отправляйтесь сейчас. Как только заметите флот шердан, немедленно скачите сюда. Но раньше должны появиться их разведчики - от них прячьтесь, не выдавайте себя. Через три дня пришлю смену.

Всадники, захватив мешки с нехитрыми припасами, выехали из северных ворот.

Рамзес принял решение остановиться в Менфе на два дня. Воины и ополченцы под шумным руководством Серкетхеб выносили с кораблей уже внушительную камышовую армию и складывали в укромных местах, недалеко от постов, которые жрица назначила еще на реке. Лазутчики шердан пока не объявились, но рисковать замыслом не следовало совершенно точно. Несколько десятков чучел тут же расставили сторожить ворота и нести дозор на видных с реки особняках.

Главным же делом стала отправка гонцов за помощью. В просторном зале храма Птаха собрался военный совет.

- Великий, - раздался спокойный голос Рахонсу, верховного жреца. - Я предвидел, что может потребоваться небывалое. Под сенью творца сущего Птаха я заготовил послания и дары. Если подмога промедлит - тщетны будут наши надежды.

Первый Пророк поднял руку, и в зал внесли семь запечатанных цилиндров из серебра.

- Я долго думал о ливийцах из Дешрет, о племенах, хоть немного открытых маат: Ашахеб, и Бану-Иггир, и Тезерет. Они разрознены, но это хорошие воины. Однако память о победах Мернептаха еще свежа, и все либу как один жаждут крови отмщения. Это будет не только верная смерть гонцов, но и соблазн всем племенам обрушиться на нас. Они непременно узнают о вторжении, но лучше позже, чем раньше, пусть они схлестнутся с Девятью Луками.

Он замолчал, глядя на хема. Рамзес шевельнул пальцами, давая знак продолжать.

- К Македе мы отправим семерых, - объявил верховный жрец. - Лучших воинов и всадников. Раньше через пески можно было пройти многими тропами, теперь мы не знаем, какая из них приведет к цели, а какая - к гибели. Судьба наша в руках богов.

Агрон встал, понимая, что речь идет о его людях.

Рахонсу развернул папирус и торжественно зачитал:

'От Рамзеса, царя Верхнего и Нижнего Кемета, Сына Ра, Возлюбленного Амоном, к Великой Царице Македе, Владычице Южных Земель и благовоний, Хранительнице Мудрости Предков.

Знай, о Великая, что боги послали испытания древней земле Кемета. Народы моря, ведомые шерданами, подобно песчаной буре обрушились на наши северные границы с небывалой силой.

Пер-Рамзес пал. Менфе скоро падет. Наши армии отступают к Джерет-Гор, последней крепости, запирающей долину Хапи.

Вспомни, о Македа, о древнем союзе наших земель. Я взываю к тебе не как царь к царице, но как брат к сестре: пришли свои войска в Джерет-Гор.

Почтенный Забуб, Младший Гор, отец Эшмунамит, передает свое благословение дочери и молится богам о ее благополучии каждый день.

Писано девятого дня четвертого месяца Шему четвертого года Усермаатра Мериамона'.

Верховный жрец заметил, как дрогнула щека Забуба при упоминании его дочери. Тириец слегка кивнул в знак благодарности.

Когда совет подходил к концу, Агрон с поклоном обратился к хему:

- Великий, позволь мне лично доставить послание царице Македе.

- Нет, - твердо ответил Рамзес. - Ты нужен здесь.

Суровые, закаленные бойцы выстроились перед Агроном - каждого он знал с юности. Он вручил драгоценные цилиндры.

- Братья, от вас теперь зависит все. Жрец сказал - судьба Кемета в руках богов. Пусть они хранят вас, но не боги понесут послание через пустыню. Тысячи опасностей мы прошли вместе, а этот поход опаснее всех прежних. Возможно, мы не увидимся больше.

Забуб стоял в стороне, но не мог скрыть волнение, наблюдая прощание друга.

Агрон лично отобрал верховых коней - быстрых, выносливых животных, которых удалось спасти из Пер-Рамзеса. Кроме того, гонцам выдали упряжных лошадей и лучшие из оставшихся колесниц.

Когда приготовления завершились, появился Рахонсу в полном облачении верховного жреца.

- Преклоните колени, храбрые сыны Кемета, - произнес он.

Когда все семеро опустились перед ним, Рахонсу поднял руки к небу, слегка согнув в локтях. Его голос постепенно набирал силу, эхом разносясь по залу храма:

- Стойте, правогласные! Вы очищены. Слова богов на устах ваших. Упуат, что во главе богов, открыл им пути на севере и на юге! Его ноги - это их ноги, он ступает их шагами. Враг не устоял перед ним, лев, змей, гиена не преградила ему дорогу, ибо он - это Упуат, идущий впереди Ра!

Рахонсу достал небольшой алебастровый сосуд и окропил каждого из гонцов, смывая возможную скрытую порчу. Лица шемсу выражали благоговение - многие никогда в жизни не удостаивались таких почестей.

- Их глаза - это Глаз Гора, видящий всякое зло издалека. Их слух - это слух Тота, слышащего всякий заговор. Их сердца - это сердце Ра, не знающее страха. Они идут по приказу Гора Живущего, Усермаатра Мериамона, Владыки Сияний Обоих Царств, Правителя Гелиополя, кто жив, здоров и невредим во веки веков! Их слово - это маат, их слово - это речь хема, и оно услышано. Враги их пали, языки врагов онемели, руки врагов связаны. Пустыня стала для них садом, а чужие земли - домом их. Они пошли в мире и вернулись в мире, ибо Упуат ведет их!

Гонцы поднялись с последними словами заклинания, и Агрон вышел вперед:

- Вы знаете пути. Меняйте упряжки в каждом городе, где есть царские конюшни. Берегите силы коней, до южной границы верхом не садитесь. Дальше разделитесь, и каждый пойдет своей тропой. Помните: если хоть кто-то достигнет Пунта - Кемет будет спасен. На счету каждый день.

- Разве мы когда-нибудь подводили, брат? - ответил за всех Тахарка, невысокий нубиец, сплетенный, казалось, из одних сухожилий. - Пусть ценой наших жизней, но через месяц Македа получит эти свитки.

Один за другим шемсу уходили к колесницам, готовясь отправиться в путь. Агрон и Забуб остались стоять рядом, глядя им вслед.

- Хорошие парни, - тихо произнес Забуб. - Лучшие, каких я видел.

- Лучшие, - согласился Агрон, и его голос звучал глухо. - Братья, которых я теперь отправляю в неизвестность, а сам остаюсь играть в прятки с врагами.

На следующий день Агрон и Забуб набирали свой отряд. Сорок всадников и два десятка колесниц, а также отборные лучники должны были остаться в Менфе. Неожиданной проблемой стала Серкетхеб.

- Я остаюсь! - заявила она. - Без меня ваши болваны все испортят!

После долгих споров с Рахонсу жрица Бастет настояла на своем.

Корабли, пришедшие из Пер-Баста, разделили: большая часть готовилась к длинному переходу на юг, к крепости Джерет-Гор. Меньшую, тридцать больших баари, нагрузили бочками со смолой, палубы щедро пролили маслом.

- Если боги сподобят, - приговаривал Агрон, - спалим не только баари, но и несколько их судов, как те подойдут. Если повезет, устроим им повтор гавани в Пер-Рамзес.

Когда флотилия отплыла на юг, в Менфе началась почти настоящая мистерия[145].

На северном рынке и на набережной расставили сотни изготовленных чучел, создавая видимость многочисленного войска. Серкетхеб, еще во время плавания приучившая воинов к беспрекословному повиновению, распоряжалась и покрикивала:

- Эй, криворукий! Нам тут бравые вояки нужны, а не перебравшие хенкета калеки! Смотри, как он у тебя покосился! Если упадет и краску испортит - будешь до следующего полнолуния новых плести!

Провинившийся шемсу поспешно ставил чучело ровнее.

О лазутчиках, которые непременно попытаются подобраться к городу с берега, Агрон позаботился лично: отобрав полсотни самых рослых и свирепых на вид тростниковых болванов, он приказал перетаскать их к дороге на Хем, где в придорожных зарослях была устроена засада. Шемсу натянули полотняные навесы, подготовили топливо для костров и, дав волю фантазии, населили лагерь плетеными дозорными. Поддерживать огонь и следить за дорогой оставили троих воинов - выследив шердан, они должны были подать условный сигнал к началу представления.

Отдельной заботой стал молодой лучник, которому предстояло изображать Рамзеса. Неб-Хепера выбрали за подходящий рост и телосложение, но на этом сходство с хемом, увы, заканчивалось. Еще накануне Агрон и Серкетхеб потратили весь вечер на то, чтобы уломать парня согласиться на эту роль.

Для человека, чье имя означало 'Господин порядка', сама мысль о том, чтобы изображать божественного владыку, казалась немыслимым богохульством. Неб-Хепер был из тех воинов, что свято чтили каждое установление и каждый обычай. Только напоминание о долге перед Кеметом и заверения в том, что сам Верховный Жрец заранее отпустил грех ради спасения родины, заставили его согласиться. Но согласие это далось тяжело.

Обучение проходило во дворе одного из богатых домов. У стен столпился почти весь отряд, предвкушая потеху.

Агрон, как никто другой знавший повадки и жесты царя, лично взялся за муштру. Он неспешным, но властным шагом прошел по вымощенным плитам двора - плечи расправлены, подбородок высоко поднят, рука движется в такт шагу, словно рассекая воздух. В каждом его движении сквозила уверенность божества, привыкшего повелевать миром.

- Смотри и повторяй, - спокойно сказал Агрон, останавливаясь. - Ты не просто идешь. Ты несешь на себе венец Верхнего и Нижнего Кемета. Каждое твое движение должно говорить: я - закон.

Неб-Хепер глубоко вздохнул и попытался повторить. Плечи его сутулились, нервный взгляд был прикован к собственным пыльным сандалиям, а вместо царственного шага выходила скованная семенящая походка. Он знал, что это долг, понимал необходимость, но смятение сковывало каждое движение.

Сдавленный смешок пронесся по рядам зрителей. Агрон сделал вид, что не заметил. Внутри он и сам веселился, наблюдая за этим представлением.

- Спина прямая, словно ты копье проглотил! - беззлобно поправил он. - Представь, что твоя голова касается неба. Снова.

Сидевшая неподалеку на прохладной каменной скамье Серкетхеб, до этого молча наблюдавшая за происходящим, не выдержала.

- О великие боги, какой удивительный дар у юноши, - протянула она ядовито-сладким голосом. - Любому понятно: владыка откушал несвежей рыбы, этот страдающий взгляд ни с чем не перепутать.

Неб-Хепер вздрогнул и замер на месте, лицо его покраснело от стыда и нарастающего гнева. Агрон бросил на жрицу короткий раздраженный взгляд, но промолчал. Серкетхеб лишь ехидно усмехнулась, наслаждаясь произведенным эффектом.

- Послушайте меня, вы оба, - ее голос стал громче и резче. - Если он сейчас же не перестанет изображать лавочника, у которого живот прихватило, я сама надену корону и научу вас всех, как нужно уважать божественную власть.

Неб-Хепер сжал кулаки. Он резко выпрямился, словно плетью хлестнули по спине.

- Довольно! - прошипел он сквозь зубы. - Я делаю, что должно!

Агрон медленно выдохнул, сгоняя с лица улыбку, и вновь повернулся к своему подопечному с преувеличенным терпением.

- Вот так хорошо, - одобрил он. - Злость придает тебе достоинства. Еще раз. От самого начала. Иди так, словно сама земля почитает за честь нести твой вес...

На этот раз Неб-Хепер, подгоняемый уязвленной гордостью, попытался вложить в шаг больше уверенности. Получилось заметно лучше.

Серкетхеб заняла лучший из брошенных домов - двухэтажное беленое здание, принадлежавшее, судя по роскоши, градоначальнику-херитепу. На втором этаже было даже большое окно явлений - с причудливыми перильцами из благородного кедра, угловыми столбиками которым служили две мастерски сделанные и раскрашенные статуи - мужчина-воин и прекрасная женщина. Видно, хозяин дома любил, подобно высшим сановникам, выступить с речью перед горожанами. Во дворе стояла позолоченная колесница с широким навесом и легкими изящными колесами, отнюдь не предназначенными месить грязь вдали от белоснежных гипсовых мостовых Ибу-Хеджа[146].

Бастет, богиня-кошка, ценила удовольствия, и у ее служительницы не было причин отказывать себе в них, даже если конец света стоял на пороге. Весь Менфе был пуст, жители давно и без спешки покинули его, уйдя на юг от надвигающейся угрозы. Бо́льшую часть своего добра богачи вывезли - у каждого хватало и лодок, и слуг, и рабов, чтобы забрать самое ценное. Но в домах, где имущество копилось порой веками, еще оставалось чем поживиться - и Серкетхеб не преминула этим воспользоваться. Она обшарила весь дом, обнаружив немало сокровищ. В спальне хозяйки нашлись флаконы с месдеметом - черной краской для глаз из галенита, и диду - охрой для губ. Серкетхеб примерила на себя длинное красное платье с идеальной плиссировкой, расшитое золотыми нитями. Оно изумительно подошло к леопардовой шкуре.

Ночь она провела на широкой хозяйской кровати, на тончайших льняных простынях, вдыхая аромат дорогих благовоний из оставленного на столике кувшинчика. Однако ни прохлада внутреннего дворика с небольшим прудом, ни мягкость постели не принесли ей покоя.

Накануне, когда почти все плетеные истуканы заняли свои места, Серкетхеб остановилась и задумчиво осмотрела результат. С виду все было правильно: болваны - тростниковые и живые - торчали у ворот и на стенах храма, изображая огромное войско, костры дымились, в городе кто-то старательно горланил похабную песню. Но чего-то все равно не хватало. Нужно было что-то еще, что не только задержало бы шердан хотя бы на несколько дней, но и вселило бы в их гиеньи сердца истинный ужас.

Она встала, заметно припадая на правую ногу - растянутая лодыжка все еще давала о себе знать. Опираясь на роскошную трость из красного дерева с золотым навершием, которую она без малейшего зазрения совести прихватила из покоев хозяина дома, жрица прошла в центральный зал. Трость была прекрасна и удобна, и Серкетхеб сразу оценила находку.

В руке она держала кубок с шедехом - исследуя дом вечером, она нашла несколько запечатанных кувшинов. Ее взгляд скользнул по стенам, расписанным яркими фресками, где нарисованные мужчины и женщины безмятежно пировали, плясали и охотились, знать не зная о войне и страданиях.

Память нехотя вернулась к недавним похоронам в Пер-Баста. Она видела, как клали в могилу джебауи - 'Пальцы Гора', два сведенных пальца, символизирующие заживление ран в загробном мире. И тут же, словно наваждение, возникло другое воспоминание - о том, как бальзамировщики двумя пальцами раздвигают первый разрез на теле покойного.

Мысль пришла медленно, словно ядовитая змея, выползающая из расщелины. Если сведенные пальцы амулета исцеляют рану ушедшего в Дуат, то что если сделать наоборот? Серкетхеб почувствовала, как по спине пробежал холодок. Разведенные пальцы, направленные на жертву, как ритуальный жест бальзамировщика, раздвигающего края разреза... Это было бы обещанием незаживающей раны. Обещанием превратить живого в распоротый труп.

- Нет, - прошептала она, хватаясь за стену. - Это немыслимо.

Но мысль не отпускала. Она представила себе панику в рядах шердан, когда они увидят этот жест. У захватчиков наверняка множество колдунов - они непременно поймут, что это значит. Страх пойдет по их рядам, как пожар по сухому тростнику.

А если ритуал подействует по-настоящему... Серкетхеб поспешно отогнала эту мысль. Нет, она не хочет думать о том, это слишком жутко.

Серкетхеб зажмурилась, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса. Извратить священный символ, создать проклятие из погребального амулета - это сделало бы ее дешеррау, 'красной ведьмой'[147]. После смерти она не найдет покоя в Дуате, будет обречена на вечные скитания в пустоте.

Дрожь охватила ее тело. Сердце забилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Дыхание стало коротким, прерывистым. Тошнота подкатила к горлу.

Но она видела лица молодых парней из отряда Агрона, слышала их смех. Видела кошку Хесси, мирно дремлющую на солнце. Видела великий Хапи, храмы, поля Та-Мери - возлюбленной Земли.

Все это было на одной чаше весов. На другой - наказание хуже, чем смерть. Душа разрывалась между страхом за собственную судьбу и отчаянным желанием защитить родину. Она до боли сжала амулет с изображением кошачьей богини, мысленно обратилась к Нэсрэт[148].

Про себя она просила прощения за богохульство, которое собиралась совершить. Серкетхеб не просила благословения на красную магию, лишь молила о понимании - пусть ее душа будет проклята, но пусть родная земля спасется. А если Пламенная решит ее все же покарать, так тому и быть.

Мягкое прикосновение заставило ее вздрогнуть. Женщина опустила взгляд - у ног сидела кошка.

- Хесси?.. - прошептала Серкетхеб, боясь поверить в чудо.

Кошка встала на задние лапы, упираясь передними в колени жрицы, и требовательно мяукнула. Серкетхеб подняла ее. Тихое, почти беззвучное урчание легкой дрожью проникло в ладони.

Все сомнения, терзавшие Серкетхеб, разом исчезли. Это ведь не могло быть простым совпадением: она молилась, и Бастет дала ответ. Кошка, защищая котят, не думает об опасности - она просто дерется как умеет.

- Значит, решено, - твердо сказала Серкетхеб, поглаживая короткую мягкую шерстку. - Я сделаю то, что должна. Даже если это погубит мою душу.

- Эй, вы! - крикнула она, выйдя на улицу. - Работа не закончена! Нужно сделать у лучших красавчиков подвижные пальчики!

- Зачем? - удивился Агрон. - И так хорошо получилось.

- Чтобы можно было вложить в руки разное оружие, скудоумный! - ответила Серкетхеб с обычной сварливостью. - Копье ты ему в задницу вставишь, что ли?!

Пожав плечами, шемсу принялись за работу. Из гибких тростниковых стеблей они создавали подвижные каркасы для пальцев, обмазывая их мягкой пластичной массой из сердцевины папируса. Серкетхеб лично проверяла каждую кисть, следя, чтобы пальцы двигались свободно.

- Эй, парень, подай-ка копье! - велела она ближайшему зрителю. Затем вложила оружие в тростниковые пальцы, ловко согнула и придала всему воину небольшой наклон. - Видали, спит на посту, как и полагается раздолбаю.

Агрон одобрительно кивал, даже не подозревая об истинных планах жрицы.

К концу дня несколько десятков самых заметных чучел вооружились копьями и щитами, оделись в льняную броню. Тростниковое войско было готово к защите города.

С рассвета до заката древняя столица гудела, как будто там вот-вот начнется праздник разлива Хапи. В разных концах города постоянно было шумно: тут ругались, там орали песни, а где-то громогласно выкрикивали команды. Костры зажгли повсюду: у северных стен, в районе порта, возле цитадели. Дымила каждая пекарня и кузня в городе - шемсу прилежно подбрасывали в печи и горны сырой тростник и смолу, заодно следили, чтобы не начался пожар.

Серкетхеб командовала отрядами плетеных новобранцев.

- Утром гоняем колесницы с Неб-Хепером на набережной, в каждую к вознице папирусного вояку посадить, - объясняла она Агрону, указывая тростью на группу тростниковых фигур. - В полдень стражу на все ворота, да побольше. А к вечеру, когда с той стороны Хапи кто-то против солнышка смотреть станет, надо собрать на учения на рынке к северу от порта, его с реки как на ладони видать, а толком не разглядят ничего.

Воины послушно таскали чучела с места на место и, забавляясь, разыгрывали с ними сценки. Кто-то подсаживался к тростниковому 'товарищу' и громко беседовал с ним о погоде. Еще один угощал неподвижную фигуру, поднося к ее лицу кувшин:

- Пей, не стесняйся! Хенкет[149] нынче чудо как хорош!

Агрон и Забуб наблюдали за представлением.

- Знаешь, - задумчиво произнес Забуб, - если бы мне год назад сказали, что я буду командовать армией из соломы...

- А что? - рассмеялся Агрон. - Эти ребята получше многих живых воинов. Не жалуются, не просят есть, не болтают лишнего.

Серкетхеб тем временем носилась по городу в роскошной колеснице с навесом и возницей, который уже на третий день подумывал, не сбросить ли сварливую бабу на крутом повороте.

- Молодцы, что решили заодно и похороны для лазутчиков разыграть! - хвалила она воинов, медленно несущих чучела с рынка на стены. - Только кладбище в другой стороне. Живей шевелитесь, черепахи! Заметят рогатые, как вы ползаете - и зря, считай, трудились...

Забуб настоял, чтобы все твердо знали, куда каких плетеных вояк нести, когда шерданы наконец заявятся. Чучел сплели много, без малого три тысячи, и неразбериха без подготовки была бы неизбежной. Для этого он, Агрон и Серкетхеб провели целый вечер в яростных спорах, только сильно за полночь договорившись о плане расстановки обманок, чтобы и с реки, и, возможно, с суши они выглядели как очень, очень большое войско. За каждым из их небольшого отряда закрепили около полусотни чучел и постановили проводить учения, чтоб когда настанет время, Менфе ощетинился копьями целого са.

В ночь на шестой день после уже четвертого такого учения все собрались у большого костра в порту. Воины расположились полукругом, кто-то сидел на камнях, кто-то прислонился к стенам домов. Не обошлось без Серкетхеб и здесь - она потребовала принести ей из ближайшего дома подушек помягче и бесцеремонно уселась среди шемсу.

- Эй, кислые рожи! Что приуныли? Думаете, только вам тяжело? А вот я расскажу, как одной царице пришлось проверять свою армию...

Воины оживились - байки Серкетхеб всегда были занятными.

- Говорят, была одна царица в Бабиле, которая очень заботилась о том, чтобы ее войско всегда было готово к бою, - начала жрица, поудобнее устраиваясь на подушках. - Прямо спать не могла, всю ночь вертелась и думала: хороши ли у воинов копья.

- Однажды она объявила смотр и велела всем солдатам явиться для проверки оружия. Воины пришли, выстроились в ряд с копьями наготове. Царица идет вдоль строя, внимательно осматривает каждое копье. Подходит к первому воину: 'Покажи, как ты владеешь копьем!' Воин делает несколько боевых выпадов. Царица качает головой: 'Слабовато! Копье должно быть тверже и держаться дольше!'

Некоторые уже начали посмеиваться, догадываясь, к чему ведет рассказ.

- Переходит ко второму: 'А твое копье готово к длительному бою?' - 'Да, моя царица!' - 'Покажи, как долго ты можешь держать его в боевом положении!'

Серкетхеб показала, как воин напрягается.

- Воин держит копье на вытянутых руках, старается. Через время руки начинают дрожать. 'Плохо! - говорит царица. - Настоящий воин должен продержаться намного дольше!'

Воины уже открыто хихикали, а Агрон прикрывал рукой усмешку.

- Дошла она до одного молодого копейщика, совсем зеленого. Тот весь дрожит - сама царица перед ним! 'Ну-ка, покажи свое оружие!' Парень вытаскивает копье, но у него руки трясутся, копье качается из стороны в сторону.

Серкетхеб изобразила дрожащего юношу и его копье так живо, что половина отряда не сдержала смеха.

- 'Что это? - строго спрашивает царица. - Почему твое копье не стоит как надо?' - 'Простите, моя царица! Оно у меня от волнения...' - 'От волнения?' - Царица улыбается. - 'Это хорошо! Значит, ты понимаешь всю ответственность момента! Но запомни - настоящее копье воина должно вставать по первому приказу и не опускаться до полной победы!'

Взрыв хохота потряс площадь. Молодые воины, обхватив животы, сгибались пополам, в восторге хлопали ладонями по бедрам. Кто-то просто утыкался лицом в колени и тихо подвывал, обессилев от смеха. Забуб, которому по возрасту и положению такое поведение не подобало, зажал рот обеими руками и трясся всем телом.

- А что? - невинно спросила Серкетхеб. - Поучительная история! О важности боевой сноровки!

Агрон вытирал слезы:

- Напомни мне никогда не отправлять тебя послом в Бабил!

Подготовку удалось завершить как раз вовремя - первых вражеских разведчиков заметили в тот день, когда люди Агрона наловчились безошибочно и быстро переставлять плетеных бойцов.

Две легкие гребные ладьи стремительно неслись по Хапи. В каждой сидело по четыре гребца и столько же вооруженных воинов.

- Лучников на стены! - скомандовал Агрон.

Воины его отряда быстро заняли позиции и дали залп. Борта лодок моментально ощетинились стрелами, но в людей ни одна почему-то не попала. В этот момент из ворот выехала колесница с 'Рамзесом' - Неб-Хепером в голубой царской короне и накладной бороде. Двойник величественно поднял лук и выпустил стрелу в сторону приближающихся лодок. Стрела угодила в гребца, тот резко вскрикнул и тут же затих. Остальные быстро развернули лодки и отчаянно погребли вниз по Реке.

- Это только начало, - заметил командир шемсу. - Завтра пришлют сухопутных разведчиков.

Он оказался прав. На следующий день дозорные заметили двоих, осторожно пробиравшихся через заросли. По сигналу с севера Агрон, Забуб и десяток шемсу скрылись в придорожном тростнике.

- Помните, - предупредил Агрон своих людей, - мы должны выглядеть как обычный дозор многочисленной армии. Ведите себя расслабленно, как будто вокруг еще полно таких же отрядов.

Когда шерданы приблизились, засада сработала безупречно. Шемсу окружили лазутчиков быстро и тихо, те даже не успели оказать сопротивление.

- Вот и гости, - довольно произнес Агрон. - Ведите их в лагерь.

Шерданам предстала впечатляющая картина. Отряд был огромен: в отдалении широкоплечие копейщики стояли и сидели группами, некоторые неторопливо переходили от костра к костру, еще несколько спали, укрытые плащами.

Забуб внимательно изучал высоких скуластых пленников. Один, помоложе, явно нервничал. Второй смотрел зло и спокойно.

- Этого допросим отдельно, - кивнул Забуб на старшего, и в его голосе прозвучали зловещие нотки.

Молодого шердана увели к дальнему костру. Забуб принялся за допрос.

- Сколько кораблей у вас? - спросил тириец. В его единственном глазу плясали опасные огоньки.

- У мамки своей спроси, - на ломаном языке Кемета огрызнулся пленник.

Забуб хмыкнул и резко выхватил кинжал. Удар был точным и смертельным - лазутчик даже вскрикнуть не успел.

- Жаль, - громко сказал Забуб. - Слишком упрямый оказался.

Молодого шердана подвели к тирийцу. Парень был явно напуган судьбой товарища.

- Не хочешь разделить его участь? - спросил командир, вытирая кинжал длинными иссиня-черными патлами убитого.

- Я... я ничего не знаю! - залепетал шердан. - Меня только взяли в разведку! Я не воин даже, я рыбак!

- Рыбак? - Забуб задумался. - Где на Сарде рыбаков учат так бегло говорить на языке Кемета? Ну ладно, может, к утру вспомнишь чего. Стража! Вяжи его.

Парня связали, но узлы милосердно оставили не слишком тугими. Перед рассветом стражник начал душераздирающе зевать и клевать носом. Вскоре его сморил сон. Когда взошло солнце, о пленнике напоминали лишь распутанные веревки.

- Доплывет ли до своих? - спросил нерадивый страж.

- Доплывет, - уверенно ответил Агрон. - И расскажет, что в Менфе сидит целая армия, что хем высылает большие патрули.

- Теперь ждем, - сказал Забуб, глядя на север. - Если все пойдет как надо, шерданы не станут рисковать, высылая малые отряды, навалятся всем флотом. Уж не знаю, сколько им времени понадобится.

Хапи. 4 месяц Шему

Флотилия медленно поднималась вверх по Реке, оставляя за кормой череду мертвых городов. Один за другим проплывали мимо покинутые поселения Нижнего Кемета - и величественные города с храмами и дворцами, и рыбацкие деревушки у самой воды.

Везде была одна и та же картина запустения. Пристани, где когда-то кипела торговая жизнь, безмолвные улицы, покрытые песком и мусором. Лишь изредка на берегу показывались крошечные отряды, охранявшие пивоварни и склады с припасами от разграбления. Эти немногочисленные стражники и работники пер-хенкет с облегчением поднимались на корабли, пополняя скудные ряды армии. В трюмы грузили зерно, на палубы заводили лошадей и отплывали, не задерживаясь дольше необходимого.

В Хенет-Несут по главной пристани расхаживала стая гиен, нагло поглядывая на проплывающие корабли. В Пемдже на ступенях храма лежал огромный лев.

Но самое жуткое впечатление производил ветер. Покидая города, жители богатых домов оставляли открытыми малькафы[150] на крышах. Предназначенные создавать свежесть и прохладу в жаркие дни высокие башни теперь стояли печальными памятниками утраченному благополучию. Ветер врывался в отверстия проходящих внутри башен глиняных труб и порождал протяжный жуткий вой, нарастающий и стихающий, словно плач тысяч невидимых брошенных детей.

- Даже ветер оплакивает Кемет, - пробормотал Рамзес, глядя на проплывающий за бортом пустой город.

Этот зловещий вой сопровождал их все время пути. Каждый раз, когда ветер попадал в ветроловы, воздух наполнялся протяжными стонами, от которых мурашки бежали по коже.

Постепенно настроение армии изменилось. Первоначальное уныние и отчаяние сменились отрешенностью. Никто больше не сетовал на судьбу, не проклинал врагов - все просто плыли молча, с каменными лицами, словно приняв неизбежность происходящего. Будь что будет.

Удивительно, но ополченцы держались стойко. Постепенно они начали сходиться с воинами, хотя те по-прежнему смотрели на новобранцев свысока. Вечерами можно было видеть, как старый земледелец учит молодого копейщика плести циновку, а тот в ответ показывает, как правильно браться за древко.

Наконец, на четырнадцатый день пути, когда солнце уже клонилось к закату, впереди показались очертания Джерет-Гор.

Менфе. 4 месяц Шему

В Менфе жизнь постепенно входила в размеренное русло. Серкетхеб поначалу уединялась для омовений во внутреннем дворике, где грелись на солнце выкрашенные в черный цвет кувшины с водой. Но вскоре в доме нашлось кое-что получше. Еще в первый вечер, изучая выбранное жилище, жрица заметила, как трепещет огонек масляной лампы возле дальней стены нижнего зала. Приглядевшись, Серкетхеб увидела круглое отверстие, куда можно было просунуть руку - что и было проделано незамедлительно. Вместо ожидаемого простого засова пальцы нащупали настоящий деревянный замок. 'Похоже, у жирного селезня водились тайные делишки... дай-то Бастет, чтобы не юная наложница, которая умерла тут с голоду две луны назад', - подумала Серкетхеб.

Следующие дни промелькнули в заботах, но едва выдался денек поспокойней, любопытство заставило служительницу богини-кошки отправиться на поиски ключа. Заново обшарив хозяйские комнаты и не обнаружив ничего похожего, Серкетхеб внимательней осмотрела расписную стену возле отверстия. На этот раз предположение оправдалось: искусно раскрашенная деревянная гребенка с длинной изогнутой ручкой висела на виду, незаметно сливаясь с пестрым узором. Изнывая от нетерпения, жрица просунула гребенку в паз замка, надавила на рукоятку и сдвинула засов... Что ж, насчет юной красавицы она не ошиблась - та, правда, оказалась стеклянной и плоской, но зато не скучала в одиночестве. 'Это же надо было додуматься потратить кучу дебенов на этакую срамоту', - пробормотала Серкетхеб, с интересом разглядывая мозаику. Дорогое цветное стекло покрывало всю небольшую комнату, и солнечные лучи, падающие через световоды, горели на смальте так, что глазам было больно.

Внимание жрицы привлекла пурпурная ткань, ровно сложенная на низкой скамеечке. С нарастающим изумлением Серкетхеб догадалась, что нашла уабет - место для омовения, устроенное не в храме для жрецов, а прямо в доме городского чиновника. Об этом говорили и горшочки с душистым нечери девяти видов, и дыра в полу для слива воды, и - о боги! - пурпурные полотенца! Она расхохоталась, хлопая ладонями по бедрам. Да, знать древней столицы знала толк в роскошной жизни, впору самому хему позавидовать. Теперь все это принадлежало ей, Мерит по прозвищу Скорпионья Радость, дочери Хапу - нищего деревенского корзинщика из Ксои. На время, конечно, - но ничего постоянного в мире больше не было. Сколько еще дней жизни отпустят боги, знали только они, а пока следовало пользоваться тем, что есть.

Жрица оказалась крайне требовательной госпожой. Она постоянно гоняла воинов за водой и всегда находила к чему придраться - то вода недостаточно хорошо процежена через лен, то кувшин плохо нагрет на солнце.

- Анх-эф-эн-Сехмет! - возмущалась она. - Этой водой можно только свиньям задницы мыть, а не певицу Бастет! Принеси чистую!

Молодой воин покорно нес кувшин обратно к колодцу.

Как служительница богини, Серкетхеб была обязана содержать себя в идеальной чистоте и брить голову каждый день. Замечательная стеклянная комната таила в себе не только драгоценный пурпур. Нашлись и острые бронзовые шем, и - к особому удовольствию Серкетхеб - покрывало. Полукруглая тряпица, расшитая цветными нитками под княжеский усех. Представлять, как надутый чиновник вертится в ней перед зеркалом и воображает себя потомком древнего рода, было уморительно смешно. Сама Серкетхеб тоже важно приосанивалась, усаживаясь на табурет и укутывая плечи. Умелого слугу градоначальник забрал с собой, но в ее распоряжении был целый отряд юнцов - бестолковых, но почтительных. Впрочем, кричать на них, уверяя, что в иные времена не доверила бы леворуким и черенок метлы строгать, она не забывала. Воины терпеливо сносили ее капризы, втайне гордясь тем, что обслуживают настоящую храмовую жрицу.

Еда в городе была обильной, хотя и однообразной. Отряду достались все запасы зерна из городских амбаров. Воины в ступках толкли пшеницу и жарили твердые лепешки на раскаленных камнях. Однако свежий мягкий хлеб никто печь не умел, что было причиной не одного тяжкого вздоха.

Оставалось в городе и сусло, из которого варили обычное походное пиво, но воины сожалели о том, что не могут выпить свежего, качественного напитка, сваренного умелыми женскими руками в пер-хенкет.

- Забавно это все, - заметил Забуб. - Мы в Менфе, а пьем пойло хуже, чем в походе. Про секкар уже молчу.

Эквой и тириец дружно и скорбно вздохнули, вспоминая густой, пряный и терпкий напиток из хеттской Уры.

Финики из прошлогодних запасов быстро приелись, но началась пора первого урожая дынь и арбузов. Воины принялись объедаться сочными дарами Шему. Часть плодов жарили на углях, получая сладкое лакомство, другую - вялили на крышах под солнцем, отгоняя птиц. Само собой, не обошлось без 'секертеп' - крепкой бражки, которую воины приспособились делать из фиников и ячменя. Смесь в кувшине заливали кипятком, неплотно затыкали тряпкой и оставляли бродить на три-четыре дня в горячем песке. Шемсу старались прятать кувшинчики получше, но Агрон, который тоже любил играть в эту игру, неизменно отыскивал 'источники живой воды'.

- Вот засранцы. Но хоть знают меру- усмехался он. Впрочем, один кувшинчик он без зазрения совести забрал себе.

Рыбу ловили регулярно. В отряде нашлись мастера рыбалки с острогой. Даже удалось добыть небольшого ааха[151]. Рыбину весом с упитанного теленка запекли в яме с углями - хватило на весь отряд.

- Впервые ем этакую вкуснятину, - признался Забуб, с удовольствием поедая сочные куски с листа лотоса.

В зарослях тростника у берегов Хапи водились утки, гуси, цапли и множество других птиц. Воины расстилали на воде сеть с приманкой, а когда на нее садились утки, резко стягивали края, захватывая добычу в ловушку.

Как-то раз в плавни заявилась Серкетхеб с Хесси и аметом[152] в руках. Воины скептически переглянулись. Пятнистая кошка выглядела типичной изнеженной храмовой любимицей.

- Она же боится воды, - усомнился кто-то.

- Сам, смотри, не испугайся, - отрезала Серкетхеб.

Хесси большими прыжками бросилась в камыши, спугивая стаю уток. Серкетхеб метнула дубинку, и та, описав дугу, сбила одну из птиц. Кошка тут же принесла добычу, за что получила кусочек вареной утиной грудки, заранее припасенной жрицей, и снова задрав хвост скрылась в зарослях. Воины с удовольствием наблюдали, хотя для охоты по-прежнему использовали сети.

Агрон и Серкетхеб обосновались в портовом шенут, где на втором этаже была уютная и неприметная комната надзирателя. Агрон принес туда несколько горшков зерна, чтобы осмотреть при свете. Имир шемсу хорошо знал, как быстро попавшая в пищу черная гниль способна разогнать по кустам весь отряд, и следил за тем, чтобы этого не случилось.

- Говорю же тебе, - горячился Агрон, перебирая зерна, - ячмень нужно варить дольше, иначе похлебка получается жидкой.

- Чепуха! - отмахивалась Серкетхеб, поглаживая Хесси. - Просто зерна надо кидать в котел побольше. Жалкая горсточка густой похлебкой не станет, хоть весь день ее кипяти.

- Тебе-то откуда знать? В храмах вас кормят готовым!

- Именно поэтому я и знаю, каким должен быть вкус, - язвительно ответила жрица.

Агрон собрался возразить, но Серкетхеб вдруг подняла руку, прислушиваясь.

- Тише, - прошептала она. - Слышишь?

Агрон напряг слух, но поначалу не различал ничего особенного. Лишь когда Серкетхеб подошла к окну, выходящему во внутренний дворик, он уловил едва слышное ритмичное постукивание.

- Что там? - пробормотал он, приближаясь к жрице.

Серкетхеб подвинулась, давая ему место. Агрон выглянул наружу и замер.

Во дворике, спиной к окну, стоял Забуб. Вокруг него грудами лежали связки тростника, которые он, очевидно, натаскал сюда, рассчитывая на уединение.

Тириец молча рубил тростниковые связки. Удар за ударом, размеренно и беспощадно. Каждое движение выдавало едва сдерживаемую ярость. Клинок с такой силой врезался в тростник, что стебли разлетались во все стороны. Движения умелого мечника были заметно скованными.

Агрон и Серкетхеб молча наблюдали. В редких паузах между сериями ударов плечи тирийца вздрагивали. Лица его не было видно, но по тому, как он замирал, опустив голову, становилось ясно - Забуб плакал. Еще удар. Еще один. Тростник летел в разные стороны.

Агрон стиснул зубы. Он прекрасно знал состояние друга, понимал, какая боль терзает его душу. Но видеть это воочию было невыносимо.

- Серкетхеб, - тихо попросил он, не отрываясь от окна. - Поговорила бы с ним. Ты служительница Бастет. Я слов не найду, а ты сможешь.

Серкетхеб тяжело вздохнула.

- Здесь нет того, с кем я могла бы говорить, Агрон. Я спрашивала Рахонсу, он рассказал про горе вдовца. Такая любовь бывает между смертными редко и губит их, когда случается, - она указала острым подбородком на тирийца. - Сам посмотри. Он не услышит ни меня, ни саму Бастет, если ей вздумается обратиться к нему. Только месть и его Адината. Мертвые к мертвым, Агрон, как это ни прискорбно.

Оба замолкли. Со двора еще долго разносился глухой мерный стук меча по связкам тростника. Забуб продолжал свою безмолвную битву с призраками прошлого, не подозревая, что за ним наблюдают.

Жизнь в пустом городе приносила и проблемы. В Менфе начали заходить дикие животные, привлеченные запахом еды и почти полным отсутствием людей. Чтобы отвадить хищников, совершили большую ночную вылазку с факелами. Потеряв разом половину стаи под меткими стрелами лучников, гиены отступили и больше не возвращались.

Однажды ночью в городе появилась семья бегемотов. Чудовища вышли из реки и направились зачем-то в центр города. Никто не мог понять, что им понадобилось, пока огромный вожак не опрокинул корзину с сушеной дыней. После этого было решено не оставлять никакой еды на улице.

Через несколько дней Агрон и Забуб пришли к выводу, что шерданы, потеряв всех разведчиков на западном берегу, следят за городом с восточного. Они и сами поступили бы так же.

- Расстояние около семи хет, - рассуждал Забуб. - Отлично все видно. Там не может никого не быть.

По вечерам на набережной начались состязания по хека[153]. В поединках участвовали не только живые бойцы, но и тростниковые чучела.

Серкетхеб стала судьей этих поединков. Она сидела в тени, попивая прохладный шедех, и комментировала происходящее к всеобщему хохоту.

- Смотрите, смотрите! - кричала она. - Эфенанх пытается провести захват ноги, но противник держится крепко! О, какой бросок! Как же удалось поднять такую тушу? Вот это силища! Тростниковый воин Птах-Хотеп падает, но не сдается! Он поднимается... нет, не поднимается! Вставай, вставай, слабак, тебе жрица Бастет велит! Нет, победа Эфенанха полная. А я ведь поставила Хесси четверть окуня на Птах-Хотепа, о горе мне!

Менфе. День Гора. Пристань

Закончился четвертый месяц Шему[154]. Наступил второй день Херу Ренпет[155] - праздник рождения Гора Великого.

Уиджа, идущая по течению с юга, появилась неожиданно и едва не застала дозорных врасплох. Мускулистые, поджарые гребцы размеренно, но очень быстро гнали к городу. Они не надеялись застать отряд в живых, и вид мирно покачивающихся в порту баари вместо огромного флота чужаков несказанно удивил их.

Еще большим удивлением стало зрелище на набережной. Перед толпой воинов, живых и плетеных, стояла на колеснице женщина в деревянной маске сокола. Голос Серкетхеб, сильный и торжественный, разносился над водой:

Приветствие тебе, Сын Исиды, великий бог, пестроперый,
Что выходит из горизонта в ладье тысячелетий.
С прекрасным ликом, с двумя великими уреями на челе.
Владыка полета, сокол парящий, достигающий небес.

Тот, кто воздал Маат и Исфет,
Тот, кто поражает врагов своих именем своим,
Тот, кто сокрушает мятежников силою своей.
Царь Земель, правитель правителей,
Чьи крылья - покров для этой земли!

Воины подхватили знакомые слова, и гимн зазвучал мощным хором. Гонцы опустили весла, не решаясь прервать священнодействие.

Когда последние звуки растворились в воздухе, Серкетхеб сняла маску и тут же преобразилась. Золотые систры зазвенели в ее руках, черные глаза лукаво заблестели.

- А теперь, храбрецы, - воскликнула она, - сделайте так, чтобы я могла отличить вас от тростниковых чучел! Гор родился и принес радость! Кто не умеет петь - пляши, кто не умеет плясать - хлопай! С постными лицами тут есть кому постоять!

В руках воинов появились бенеты и флейты, загремели бубны. Музыка не отличалась стройностью, но играли все от души. Гонцов, не слушая возражений, втянули в круг.

За столами, уставленными печеной рыбой, жареными утками, кувшинами хенкета и вина, Агрон объяснил:

- Замысел Забуба и Серкетхеб сработал куда лучше, чем мы думали. Шерданы явно уверовали, что в старой столице Великий решил стоять насмерть. Поэтому Малскур наверняка хочет толком восстановить флот после пожара, дождаться высокой воды и прихлопнуть нас одним ударом. Хапи в этом году решил не разливаться, как видите. Это беда для посевов, но для нас это поистине божий дар.

Он настоятельно предложил гонцам не торопиться:

- Вам предстоит идти против течения тридцать с лишним итеру, смены не будет, да вы и сами это знаете. Отдохните как следует, наберитесь сил.

Гонцы, сначала робевшие, вскоре хохотали громче всех, слушая ехидные замечания жрицы о танцевальных способностях бойцов.

- Смотрите на Неферабру! - кричала Серкетхеб. - Он пытается изобразить полет сокола, но больше похож на подстреленную цаплю! А Мааэф что делает? А, поняла: он хочет завтра победить в состязаниях и решил подготовиться! Давай, давай, красавчик, подставь ножку Неферабру, помоги ему наконец взлететь!

Пир продолжался до глубокой ночи. Вечером следующего дня лодка понеслась обратно в Джерет-Гор, неся добрые вести.

Менфе. 1 месяц Ахет

После возни на жарком солнце наступало время отдыха. Мужчины смывали пот и песок тут же, в реке. Серкетхеб удалялась в обжитый дом градоначальника, к теплой воде и душистому маслу. Однажды дремотный покой полуденного зноя нарушил пронзительный женский визг.

- Лазутчики в доме Серкетхеб! - всполошились воины и бросились на помощь.

Самым быстроногим не повезло: ворвавшись в дом с мечами наголо, они столкнулись с разъяренной жрицей. Из одежды на ней была одна сандалия, второй она с размаху колотила об пол. Из-под подошвы разлетались ошметки крупного скорпиона, который на свою беду решил присоединиться к омовению и не успел удрать.

Замешательство застывших в дверях спасателей было недолгим - метко пущенная сандалия угодила в ближайшего.

- Отмойте это, - величественно произнесла Серкетхеб и неожиданно весело подмигнула ошеломленным парням.

- Кажется, скорпион не очень-то обрадовался встрече, - заметил боец, сжимавший в руке сандалию, когда они отбежали от дома достаточно далеко. - Пожалуй, не станем докладывать подробности.

Товарищи, сгибаясь пополам от хохота, с ним безоговорочно согласились.

Хонсу снова хвастался своим локоном перед ликом Ра, когда с севера раздался стук копыт. Агрон и Забуб сбежали со стены, услышав крики. Дозорные спешились у колодца, жадно хватая воду.

- Говори! - потребовал Агрон.

- Флот идет, - отдуваясь, доложил прибывший. - Поднимается вверх по Хапи мимо Иуну. Больших морских кораблей не видно, Агрон, как и думали. Рогатые явно отчаялись ждать разлива. А вода в этот раз стоит так низко, что будь я пахарем - уже бы яму себе рыл да лен на похороны подбирал.

- В пахари попасть запросто можно, болтун. К вечеру, стало быть, нагрянут, - удовлетворенно протянул Агрон.

В отряде поднялась суета. Воины торопливо выводили коней, собирали припасы в дорогу. На крышах домов около порта заняли позиции лучники, которые должны были поджечь баари. Снаряженные колесницы ожидали их у подножия зданий.

Когда в порту устанавливали папирусные чучела, вооружая их строгаными палками-копьями и щитами, какой-то молодой лучник хохотнул:

- Прямо ушебти[156]. Вместо нас воевать...

Ему даже не дали договорить - шемсу рядом отвесил увесистый подзатыльник, а лучник постарше добавил хорошего пинка, присовокупив:

- В следующий раз без зубов останешься.

Серкетхеб, услышав приказ Агрона, по привычке схватила свою трость и понеслась по набережной, останавливаясь у самых заметных чучел и что-то делая с их руками. Агрон издалека наблюдал за ее странной возней, но не вмешивался. Однако время уходило, а жрица, похоже, вознамерилась лично попрощаться с каждым своим плетеным детищем. Терпение имира лопнуло.

- Серкетхеб! - заорал он. - Заканчивай уже, что бы ты там ни делала! Быстро в колесницу!

- Я почти закончила! Еще несколько...

- Никаких 'еще несколько'! - отрезал Агрон. - Времени в обрез. Бегом в колесницу, сказано!

Серкетхеб недовольно поджала губы, но спорить не стала, только сердито стукнула тростью по ослепительно белой мостовой и устроилась рядом с возницей. Корзинка, где громко вопила возмущенная пленом кошка, стояла у нее в ногах, заботливо укутанная полотенцем. Возница кидал косые взгляды на драгоценный и уже слегка попахивающий пурпур, но молчал - у него было достаточно времени, чтобы привыкнуть. Приоткрытый рот и задранные под самый хат брови говорили всего лишь об усердии, с которым он намеревался оберегать в пути почтенную мать.

Когда отряд уже готов был выступать, Агрон объявил:

- Поедете без меня. Нужно посмотреть, что учудят наши гости, когда поймут обман.

- Я с тобой, - твердо сказал Забуб.

Агрон резко обернулся к другу. В единственном глазу тирийца он прочел то, что ожидал - жажду мести.

- Нет, - отрезал Агрон. - Ты поедешь с отрядом.

Забуб упрямо молчал. Агрон отвел друга в сторону, подальше от ушей воинов. Голоса их стали тише, но спор разгорелся жарче.

- Забуб, ты спятил! - зашипел Агрон. - Ты думаешь, сможешь пробиться сквозь сотни врагов к этому четырехрогому, да? Даже если он высунется из-за щитов своих телохранителей, ты до него не доберешься! Тебя изрубят на куски, не дав сделать и шага!

- Я смогу, - упрямо ответил Забуб.

- Что ты сможешь?! Уткнуться рожей в причал, когда из тебя ежика сделают? - перебил Агрон. - Твоя дочь в Пунте рассчитывает увидеть отца живым!

Забуб дернулся, словно получил пощечину. Повязка на глазу чуть сместилась, обнажив край уродливого шрама.

- Ты должен жить, дери тебя конем! - жестко сказал Агрон. - Чтобы защитить тех, кто еще может быть спасен. Чтобы встретить Нами, когда она вернется. Чтобы отомстить, когда придет время настоящей битвы, а не нашей нелепой смерти!

- Что значит нашей? - вскинулся Забуб.

- А то я буду смотреть, как тебя потрошат, размечтался, - проскрежетал сквозь зубы Агрон.

Друзья стояли, глядя друг другу в глаза. Наконец Забуб опустил голову.

- Проклятье, - выдохнул он. - Ты прав. Как всегда прав.

- Отведи отряд на юг на итеру, - мягче сказал Агрон. - Я нагоню.

Забуб кивнул Агрону. Всадники и колесницы с грохотом покинули Менфе.

Агрон проводил их взглядом, а затем вместе с Кивойр отправился к дому смотрителя порта.

Агрон лежал на плоской крыше, осторожно выглядывая за невысокий парапет. Вдоль всего берега, изготовившись к последнему бою, стояла 'армия Кемета'. Тростниковые воины укрывались за щитами в узких проходах между портовыми складами, группами располагались на причалах, на стенах храма Птаха, виднелись на крышах домов. Молчаливые ряды тянулись вдоль реки, не оставляя сомнений, что все способные держать оружие собрались здесь для решающей битвы.

Вдали на сверкающей под лучами низкого солнца глади великой Реки показались паруса. Ветер перед закатом едва шевелил метелки тростника, но суда двигались быстро. Из едва различимых точек на горизонте они вскоре превратились в игрушечные кораблики, потом в лодочки - и вот уже стало видно, как бешено работают веслами гребцы. Агрон невольно стиснул зубы, увидев множество бывших кораблей Анхентуи, изуродованных гигантскими деревянными рогами на носу. Он узнал даже 'Сехмет стремительную'. Первые корабли приблизились к берегу, с палуб полетели стрелы. Десятки фигур упали.

- Надо же как удачно все складывается, - хмыкнул Агрон.

Еще несколько залпов - и шерданы начали высадку. Передовые суда один за другим на скорости подходили к причалам и с ходу высаживали тяжеловооруженных бойцов. С бортов других кораблей воины прыгали в воду на отмели и бежали к берегу, взметая тучи брызг.

С боевыми кличами шерданы бросились на неподвижный строй. Первые ряды нападающих уже почти достигли тростниковых воинов, когда с крыш домов взвился рой огненных стрел. Просмоленные суда одно за другим вспыхивали до верхушек мачт. Дым поднимался столбами к небу.

Агрон успел заметить, как ближайший к нему стрелок соскользнул с крыши к поджидающей колеснице.

Огонь, к сожалению, не перекинулся на корабли захватчиков - те встали довольно далеко от баари, а ветра почти не было. Но в рядах шердан поднялась суматоха - передовые отряды уже столкнулись с тростниковыми воинами и обнаружили обман.

Агрон видел, как высокий шердан в сверкающем шлеме с четырьмя рогами, наверняка тот, о ком столько говорил Забуб, в ярости изрубил черным мечом тростникового копейщика.

Настоящий переполох начался, когда к обману пригляделись внимательнее. Некоторые шерданы отпрянули, будто увидав скорпиона. Раздались испуганные крики. Агрон увидел, как с кораблей сбегаются люди в рогатых масках, обвешанные причудливыми амулетами - шерданские колдуны. Они что-то возбужденно кричали, указывая на тростниковые фигуры. Бойцов, однако, это нисколько не успокоило, скорее наоборот.

После короткого замешательства целые отряды воинов бросились к кораблям, явно потеряв и желание драться, и способность соображать. Их останавливали, завязывались стычки. Агрон видел, как сверкают мечи, как падают люди. Крики ярости и ужаса неслись над портом.

Некоторые группы шердан сражались между собой, другие отчаянно прорубались сквозь ряды недавних союзников обратно к реке. Четырехрогий носился по причалу и мечом наводил порядок. Самые дальние корабли пелесет с рыбой на парусе стали разворачиваться.

Агрон тихо рассмеялся. Что бы там ни учудила Серкетхеб со своими чучелами, это подействовало лучше любого оружия. Убедившись, что беспорядок у врагов только нарастает, Агрон осторожно слез с крыши. Кивойр тихо, как было велено, ждала в тени дома.

Он нагнал отряд в одном итеру от Менфе. Воины остановились на отдых в тени придорожных деревьев, дожидаясь новостей. Солнце стояло высоко, легкие облачка плыли по безмятежному небу. С высоты дамбы открывался прекрасный вид на долину - великий Хапи неспешно нес свои воды на север, в зарослях тростника слышалось кряканье уток. Идиллическая картина мирной жизни, которая все еще продолжалась где-то вдали от войны.

- Ну что там? - спросил Забуб, подходя к другу.

- С кораблями получилось так себе, - ответил Агрон, спешиваясь. - Огонь не перекинулся на их суда. Но что бы ты там ни натворила, - он повернулся к Серкетхеб, - это напугало шердан как следует. Там настоящий бунт начался - целые отряды к кораблям бежали, своих резали. Ругань, крики, суматоха. Небось до сих пор порядок наводят и режутся промеж себя.

Серкетхеб довольно усмехнулась, поглаживая Хесси на плече. Но вскоре выражение ее лица переменилось - в глазах мелькнула тревога.

- Только не говори об этом Рахонсу, - попросила она прямо, без обиняков. - И вообще никому не говори.

Агрон не ответил. Вместо этого он выразительно двинул бровью в сторону. Серкетхеб обернулась и увидела сидящего неподалеку Неб-Хепера. Лучник устроился на обочине дороги, ровно, без единой складочки, расстелив циновку. Он блаженно улыбался и щурился на солнышко, неторопливо поедая кашу из глиняной миски. В его лице было что-то трогательно-детское - радость человека, который наконец-то избавился от тяготящей обязанности. Царское одеяние лежало рядом, аккуратно увязанное в сверток, и Неб-Хепер старался даже не смотреть на это свидетельство невольного богохульства.

Лицо Серкетхеб потемнело. Она молча кивнула. Где-то в тростниках весело крякали утки, легкий ветерок шевелил листву придорожных деревьев. Неб-Хепер выскреб кашу до дна и прилежно вытер миску пучком травы.

Жрица подумала о далеком городе Бабил, где, говорят, ценят танцы жриц Бастет. Мимолетная мысль - не более того, но она согрела душу, как глоток крепчайшего шедеха.

Пер-Рамзес. 2 день месяца Шему

Рассвет второго дня после взятия Пер-Рамзеса встретил Индара звуками разгульного пьянства. На площадях все еще пировали, многие валялись прямо на дорогах. Вонь от немытых тел, пролитого вина и горелого мяса стояла такая, что дышать было трудно.

Индар шел по городу во главе своих воинов, привыкающих к роли адзаррак[157] верховного вождя, и каждый шаг усиливал его ярость. Вот двое дерутся, не поделив золотой браслет. Там дикарь в куртке из козьей шкуры блюет на ступени храма.

'Довольно', - мрачно подумал он.

На площади он остановился и приказал трубить в сигнальные раковины. Их протяжный, унылый рев разнесся по улицам. Постепенно стали сходиться - кто бодро, кто шатаясь, кто с трудом волоча ноги.

- Слушайте все! - рявкнул Индар, когда толпа стала достаточно плотной. - Празднование закончено! Кто пьян - сейчас же приводить себя в порядок! Каждый день царь Рамзес уходит от меня все дальше! Этого я терпеть не намерен.

Из толпы донеслись недовольные возгласы. Кто-то крикнул:

- Мы заслужили отдых!

- Заслужили? - Индар повернулся на голос. - Ты заслужил смерть!

Он махнул Харцу. Тот схватил крикуна - молодого шердана с налитыми кровью глазами и бросил его на колени. Остальные замолкли, понимая, что шутки кончились.

- Он ослушался приказа! - объявил Индар. - Пусть его смерть напомнит остальным, что война не закончена!

Черный меч опустился с глухим стуком. Голова покатилась по камням.

- Кто еще желает отдохнуть? - спросил Индар.

Толпа молчала.

- С этого дня все ценное, найденное в городе, будь то глыба золота или медное кольцо, сдавать под замок в крепость! Делить будем потом, по заслугам, как велит обычай сыновей Тура. И пока в гавани плавают обломки - под запретом храмы, дома, лавки и последняя хижина! Всякий пойманный на воровстве будет казнен на месте. Кто хорошо покажет себя на расчистке порта - получит награду сверх положенной доли добычи. За лень - наказание палками! - Индар обвел взглядом притихшую площадь, выискивая бунтарей. Не обнаружив таковых, он продолжил:

- Теперь о кораблях. Все малые суда, что остались на плаву, отвести из гавани в каналы и ниже по течению. Кебенеты отвести в доки на северной стрелке и отремонтировать. Я себе забираю главный, на котором имир ходил, его обиходить особо. Кто не занят работой на завалах - меряет глубину. За посаженный на мель корабль виновный лишится головы. На закате мои адзаррак обойдут город и проверят. А сейчас расходитесь и выполняйте!

В тот же день он приказал казнить еще дюжину - за пьянство на посту, за самовольное мародерство, за неповиновение. Каждый раз звучали раковины, объявлялась вина, падала голова.

К вечеру порядок был в основном восстановлен. Но Индар не отдыхал. Он сидел в прохладной полутьме дома торговца благовониями, который присмотрел себе еще в день штурма. Перед ним на низком столе из черного дерева были разложены папирусы с пометками. Сладковатый запах мирры и кипариса мешался с удушливой гарью, которой все еще тянуло через канал от домов простолюдинов на востоке.

По лестнице простучали торопливые шаги, дверь распахнулась и ворвался Иктинон.

- Клянусь Гермесом, Индар! Здесь сыро, как в трюме дырявой лоханки после шторма, - без предисловий начал он, разводя руками так широко, словно хотел обнять весь дом. - Воистину следовало бы нам усердно отращивать жабры и плавники, но есть заботы насущные. Амбары! Ты видел эти дворцы для даров земных рядом с гаванью? Клянусь волосатой мошонкой сатира, зерно лежит как навоз в хлеву! И знаешь, друг? Такая сырость...

Индар уставился на него, стиснув ар.

- Иктинон. Дело. Быстрее.

- ...и такая сырость, - не унимался данаец, - сделает его кучей гнилья быстрее, чем осел сожрет потную тунику, которую смазливая рабыня сбросила у стога сена! Клянусь! Тебе может показаться удивительным, но поверь: мирная жизнь требует от хорошего хозяина известной доблести и немножечко ума. Я про зерно говорю, Индар, друг мой. Упустим время - оно прокиснет так, что кинемся прятать носы в куртки наших козловонных друзей и будем при полных амбарах жевать тростник. Его на этих болотах много, но сдается мне, изобилие - единственное, что в нем есть хорошего. Я и про поля бы тебе сказал, но вижу на твоем лице гнев и нетерпение, поэтому без лишних слов: земля ревнива и злопамятна как женщина, вот взять хотя бы мою славную женушку Исту, которую я - увы мне! - бросил ради нашего с тобой дела. Только моя рукодельница и сама за себя постоит, сохрани ее Госпожа Женопомощница, а вот поля, друг, сами себя не вспашут и лепешек не родят. Им нужны крепкие руки, а наш багряноокий Малскур зарезал всех пленных как баранов...

Индар хлопнул ладонью по столу, прерывая поток.

- Суть, Иктинон! К чему ведешь?

- Суть, о повелитель? - Иктинон на мгновение притих, затем выпалил:

- Суть такова: надо в Ханаан сходить! Весной трудами Малскура там изрядно обезлюдело, но еще хватает рыбацких деревень. Я со своими парнями сходил бы да наловил на первое время, хотя бы зерно ворошить, а там заодно присмотрим местечки, и на поля рабов добудем! Иначе очень скоро голод посадит нас на мель, клянусь Гермесом!

Глаза Индара потеплели. Идея была здравая.

- Верно! - Он встал. - Берись. И возьми Лаона, того силача. Помнишь, как он в порту корабль отпихнул? Вдвоем управитесь.

Лицо данайца на миг поскучнело. Он быстро овладел собой, но голос зазвучал чуть менее бойко:

- Лаон? Да, клянусь, силен как бык - это, несомненно, заслуга молока, которое наш друг предпочитает вину. И пирс своим славным деянием уберег от пожара. Два корабля, конечно, занялись, когда в них врезался тот, что наш герой отпихнул, но не беда, мы их все равно быстро потушили, главное - причал цел. Только река-то у этого причала вся в обломках, Индар, рыбешке не протиснуться! Гавань чистить надо, пока разлив не запечатал всей этой дрянью выход в море и не запер нас тут, как оливку в горшке! Неразумно поливать всходы морской водой, а героя, который в одиночку мачту на хребте утащит, посылать гоняться за деревенщиной. Соль портит землю, друг мой, но хороша в похлебке, а Лаон тебе здесь нужнее, чем мне. Рабов я наловлю сам. Моих пяти кораблей с избытком хватит, клянусь Гермесом! Не успеешь оглянуться - пригоним целую отару славных овечек!

Индар задумался. Довод про гавань был весо́м.

- Ладно. Действуй. Хотя подожди. Какие еще овечки?! Не смей баб привозить, башку снесу за это!

Иктинон посмотрел на него с оскорбленным видом:

- Мой доблестный друг, неужто ты считаешь меня глупцом? Сам понимаю, что в состязании за красоток наши бычки друг дружку перережут быстрее, чем коза наложит орешков. Прискорбно, и весьма, что бабы в городе остались только каменные, но место в трюмах я поберегу для более важного груза. Не беспокойся, к рассвету мои наусы снимутся с якоря, и мы наловим тебе отборных крепких мужичков. Смотри, я уже лечу, как скопа на косяк кефали!

Он исчез за дверью. Индар усмехнулся про себя. Говоруна не переговоришь. Но толк в нем был.

Третий день Индар посвятил устройству работ в порту. Пожар оставил страшные следы. Тридцать кораблей превратились в обугленные остовы, загромождавшие уат[158]. Еще сотня нуждалась в серьезной починке.

Индар и его шерданы с Харцем во главе отобрали народ покрепче. Новоявленный Хуррен-Ахоца, про себя проклиная Малскура, перерезавшего всех пленных, лично руководил самыми сложными работами. Его инженерный опыт оказался незаменим - он знал, как поднять затонувший корабль, как разобрать обломки, не повредив причалы. Во время краткого отдыха Индар прихлопнул комара, севшего ему на плечо.

- Проклятые твари, - пробормотал он. - После дождей расплодились.

В самом деле, на второй день тепла комары стали донимать работников, пришлось выносить жаровни из храмов и особняков на берег, и жечь там вонючий тростник. Дым нещадно ел глаза, но успешно отгонял кровопийц.

Вернувшееся после долгих дождей и холода солнце разбудило не только полчища насекомых.

- Господин! - закричал работник, стоявший по колено в мутной воде. - Там тварь плывет!

Индар повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как зубастая пасть сомкнулась на ноге воина. Тот завопил, вода окрасилась кровью. Остальные работники в панике бросились к берегу.

К концу дня крокодилы убили пятерых и покалечили еще троих. Индар приказал принести с военных складов длинные копья и собрать в храмах чаши и подносы.

- Пусть соргины следят за рекой и колотят в медь, когда заметят движение - велел он. - Великий Тур поможет им, я думаю, разогнать дюжину водяных ящериц. Но копья держите наготове!

Атаки были яростными - молодняк, раззявив пасти, кидался бездумно. Их без потерь отогнали копьями и оглушительным грохотом собранные на берегу служители всех богов народов моря. Получилось даже убить нескольких хищников. Переш деловито свежевали их чуть поодаль, явно оценив толстые шкуры. Воины осмелели, работа продолжилась.

Однако на следующее утро могучий ахеец, который по пояс в воде возился с черным остовом луккийского судна, внезапно бросил багор и заорал. Почти тут же он скрылся под водой. Крокодил вынырнул неподалеку от небольшого песчаного намыва в полусотне тефахов от берега. Он не обращал внимания ни на медный гром, ни на крики с берега, ни на брошенные копья, которые, впрочем, вряд ли смогли бы даже поцарапать его кожу. В считанные мгновения он достиг банки и резким рывком швырнул человека на песок. Несчастный ахеец, едва откашлявшись, неистово вопил, зажимая изуродованную голень.

Шестеро его товарищей спешно спустили на воду лодку, запрыгнули и изо всех сил налегли на весла. Следом за ними в воду шлепнулись еще две плоскодонки. Переш с воинственным воем спешили присоединиться к охоте.

Ахейцы уже почти достигли островка, когда блестящая речная гладь взорвалась. Немыслимо огромная древняя тварь восстала из воды, поднявшись чуть не на десяток тефахов. Кряжистая туша, покрытая темно-оливковыми костяными щитками, превосходила уже привычных зубастых обитателей Хапи как баари рыбацкую лодочку. С бугристой брони мантией стекали зеленоватая тина и водоросли. Голова с выступающей короной наростов неспешно поворачивалась из стороны в сторону, немигающие желтые глаза оценивали жалких двуногих с недобрым интересом.

На бесконечно долгие мгновения истинный владыка Реки завис над суденышками. Его короткие раздутые буграми мышц передние лапы медленно двигались в воздухе. Две пары средних пальцев - когтистых, длиной с предплечье взрослого мужчины - сходились и расходились, как стригущие воздух чудовищные ножницы. Движение было каким-то пугающе нежным, будто великан опасался отрезать лишнее.

А потом вся божественная мощь туши рухнула вниз. Брызги долетели до берега, окатив зрителей. Первая лодка с кошмарным треском переломилась пополам. Гигант схватил челюстями сразу двоих ахейцев, разорвал и огромными кусками пожрал. Видимые движения мышц на толстой шее показывали, как добыча проходила в утробу.

Лодки переш подоспели лишь для того, чтобы разделить участь ахейской. Однако дикари, привычные к смертельной опасности охоты на крупную дичь, не сдавались. Даже схваченные, они яростно молотили дубинками по морде гиганта, выкрикивая проклятия на непонятном никому наречии. Воин, уже зажатый в челюстях, ударил чудовище кулаком в глаз, но лишь разодрал руку о костяной щиток. Переш гибли один за другим, но сражались и бранились до последнего вздоха. По бурлящей темной воде плыли пышные облачка розовой пены.

Из мутной глубины у банки один за другим выныривали обычные крокодилы - свита царя. Они рвали упавшие в воду куски плоти, которыми пренебрег их повелитель. Древний владыка благосклонно позволял свите пожирать объедки.

Человек на песчаной отмели уже затих, скрючившись на боку. Немного погодя с дальнего края банки выполз меньший крокодил - многие потом клялись, что тот самый, который напал на ахейца и выкинул на островок. Он деловито схватил тело за голову и уволок в реку, завершив кровавый пир.

Какое-то время на берегу все стояли молча. Оцепеневшие воины глядели на багровые разводы, медленно расплывающиеся по течению. Даже самые бесстрашные, те, что без колебаний бросались на вражеские копья, теперь стояли неподвижно, будто корни пустили.

Первыми нарушили тишину соргины.

- Видел, как тварь пальцами водила? Не просто так это было.

- Колдовство, дух реки судьба портить. Всем нам удача плохо быть.

- Смерть они означают. Смерть всем, кто воду тревожить будет.

Воины переглянулись и словно по команде отступили от кромки воды. Плечистый густо размалеванный переш что-то прошептал, и несколько его соплеменников поспешно закивали. Ахейцы хмуро переговаривались, поглядывая на реку искоса, будто ожидая, что оттуда вот-вот выползет новый ужас.

Индар видел, как его воинство превращается в стадо перепуганных овец. Он слабо верил в колдовские знаки, зато понимал, что твари на дне реки сейчас обожрались до икоты. Не раздумывая, он шагнул в воду. Взбаламученная жижа дошла ему до пояса. Он нагнулся, ухватил скользкую обгоревшую доску и рявкнул на своих людей:

- Ну что встали, как бабы у колодца? - крикнул он, не оборачиваясь. - Работать! Разгребать надо, что сами натворили, а не сказки слушать!

Воины стояли как вкопанные. Индар медленно повернулся. Ярость вспыхнула в груди вождя, но тут же угасла. Он понял: страх перед неведомым сильнее приказа. Индар с отвращением сплюнул.

- Делайте что до́лжно, - бросил он соргинам. - Усмиряйте этого речного бога. А то так и будем до зимы на берегу стоять.

Индар зашагал прочь от пристани. Шел он не спеша, и с каждым шагом мысли становились все мрачнее. Воины боятся воды. Воины, которые штурмом брали крепости за один день. И это его, Индара, вина. Два дня назад - всего два! - он приказал бросить в реку тела убитых защитников города. Мол, зачем возиться с погребением врагов, пусть течение унесет падаль.

Почему он не подумал о крокодилах, которые соберутся на угощение со всей дельты? Вряд ли этот урод сидел под причалом и любовался, как снуют бритые местные недомерки, наверняка приплыл из каких-нибудь богами забытых болот на запах пищи. И теперь воины великой армии дрожат как дети. Индар мрачно усмехнулся - хорош Глас Тура, сам себе западню устроил.

Два дня соргины завывали до хрипоты, жгли ароматные травы и били в медные чаши. Дым костров поднимался к небу, а заклинания эхом отдавались от воды. Крокодилы-гиганты больше не появлялись - видно, пир удался на славу. Лишь изредка наплывал молодняк, и этих уже рубили без потерь, снимая с них ценные шкуры.

Пока соргины вопили на берегу, Индар почувствовал, что его терпение иссякает. Отряд, посланный следить за отступающим Рамзесом, не прислал ни одного гонца. Либо они трусливо сбежали, либо...

Он собрал новых разведчиков.

- Идите по следу - приказал он. - Если найдете их живыми и здоровыми, приведите на казнь. Если найдете мертвыми - доложите, кто убил.

Разведчики вернулись через день

- Мы нашли их в итеру отсюда, - доложил их старший, не поднимая глаз от известняковых плит, испещренных темными подтеками. - Все мертвы. Головы отрезаны и сложены в кучу, как послание. Дошли до Имета[159], войско хема ушло дальше.

Значит, царь все еще способен огрызаться.

- С этим понятно. А жители города? Должен быть лагерь какой-то, в Пер-Рамзес десятки тысяч жили, - спросил он нетерпеливо.

- Нет, великий вождь. Город пуст. И в предместьях не видели никого. Я уверен, все ушли задолго до нас.

Индар сжал кулаки. Как этот сопляк умудрился угнать на юг вообще всех?!

- Вождей ко мне, - коротко рявкнул Глас Тура.

Харц молча кивнул. Адзаррак, сверкая начищенной бронзой, двинулись исполнять приказ. Высоко вздернув крепкие подбородки, люди верховного вождя шагали по улицам от лагеря к лагерю - турша, пелесет, лукка и прочих народов моря. 'Где твой вожак? - грозно спрашивал Харц. - Отведи нас к нему!' Трепеща от грозного великолепия приближенных Индара, воины подчинялись. 'Хуррен-Ахоца требует. Немедля на площадь!' Ни один из племенных вождей не рискнул проявить дерзость.

Площадь перед дворцом, где Малскур вершил кровавые ритуалы, была расчищена от трупов и обломков, но бурые пятна въевшейся в известняк крови никуда не исчезли. Харц и его бойцы выстроились полукругом перед Индаром. Неподвижные, как изваяния, они лишь поворачивали головы в поисках малейшей угрозы.

Индар стоял на камне, возвышаясь над собравшимися. Его тяжелый взгляд скользил по лицам. Он ждал - вожди один за другим опускали головы. Лишь старый пелесет Пирош мгновение смотрел ему прямо в глаза, но и он выразил покорность. 'Хорошо, - подумал Индар, ощущая власть - осязаемую, как рукоять топора. - Пусть помнят, кто здесь первый'.

- Готовьте большой отряд. Займут Пер-Баст, а если повезет - настигнут беглого царя там.

На двенадцатый день после взятия города Индар с самого утра почувствовал усталость, как будто не спал, а всю ночь рубился с толпой врагов. Сперва он не обратил на это внимания - работа в гавани могла и быка свалить с ног. Но когда под полуденным солнцем на него напал озноб, сменившийся вскоре жаром, Индар понял: болотная лихорадка. Во время своей давней службы в Кемете он близко познакомился с этой опасной хворью, которая то отступает, то возвращается, делая воина слабым, как девчонка.

Он долго пытался вспомнить, чем же пичкал его лекарь тогда, пятнадцать лет назад. Вкус отвратительного питья не забылся за все эти годы, но что это было? Голова гудела, отказываясь думать. Индар отворил дверь вместительной кладовой и начал открывать все подряд сундуки, короба и корзины. Вскоре ему повезло - резкий знакомый запах пробудил память. Он смял в пальцах щепотку сухой полыни и проглотил, содрогаясь от горечи. И еще кора ивы, верно. Она унимает жар.

Индар окликнул стоящую у дверей стражу и приказал принести от костров кувшин горячей воды.

Через два дня лихорадка взялась за него всерьез. Индар с трудом добрел до двери, трясущимися руками запер ее и снова повалился на кровать. Жар и озноб накатывали волнами, голова раскалывалась изнутри, будто под черепом плясал пьяный переш с дубинкой. Пытаясь унять боль, Индар нащупал на груди лазуритовую подвеску и прижал к раскаленному лбу. В маленькое окно неспешно заглянула ущербная луна. Рог небесного Быка... нет - злобная кривая ухмылка! Эта внезапная мысль поразила Индара. Но тут его накрыла волна совсем уж необоримого жара и он провалился в тяжелый сон.

Видения перенесли его в недавнее прошлое: он очутился в Тире, в том доме, где кинжал бешеной бабы оставил ему шрам на лице. Сама она тоже была где-то здесь - он слышал тихий женский смех, видел, как колышется тонкая ткань в дверном проеме. Дикое желание овладело им - найти, схватить... Одним движением сорвав занавесь, он бросился в комнату. Но женщина вдруг оказалась у него за спиной.

- Ну что, Индар? - сказала она, и голос ее был мелодичным, но холодным. - Доволен своей добычей?

- Ты мертва, - ответил Индар. - Я убил тебя.

- Да, убил. И теперь я жду тебя здесь. Иди ко мне, Индар, ты теперь мой...

Он молча выхватил черные мечи и нанес страшный двойной удар, который должен был заставить ее наконец замолчать. Вместо знакомого звука рассекаемой плоти раздался плеск воды, вонзившиеся в тело клинки вырвались из рук и пропали.

- Ты думал, будет просто? Ты снова ошибся. Они побудут у меня, это честный обмен. До скорой встречи, мой Индар!

Она рассмеялась, и смех ее был как звон разбитого стекла.

Индар проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, руки дрожали. Почему именно эта женщина? Он убил сотни людей за свою жизнь, но почему именно она и почему ему так страшно? Над ним склонился Иктинон, протягивающий чашу с водой. Шердан узнал данайца даже не по лицу - то расплывалось. Только один человек во всем войске носил тунику настолько дикой расцветки. Разбираться, откуда взялся данаец, сил уже не было, и Индар снова провалился в глубокий, но на сей раз спокойный сон.

На следующий день от лихорадки не осталось и следа. Индар поднялся на рассвете, облился выстывшей за ночь водой из деревянной бадьи, соскреб ножом отросшую на подбородке щетину. Стоя у окна, он с вернувшимся аппетитом жевал полоску вяленого мяса и рассеянно глядел сквозь полупрозрачный льняной полог на утреннюю суету. Он чувствовал себя крепким, ночной приступ казался дурным сном, от которого остался лишь неприятный осадок. От созерцания отвлек настойчивый стук в дверь. Вошел Иктинон, тихий и собранный.

- Я пришел говорить о деле, что важнее зерна и рабов. О твоей жизни, - начал данаец, глядя прямо в глаза вождю.

Индар молча скрестил руки на груди, давая ему говорить.

- Ночью тебя трепала лихорадка, а сейчас ты стоишь на ногах. Мы оба знаем, что это значит. Хворь подобна морскому червю, который точит корабельные доски и никогда не насыщается, - Иктинон говорил вполголоса, без ужимок. - Она вернется, мой друг, и так будет много раз, пока тело и снадобья не возьмут над ней верх. Но кто-то ведь может увидеть тебя немощным. Больной вожак, - он прищелкнул пальцами, - мертвый вожак, а желающих взять эти мечи найдется немало, поверь.

Индар не ответил, но его взгляд стал жестче.

- Я могу помочь, - продолжил Иктинон. - Когда почувствуешь, что по твоим ребрам снова скачут лягушки, объяви всем, что Иктинон привез важные вести из Ханаана, и ты желаешь говорить с ним наедине. Запрешься здесь, а я присмотрю, чтобы никто не вломился. В другой раз измыслим иной обман, мало ли дел, которые мы могли бы обсуждать. И никто ничего не узнает.

Ледяное молчание повисло в комнате.

- Как ты вошел вчера? - наконец спросил Индар, и в голосе его прозвучал металл.

- Ты засов даже толком не задвинул, - спокойно ответил данаец. - Вот об этом-то я и толкую. Адзаррак меня знают и пропустили - и еще сотню-другую знакомых могли бы пропустить, знаешь ли. А я услышал стон и заглянул, ты там что-то про мертвых баб бормотал, метался, меня не слышал...

- Кстати, - Индар резко сменил тему, делая шаг к Иктинону. - Что держало тебя два лишних дня в Ханаане? Неужто полсотни пастухов оказались проворнее твоих головорезов?

Лицо Иктинона мгновенно преобразилось. На нем снова заиграла хвастливая ухмылка, веселые карие глаза прищурились.

- О, клянусь хитроумным Гермесом, рабов-то мы наловили быстрее, чем чайка хватает рыбу из волны! В один день управились, целых три деревни рыбаков, которые даже дозоры не догадались выставить. Мы нашли славную укромную бухточку, встали там на ночлег - но беда, как змея в траве, уже подстерегала нас. Клянусь дланью Косматого, никто не ожидал такого, я бы и сам не поверил, расскажи мне кто. Проснулись дурные, будто нас опоили. Связанные, в какой-то пещере, пропахшей овечьим пометом так, что слезились глаза, растряси море мой наус, если вру, - до сих пор чихаю.

Он поморщился от воображаемой вони.

- И тут явился хозяин этого стада. Клянусь хвостом Пифона, он был больше тебя в два раза! Ручищи как бревна, брюхо как у двух свиней, говорю же - ожившая скала, а не человек! Рожа вроде пивного котла, и один глаз уже выбил кто-то, зато второй, не вру, как яйцо у быка. И, знаешь, недобро так смотрел. Потыкал в нас пальцем - выбирал, значит, кто пожирнее - и ушел. Мы просидели до ночи, гадали, сварит он нас или зажарит.

Иктинон понизил голос до зловещего шепота.

- А когда стемнело, он вернулся... В руках бурдюк - вот такой огромный, с целую корову, чтоб у меня язык узлом завязался, если меньше. Но я уже смекнул, что делать. Там был очаг, благослови боги ягнят, которых он согревал, и я изловчился, освободил одну руку, схватил тлеющую головню... И когда его морда оказалась рядом, я ткнул ему прямо в его единственный глаз! Клянусь Гермесом трижды славным, так я и сделал! Как он взревел! Малскур, да будет ему вдоволь крови для омовения в посмертии, мог бы позавидовать мощи этой глотки, если бы не умер столь своевременно! И вот гигант орет, катается по овечьему дерьму, а мы перерезали путы и рванули к кораблю, не оглядываясь, пока его племя всем скопом не набежало, мало ли, может, он у них и не вождь вовсе, а пастушок-недомерок, а у нас-то кроме кулаков ничего. Наше оружие, к слову, они не тронули, так и лежало меж скамей. Думали вернуться и порешить этих овцелюбов, рабы-то из них точно никакие, но мы и так задержались с твоим заданием.

Индар слушал не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Когда Иктинон закончил, вождь помолчал, а затем тихо хмыкнул.

- Хорошо. Рабы здесь, и это главное. Твоя сказка... забавна, - он снова сделал паузу, глядя данайцу прямо в глаза. - Иди. И будь готов явиться на 'тайный совет', когда я позову. А с новым походом в Ханаан погоди пока - зерно в амбарах и эти поворошат, что привез.

Иктинон хлопнул ладонью по ляжке и рассмеялся.

- Так и знал, что не поверишь! Я рад, что сумел тебя позабавить, друг. Слышал от мудрецов, веселье гонит прочь любую немощь... По правде-то говоря, нам шторм не давал высунуть носы из бухты - море словно взбесилось, не припомню такого за все годы, что ворочаю кормило, клянусь гривой Косматого. Но покуда боги не уронили небо на землю, будем верить в удачу, Индар!

Данаец широко улыбнулся и по обыкновению стремительно скрылся за дверью, только пронзительно-алый плащ мелькнул крылом бабочки.

Оставшись один, Индар откинул тонкий полог и снова посмотрел в окно, провожая взглядом шагающего вразвалку неугомонного Иктинона. В конце широкой улицы, там, где между домами ярко синело небо, насмешливо улыбнулась луна. Шердан резко обернулся.

Нет, ему просто померещилось. За спиной никого не было.

Пирош, поставленный командовать отправленным на юг восьмитысячным отрядом, прислал гонцов. На шестой день от падения столицы его войско без боя заняло Пер-Баст и все малые поселения на пути к нему. Пелесет сообщал: город пуст, жители покинули его задолго до штурма и забрали с собой все ценное; от армии Рамзеса нет и следа. Разведчики осмотрели поля и деревни к востоку от реки - никого, кроме диких зверей, не нашли и там.

Индар немедленно отправил припасы и подкрепления с приказом продвинуться до Иуну и занять весь восточный берег дельты.

Вскоре пришли вести об успехе: священный город Солнца взят. Дельта Хапи теперь принадлежала шерданам. Но войско Кемета снова не дало боя и ускользнуло со всеми земледельцами, ремесленниками и женщинами Иуну. Лазутчики, отправляемые по реке, говорили, что Рамзес собрал значительные силы в Менфе.

- Сколько у него людей? - спросил Индар, выслушав донесение.

- Не меньше десятка тысяч, - ответил посланник. - Стены большого храма в Менфе кишат воинами, по дыму насчитали в городе полторы сотни костров, да в лагерях еще половина. По берегу разъезжают колесницы, у причалов большие суда.

- А самого хема видели?

- Да, господин! - гонец оживился. - Человек в голубой шапке застрелил одного разведчика, остальные говорят - это был Рамзес, они запомнили его, когда брали дворец.

Индар усмехнулся. Голубую военную корону мог носить только законный царь Кемета. Значит, Рамзес все еще считает себя повелителем этой земли.

- Какие потери среди разведчиков? Только одного застрелили? - спросил он.

- Не хочу огорчать тебя, Хуррен-Ахоца, но потеряли мы многих. Лучники царя не ведают промаха, а его воины знают эти болота куда лучше нас. По суше с севера к Менфе не подойти.

В течение следующих дней картина становилась все яснее. Рамзес собрался дать бой в Менфе, рассчитывая на помощь храмовых стен. Не слишком умное решение - стены, насколько помнил Индар, были старыми и низкими, а численное превосходство шердан ошеломляющим.

Но вождь не собирался рисковать. Если Малскур упустил возможность сразу добить войско хема, то сейчас следовало хорошо подготовиться и обрушить на врага все силы.

Гавань и западный рукав Хапи, где бесславно погиб флот Кемета, расчистили от обломков за три дня, но починка кораблей шла медленно. Воины, с малых лет владевшие мечом, копьем и веслом, умели наскоро залатать пробоину, полученную в морском бою, наложить заплату на парус, выстругать мачту взамен сломанной бурей. Теперь же им предстояло заменить обгорелую обшивку, настелить заново палубы, прорезать гребные люки, сшить паруса, восстановить рулевые механизмы - сотни больших и малых усилий требовало каждое пострадавшее от пожара судно. Умелых мастеров не хватало. Не раз и не два раздавались на берегу крики и проклятия, когда отскочивший топор или сорвавшееся бревно калечили работников. Шерданы роптали - они шли в Кемет за славой и добычей во имя Великого Тура, а вместо этого приходится надрываться подобно жалким рабам.

Иктинон, один из немногих знавших, как браться за тесло, пестрой птицей мелькал среди штабелей досок и бревен. Он раздавал советы, помогал то здесь, то там, нигде подолгу не задерживаясь. Будто случайно данаец оказывался среди недовольных и вступал в разговор.

- Да, друзья, клянусь всеми богами, Малскур изрядно просчитался, когда перерезал пленных, - кивал он, выслушивая жалобы. - Мастера Кемета славятся умениями - и как бы они нам сейчас были кстати! Но ничего, ничего, Великий Бык не оставит своих доблестных сынов, починим наши наусы - и помчимся как буря, набьем трюмы рабами и золотом! Трусливый Рамзес, пусть их птицеголовый Гор расклюет ему задницу, думает укрыться со всеми своими сокровищами в Менфе - и как же он ошибается, братья мои!

Тут Иктинон заговорщицки понижал голос и манил слушателей собраться теснее.

- Я слышал, наш славный Хуррен-Ахоца Индар уже придумал, как выкурить его оттуда... А в Менфе ведь не только золото и камешки - там сидят и ждут нас все красотки дельты. Клянусь могучими чреслами Посейдона, труд нам предстоит нелегкий, но только подумайте: а им-то, бедняжкам, каково, а? Кругом одни только плешивые недомерки, и всеми командует блохастый щенок!

Мужчины одобрительно хохотали и возвращались к работе.

Индар, поначалу работавший наравне со всеми, почти перестал появляться в порту. Болезнь измотала его, и он не хотел, чтобы кто-то заметил, как болтается на нем ставшая вдруг просторной одежда. Кроме того, управление захваченным городом и наполнившим его войском отнимало не меньше сил, чем перетаскивание горелых досок. С рассвета до заката в дом торговца бесконечным потоком шли с донесениями, просьбами, жалобами - адзаррак сообщали о драках и кражах, пелесет обвиняли ахейцев в насмешках, те были недовольны надменностью лукка, турша требовали увеличить долю зерна, выдаваемую ежедневно из амбаров... Когда молодой шердан с порога начал кричать о проклятых переш, источающих козлиное зловоние прямо на островок, где обосновался его отряд, терпение Индара лопнуло.

- У вас там девки и младенцы или воины?! - рявкнул верховный вождь, швырнув ар на стол. - Отмойте этих дикарей в Хапи насильно или вовсе в нем утопите! Ты посмел явиться к Хуррен-Ахоцу рассказывать о страданиях своего сопливого носа, а должен быть в гавани и работать! В следующий раз думай, прежде чем бежать сюда с глупыми причитаниями, иначе кожа на твоей спине до зимы будет висеть лохмотьями!

Приказав двум адзаррак гнать дерзкого юнца палками до самой гавани, он запер дверь на засов и велел страже отныне пускать только военачальников. Едва ему удалось сосредоточится на папирусе, где какой-то дотошный кеметский писарь с утомительными подробностями перечислял потребные для строительства военного корабля материалы, как внизу послышались голоса. Индар узнал хриплое карканье Арицгана - искусного лекаря, которого прочие соргины если и не называли главным, то уважали и слушались беспрекословно. Сдавленно рыча от досады, вождь отодвинул засов и крикнул, чтобы впустили.

Лестница заскрипела под тяжелыми шагами, соргин, отдуваясь и гремя многочисленными амулетами, протиснул свою необъятную тушу в комнату.

- Великий вождь, Хуррен-Ахоца, да продлятся дни твои во имя Тура! - с поклоном приветствовал Индара Арицган.

- И тебя благослови Великий Бык, - кивнул шердан. - Говори, только быстро. Про выходки переш и жадность карийцев слушать не желаю.

- О нет, господин, мое дело важное. Болезнь!

Соргин замолчал, округлив выпуклые глаза, поблескивающие в полумраке комнаты как черные обсидиановые шарики.

В животе у Индара похолодело от недоброго предчувствия, он как бы невзначай положил руку на пояс, где висели мечи. Голос вождя не выдал волнения:

- Что за болезнь и почему ты называешь это важным?

Арицган моргнул, сложил пухлые пальцы и пояснил:

- Лихорадка. Все больше воинов приходят ко мне - иных приносят в беспамятстве - с жаром и болью в голове, такой, что мужчина не может терпеть. А некоторые уже умерли. Делаю что могу, но держать тебя в неведении нельзя - если проклятие духов этой земли не иссякнет, лишимся войска. Ты - Голос Тура, тебе по силам то, что неподвластно простому человеку и нам, служителям Великого Быка.

Индар скрестил руки на груди, стремительно обдумывая услышанное. Решение пришло быстро.

- Возьмешь пятерых адзаррак. Всех больных перенести на восточную окраину, там все выгорело и духи наверняка оттуда ушли. Сделайте навесы, поставьте жаровни, чтоб мошкара не донимала. Разрешаю заходить в лавки, где торговали снадобьями - что искать, ты, верно, и без меня знаешь. Горькую траву давай всем, пока не кончится, других соргинов отправь за город собирать новую. Скажи, Хуррен-Ахоца сделал тебя верховным. Пусть соргины велят здоровым воинам каждый день смывать проклятие духов чистой водой - особенно за переш следите, от их козлиной вони можно и без лихорадки подохнуть. Кто не согласен... Впрочем, и это ты без меня знаешь, верховный служитель Быка. Все понял? Иди!

Толстяк с трудом согнулся в поклоне и вышел. В дверь бочком проскользнул Иктинон.

- А ты что тут делаешь? - грозно спросил Индар.

Данаец, сверкая белозубой улыбкой, примирительно поднял ладони.

- Подслушиваю, великий вождь! Погоди, не убивай меня пока, я принес добрые вести, клянусь Гермесом.

Индар опустился на резную кедровую табуретку. Иктинон прислонился к стене и посмотрел на на него с добродушным сочувствием.

- Войско, которое не бьется с врагом, доставляет много хлопот, друг мой. Подобно рабам, оставленным без дела - драки, болезни, дурные мысли. Все от праздности, боги мне свидетели. По счастью, у нас есть хорошее лекарство - живой покуда царь со своими бритоголовыми. А корабли - вот о чем я пришел сказать тебе - корабли уже почти готовы к походу, осталось только канаты натянуть и паруса поставить, благо запасов хорошего льна нам досталось с избытком. Не буду зря бахвалиться, но пока ты постигал мудрость строителей Кемета - что, бесспорно, весьма облегчило наши труды, - я усердно вкладывал в тугодумные головы наших соратников желание поскорей отправиться на славную битву. Клянусь дланью Косматого, я преуспел! Все бодры, как дельфины - не считая тех, кто свалился с лихорадкой, но их, хвала богам, не так много, чтобы откладывать твой великий замысел. Или ты желаешь остаться и править городами дельты? Тогда пошли кого-то привести тебе хема на веревке. Я мог бы...

- Ты мог бы помолчать хоть немного! Клянусь, у меня от твоей трескотни голова кругом идет! - оборвал его Индар. - Нет, тебя я за Рамзесом не отправлю, ты нужен мне здесь. Хоть ты и болтаешь как сорока, дело свое знаешь, признаю. Нам нужно дождаться разлива реки, зезенбуру по низкой воде не пройдут. А ты пока вот что сделай: бери Лаона с его людьми и сходите еще за рабами. Нам потребуется много припаса для похода на юг, нужны руки, чтобы собрать с полей зерно и навялить мяса. И скот привезите, люди жалуются, что нет ни сыра, ни простокваши, от рыбы и похлебки всех уже тошнит. Грузите что надо, выводите наусы в гавань и отправляйтесь, как будете готовы.

- Воистину великая честь служить вождю, чья мудрость равна его доблести! Твое повеление будет исполнено, мы с Лаоном слетаем в Ханаан быстрее ветра и вернемся до начала разлива с полными трюмами, клянусь Гермесом!

На улице Иктинон спросил у стражи, куда направился соргин. Выразив кивком благодарность, он быстро зашагал в указанном направлении и вскоре догнал грузно колыхающегося по улице Арицгана - тот, конечно, спешил порадовать прочих колдунов вестью о своем возвышении, но возраст и брюхо сдерживали его прыть.

- О премудрый, подожди, выслушай меня! - обратился к нему Иктинон, выражая лицом крайнее волнение. - Мне был удивительный сон, но я не смог понять, к чему это видение. Быть может, я должен что-то сделать... Помоги мне, прошу!

Арицган остановился в тени дома и вытер пот.

- Что ж, поведай, что послал тебе Тур, данаец.

Иктинон отшатнулся, картинно прикрыв ладонью глаза.

- Да, Тур! Воистину, ты великий провидец, славный повелитель духов! Там был большой черный бык... Огромный лохматый черный бык, он гнался по цветущему лугу за удивительной крысой - она была синего цвета, как море у горизонта. Бык старался затоптать ее, но она все время ускользала, а из пасти вылетали стрелы - такие крошечные, но смертоносные, от них веяло жаром и трава на лугу горела! Бык был в ярости, он ревел и смотрел прямо на меня, клянусь, а глаза у него были человеческие! Будто сказать что-то хотел, но я не разобрал слов и проснулся.

Соргин кивнул и некоторое время молчал.

- Да-а-а, - наконец протянул он. - Бык не любит, когда добыча ускользает от его рогов. А у тебя жара не было? Может, голова болела?

- Нет, клянусь Великим Туром, я хоть сейчас готов отправиться на юг за головой хема, этой мелкой трусливой крысы... о, постой-ка! Не об этом ли хотел сказать Бык?

Арицган покачал головой.

- Мы все думаем об этом, молодой храбрец. Нехорошо, когда так много людей так долго ждут. Вот тебе и приснилось. Если и вправду этот сон послал Тур - тем лучше. Я расскажу остальным, мы обратимся за вразумлением к Великому. А ты иди, да смотри не забывай держать в чистоте тело, дабы духи болезни не поразили тебя.

- Благодарю тебя, мудрейший!

Иктинон, посмеиваясь про себя, поспешил вдоль канала на восток, где стояли на якоре наусы Лаона.

Новая вылазка за рабами прошла без задержек: через девять дней корабли вернулись в Пер-Рамзес. На берег выгнали сотню понуро бредущих связанных пленников. Отчаянно блеющих овец и нескольких коз выносили на руках, опасаясь, что перепуганные путешествием животные попрыгают в реку и станут добычей крокодилов. У сходней добычу принимал Урмос - степенный приземистый кариец, которого Индар поставил распоряжаться охраной дворца хема и выдавать ежедневную долю зерна на каждый отряд. Годы не притупили удивительной способности седобородого воина: он умел держать в голове сложные расчеты, не пользуясь записями, знал в лицо всех командующих огромной армией. Обмануть его и вытребовать лишнюю меру ячменя было невозможно. Люди Урмоса отмечали на глиняных черепках рабов и скот, дюжинами уводя в город.

На следующее утро пленников под присмотром вооруженных бичами и короткими копьями шерданов отправили на поля, где колосья уже начинали ложиться и осыпаться под тяжестью урожая. Подготовка к походу на юг началась. Финики, зерно, вяленая рыба и птица, твердые шарики соленого овечьего сыра укладывались в пустые трюмы, которые совсем скоро должны были наполниться золотом Менфе. Ждали только подъема воды.

Хапи, однако, не спешил пускать незваных гостей в глубь страны. Раздраженный промедлением Индар приказал Иктинону не терять времени даром - двадцатитысячному войску требовалось гораздо больше молока и мяса, чем могла ему дать небольшая отара. Данаец как всегда многословно восхвалил мудрость вождя.

- Буду молить Косматого не насылать шторм и встречный ветер, - прибавил он. - Я себе волосы во всех местах повыдергаю, если опоздаю и ты умчишься по волнам разлива к прекраснозадым красавицам Менфе без меня, друг мой!

Индар усмехнулся.

- Придется тебе начинать прямо сейчас, Иктинон. Я и не думал брать тебя в поход. Кто-то должен остаться здесь и управлять городом. Думаю, ты справишься. Лаон пусть продолжает возить рабов - дельта велика, поля уже зарастают сорной травой, каналы тоже надо чистить от тины, пока не превратились в болото. Будет чем заняться.

Иктинон, пряча улыбку, скорбно вздохнул и взялся за подол туники. Индар с руганью выставил его за дверь.

Ночью в порту кипела работа. Команда Иктинона закатывала по сходням бочки, в трюмы опускали тюки и корзины. Погрузка остановилась, когда дозорные заметили в отдалении свет - кто-то приближался к гавани. Люди оставили груз и собрались тесной группой за спиной предводителя.

Вскоре на пирс вышел Лаон. Трое копейщиков позади него освещали дорогу факелами.

- Здрав будь, брат мой! - улыбнулся Иктинон. - Тоже не спится? Такая душная ночь, клянусь потной подмышкой сатира, весь воздух словно украл кто-то...

- Что вы грузите? - сухо спросил Лаон, не отвечая на приветствие.

Иктинон посмотрел на него, недоуменно приподняв брови.

- Эгей, брат, ты разве забыл? Завтра уходим в море, Индар приказал доставить ему овцу пожирнее, чтобы не отощать по пути на юг. Ты свои наусы, я видел, еще днем подготовил, а мы вот решили дождаться прохлады, да просчитались, жара убийственная, но, клянусь Гермесом, трюм сам себя финиками не наполнит, приходится потеть нам.

- Покажи, что в бочках, - хмуро потребовал силач.

- Я что-то не понял тебя, Лаон. К чему этот грозный взгляд? Клянусь, если приставить к твоей голове четыре рога - не отличить от нашего Хуррен-Ахоца. В бочках вяленая рыба, не знаю, что ты еще собираешься там искать.

- Я видел, как твои люди выкатывали бочки из той маленькой потайной двери царской крепости. Клянусь курганами предков, никто не станет хранить рыбу вместе с золотом. Покажи, что там.

Иктинон задумчиво оглядел молодого сородича с ног до головы.

- Знаешь, как говорят в Тарсе? Не мешай чужим делам, тогда никто не станет мешать твоим, - Иктинон говорил тихо, почти ласково. - Так вот, Лаон, не мешай. Прошу.

- Чужие дела?! - воскликнул Лаон срывающимся голосом. - Клянусь моим родом и землей, ты и вправду воруешь у братьев по оружию! Как ты мог, Иктинон, мы ведь сражались вместе!

Он сжал огромные кулаки и решительно шагнул вперед.

- Или ты немедленно вернешь все назад, или я иду к Индару, пусть он решает, что с тобой...

Лаон не успел договорить. Кривой сидонский клинок с быстротой гадюки вонзился ему в горло. Почти одновременно на пирс брызнула кровь его спутников - те даже не успели вскинуть копья. Люди Иктинона действовали с привычной сноровкой.

Тела сбросили в темные воды и отпихнули подальше длинными шестами. Рисковать встречей с крокодилами никому не хотелось. Река понесла погибших к морю.

- Тащите рыбку на борт побыстрее, парни, пока еще кому не вздумалось покормить речных тварей, - велел Иктинон. - Я пока улажу дела с остальными баранами. Такая досада эти крокодилы, взяли и сожрали славного героя, клянусь курганами его предков!

Он направился от гавани в том направлении, откуда так не вовремя пришел со своими людьми Лаон. Вслед негромко несся сдавленный смех.

По пути данаец свернул во двор полуразрушенного строения. Вход когда-то украшали небольшие статуи - одна с отбитой головой валялась поодаль, от второй осталась только кучка обломков. Но полированные граненые столбики постаментов уцелели. Иктинон достал из поясного кошеля подобранный на дороге камешек и положил на блеснувший в свете факела гранит.

- Благодарю тебя, Покровитель, за удачу, который ты осенил меня, - вполголоса произнес Иктинон. - Хвала тебе, уберегшему меня, когда я едва не решился вступить в бой за мечи вождя. Трижды славлю тебя за то, что удержал мою руку, когда быкоголовый бредил в горячке. Ибо глупость делает человека мертвецом, а править этим сбродом скудоумных воистину возжелал бы только глупец. Хвала тебе, о Гермес!

Данаец огляделся, проверяя, не видел ли кто, и поспешил к лагерю Лаона. На ходу он бормотал себе под нос, что не завидует Индару, который каким-то непонятным способом умудряется держать в подчинении такую огромную кучу отборного дерьма, в которой барахтаются разные правдолюбивые тюлени, подобные покойному настырному дерьмоеду, воздай ему боги все полагающиеся героям почести по ту сторону Ахерона...

Ахейцы спали в домиках иата простолюдинов на берегу канала. Иктинон разбудил Алкатоя. Несмотря на юный возраст, тот уже был прославленным среди всего войска копейщиком и командовал отрядом наравне с Лаоном.

- Плохие вести, - сказал Иктинон с подобающей скорбью в голосе. - Лаон мертв.

Алкатой вскочил, хватаясь за оружие:

- Что случилось? Враги?

- Крокодил, - мрачно ответил Иктинон. - Лаон ко мне заглянул, мы говорили о походе в Ханаан. С ним еще трое было, Эвримах, Стенелай и молодой Диокл. В трюме моего 'Псефоса' нашлась амфора вина, последняя оставалась, теперь только здешнее пиво хлебать придется... Выпили по кружечке, он о земле предков занятно рассказывал, я - про обычаи веселого города Тарса, где мне довелось побывать... Сговорились, что он скотиной займется, а я еще мужиков наловлю, и распрощались. Не успели они десятка шагов пройти - и тут зверь выскочил! Огромный, истинный Пифон! Признаюсь - я чуть одежку не замарал, клянусь Гермесом! В один миг утащил всех четверых в воду. Мы подбежали, но уже поздно было... Такая потеря!

Алкатой побледнел, вспомнив явление речного бога.

- Лохматым клянусь, - прошептал он. - Говорил я ему - не ходи к воде близко в темноте...

Остальные ахейцы, пробужденные разговором, собрались вокруг.

- Видите, братья, - сказал Иктинон участливо, - у вашего базилевса[160] истощилась тюхе, он растратил свой запас. Сначала семерых лучших бойцов потерял, теперь сам погиб, притом, заметьте, ровно так же. Удача отвернулась от него, и вам этого следует опасаться. Идите под мое начало. Видите - трюмы моих наусов полны, люди здоровы, мечи остры. Боги благоволят мне. Разделите мою удачу.

Иктинон обнажил кривой меч и протянул его острием вниз.

- Ты прав, Иктинон, - громко сказал Алкатой, чтобы слышали все. - Удача покинула род Лаона. Мы остались без вождя, а воины без вождя - стрелы без лука.

Он подошел к Иктинону и положил руку на клинок.

- Я, Алкатой, клянусь Дием-Небом, что видит все, и Эниалием[161] Ревущим, что кричит нашими глотками! - его голос гремел над притихшим лагерем. - Я иду за тобой. Мое копье будет твоим копьем. Если я нарушу это слово или помыслю о предательстве, пусть мой собственный меч пронзит мне печень, а падальщики растащат мои кишки по песку!

Иктинон в ответ накрыл его руку своей.

- Я принимаю твою клятву, Алкатой, - твердо сказал он.

Вслед за Алкатоем остальные воины Лаона одобрительно закричали.

Утром Иктинон пришел к Индару. Верховный вождь сидел над грудой папирусов, изучая что-то с мрачным вниманием. В последние дни он выглядел усталым, измученным заботами.

- Плохие новости, - сказал Иктинон. - Лаона больше нет.

Индар поднял глаза от свитков:

- Убили? Опять драки в городе?!

- Нет, опять крокодилы. Сожрали нашего силача у самого берега, мы и подбежать не успели. Лаон со своими парнями, похоже, раздобыл где-то вино и немного переусердствовал, подливая в кружки. Эвримах свалился с причала, Лаон бросился спасать, за ним прыгнули еще двое героев. А в воде их уже поджидали, клянусь хвостом Пифона, как это все не ко времени, да и Лаона жаль, хоть и не великого был ума...

- Жаль, - равнодушно согласился Индар, возвращаясь к папирусам. - Но пусть остальным послужит уроком: я ведь приказал не пить допьяна. А что с его людьми?

- Просят принять их под мое начало. Боятся, что прокляты - слишком много потерь у их отряда.

- Бери, - кивнул Индар. - Теперь у тебя восемь кораблей. Поставь кого-то старшим, пускай возят рабов на поля. Ты не ходи, мы через два дня отбываем на юг. Я посмотрел тут, - он показал рукой на разложенные свитки, - Такое уже бывало. Ждать разлива, похоже, бесполезно, только время потеряем. Обойдемся без башен, в Менфе стены кулаком прошибить можно.

Иктинон с трудом сдержал торжествующую улыбку.

- Удача да покровительствует мечам твоих доблестных, великий вождь! За город не беспокойся, будем посылать тебе корабли с припасом и людей, буде случится так, что кто-то из воинов народов моря придет сюда и пожелает разделить твою славу.

- Хорошо. Теперь отбери людей, сколько надо. Выбирай тех, кто лучше работает плетью, чем мечом - тебе тут с рабами управляться. Больные, кто выживет, тоже все твои.

Иктинон не мог поверить, насколько все гладко складывается.

- Сколько людей разрешишь оставить? - деловито спросил он.

- Тысячу. Может, полторы. Смотри сам, только не жадничай.

- Есть несколько толковых, но не слишком подходящих в бою, - раздумчиво протянул Иктинон. - Старый Урмос - он, конечно, скупердяй, как все карийцы, но в одной его голове семерым мудрецам тесно не будет, клянусь Гермесом. Руву еще возьму, хромого туршу - у него отряд небольшой, но крепкий, а сам он умеет обломать самого строптивого раба. Скажу им, чтоб набрали себе людей, им виднее, кто пригодится.

Данаец прищелкнул пальцами, будто ухватив только что пришедшую мысль.

- А знаешь - оставь-ка мне переш. Ты, я знаю, не сильно их любишь, да и бойцы из них не лучшие, а за рабами на полях уж как-нибудь присмотрят, дело нехитрое. Чтоб меня крокодил сожрал и высрал, видишь, на что я готов ради тебя, друг мой! Нюхать день и ночь дивный аромат низкозадых козловонных варваров, пока ты доблестно побеждаешь врага! Воистину...

- Иди уже займись делом, Иктинон.

Пер-Рамзес. 1 день месяца Ахет

Индар собрал последний военный совет.

- Грузим всех, - объявил он. - Забираем отряды из Пер-Баста и Иуну. Добьем хема одним ударом. Здесь останется Иктинон и те, кого он выбрал. Доля добычи у всех одинаковая, так что причины спорить нет. Но припасы чтоб были в достатке! За голодное войско лишу и доли, и головы, ты меня понял, Иктинон?

Иктинон коротко кивнул:

- Да, господин мой. Клянусь, вы будете сыпать зерно за борт для забавы, а жира на боках нарастет как у кабана по осени, да убоятся бритоголовые клыков и копыт!

Утром следующего дня огромный флот начал подниматься вверх по Хапи. Сотни кораблей шли против течения под парусами и на веслах.

Индар стоял на носу 'Сехмет', всматриваясь в южные дали. Наконец-то он мог сосредоточиться на главной цели - добить армию Кемета и пленить царя.

Иктинон, окруженный верными ему людьми, провожал флотилию с берега и ликовал молча. Богатейшая дельта со всеми ее городами осталась в его руках. Теперь можно было приступать к осуществлению настоящих планов.

Большая игра только начиналась.

[1] Баа́ри - грузовые суда Древнего Египта, сплетенные из тростниковых пучков, пропитанных смолой. Дешевые и массовые, они перевозили грузы по Нилу, а также вдоль берега в Финикию.

[2] Кефт - В Древнем Египте Крит называли 'Кефтиу', а привозимые оттуда товары считались эталоном качества. Авторы позволяют себе допущение, что в профессиональном жаргоне моряков и торговцев длинное 'корабль из Кефтиу' могло сократиться до короткого и хлесткого 'кефт', ставшего синонимом лучшего корабля.

[3] Великое Море или просто Море (В Египте - Великая Зелень, Уадж Ур) - общее название Средиземного моря.

[4] Сар - командир в войске финикийцев, дополнительные титулы уточняют иерархию, например сар сомерим - командующий стражей. Без титула - просто 'офицер'.

[5] Кала́ф - традиционный свадебный головной убор невест в древней Финикии: высокий каркасный колпак конической или цилиндрической формы, обтянутый драгоценной тканью и украшенный бусами, подвесками и металлическими пластинами; нередко дополнялся полупрозрачной вуалью, спускавшейся на плечи.

[6] Забу́б - имя переводится с финикийского как Муха.

[7] Аргама́н - финикийское название моллюска Bolinus brandaris (Пурпурный мурекс), из которого получали пурпурный краситель. Труд ныряльщиков, собиравших тысячи шипастых раковин вручную с морского дна, был изнурительным и смертельно опасным, хоть и почетным. Именно торговля этим 'царским пурпуром' составляла основу процветания и баснословного богатства Тира в бронзовом веке.

[8] У́́ра - главный морской порт Хеттской империи, через который шла торговля с Ханааном и Египтом.

[9] Секќар - хеттское пиво, более густое и крепкое, чем египетский хенкет. Обильно приправлялось горными травами и смолами.

[10] Экво́и - конные племена Паннонской равнины, ассоциированные с предками иллирийцев. Подлинное самоназвание этого народа безвозвратно утрачено. Авторы сознательно избрали этот термин, реконструированный на основе праиндоевропейского корня *h₁éḱwos (конь).

[11] Мицр (иногда Миср) - распространенный в восточном Средиземноморье экзоним Египта, восходящий к аккадскому miṣru - 'укрепление, крепость'. Подобным образом средневековые скандинавы называли Русь 'Гардарики' - 'страна городов/крепостей'. Соответственно, 'египтяне' - мицраи́м.

[12] Шеде́т (калази́рис) - египетская туника, которую носили оба пола.

[13] Рамзе́с II, Усермаа́тра-Сетепенра́. Среди современников, почитался как 'владыка Двух Земель, усмиряющий чужие страны'. Правители Восточного Средиземноморья, Ханаана и даже Месопотамии обращались к Рамзесу Второму в случае возникновения разногласий по торговым и политическим вопросам. Его авторитет был настолько высок, что принятые решения не оспаривались и считались окончательными, что позволяло в корне пресекать междоусобицы. Даже после его кончины авторитет заключенных при нем договоров и установленных им норм долгое время обеспечивал порядок и способствовал экономическому процветанию региона.

[14] Поля Иа́лу - райские 'Тростниковые поля' загробного мира, куда попадали праведники, успешно пройдя суд Осириса. Это идеализированная версия Египта с плодородными нивами и спокойной жизнью, где умерший продолжает любимые занятия и наслаждается изобилием.

[15] Рете́ну - древнеегипетское название земель к северо-востоку от дельты Нила, охватывавших сиро-палестинский регион; в поздних текстах часто переводилось как 'Азия'. В египетских источниках Ретену делили на Верхний и Нижний (Хуру/Харру).

[16] О́йнио (иногда онио) - условное общее название средиземноморских кораблей позднего бронзового века; восходит к семитскому 'oni/'oniyah 'корабль' (ср. угарит. 'any, библ.-евр. 'oniyah). К этому семейству относят и тип, известный по Улубурунскому кораблю; он был наиболее распространен в регионе (за исключением Египта, Крита и отдельных областей Пелопоннеса, где существовали собственные традиции кораблестроения).

[17] Нау́с - узкий боевой греческий корабль, черные наусы - морские, для дальних переходов, просмоленные с обеих сторон корпуса. Золотые (красные) - полированные снаружи, просмоленные изнутри. Значительно превосходили в скорости черные, но требовали очень частой обработки на суше, поэтому чаще использовались в каботажном плавании.

[18] Пелесе́т - одно из самых известных племен Народов моря, выходцы с Южно‑Эгейских островов, известны в библейской традиции как филистимляне.

[19] Ха́ттуса - столица хеттского царства (Хатти) на территории современной Турции.

[20] Рош (форште́вень) - финикийское название балки в носу корабля, на которой закреплена наружная обшивка носовой оконечности корпуса и которая в нижней части переходит в киль.

[21] Зезенбу́ру - 'бычья голова'.

[22] Хедж - доспех из многих клееных слоев льна, распространенный по всему Средиземноморью и в последующие эпохи. В античном мире известен как линоторакс.

[23] Тефа́х - или 'малый локоть', древнеегипетская мера длины, 45 см.

[24] Баве́л - в западносемитских, в том числе и финикийском языке, название города Вавилон. В древнем Египте он назывался Баби́л.

[25] Ту́рша - этноним из египетских источников о Народах моря, часто соотносимый с протоэтрусками (культурой Вилланова). Это не единственная версия, но авторы используют ее как наиболее обоснованную для данного повествования.

[26] Лу́кка (также хилакку, киликийцы) - жители юга Анатолии, с номинальной столицей в Тарсе(Тарса), знаменитые пираты древности. Эта группа была скорее социальная, чем этническая, и включала представителей разных народов.

[27] Хет - египетская мера длины 'веревка', сто метров.

[28] Махо́з - финикийская городская территориальная единица, квартал. Махозы подразделялись на ремесленные и храмовые.

[29] Сидо́нская чаша - богато орнаментированное бронзовое кашпо для редких пород деревьев в финикийских городах, особый признак роскоши и богатства.

[30] Мабо́ - вестибюль особняка в виде круглого зала, атриума, до крыши.

[31] В главных финикийских храмах колонны у входа делали из полированных кедровых стволов.

[32] Ме́лек - 'царь' финикийских городов-государств, к XII веку до н.э. с крайне ограниченной различными советами властью. Дворец по сути представлял собой место городских собраний.

[33] Йам - морской бог в западносемитской (финикийско-угаритской) традиции. Воплощение беспредельных вод и хаоса. Его имя часто связывали с бурями и разрушительной стихией. В отличие от своей дочери, благосклонной к людям Ашеры, Йам был свирепым и гневным. При этом ему не приносили жертвы, так как считалось, что он сам берет что захочет.

[34] Ите́ру - египетская мера длины, 10.5 км.

[35] Рукав Се́ну (Пелузский рукав) - самый восточный судоходный рукав Нила в дельте.

[36] Пер-Аму́н (иногда Се́ну) - крупнейший древнеегипетский порт на побережье Средиземного моря, в 30 километрах юго-восточнее нынешнего Порт-Саида.

[37] Хем - один из официальных титулов фараона в Древнем Египте, буквально означающий 'Его Величество' или дословно 'Воплощение'. В период Нового царства этот термин широко использовался в официальных документах и обращениях к царю наряду с другим титулами, такими как 'не́су' (царь), используемым чаще в институциональном значении, например, 'несу-шену́т' - царский амбар. Слово подчеркивало божественную природу правителя как живого воплощения богов на земле.

[38] Схе́нти - египетская набедренная повязка.

[39] Сетх, Сет - бог пустыни, бурь и хаоса, который в Новом царстве еще не воспринимался как однозначно злое божество: он помогал солнечному Ра в ежедневной битве против змея Апопа, защищая солнечную ладью своей силой. Лишь в поздние периоды египетской истории Сет окончательно превратился в символ зла и врага богов, тогда как ранее он считался необходимой частью космического равновесия.

[40] Дебе́н - древнеегипетская мера веса (91 грамм), которую использовали для расчетов до появления монет, в основном в форме колец, реже в виде металлических слитков или пластин. Цены на товары и услуги выражались в дебенах определенного металла - меди для повседневных покупок, серебра или золота для крупных сделок. Оплата производилась слитками или кольцами соответствующего веса. Один дебен, в свою очередь, делился на десять ки́те, весом около 9,1 грамма каждый.

[41] Ими́р - общее название начальника, распорядителя, надзирателя либо офицера высокого ранга в Египте. Например ими́р Пер-Ха́ру - начальник порта, Ими́р-ме́ша - командующий войском.

[42] Ше́мсу ('последователи') - личная гвардия и доверенные люди хема, в отличие от меджа́ев, выполнявших полицейские функции. Покровителем шемсу был бог-крокодил Себек - отсюда зеленый цвет официальной одежды.

[43] Сеш - дословно - писец, также счетовод.

[44] Дешре́т - пустыни к западу от Египта.

[45] Усе́х (иногда ускх) - широкое ритуальное либо официальное ожерелье-оплечье в форме полумесяца.

[46] Хасу́т - обобщенное название чужеземца, чужак.

[47] Пшент - составная корона фараона, объединяющая белую корону Верхнего Египта (хедже́т) и красную корону Нижнего Египта (дешре́т). Символизировала власть над обеими землями и единство страны.

[48] Ха́рув - рожковое дерево. Вечнозеленое средиземноморское дерево с длинными сладкими стручками. Его плоды служили лакомством, а семена - мерой веса в античности; отсюда 'карат' (от греч. keration).

[49] Мефтка́т - египетское название Синайской пустыни.

[50] Рафа́х - в описываемый период самый северный форт Египта в Ханаане, пограничный пункт.

[51] Ала́сия - крупнейшее государство бронзового века на Кипре, основной поставщик меди в Египет. Название часто обозначало весь Кипр.

[52]Сетна́хт - основатель XX династии, пришедший к власти после смуты. Его фигура неоднозначна, восхождение опиралось на военную силу, при нем заметен разрыв или резкое охлаждение дипломатических отношений с островами Восточного Средиземноморья, Ханааном и Хеттской империей, что сопровождалось переориентацией на внутреннюю консолидацию и охрану границ. Отец Рамзеса III.

[53] Ха́пи - древнеегипетское название реки Нил. 'Лодка' - условная дневная норма хода по Нилу (~45 км). Три лодки - около 135 км в день.

[54] Пер-Рамзес (Пи-Рамсес) - столица, основанная и построенная при Рамсесе II; отличалась монументальностью архитектуры. По оценкам современных исследователей здесь жило не менее 250 тысяч человек; это был 'город на воде' - своего рода египетская Венеция эпохи, с гаванями, набережными, грандиозными дворцами и храмами, связанными между собой каналами и мостами.

[55] Уи́джа (иногда уийа, уиджа-джесер) - 'превосходная уиджа', крайне быстрая (до 18 км/ч) курьерская парусно-гребная лодка из кедра с полированными и промасленными бортами.

[56] Ах-ме́нну - 'сияющее жилище'. Термин использовался для обозначения особенно роскошных дворцов, в описываемую эпоху - резиденция царя в городе или дворцовый комплекс, как в Пер-Рамзес.

[57] Ше́та (иногда шта) - знак, эмблема. Здесь - штандарт с прямоугольным полотнищем на древке, иногда увенчанный фигурой того или иного божества.

[58] Рен эм ше́ну - 'имя в картуше' царя. Официальная титулатура в овальной рамке.

[59] Ау́т-хере́т - узкие высокие окна в верхних частях стен или в потолке, через которые проникал солнечный свет. Они часто располагались на разной высоте, создавая многоуровневое освещение.

[60] Меке́т реду́и - буквально 'покров ступней', носки. С отдельным большим пальцем, наподобие японских таби.

[61] Усермаа́тра Мериамо́н, 'Могущественный истиной Ра, возлюбленный Амоном' - тронное имя Рамзеса III.

[62] Хемнече́р Те́пи Амона Ра - Хемнечер Тепи - верховный жрец, 'Первый Пророк'. Верховный жрец Амона-Ра в Новое царство по сути был главным священнослужителем всего Египта.

[63] Сах - созвездие Ориона. В эпоху Нового царства Орион-Сах изображался в виде человеческой фигуры, часто плывущей на лодке, что отражало его связь с водой и путешествием в загробный мир.

[64] Вебе́т - комплекс обрядов ритуального очищения гостей, послов.

[65] Сенетче́р - окуривание благовониями, часть обрядов вебет.

[66] Уси́р, Осирис - владыка загробного мира и судья мертвых, бог плодородия и возрождения. Каждый умерший фараон отождествлялся с Осирисом.

[67] Апо́п (иногда Апо́фис) - гигантский змей хаоса Исфет, вечный враг солнечного бога Ра, пытающийся поглотить или остановить солнечную ладью во время ночного путешествия по подземному миру.

[68] Джесе́т, Исида - великая богиня-мать и чародейка, жена Осириса и мать Гора. Она почиталась как покровительница материнства, магии и исцеления, защитница сирот и вдов, способная даровать плодородие земле и женщинам. В Новом царстве ее культ достиг особого расцвета как символа идеальной жены и матери. Часто изображалась с распростертыми крыльями, символизирующими защиту.

[69] Маа́т и Исфе́т - фундаментальные столпы космогонии древнего Египта. Исфет - это понятие хаоса, зла и беспорядка, противопоставляемое гармонии, истине и справедливости Маат. Исфет символизировал деструктивные силы, угрожающие миропорядку, установленному богами. В отличие от греческого хаоса, представлявшего изначальное состояние космоса до сотворения мира, египетский Исфет воспринимался как постоянная сила разрушения, с которой необходимо бороться для сохранения порядка.

[70] Кене́р - египетское название лысого барсука или медоеда, животного семейства куньих, известного агрессивностью и дурным нравом.

[71] Сеша́т - богиня письма, литературы и счета, покровительница 'натяжения шнура' при закладке храмов и хранительница 'бесконечных историй'. Изображалась как молодая девушка в платье с леопардовым узором, где вместо пятен были звездочки с лучами (от 1 до 9), символизирующие бесконечное множество вариантов повествований. Собственного крупного культа не имела; ее капеллы и изображения размещались в храмах других богов.

[72] Тжехе́ну - известное с Древнего царства собирательное название жителей северо‑западных областей Сахары, предков берберов.

[73] Косматый (иногда Синегривый) - старейший эпитет Посейдона.

[74] Тю́хе - удача, случай, судьба; представлялась как капризная и переменчивая сила.

[75] Гета́йры - восходит к глубокой греческой древности и уже в гомеровской традиции обозначает товарищей и дружинников вождя, а также экипаж военного судна

[76] Ви́луса - город и область на северо-западе Малой Азии, упоминаемые в хеттских клинописных источниках позднего бронзового века. Многие исследователи отождествляют Вилусу с Илионом/Троей (Троя VI-VII) на основе фонетических соответствий и географических указаний в хеттских текстах.

[77] Арката́йя - архаичная форма названия Аркадии, региона центрального Пелопоннеса.

[78] Египтяне иногда пренебрежительно коверкали название Хананн как К'а-нен. В зависимости от используемого иероглифа это могло значить 'нечистоты в нигде' или 'душа слабая/ничтожная'. Авторы допускают, что эта народная этимология была широко известна в Средиземноморье.

[79] Та́рса (иногда Тарза) - древний город на месте современного Тарсуса, с бронзового века известен как центр пиратства.

[80] Кефе́ш - ханаанский кривой меч с односторонней внутренней заточкой и тяжелым обухом.

[81] Сорги́н (из баскского) - колдун, шаман.

[82] Бару́т - в описываемую эпоху небольшой форт с гаванью и поселением, колония Сидона. Современный Бейрут.

[83] Ха́рки (иногда каркисса) - карийцы, горцы юго-западной Анатолии, представители лувийской народности.

[84] Лу́вва - лувийцы, проживающие на равнинах, дословно переводится как 'равнинные'.

[85] Тарс - узкая низкобортная гребно-парусная длинная лодка киликийских моряков, с одним прямым парусом и 12-20 парами весел. Отличительный признак - сильно поднятый и усиленный нос с бронзовыми накладками для абордажа торговых 'круглых' судов. Тип и детали - авторская реконструкция на основе иконографии позднего бронзового века (восточное Средиземноморье) и локальных киликийских практик.

[86] Геба́л - крупный финикийский город, известный торговлей кедром. Несмотря на северное положение относительно Тира и иных городов Финикии, именно Гебал был основным торговым партнером Египта. В Греции известен как Библос, современный Джубейль.

[87] Реше́ф - финикийский бог войны, молний и целительства, главное божество древнего Гебала. Изображался в рогатом шлеме либо египетской белой короне хеджет, но также с рогами, а не египетской коброй-уреем.

[88] Ва́накс (иногда анакс) - царь микенских городов-государств в бронзовом веке.

[89] Пер-нече́р - святилище в помещении, как правило, расположенное в особой нише.

[90] Хепре́ш - так называемая военная корона, в которой владыки Древнего Египта изображались в охотничьих и боевых сценах. Представляла собой головной убор голубого цвета из ткани или кожи, расшитый круглыми бронзовыми (возможно - золотыми) бляшками.

[91] Имир-меша Та-Меху - командующий войсками Нижнего Египта.

[92] Са - термин в древнеегипетской военной лексике, означающий 'отряд' без фиксированного размера: от малой единицы до крупного соединения. Конкретный масштаб определяется контекстом и эпитетом. Добавление теонима, в данном случае 'са Амона', однозначно указывает на корпус (дивизию).

[93] Херите́п эн септ - 'глава септа', должностное лицо, руководившее делами округа от сбора податей до распределения рабочих и охраны переправ. Назначение утверждалось при дворе; в документах фигурирует как ответственный за исполнение царских приказов в пределах своего септа.

[94] Септ (иногда сепат) - административный округ древнего Египта, позже греками названный 'номом'. Каждый сепат имел свой центральный город, местные святилища, склады и управленческий аппарат; его границы учитывались в налогах, мобилизации и снабжении.

[95] Ар - тростниковая палочка для письма тушью.

[96] 'Переворачивать землю' - устойчивое выражение, аналог 'поставить всех на уши'.

[97] Дану́ба (иногда данува) - обычно соотносят с Микенами, Тиринфом, Аргосом и иными городами минойской Греции.

[98] Ме́нфе - Мемфис, один из древнейших городов Древнего Египта, был столицей во времена Древнего царства, всю последующую историю оставаясь одним из важнейших духовных центров. Именно в Мемфисе находился храм бога-создателя Птаха (Хайт-ка Пта), который греки называли Αἴγυπτος (Айгюптос), от которого и происходит название 'Египет'.

[99] Пунт (также Та-Нече́р 'Божественная земля') - царство, богатое благовониями, миррой, эбеном, золотом и экзотическими животными. Локализуется на побережье Африканского Рога (совр. Эфиопия, Сомали и, вероятно, восток Судана), куда египетские флотилии ходили морем через Красное море либо отправляли караваны вдоль Нила.

[100] Та-Ше́му - 'Земля Сухости', Верхний Египет.

[101] Шену́т - царские амбары в древнем Египте с самых ранних династий, огромные здания, в важных городах до 12 метров высотой.

[102] Хемси́т - 'локон юности', который носили все египетские дети, мальчики на виске, девочки на макушке. Изгиб лунного серпа ассоциировался с хемситом, что подчеркивало сущность Хонсу-луны как вечного божественного ребенка.

[103] Пер-Баст - город в восточной части дельты Нила, главный культовый центр богини-кошки Бастет, прославленный своими храмами и святилищами. Также Пер-Баст был известен как центр развлечений: античные авторы описывали многолюдные фестивали с музыкой, танцами и застольями, привлекавшие паломников со всего Египта.

[104] Шу - древнеегипетский бог воздуха и солнечных лучей, во время Нового царства считавшийся сыном Ра. Был покровителем множества профессий, в том числе и носильщиков.

[105] Уадже́т-не́су (в мужском роде уадж-несу) - посольский чин. Дословно значит 'царский распорядитель пути'. Начальник службы протокола.

[106] Сме́су (иногда - семсу) - уличный староста, ответственный за мелкие административные вопросы.

[107] Ирипа́т - наследный князь; термин обозначал представителя высшей знати, приближенного к фараону. Этот титул был очень древним и престижным, восходящим еще к додинастическим временам Египта.

[108] Сехе́р-рен - в Египте для наказания одиозных преступников применялось так называемое Проклятие Памяти - настоящее имя нарушителя вымарывалось отовсюду, тем самым уничтожалась основная компонента сущности человека, имя (рен). Если же требовалось сохранить память о злодеянии, имя заменялось ругательным прозвищем, в данном случае Саббен - 'Гнусный Шакал'. Шакалы ассоциировались с Анубисом - богом-покровителем погребальных ритуалов, но приставка 'злой/гнусный' превращает его из проводника душ в осквернителя и падальщика.

[109] Иа́т - административно-территориальная единица древнеегипетского города Нижнего Египта, квартал. Представлял собой обособленный жилой район на искусственной или естественной возвышенности с собственным управлением. Каждый иат имел свое название, часто связанное с местным божеством-покровителем или особенностями расположения. Система иатов сформировалась в период Среднего царства и просуществовала с незначительными изменениями до греко-римского периода.

[110] Гор - древнейший бог-сокол, покровитель царской власти и небесного порядка; в мифологии известен как сын Исиды и Осириса, отомстивший Сету за смерть отца. Каждый правящий фараон считался живым воплощением Гора на земле, что закрепляло божественную природу царской власти и легитимность династии. После смерти фараон становился Осирисом, а его наследник - новым Гором, обеспечивая непрерывность божественного правления.

[111] Ге́ру - командир небольшого подразделения, офицер.

[112] Хатхо́р - великая богиня радости, музыки, любви и материнства. В рамессидскую эпоху Хатхор также почиталась в Пер-Рамзес как покровительница города, 'Небет Пер-Рамзес'.

[113] Мена́т - ритуальное ожерелье с массивной нагрудной частью и противовесом на спине. Его использовали как инструмент для умиротворения и 'услаждения сердца' божества.

[114] Уасхе́т (иногда восхе́т) - киот, переносной храмовый ковчег, в котором покоится статуя и который выносят в процессиях.

[115] Девять Луков - собирательное название врагов Египта. У цифры девять была символика полноты, то есть это значит 'все враги'. Рахонсу специально не называет племена народов моря, магическим образом уничтожая их имена.

[116] Кебене́т (иногда гебене́т) - древнеегипетское морское судно из особо прочного кедра, рассчитанное и на речной ход, и на открытое море. В текстах и на рельефах Нового царства кебенеты неоднократно фигурируют как ударные корабли в морских экспедициях и конвоях. Отличались высоким форштевнем, жестким набором и пригодностью для абордажа. В бою их ценили за скорость, маневренность и возможность нести лучников и десант. Помимо имени в честь той или иной богини войны, за кораблем закреплялся номер, то есть флагман - 'Первая'. Корабли считались женщинами.

[117] Нере́т - одна из древнейших богинь Нижнего Египта, покровительница охоты и лучников.

[118] Сехме́т - могущественная богиня-львица, олицетворявшая в Новом царстве разрушительную мощь солнца и царской власти, покровительница яростной войны. Ее грозный образ часто использовался в военном деле: бронзовыми головами Сехмет оснащались тараны боевых кораблей для устрашения врагов и как символ божественной поддержки.

[119] Кай (иногда каи) - насыпной холм, выше иата и более правильной геометрической формы.

[120] Херихоте́п - чин, буквально 'тот, кто над (делом) удовлетворения', то есть распорядитель приношений и учета даров. В Новое Царство был гражданским, а не храмовым.

[121] Сарэ́т - древнеегипетский штандарт: знак или эмблема, укрепленная на шесте, обычно с символом божества, иата, святилища или, как в этом случае, воинского подразделения. Использовался в процессиях, войске и административных контекстах как опознавательный и сигнальный знак.

[122] Сене́т - древнеегипетская настольная игра. Игровая доска напоминала современную шахматную: прямоугольник из 30 клеток (обычно 3×10) с особыми отметками на некоторых полях.

[12] Педже́т - древнеегипетский составной лук, широко применявшийся в Новое царство. Изготавливался из проклеенных слоев дерева, рога и сухожилий, что давало высокую упругость, дальнобойность и пробивную силу при компактных размерах. Для своей эпохи это было 'чудо-оружие': по эффективности и технологичности к египетскому педжету лишь спустя столетия смогли приблизиться ассирийские образцы составных луков.Также этим словом называли и элитных лучников.

[124] Шене́б - прямой духовой инструмент с раструбом, от 20 см до до 1 м длиной. Изготавливался из кости, бронзы, меди или алебастра.

[125] Пер-хенке́т - 'дом пива', древнеегипетские пивоварни, где можно было не только купить свежее пиво, но и поесть, отдохнуть, встретиться с соседями. Крупные пер-хенкет служили также постоялыми дворами для путешественников и торговцев, предоставляя ночлег и еду. Традиционно такие заведения управлялись женщинами.

[126] Бене́т - древнеегипетский струнный щипковый музыкальный инструмент из драгоценного сикомора с длинным грифом и небольшим корпусом, предшественник лютни. Имела 2-4 струны из жил животных, звук извлекался щипком или медиатором. Была популярна среди музыкантов и придворных исполнителей эпохи Нового царства.

[127] Басте́т - богиня-кошка, изначально покровительница материнства. В эпоху Нового царства культ Бастет ассоциировался с радостью, музыкой, танцами и благовониями. В этот период ее почитали как благую защитницу дома и царя, покровительницу плодородия и женской красоты, способную даровать исцеление и отвращать болезни, иногда в паре с грозной сестрой Сехмет.

[128] Шеде́х - элитный древнеегипетский алкогольный напиток, обычно виноградный; особо крепкие и дорогие сорта - из граната.

[129] Абу-сем - леопардовая шкура, наброшенная на плечи - отличительный знак высшего жреческого сана. Это облачение указывало на право его носителя проводить самые священные и сложные церемонии, включая погребальный обряд 'отверзания уст и очей'.

[130] У́ха - добротная речная рыбацкая лодка из акации, рассчитанная на четверых гребцов и пять-шесть рыбаков.

[131] Серкетхе́б - дословно переводится 'радость скорпиона'.

[132] Хека-хасу́т (иногда аа́му) - гиксосы, название народа либо союза племен, завоевавших часть Древнего Египта. Они положили начало периоду политического раскола, который именуется вторым переходным периодом.

[133] Та-Ме́ри - 'Земля Возлюбленная'. Поэтическое название Египта, другими словами - Родина; А́нпу - Анубис.

[134] Хат - тело. Согласно древнеегипетским представлениям, человек состоял из нескольких частей: Рен (имя); Ка (жизненная сила, двойник); Ба (душа, которая может покидать тело); Ах (просветленный дух); Хат (физическое тело); Сах (мумифицированное тело).

[135] Маа-хе́ру - 'правогласный'. Тот, кто на загробном суде после взвешивания сердца на весах Маат был признан достойным; праведник.

[136] Иу́ну - один из древнейших городов Египта на восточном берегу Нила. Важный транспортный узел, так как именно в нем была основная переправа с восточного на западный берег для путешествующих по какой-то причине сушей. В Греции известен как Гелиополь.

[137] Джеба́уи - 'Пальцы Гора', амулет в виде двух пальцев, указательного и среднего. Погребальный аксессуар, предназначенный магическим образом исцелить разрез бальзамировщика на теле мумии в загробном мире, сделав тело снова целым.

[138] Упе́т-Ра - Рамзес проводит ритуал 'Отверзания уст и очей' и 'Ритуал подношений', а также произносит формулу хете́п-ди-не́су (Вечного блаженства), что магически обеспечивает усопших всем перечисленным в загробном мире.

[139] У́мми ( иногда а́ффу) - мягкая сердцевина папируса, имевшая самое широкое применение в Древнем Египте. В греческих источниках она называлась 'бублос'.

[140] Кес - гипс. Чаще всего хранился в виде порошка.

[141] Нече́ри - природная сода (натрон), которая служила в Древнем Египте основным чистящим и дезинфицирующим средством. Для мытья тела его смешивали с водой или маслом, что полностью заменяло египтянам мыло, стиральный порошок и вообще любые моющие средства. Корень слова означает 'божественный', что показывает важность этого вещества для египтян.

[142] Та-Ка́ду - Аккад. Аккадский язык к концу бронзового века в Средиземноморье был практически лингва франка, языком международного общения, использовавшимся в международной дипломатической и торговой переписке. Аккадская слоговая клинопись также послужила основой для многих алфавитов региона, наприме, угаритского и хеттского письма.

[143] Бжа́у - 'Горнодобывающая страна', Синайский полуостров. Именно там примерно в XIX веке до н.э. возникло на базе упрощения иероглифов протосинайское письмо, в дальнейшем переработанное в финикийский алфавит.

[144] Ме́ду-нече́р - 'Слова бога', иероглифическая письменность.

[145] Египетская мистерия - масштабное театрализованное священнодействие, в котором жрецы, а порой и сам фараон разыгрывали ключевые мифологические события. В качестве реквизита использовались настоящие священные ладьи и ритуальные маски богов, а также ростовые натуралистичные статуи из дерева с подвижными конечностями, нередко даже пальцами.

[146] Ибу-Хедж - 'Белые Стены', древнейшее название Менфе, которое в описываемый период уже считалось архаичным, хотя и продолжало использоваться. Главные процессионные дороги города были вымощены плитами из светлого известняка и покрыты для гладкости сверкающим на солнце гипсом.

[147] Деше́р-хе́ка - 'Красная Магия', запретное колдовство, использующее разрушительные силы хаоса для наведения порчи, сотворения проклятий или причинения вреда, что считалось прямой атакой на божественный порядок. Практикующие такую магию приравнивались к злейшим врагам государства и мироздания. За подобные деяния их ждала жестокая смертная казнь, часто сопровождавшаяся полным уничтожением имени и души, чтобы лишить преступника вечной жизни в загробном мире.

[148] Несрэ́т - 'Пламенная'. Огненная ипостась богини Бастет, противодействующая злым чарам и красной магии.

[149] Хенке́т - египетское ячменное пиво, основной ежедневный паек рабочих и жрецов, важный элемент подношений богам и поминальных ритуалов; его варили в домах и храмовых мастерских по множеству местных рецептов. Слабоградусный, густой и калорийный хенкет одновременно утолял жажду и голод. Поскольку в жарком климате при отсутствии других методов стерилизации пить воду было небезопасно, хенкет употребляли и взрослые, и дети.

[150] Ма́лькаф - ветроуловитель, специальная архитектурная конструкция на крыше, предназначенная для пассивной вентиляции и охлаждения помещений. Известны минимум с XIV в. до н .э., что подтверждается, например, фресками из гробницы Небамона. Поскольку оригинальное древнеегипетское название этого элемента на сегодняшний день не установлено, авторы используют более поздний арабский термин, который в данном контексте является анахронизмом.

[151] Аа́х - нильский окунь (Lates niloticus), достигает 200 кг. В среднем взрослая особь весит 50 кг.

[152] Аме́т - метательная слегка искривленная дубинка с бронзовым или каменным набалдашником. С распространением луков-педжет стала исключительно охотничьим оружием.

[153] Хе́ка - древняя египетская борьба, уже к Среднему Царству ставшая спортом. В ней не было ударной техники, поэтому воинским искусством она не считалась.

[154] Ше́му - сезон сбора урожая, продолжавшийся примерно с середины марта до середины июля. За ним следовал Ахе́т, который длился примерно с середины июля до середины ноября. Перет начинался примерно в середине ноября и длился до середины марта.

[155] Хе́ру Ренпе́т - 'Управляющие годом'. В египетском календаре было 12 месяцев по 30 дней плюс пять особых дней - Оси́риса, Гора, Сета, Исиды и Нефтиды - в конце сезона Шему, после которых начинался новый год, а также сезон Разлива (Ахет). Этот 'Новый год' назывался Вепе́т Ренпе́т. Все пять дней проводились ритуалы и пелись гимны соответствующим богам, а собственно Вепет Ренпет был посвящен застольям и празднованию.

[156] Уше́бти - ритуальные фигурки разного размера, которые помещали в гробницу вместе с усопшим. Считалось, что в загробном мире они по приказу владельца будут оживать, чтобы выполнять любую работу вместо своего хозяина.

[157] Адзарра́к (реконструкция из баскского 'рога') - личная дружина вождя, элитные воины.

[158] Уа́т (иногда ват) - судоходная часть реки, фарватер.

[159] Име́т - небольшой древнеегипетский город в восточной дельте Нила (современное городище Телль-Небеша), находившийся между Пер-Рамсесом и Пер-Бастом. При скромных размерах являлся столицей девятнадцатого нижнеегипетского нома и был значительным религиозным центром, где почиталась богиня Уаджит.

[160] Базиле́вс (иногда басилеус) - в микенской Греции термин обозначал не верховного правителя, а местного вождя или старейшину, зачастую военного лидера небольшой дружины, в том числе и временной, например в набегах.

[161] Эниа́лий - жестокий бог войны в Микенах, уже в Илиаде считается ипостасью или даже эпитетом Ареса.

Продолжение здесь