Продолжение первой части дилогии о катастрофе бронзового века

НУН • ВОДА

1. Пер-Баст. 25 день 1 месяца Шему.

Джау[¹] скользил по водам Хапи, легко обгоняя приземистые баари, рыбацкие лодочки и огромные плоты знати. Вся Река от Пер-Амуна и рукавов дельты словно потекла вспять - так много было желающих оказаться на празднике Бастет. Северный ветер наполнял паруса и подталкивал в спины гребцов. Каждое судно стремилось вырваться вперед, чтобы успеть занять лучшие места и не попасть в затор, который, несмотря на усилия меджаев, каждый год неизбежно случался в большой гавани Веселого города.

- Наши ойнио отстали, не нужно бы так гнать, - сказал Нехси, выглянув за борт.

- Если не поторопимся - влипнем, как муха в кисель[²], - возразил нубийцу Хаи. - Говорил же, что не надо на ночь останавливаться, не стали меня слушать. Теперь смотрите, какая впереди каша - только что на крокодилах верхом не плывут. Проскочим, так хоть госпожу Нами и госпожу Галесну избавим от толкотни и качки, подождем ойнио за городом.

Нехси неодобрительно поморщился, но признал, что в словах младшего есть резон, и махнул рукой, разрешая гребцам снова налечь на весла.

Расписной, как дорогая игрушка, изящный кораблик наддал ходу. Команда мастерски провела джау между двумя готовыми сцепиться бортами баари и выгребла на плес. Перед тем, как превратиться в каменные набережные Пер-Баста, берега Хапи раздвигались - здесь, на большой воде, было посвободней.

Нами, кутаясь в теплый плащ, выбралась из-под навеса на палубу к высоко поднятому резному форштевню. Из складок плаща высунулась любопытная ушастая мордочка.

- Смотри, Шу, - это город богини мицраимов, - восторженно шепнула девушка. - Как же тут красиво...

Взгляд ее широко распахнутых изумленных глаз метался по сторонам, беспорядочно перескакивая с одного чуда на другое. Яркий узор на ослепительно-белой стене, тонкая резьба, невообразимо изогнувшаяся на высоком помосте акробатка... Над празднично разодетой толпой, заполнившей набережные, взлетали пестрые мячики жонглеров, извивались на ветру ленты и полотнища, улыбались каменные кошки, благоухали гирлянды. Цветы были повсюду: лиловая люцерна и алые маки, простецкие желтые метелки горчицы и пышные чаши лотоса в париках богатых юношей и девушек; казалось, цветут сами стены и колонны - нежные лепестки непрерывно сыпались откуда-то сверху, порхали в воздухе, оседали на головы и плечи танцующих людей...

Чем ближе подходил джау, тем громче становилась музыка, слышнее радостные, подогретые хенкетом, вином и курениями голоса. Нами с любопытством разглядывала веселящихся горожан: как же они умудряются плясать в такой тесноте? Ни руки развести, ни тряхнуть бедрами как следует, только переминаться с ноги на ногу в обнимку с дружком или подругой, да подпрыгивать, пытаясь разглядеть хоть что-то из-за спин тех, кто занял местечко поудобнее. Девушек, которым повезло обзавестись крепкими парнями, сажали на плечи - красавицы, возвышаясь над толпой, перекидывали друг другу цветы и фрукты. Поймать липкую от сладкого сока фигу удавалось не всякий раз, но внизу никто не обижался.

Сквозь тонкий писк дудочек, золотой звон систра и пьяные крики донесся ритмичный стук. Звук послужил сигналом: подростки обезьянами полезли на деревья и колонны, люди постарше постарались занять места на каменных основаниях домов, на постаментах статуй, на привратных столбиках.

- О-о-о, ну все, мы застряли, - сердито буркнул Хаи. - Барка Бастет идет, теперь только ждать. Говорил вам, что так и будет. А ведь стоило совсем немного прибавить - и проскочили бы!

Нами недоуменно посмотрела на молодого шемсу.

- Ты разве не хочешь увидеть богиню радости? Почему?

- Боится потерять славу самого несносного ворчуна среди нас - он отчего-то очень ее бережет, - ухмыльнулся Нехси. - Брось, братишка! Госпожа верно говорит: посмотрим на Милостивую, попросим благословения, выпьем немного. Часто ли тебе выпадало попасть в Дом Лотоса на праздник? Вот и наслаждайся...

Хаи свирепо сплюнул за борт и ушел на корму.

Нубиец подмигнул Нами.

- Парня всю ночь кусала блоха - рядом с нами устроился ночевать какой-то жонглер со своим павианом. Представляю, что творилось в пер-хенкет подешевле, раз в самом дорогом нам даже предписание Пер-Несу[³] не помогло получить комнаты на всех.

Девушка сочувственно подняла брови.

- Я тоже не очень крепко спала: в комнатке было душно, да и шумели внизу сильно. Но я ничуть не жалею - стоило немного потерпеть, чтобы увидеть это все... Смотри, смотри, Нехси! Вот она!

Из-за поворота канала показалась священная барка. Зрители на берегу разразились приветственными возгласами:

- Госпожа двух земель! Жизнь, процветание, здоровье! - неслось с набережной. - Явилась богиня!

Барка была великолепна. Резные кедровые борта несли изображения кошек, дорогие полупрозрачные ткани окутывали палубу и помост, на котором царственно возвышалась статуя Бастет. Нос и корму украшали золотые львиные головы в честь грозной сестры богини. Барку сопровождали лодки с музыкантами, певицами и танцовщицами.

Очарованная зрелищем Нами и думать забыла обо всем, что не давало ей покоя. Позади были горе и страх, впереди неизвестность, но сейчас, в эти мгновения, существовали только красота и радость - дар милосердной Бастет, которым она щедро оделяла всех, кто явился на праздник.

- Осторожно, госпожа! Упадешь! - заволновался Нехси, не решаясь трогать девушку руками.

- Я умею плавать, - засмеялась Нами. - И крепко держусь, не бойся... А госпожа Галесна спит и не станет тебя бранить. Может быть, зря я ее не разбудила? Ей, наверное, тоже хотелось бы посмотреть.

- Не вздумай! Не то до вечера снова будешь повторять все шаги и поклоны, которыми приветствуют владык. Для тех, кто полжизни провел в дороге, сон дороже любого веселья, лучше не тревожь свою наставницу...

Священная флотилия медленно, торжественно выходила из канала в реку. Гребцы на джау опустили весла, удерживая судно на месте. Справа и слева теснились лодки, позади грузно напирал обшарпанный баари, едва не тонущий под весом оравы весело вопящих мужчин и женщин самого крестьянского вида.

Из толчеи выскользнула маленькая узкая лодчонка и подгребла к их борту. Охрипший меджай крикнул:

- Эй, на джау! Куда прете вперед всех! Или предписание покажите, или в хвост!

Нехси достал красный сехед, где хранилось предписание Пер-Несу оказывать «торговой миссии Хенему и его надзирательнице Эшмунамит» всяческое содействие, и молча протянул с борта джау. Меджай даже не взял указ в руки, лишь махнул рукой и просипел:

- Проходите, но осторожно. Там за вторым каналом уже затор. Херихау[⁴] нужен?

Нехси также молча махнул рукой, и речные стражи, не обратив ни малейшего внимания на неподобающе перегруженный баари, умчались вперед, к двум сцепившимся прямо посреди реки лодкам. Парни и девушки на них побросали весла и, перегнувшись через борта, обменивались поцелуями. Грозный звук костяного свистка не заставил их устыдиться - молодежь с веселым смехом продолжала обниматься; из одной лодки вылетел букетик цветов и метко шлепнулся под ноги геру.

- Разлепитесь, бесстыжие! - заорал, наливаясь краской, меджай. - Дайте дорогу Богине! Мало вам других мест, что вы на уате развратничаете! Детей еще делать тут начните, позор своих родителей! Быстро к берегу!

Нами повернулась к Нехси.

- Почему они не у всех спрашивают предписания и вообще не ко всем подходят? Вон там и вон там лодки тоже вышли на уат.

- Лодка у меджаев здесь одна, а гостей много. Но не с каждого можно получить дебен-другой, вот геру и выбирает на глазок. Так и уат остается проходимым, и кошель на поясе тяжелеет, - объяснил шемсу.

Барка богини, окруженная шумной свитой, двинулась против течения. За ней потянулись остальные.

Взгляд Нами упал на отдельные гранитные причалы у канала - там едва заметно покачивались огромные плоты, вроде тех, что она видела на Реке утром. На одном был устроен великолепный сад: пальмы и какие-то незнакомые цветущие кусты в больших глиняных горшках, искусно свитые цветочные гирлянды оплетали столбики, подпиравшие легкий полог. Дорого одетые люди в венках из лотоса лениво раскинулись на мягких подушках, потягивая напитки из золотых чаш, музыканты наигрывали приятную мелодию, маленькие дети носились туда-сюда в догонялки. Другой плот как будто унес на себе целую столичную усадьбу: высокое, в несколько ярусов резное сооружение со многими окнами и галереями. Из-за прозрачных занавесок тянулся ароматный дымок, раздавались заглушаемые бравурной музыкой лихие возгласы.

- Никогда не видела такого, - прошептала Нами.

Справа к борту подошла благоухающая кедром и миррой лодка. Молодые женщины в татуировках храмовых танцовщиц на обнаженных плечах приветственно замахали руками.

- Эй, на красивой ладье! - крикнула одна. - Возьмите от Бастет! Благословила вас Радостная!

Они подали корзину с фруктами - ранними фигами и прошлогодними финиками - и следом два истекающих пеной кувшина с хенкетом.

Нами приняла корзину и протянула загодя приготовленный мешочек с вареными в меду орехами.

- Мы благодарны Богине за щедрость! Вы тоже угощайтесь... На празднике Бастет всегда так людно?

Женщины рассмеялись, одна подмигнула:

- Нет, что ты, красавица, - обычно гостей куда больше. Нынче все испугались холода, явились только такие отважные, как ты. Неспроста у тебя и глаза как у кошки Пламенной, пусть она хранит тебя в пути! Пей с друзьями хенкет за ее милость!

Нами кивнула и с широкой улыбкой помахала вслед отплывающей лодке.

- Попроси лучше, чтобы она тебя саму сохранила, если сюда явятся шерданы, - зло выплюнул Хаи. - Очень поможет богиня кошек против меча, как же! Но они тут будут плясать и целоваться, пока их всех не перережут...

Нами не успела придумать, что сказать - слева подошла еще одна лодка. Девушка в лотосовом венке подняла на вытянутых руках плоский тростниковый короб.

- Сладкие лепешки от Богини! - весело крикнула она. - Для сладкого пути!

Хаи метнулся к борту и рявкнул:

- Проваливай, девка! Иди играй с бездельниками, нам недосуг!

Девушка, отшатнувшись от неожиданности, посмотрела на него с изумлением и обидой. Ее подруга черпнула веслом воду. Холодные брызги окатили обоих шемсу, досталось и гребцам. Лодка быстро пошла к берегу.

- Эй, не держите сердца на парня - у него живот прихватило! - громко крикнул вслед возмущенным девушкам Нехси и тут же напустился на молодого бойца:

- Следи-ка получше за тем, что вылетает у тебя изо рта! Все дело испортить хочешь? Хорош торговец - отказался от благословения пути, да еще и девчонку с дарами обидел. Знаешь, как у нас говорят? Кто бьет ягненка, тот сам невелик баран! Иди и подумай над этим, и не вздумай снова богохульствовать - и так уже след оставил...

Нами, опомнившись, решительно прошла вслед за Хаи на корму.

- Мой отец говорил, что мальчишка тогда становится мужчиной, когда учится терпеть... а мама... а мама смеялась, что будь оно так - мужчин на свете вовсе бы и не было. Я всегда верила отцу. Ты зачем сейчас кричал? У тебя, может, правда болит что-то?

- Болит, - буркнул шемсу. - Они не знают и веселятся...

- Что в этом дурного?.. А, я поняла: тебе стыдно, что ты знаешь, какая опасность им грозит, но едешь подальше от врагов? Поэтому не хочешь подарков, да?

Хаи опустил голову. Кулаки разжались, плечи поникли.

- Прости, госпожа. Я не должен был... Больше такого не будет, обещаю.

- Имир Агрон сказал, что отправляет со мной своих лучших людей. Думаю, не стал бы он так делать, если бы это путешествие было безопасным или не особо важным...

Шемсу, не поднимая головы, глянул исподлобья, но дочь друга имира уже отвернулась и пошла прочь. Крошечная лиса, восседающая у нее на плече, высунула длинный красный язык, смеясь над со всех сторон виноватым парнем.

Гребцы снова взялись за весла, джау повернул к восточному каналу. Священная процессия удалялась, музыка стала затихать. Лодок становилось меньше. Город остался позади.

Поля второго месяца Шему раскинулись по обе стороны канала - золотые полосы созревших колосьев под бледным солнцем. Кое-где белели скирды, но работников почти не было видно - все ушли праздновать. Кто побогаче - в Пер-Баст, остальные с разумной бережливостью наготовили угощений и выпивки дома, собрались с друзьями и родичами и веселились не хуже горожан. Песни и грохот бубнов провожали путешественников.

Джау скользил по спокойной воде на восток, к Пер-Атум, оставляя позади последний праздник старого мира.

2. Пунт, Кеннавака. 13 день 1 месяца Шему

Голос в зале собрания звучал торжественно, гулко отражался от стен и возносился к могучим кедровым балкам под крышей. Если закрыть глаза, можно вообразить, что слушаешь длинную герарсу[⁵] - слова скучные, но певец старается. Кое-кто уже и задремал, убаюканный рассказом хранителя изобилия...

Македа сдержала улыбку и отвела взгляд от сладко посапывающего Амбая. Толстяку не мешало бы послушать, сколько мер зерна Бонайя отводит на пропитание воинов, но... Пусть пока спит. До нового урожая запасов хватит. Должно хватить - если боги одумаются и пошлют вместо холодного тумана настоящие дожди, если тсоко[⁶] не разорят поля, если всходы, давно не видевшие солнца, не умрут на корню. Не будет урожая - голода и тогда не случится, кроме сорго, проса и тэффа[⁷] есть еще кочо[⁸]. От хорошей жизни жевать серые лепешки не станешь, но время теперь такое, что выбирать не приходится - это Македа поняла еще два года назад, когда пришел холод. Тогда и приказала посчитать ямы и заложить как можно больше новых - в каждой деревне, при каждом храме... Плохо будет, если придется забивать скот, но запасы с каждым днем тают, а без зерна стада не дадут ни молока, ни хорошей шерсти...

- ...и потому полагаю возможным обменять восемьсот мер на медь из южных рудников, - закончил хранитель.

Македа, которую мысли увели из зала собрания на чахнущие под серым небом поля, не сразу поняла, о чем ее просят. Старик просидел за счетными досками больше, чем прошло дождей со дня ее рождения, но почему-то до сих пор не верил, что беда решила задержаться надолго.

- Восемьсот мер, - повторила она. - А скажи мне, хранитель изобилия: сколько зерна мы отправили в северные общины после весеннего недорода?

Бонайя вздохнул, догадываясь, что одобрения его замыслы не получат.

- Две тысячи, этеге[⁹].

- И сколько вернулось? - повысила голос Македа.

Под крышей с балки вспорхнула птица - желтая иволга метнулась между колоннами и села на резной насест у дальней стены.

- Ничего не вернулось, этеге. Это была помощь, не заем.

- Верно. Так чем же мы заплатим племенам Западного хребта в следующий раз? Той медью, на которую ты хочешь потратить зерно? Но послушаем, что скажет матаа[¹⁰]. Если он согласен, чтобы его люди меньше ели... Ты ведь берешь эти восемьсот мер из тех запасов, что предназначены для воинов и даннава[¹¹], ожидая, что будущий урожай покроет убыток. А если снова недород, то придется им искать себе пропитание в лесу и печь лепешки из кочо. Амбай, мы ждем твоего слова!

Отец воинов, чей сон вовремя прервал сидящий рядом молодой хранитель спокойствия, обстоятельно прочистил горло. Большая рыжая собака, которая согревала боком ступни матаа, повернула к хозяину острую морду и насторожила уши. Приготовились слушать и советники - от меди, как и от зерна, зависело многое, и каждый желал поучаствовать в споре.

- Я не согласен! - хрипловато пробасил Амбай, вскидывая голову. Седые косицы на обширном подбородке вождя воинственно встопорщились. - Кто носит биллаву[¹²] и лук, должен быть сытым и сильным. Пусть хранитель поищет зерно в других гумби[¹³]!

- Ты сказал - кто носит биллаву и лук? А стрелы, по-твоему, из теста лепят? - принял вызов Бонайя. - Не будет меди - не будет оружия, вот о чем подумай!

- Я не сказал: «не надо меди»! Но морить моих людей голодом не позволю! Тебе что, больше взять неоткуда?

Хранитель изобилия всплеснул руками. Широкие алые рукава поднялись и опустились как птичьи крылья. Амбай, сообразив, что проспал нечто важное, укоризненно покосился на молодого соседа и уже не так грозно переспросил:

- Совсем неоткуда, да?

- Вы оба не знаете, о чем говорите! - подал голос хранитель ремесел. - Ты, уважаемый хранитель, совсем не слушал, когда я тебе толковал, что олово на исходе. Чем бы ни заплатили за медь, без олова пользы от нее все равно никакой. Как она на рудниках лежит, так и у нас лежать будет. Пусть уж остается, где родилась - хотя бы зерно сбережем...

- Выслушал и ответил, уважаемый хранитель: за олово отдать придется втрое, а то и вчетверо, да и то - если хранитель путей найдет кого-то, кто согласится менять олово на зерно!

В перепалку советников вступил хранитель путей, но Македа уже не вслушивалась - она и так знала, что он скажет. Восемь лет прошло с того дня, когда гонец привез из Кемета немыслимую весть: хем Сетнахт разрывает все договоры, послы Пунта должны покинуть Та-Кемет, торговцам отныне запрещено входить в порты Черной земли. Никаких объяснений. Никаких обвинений в нарушении клятв, в оскорблении богов, в чем бы то ни было. Просто - уходите и больше не возвращайтесь.

Она помнила, как читала это послание. Как перечитывала, ища скрытый смысл, намек на причину - и не находила. Сетнахт закрыл границы и отвернулся от союза, освященного самой Шезметет[¹⁴], которая хранила оба народа задолго до того, как первому хему построили каменную пирамиду. И не рада была Львица, как не радуется мать ссоре детей. Кто знает, не потому ли небо закрыли тучи и померк свет солнца?..

Сетнахт умер четыре года назад, на троне теперь его сын, Рамзес. Верные люди донесли, что молодой правитель не похож на отца и во всем стремится подражать своему великому прадеду. Появилась надежда, но ни гонцов, ни посольства из Кемета Пунт так и не дождался. Только редкие осторожные письма того, кто, как и Македа, понимал: союз необходим обеим странам. Надо подождать, говорилось в этих посланиях. Она не отвечала, опасаясь, что гонца перехватят. И надежда таяла, как тает на солнце принесенный с горной вершины лед. Пройдет еще несколько летних дождей, кончится олово, не станет бронзы...

Но мастера снова, подобно праотцам, станут делать топоры и стрелы из черного камня[¹⁵] и рога, или объявятся и захотят торговать доселе неведомые племена дальнего юга, или отмеченный удачей охотник отыщет в горной реке оловянные камни - Пунт устоит...

Шум в зале нарастал, все четырнадцать советников говорили одновременно, размахивая руками и уже не слушая друг друга. Македа немного полюбовалась мелькающими яркими рукавами и хлопнула в ладоши.

- Так что же ты решил, отец воинов? - спросила она в наступившей тишине.

- Я говорю: довольно кормить дикарей Западного хребта. Вот что я решил, этеге, - мрачно ответил Амбай и набычился, готовый принять удар, который обрушит на него разгневанная правительница.

Македа не ответила.

- Нам нужна эта медь, - продолжил Амбай, когда молчание затянулось. - Зачем тратим зерно на тех, кто сам не желает трудиться? Их деды разоряли набегами наши деревни, внуки живут подаянием, а что получаем мы?

- Мир, - сказала Македа.

- Мир?! - Амбай подался вперед, заставив собаку вскочить. - А коз кто угнал недавно? Пастухов убили! Не очень-то похоже на мир, этеге.

В голосе матаа рычало угрюмое раздражение воина, которого заставляют платить тем, кого он предпочел бы бить.

- Ты прав: недоброе совершили... И кто же это был?

Амбай замялся. Ответил хранитель спокойствия, который почти не участвовал в споре, предпочитая внимательно слушать и запоминать.

- Набег был с севера, верно. Но напали не те племена, которым мы даем хлеб. Это их соседи. Следы стада вели на горные пастбища.

- Они должны были хотя бы предупредить, если духу не хватило драться! Пропустили грабителей через свои огороды и ждут от нас зерна, как будто и не было ничего! - Амбай ударил кулаком по подлокотнику. Собака, цокая когтями по каменным плитам, отбежала и прилегла у подпирающей кровлю колонны.

- Должны были, - согласилась Македа. - Если не убивать своих родичей, то хоть донести. И ты, как я вижу, хочешь их за это наказать. Хорошо, пошлем вместо хлеба войско. Сколько людей нужно, чтобы усмирить Западный хребет?

- Четыре тысячи, - осторожно ответил военный вождь, чуя подвох. - Для верности пять.

- Пять тысяч. Быстро ли они управятся?

Амбай шевельнул широкими, укутанными леопардовой шкурой плечами.

- На равнине хватило бы времени от рассвета до заката. В горах... До начала дождей должны успеть.

Македа снова согласно кивнула.

- Хранитель изобилия, прошу, расскажи отцу воинов, сколько зерна нужно, чтобы кормить пять тысяч молодых мужчин весь сухой сезон в горах?

Бонайя зашевелил губами, считая.

- Пятнадцать тысяч мер, этеге. Но это если люди матаа заберут у горцев коз, тогда будет еще молоко и мясо.

В зале потемнело - солнце, чьи лучи проникали сквозь узкие прорези под самой крышей, снова укуталось туманной моросью. Македа, прячась от налетевшего сквозняка, прижалась к спинке трона. Черное дерево было холодным - обычай не позволял прятать тонкую резьбу и малахитовые вставки под шерстяными покрывалами, как простые кресла советников. Владычица Пунта коротко вздохнула. Вздохнул и Амбай - он был упрям, но не глуп.

- Ты права, этеге - война будет стоить много дороже. Но ведь и мира нет... И детям оставим плохое наследство, а могли бы раз и навсегда прекратить набеги, - проворчал он, не желая быстро сдаваться.

- Если обещаешь, что за один сезон одержишь победу в горах - я разрешу тебе поход. Только помни, что уже два года поля родят мало, и мы сейчас спорим о том, где взять всего восемьсот мер. Не забудь и про охрану посевов - если уведешь людей гоняться по ущельям за козопасами, здесь некому будет отгонять тсоко... Сделаем так: отправь на север столько людей, сколько надо, чтобы истребить грабителей. Иначе и впрямь решат, что наши стада можно брать когда вздумается. Только сначала твое войско покажется вождям союзных племен и напомнит им, что мы уговор держим, а они пропустили врага на нашу землю. Если и дальше хотят получать хлеб, пусть помогут вразумить сородичей. А нет - так мы сами вразумим, и никому от этого радости не будет.

Амбай медленно кивнул. Недовольство не ушло с его лица, но спорить он больше не стал.

Аян - хранитель храма Гуурайи, бога грозы - поднял жезл.

- Ты сказала о тсоко, этеге. Прежде чем отправляться в поход, надо бы с этой напастью разделаться. Утром девчонка из Касимы прибежала с табличкой от их гаафата[¹⁶], говорит - в куусу[¹⁷] забрались. Деревенские вышли прогнать, едва сами живы остались, четверых покалеченными унесли. Большая стая! Гаафата пишет - сотни три. Это ему, может, со страху так показалось, но стая, похоже, и правда большая. Разорили куусу, ушли куда-то на юго-запад. Еще пишет, охотники видели следы у перевала Дэга. Ты, уважаемый, только не обижайся, но вот туда бы сначала наведался, а не за соседскими козами...

Македа резким жестом пресекла готовую вспыхнуть новую свару.

- Погоди, Амбай, сначала дослушаем. Так ты, почтенный, говоришь - триста голов в стае? И еще стая на перевале? Это не одна и та же?

Жрец развел руками:

- Сам не видел, но так уважаемый человек пишет. Напролом прут, огня не боятся, собак задрали... Людей вот искалечили, едва не убили. Деревенским охотникам не осилить, оттого и прошу подмогу туда выслать, а уж сколько - это пусть сам матаа решит...

- И куда, скажи мне, я должен эту подмогу слать? Куда-то на юго-запад? Три сотни! Если бы было три сотни, объявились бы еще где-то, пусть не выдумывает, а велит своим не спать, когда поставили куусу стеречь! - не сдержался Амбай, мысленно уже ведущий войско на север поквитаться наконец с горными кланами.

- И что, будем ждать, пока объявятся и еще кого-нибудь искусают? Нет, уважаемый, не для того мы вас кормим! - едко заметил хранитель изобилия, все еще не расставшийся с надеждой убедить собрание выделить зерно на покупку меди.

- Если большая стая или две больших стаи спустились с перевала, торговцам нужна охрана, этеге, - сказал хранитель путей. - Вели и нам дать воинов.

- Когда горцы будут вас резать в постелях - тогда вспомните, для чего кормите! - бушевал Амбай. - А поздно, все ушли тсоко искать!

Собака, высунув морду из-за колонны, поддержала хозяина басовитым лаем.

Македа поморщилась. За два года больших и малых бед она привыкла, что собрания хранителей не обходятся без ссор и взаимных упреков. Угроза голода меняла всех - и людей, и зверей... Раньше обезьяны держались горных лесов, кормились дикими плодами и мелкой добычей, а в сезон урожая объедали по краю поля, безобразничали на огородах и убегали, стоило женщинам начать швырять камни и колотить палками по бронзовым котлам. Теперь, когда дожди приходили не вовремя или не приходили вовсе, лес болел и не давал своим детям достаточно пищи. Неудивительно, что стаи спускаются с гор и нападают...

Тем временем советники сообща перекричали военного вождя, вынудив того признать опасность и согласиться на большую охоту. Все взгляды устремились на владычицу - за ней было окончательно решение.

- Отец воинов, ты лучше знаешь, что делать, - сказала Македа. - Враг есть враг. На двух он ногах или на четырех, а наши люди гибнуть не должны. Скажи свое слово.

- По лесам за обезьянами бегать не будем, это и гогори[¹⁸] понятно, - буркнул Амбай. - Поставим по сотне воинов у бродов и мостов к юго-западу от Касимы. Ручьи обмелели, но вода с гор еще холодней, чем раньше, не полезут они в нее. И охрану на полях увеличим. Сотен восемь на все. Но чтоб кормили их как полагается!

- Об этом не беспокойся. Хранитель изобилия, выдай столько, сколько скажет матаа.

Бонайя, утомившийся спорить, молча склонил голову. Амбай хмыкнул в бороду, но тоже промолчал. В тишине было слышно, как на плече хранителя путей нежно лопочет крошечная мартышка, перебирая тонкими детскими пальчиками волосы друга и покровителя.

- Ну а теперь, - обреченно вздохнула Македа, - давайте решим, будем ли покупать на южных рудниках медь...

Двери в дальнем конце зала распахнулись. Стражники у входа скрестили было копья, но тут же отступили - человек, вбежавший в тронный зал, держал в руке короткий посох, обвитый красной тканью.

Вестник был молод, запылен, тяжело дышал. Он пробежал через весь зал, упал на колено перед возвышением трона.

- Этеге! Оползень в Бурке!

- Когда?!

- Да вот только что, этеге, я быстро бежал. Сошло прямо на дома. Нижняя улица... нижней улицы больше нет.

- А люди? Что с людьми?!

- Не знаем еще. Но живые есть... Слышно, как кричат.

Македа встала. По полу загрохотали ножки тяжелых кресел - советники разом позабыли предписанную обычаем степенную медлительность.

- Амбай, сколько у нас твоих в городе?

- Десяток дворцовой стражи, этеге. Остальные не успеют... Я сейчас же пошлю за ними!

- Обвал ждать не будет, - отрезала Македа. - Поднимайте горожан. Бонайя, открывай галма[¹⁹], выдавай все без счета. Аян - городские храмы принимают бездомных и тех, кого успеем спасти... Так, что еще...

Ее взгляд нашел смотрителя строительных работ, который весь совет просидел молча, поглаживая дремлющую на коленях кошку. Сейчас круглые кошачьи глаза светили из темноты под креслом, а хозяин явно завидовал любимице: спрятаться рядом с ней не позволял внушительный живот, туго обтянутый дорогой красно-синей тканью.

- Террасы над Буркой, - сказала Македа. - Когда их проверяли последний раз?

- Этеге, это от сырости, должно быть... Вода не уходит в стоки, земля потихоньку напиталась, потяжелела...

- Я спросила - когда?

- Луну назад всего, этеге. Каналы не забиты, дождь должны были выдержать. Клянусь Шезметет, ничто не предвещало...

Македа отвернулась от него. Разбираться будет потом - сейчас не время.

- А даннава? - спросила она, снова глядя на Амбая. - Они ведь не успели отбыть, утром только пришли в город.

- Верно, этеге. Пока с распорядителем ругались, пока ослов навьючили... Должны быть еще здесь.

- Вот и их отправьте. - Македа уже спускалась с возвышения, советники расступались перед ней. - Они выносливые, а копать не сложнее, чем драться. Пусть берут веревки, мотыги, факелы - и в Бурку немедленно, вместе со стражей. Лекарей соберите - всех, кого найдете в городе. И носилок побольше.

- Будет исполнено, этеге.

Македа дошла до дверей и обернулась. Советники смотрели на нее - кто с тревогой, кто с ожиданием.

- Что стоите? - сказала владычица Пунта. - Там люди под камнями. Мотыги и для вас найдутся.

Оцепенение, сковавшее зал, развеялось. Македа посторонилась, пропуская Амбая. За ним, не соблюдая старшинства, выбежали и остальные хранители.

3. Пунт, предместье Кеннаваки. 16 день 1 месяца Шему

Тропа петляла между валунами, то уходя в заросли можжевельника, то выбираясь на открытые участки, откуда открывался вид на поросший причудливо искривленными сикоморами склон и террасы внизу. Красивое и непривычное зрелище для воинов пограничья, где сухая степь встречается с пустыней, и взгляд, не найдя за что зацепиться, бежит до горизонта, но любоваться было недосуг. Отправленную в Кеннаваку за припасом пятерку ждали в лагере еще накануне, и Гуту подозревал, что торба[²⁰] сейчас не очень счастлив. Оттягивать его встречу с зерном и вяленым мясом точно не стоило, поэтому молодой даннава шагал размашисто, переходя на трусцу где только позволяла дорога. В затылок ему дышал Чала, за ним, чуть отстав, торопились Джило и Варио, а позади всех сопел и вполголоса проклинал колючки запасливый Бору, нагруженный как вьючный осел. Веревки и мотыги полагалось на месте сдать распорядителю работ, но Бору, ни словом не солгав, клятвенно пообещал донести все эти полезные вещи до города.

Чала первым не выдержал молчания. Голос у него был неожиданно высокий для такого плечистого парня - и он это знал, потому пел всегда чуть глумливо, будто сам над собой посмеивался:

Пришел я в город взять муку -
Мне в руки сунули кирку.
Два дня раскапывал обвал,
Зато в столице побывал!

Бору срывающимся от натуги басом подхватил:

Стеречь границу нелегко,
Но от начальства далеко.
За хлебушком сходил я, братцы, -
Два дня пришлось в грязи копаться!

Джило немедленно ответил:

Но Бору наш парнишка ловкий:
Унес он в лагерь все веревки.
Недаром он собой гордится -
В бою веревка пригодится!

Слагаемые на ходу дорожные песенки помогали идти. Некоторое время даннава состязались в остроумии, пока тропа резко не пошла под уклон. Тут пришлось замолчать и сосредоточиться на том, чтобы не съехать с горы на заднице. Цепляясь за дружески протянутые лапы можжевельника, отряд преодолел спуск и остановился. Широкая бурая полоса рассекала склон - сель прошел и здесь, увлекая с вершины вырванные с корнем сикоморы и каменное крошево вперемешку с большими крутобокими валунами. Некоторые до сих пор грузно ворочались в мокрой грязи и выглядели неприятно. Чуть ниже бывшей тропы образовался завал: три дерева, сцепившиеся ветвями, под ними - месиво глины.

Гуту, легко перепрыгивая с камня на камень, спустился и потряс торчащий из кучи корень. Махнул рукой остальным.

- Здесь перелезем. Бору, скидывай все, что наворовал, и давай первым, ты у нас самый большой.

Бору вскарабкался на осклизлый ствол и неторопливо двинулся вперед. На середине переправы ветки затрещали и просели, но даннава, коротко обругав бестолковый мостик, в два прыжка миновал опасный участок.

Гуту одобрительно помахал разведчику рукой, закинул на плечо моток веревки и полез следом.

- Вон тот камень, - ткнул пальцем в сильно подмытый нависающий карниз Чала, когда они оказались по другую сторону, - только и ждет, когда на него упадет птичье перышко. Не хотел бы я тогда оказаться под ним.

Гуту кивнул. Надо будет рассказать в городе, чтобы люди успели убраться с дороги следующего обвала.

Спустились еще на сотню шагов по едва различимой под древесным мусором и грязью тропе. За кустами амиджи[²¹] мелькнули глинобитные стены. Почти пришли - Гуту запомнил этот дом на окраине. Когда бежали на помощь в Бурку, хозяин подпирал плетень и смотрел очень неласково. Видно, опасался, что даннава на ходу прихватят что-нибудь с огорода. Теперь все, что он так старательно берег, забрала гора: ограда покосилась, ощетинившись размочаленными прутьями, кое-где зияли проломы.

Любопытный Джило заглянул во двор.

- Эй, смотрите-ка, что тут!

Добротно связанная из толстых жердей дверь гумби косо висела на одной кожаной петле. Странно: не изнутри же сарая лился поток. Гуту, по колено увязая босыми ногами в глине, обошел постройку. В загоне, наполовину погрузившись в жидкую грязь, валялась безжизненная туша осла. Утоп, бедняга. Хозяин удрал с перепугу, когда с горы пошла вода, скотину бросил, хорошо, если жену с детьми не забыл...

Присмотревшись получше, Гуту понял, что ошибся. Хозяин действительно бросил верного помощника на погибель, но убил его не сель. Горло осла было разорвано, шкура на боку в крови.

- Леопард бы сожрал, - глубокомысленно заметил Бору, - или унес.

- Тсоко, - заключил Варио. - Ослик заорал, наверное, когда полезли, они и накинулись. А жрать не стали - зерна хватило. Вон, только бок слегка объели и бросили.

Чала огляделся.

- А хозяин где?

- В городе отсиживается, - сказал Джило без особой уверенности и добавил:

- Если, конечно, успел добежать... Давайте посмотрим в доме.

Осмотрев жилище, даннава убедились, что тсоко похозяйничали и там, но людей, хвала богам, не застали.

- В Кеннаваку отсюда давно никто не проходил, - сообщил Чала, разобравшись в путанице следов.

- Может, в гору поднялись? - предположил Варио. - Там за огородом тропка наверх.

Гуту потеребил оттопыренную губу. Разыскивать семью владельцев покойного ослика все равно придется, а городские вояки все еще разбирают завалы в Бурке, и на поиски отправят понятно кого. Так и так потеряют время.

- Поклажу оставим здесь, - наконец решил он. - Пошли.

Крутая и узкая, но хорошо утоптанная тропинка привела отряд на ровную площадку под высокой розовато-желтой скалой. Из трещины у подножия пробивалась вода и стекала в круглую ямку, тщательно выложенную плоскими камнями. Рядом валялся опрокинутый глиняный кувшин.

Джило обмакнул палец, лизнул, удивленно хмыкнул и зачерпнул из родника сложенными ковшиком ладонями.

- Не знал, что вода бывает такая вкусная. Попробуйте!

- Смотри, сейчас хозяин выскочит и разорется, - засмеялся Бору. - Он ее в город возит продавать, а ты задаром угощаешься.

- Подарим ему веревку и кирку, - не остался в долгу Джило и зачерпнул еще. - Пусть выскакивает, мы за тем сюда и забрались, чтобы его найти, не забыл?

Гуту прислушался и поднял руку.

- Помолчите, мне кажется...

- Что, хозяин? - весело шепнул Чала.

Гуту выхватил из-за пояса биллаву.

- Может, и он...

Из кустов выше по склону донесся лающий хриплый кашель, сменившийся сердитым ревом - вожак тсоко бросал вызов наглым чужакам, которые посягнули на владения стаи.

Джило поспешно вытер ладони о ткань на бедрах.

- Не пора ли нам спуститься обратно? - предложил Варио. - Там хотя бы стены.

- Поздно, - мотнул головой Гуту. - Догонят на тропе, лучше подождем здесь. Матаа говорил - три сотни пришли с перевала. Хороший случай обновить кобы[²²]...

Даннава тихо засмеялись. Победить впятером большую стаю не удалось бы и великим охотникам, о которых в старину сложили долгие герарсы, но случай обновить кобы действительно выдался хороший. Немного жаль, что носить их будет уже некому.

4. Долина Тжеку. 29 день 1 месяца Шему

- Двести пятьдесят, или найму других!

- Триста! Хочешь сберечь дебены своих хозяек - сам тащи их сундуки в Тжеку[²³], а мы без работы не останемся, найдутся и побогаче купцы!

Нами грустно вздохнула. Солнце уже заметно приблизилось к полуденной черте, а торг все не кончался. Да и торгом-то это нельзя было назвать: когда хотят сговориться честно, один, пусть неохотно, но сбавляет цену, а второй платит дороже, чем хотел, но дешевле, чем сначала просили. Верно говорил имир Агрон: носильщики из Пер-Атума за медное колечко в Реке утопятся.

Она поудобнее подхватила сонного фенека и побрела обратно к причалу, где гребцы уже закончили выгружать поклажу и передавали по кругу кувшин хенкета. Сеши, похожие друг на друга как ячменные зерна, сверяли записи на глиняных черепках. Судя по одинаково поджатым губам на унылых нетронутых солнцем лицах, гребцы исхитрились украсть не меньше половины предназначенных в дар сокровищ, а вторую половину потерять в пути. Нами собралась было незаметно послушать, о чем они говорят, и разобраться наконец, как кого зовут, но тут ее окликнули.

- Они долго еще будут спорить. Подожди здесь, в тени, и поешь, госпожа моя, - приказала восседающая на сундуках Галесна.

Уаджет-несу с первого дня путешествия взялась командовать, и даже шемсу не решались ей возразить. Может, и хорошо, если кто-то опытный решает, когда и где остановиться на ночлег, что купить на деревенском рынке и сколько заплатить носильщикам...

- Галесна, а почему он не соглашается? Нехси ведь показал ему предписание, разве этого недостаточно?

Хеттка похлопала широкой квадратной ладонью по сундуку рядом с собой. Когда Нами устроилась на плоской деревянной крышке, Галесна вручила ей пригоршню фиников и начала объяснять:

- Союз с Пунтом прервался много лет назад, госпожа. Иау[²⁴] уже привыкли, что состоятельные торговцы направляются отсюда к изумрудным копям Мефката. С такими купцами носильщики ведут себя почтительно, чтобы в другой раз их снова наняли. Нам же надо в Пер-Шу[²⁵], где, как известно этому несговорчивому, нечего покупать и некому продавать. Оттого он счел нас людьми недостойными и разговаривает лишь потому, что есть предписание. Хочет получить двойную цену, ведь назад придется идти пустыми. Понятно ли тебе, госпожа Эшмунамит?

- Да, я поняла. Но почему тогда сразу не заплатить, сколько он просит?

Галесна едва заметно усмехнулась.

- Чтобы не потерять уважение, госпожа моя. А пока Нехси уговаривает гериуджат[²⁶] сбросить пять дебенов, твоя ничтожная служанка расскажет тебе, как подобает подносить дары владычице Пунта...

Первый день стал испытанием терпения. Галесна не ошиблась: иау сразу же решили, что затея начать торговлю в переживающем упадок Пер-Шу лишена малейшего смысла. Думать иначе могли только глуповатые от рождения хасутки, по недосмотру богов обосновавшиеся в столице Кемета и понятно каким путем разжившиеся там богатством.

Стремление заработать боролось с желанием посмеяться над мягкорукими простаками - и проиграло.

До первого привала караван двигался бойко, но в итеру от Пер-Атума, где путешественники уже не смогли бы передумать и нанять кого-то другого, плавный шаг носильщиков начал замедляться.

- Довольна ли молодая госпожа надзирательница? - с преувеличенной заботой обратился к Нами гериуджат. - Удобны ли подушки? Если скорость пугает - ты только скажи, мы потише пойдем!

- Госпожа довольна, - отрезала едущая рядом с Нами Галесна, не дав той и рта раскрыть. - Когда черепаха, которую вы боитесь обогнать, свернет с дороги, можете чуть прибавить.

Гериуджат на мгновение смешался, но быстро опомнился и хлопнул в ладоши.

- Господа желают побыстрее! А ну-ка, ребята, шевелись! Хеп!

- Хеп-хеп-хаи! - дружным хором откликнулись иау.

- Хеп!

- Хеп-хеп-хаи! Дий нэн шут! Дий нэн тау![²⁷]

Звонкий молодой голос завел старинную песню, которой еще деды нынешних носильщиков высмеивали городских хлыщей:

Бывает трудно нам в пути,
Когда в носилках кирпичи.
А мягкорукого нести -
Все время он кричит:
«Неси быстрее, а не то
Намну вам всем бока!»
Пускай бранится, но зато
Он легче тростника!
И лучше полный паланкин,
Чем паланкин пустой.
И лучше важный господин,
Чем человек простой.
Ругайся, но в конце пути
За труд нам заплати![²⁸]

Под песню шагали быстро, но недолго: следующий привал объявили всего через несколько хет.

К вечеру караван прошел неполных два итеру вместо положенных трех - носильщики разбили лагерь под открытым небом, хотя с холма уже виднелись огни селенья.

- Завтра дойдем до пер-хенкет, - заявил гериуджат. - Сегодня уже поздно.

Спорить было бесполезно - невзлюбившие нанимателей работники только и ждали повода затеять перебранку и выторговать еще несколько дебенов в обмен на обещание не бросать беспомощных горожан на произвол судьбы. Нарочито громкие разговоры, доносящиеся от костра иау, подтверждали это предположение.

- Чем, хотелось бы мне знать, будут торговать наши господа в Тжеку?

- О, приятель, не спрашивай! Простому трудяге столичных мудрецов не понять. Может, в Пер-Рамзесе своих вшей мало, хотят из Пер-Шу на продажу возить? У тамошних оборванцев их в избытке, озолотиться можно!

- Экий ты, приятель, догадливый. С таким умищем тебе бы тоже в купцы податься!

- Да я бы рад, только, боюсь, не справлюсь - куда мне до той хеттской красотки... ни усов таких не выросло, ни всего остального!

- Не все сразу, дружище, ты на вторую глянь. Попроси ее, пусть ремеслу научит!

- А что, и попрошу! Тоже научу взамен... кой-чему!

Хаи подскочил, отшвырнул прутик, на котором обжаривал в костре кусок черствой лепешки, и рванулся карать насмешников. Нехси с трудом успел выбросить руку и поймать вспыльчивого юнца за подол.

- Уймись, воитель. Путь впереди долгий, переломаешь им ноги - придется самим груз нести.

- Лучше понесу, чем выслушивать такое от бездельников! Пусти, они заслужили!

Нами выглянула из-под полога, который поставили для них с Галесной.

- Хаи, ты же обещал, что больше не будешь, - тихо напомнила она и повысила голос, так, чтобы было слышно по всему лагерю:

- Не надо сердиться на этих несчастных, им и так трудно!

Нами вышла к костру и продолжила, поглядывая в сторону иау с жалостливым выражением на лице:

- Вот у нас в Тире носильщики так носильщики: большие, сильные! Быка вдвоем тащат - бегом не угнаться! От рассвета до заката без устали! А знаете, почему? Потому что за хорошую работу много получают и кушают хорошо. Ты, Хаи, лучше угостил бы наших друзей финиками - у них, видно, припасов совсем никаких нет, разговорами кормятся. И не первый день, наверное, если такие слабенькие!

У костра иау стало тихо. Хаи зажал рот обеими ладонями и присел, пытаясь удержать неприличный смех. Старшие шемсу - Монтунефер и Панеб - удивленно, будто в первый раз увидели, смотрели на девушку.

- Чего уставились? - спросил широко улыбающийся нубиец. - Дочь славного имира тихонько плакать от обиды не будет, Агрон еще когда это нам объяснил... А ты, госпожа, ложись спать, мы тут посторожим. Лисичку твою покормить не надо? Что-то она беспокоится, как бы госпожу уаджет-несу не разбудила...

Все головы повернулись в ту сторону, откуда раздавалось отрывистое тявканье Шу. Фенек вел себя странно: метался, привставал на задние лапы и напряженно вглядывался в темноту, выставив вперед огромные уши. Чуткого зверька тревожило что-то, происходившее на склоне ближайшего к дороге холма.

- Тише, Шу, - попыталась успокоить его Нами. - Что с тобой?

Но фенек только сильнее волновался и злобно ворчал.

- Шакала почуяла, - сказал Нехси, сладко зевая. Быстрое движение пальцев нубийца заметили только шемсу. - Теперь поспать не даст. Придется тебе, госпожа, посидеть с нами, пока лисичке с шакалом не надоело друг друга выслеживать. Давай-ка вот сюда подстилку положу, здесь можно на камень спиной опереться и костер обжигать не будет... А ты куда это собрался, Хаи?

- Пива много выпил, - громко сказал молодой шемсу, лениво потягиваясь. - Надо отойти.

Он направился прочь от костра, в противоположную от беспокоящих фенека холмов сторону. Следом за ним так же неспешно поднялся Монтунефер.

- И у меня что-то второй день в брюхе бурчит, не надо было объедаться фигами в Пер-Басте.

Оба скрылись в темноте.

Панеб принес из заготовленной кучи охапку колючих ветвей - они сгорали быстро, но давали хороший жар и приятный запах. Нехси, негромко напевая что-то на родном языке под трехголосый храп утомленных поездкой сешей, принялся подкармливать огонь. От костра иау потянуло подгоревшей кашей.

Над холмами, стирая молочные капли звезд с черного покрывала неба, поднялась круглая луна. Невдалеке отрывисто гукнул ночной хозяин пустоши - филин. Легкая крылатая тень бесшумно пронеслась над стоянкой...

Нехси и Панеб одновременно встали, одинаковыми движениями положив руки на пояса с оружием. Мирные звуки лагеря вдруг нарушились: с поросшего колючкой склона долетели треск и отчаянные вопли.

Иау, побросав миски, бросились к костру городских - вечный позор тому, кто побежит от опасности и оставит людей в беде!

Однако шум стих почти мгновенно. Замолчал даже ворчавший все это время фенек. Нехси хмыкнул и махнул рукой Панебу.

- Без нас обошлось. Сходи лучше еще за хворостом, этот уже прогорел... Спи, господин Пасеренптах, мы тут шакалов гоняли. Прости, что потревожили.

Сеш, пробормотав что-то невнятное, уронил голову на свернутую накидку и снова принялся выводить носом мелодичные трели.

Со склона, петляя между кустами, спустились Хаи и Монтунефер.

- Долго вы что-то, - заметил нубиец.

- У меня всего две руки, - огрызнулся Хаи. - Если бы кто-то не ломился через колючки, как пьяный павиан, управились бы скорее и тише... Сколько у тебя?

- Сам ты павиан, засранец. У меня четверо.

- Стареешь, Туни. У меня на одного больше!

Хаи небрежно швырнул к огню пять ножей - кривые медные лезвия, которых постыдился бы хороший деревенский кузнец.

Нехси покачал головой.

- Незавидная добыча. Вы там не пастухов ли каких случайно зарезали?

Нами, сообразив, что означали те крики на холме, охнула и прижала ладонь ко рту.

- Обидное говоришь, командир. Не слушай его, госпожа! Пастухи не стали бы ползать в кустах на животе, приготовив ножи... ну, вот это вот, что Хаи зачем-то притащил, - Монтунефер брезгливо пошевелил ногой жалкую кучку. - Разбойники, конечно, не из тех, за каких дают большую награду, но беды кому-нибудь наделать могли. Из каменоломни, видно, сбежали и не придумали лучшего способа разбогатеть...

- Да, похоже на то, - согласился Нехси. - Неретхембу палок надо бы всыпать. Пьет он там у себя беспробудно, что ли? В половине итеру от крепости путникам не переночевать спокойно!..

Иау, не сговариваясь, очень тихо отошли к своему погасшему костру. Гериуджат напряженно соображал, как убедить нанимателей забыть все то, что его люди по незнанию наговорили вечером. Убить вдвоем девятерых и обещать имиру крепости Тжару наказание палками могли только...

Гериуджат запретил себе даже мысленно произнести это слово. Память о страшных годах смуты была еще слишком свежа.

Утром надо будет собрать лагерь как можно раньше и постараться за день наверстать упущенное. Чем быстрее они с опасными господами расстанутся в Пер-Шу, тем лучше.

5. Пунт, Кеннавака. 14 день 1 месяца Шему

Хороший охотник не плутает даже в незнакомом лесу, потому что все деревья разные, все звериные тропы ведут к воде, а вся вода течет под гору. На равнине и вовсе мудрено заблудиться - солнце и ветер всегда подскажут дорогу. Гуту был охотником не из последних, но в городе чувствовал себя малышом, впервые убежавшим от матери в высокую траву. Вроде бы понятно объяснили: по улице вниз, у храма свернуть на восток, через два переулка будет лестница, а там рукой подать...

Гуту поправил на плече увесистый сверток и свернул в извилистый проход между заборами. Храмов он насчитал уже десяток, лестниц и того больше.

Неожиданно заборы расступились, проулок, как впадающий в озеро ручей, выплеснулся на площадь, а прямо перед глазами Гуту закачались подвешенные на ремешке потрепанные кожаные сандалии. Лавка скорняка, которую он так долго искал.

Внутри оказалось темновато, но просторно - в Кеннаваке любили строить с размахом. Пахло чем-то кислым и горьким, на широких столах громоздились стопки выделанных кож, вдоль стен рядами стояли деревянные рамы с растянутыми на них свежими шкурами; с потолка вперемешку свисали связки сушеных трав и выделанных мехов. Взгляд сразу потерялся в таком изобилии, поэтому когда сбоку раздалось покашливание, Гуту от неожиданности едва не подпрыгнул.

Полнотелый, лоснящийся от достатка лавочник вопросительно уставился на позднего гостя. Гуту посмотрел на себя его глазами: тощий юнец в грязной рваной одежде - то ли в луже тонул, то ли с дерева свалился. Нехорошо в таком виде появляться в приличной лавке, но что поделать.

- Мир тебе, уважаемый, - сказал Гуту.

- И тебе мир, молодой охотник. Ты, должно быть, добыл зверя и желаешь продать шкуру? Положи вот сюда, я посмотрю...

Гуту положил сверток на стол. Шкуры были еще влажные, густой мех слипся иголками - сушить было некогда.

- Вот, - сказал он. - Не будет ли готовых кобов, уважаемый? Так вышло, что наши истрепались немного. Пятеро нас... Прости, что мокрые принес - нам в дорогу пора, только и успели отмыть.

Скорняк осмотрел внушительную груду, пощупал мех и обнюхал пальцы

- Совсем свежие! Это где же ты столько...

- Ниже Бурки, у источника. Там еще дом торговца, может, знаешь его.

- Все знают Обо, у него самая лучшая вода. Там были тсоко? Расскажи скорей, что случилось! - заволновался скорняк.

Гуту открыл было рот, но лавочник тут же перебил:

- Погоди, уважаемый, я позову дочь. Жена к матери ушла погостить, но ничего, мы ей слово в слово... Лалисе! Лалисе, иди сюда, послушай, какая история приключилась со скупердяем Обо!

В глубине лавки раздался легкий топоток, из-за свисающих мехов высунулось симпатичное круглое личико. Гуту расправил плечи и приосанился. Девушка, оглядев с головы до ног грязного охотника, прыснула в кулак. Отец погрозил ей пальцем, им же указал на застеленную ярким черно-красным покрывалом лавку.

- Присядь, уважаемый, и поведай, почему тсоко оказались на дворе Обо и чем это дело кончилось.

Даннава удобно устроился на лавке и охотно начал:

- Четыре дня назад мы впятером пришли в Кеннаваку с западной границы...

Скорняк всплескивал руками и ахал, Лалисе поглядывала на даннава с растущим интересом. Узнав, что многих попавших под обвал успели вовремя откопать, она всхлипнула, выбежала и вскоре вернулась с плошкой козьего молока. Подала рассказчику и села рядом.

- ...Я-то уже с жизнью прощался - думал, большая стая, как матаа Амбай сказал, а ему гаафата из Касимы сказал. А оказалось не три сотни, а три десятка, мы всех враз и перебили. Вот что страх с человеком делает! - завершил повествование Гуту под смех слушателей.

- А Обо, Обо-то что? - спросил лавочник, утирая выступившие слезы.

- Они с женой на скалу забрались, еле мы их оттуда сняли. Поругали нас, что поздно подоспели, осла не спасли, - беззаботно пожал плечами Гуту и допил молоко. - Спасибо, прекрасная, счастлив тот, кому ты улыбнешься... Так что скажешь, мастер, есть ли у тебя готовые кобы на продажу?

Хозяин, не говоря ни слова, ушел в глубину лавки. Было слышно, как он там возится, ворча на беспорядок и нерадивую помощницу. Лалисе хихикнула.

- Вот, бери, - сказал скорняк, вернувшись с охапкой меха в руках. - Пять, как ты просил.

Гуту качнул головой:

- Я заплачу. Сколько?

- Возьми так.

- Уважаемый, я не нищий.

- За хороший рассказ, - лавочник вывалил шапки ему на колени. - И чтоб на дурака Обо зла не держал... У меня в Бурке шурин. Не знаю, жив ли, но... Бери, бери, парень, храни вас боги...

Гуту хотел возразить еще раз - для приличия полагалось трижды - но посмотрел на лицо мастера и промолчал.

- А ты что же, прямо сейчас уходишь на свою границу? Темнеет уже, тут у нас и заблудиться можно. Хочешь, провожу немного? - подмигнула Лалисе.

Скорняк сделал вид, что ничего не слышит.

6. Пунт, горы к северу от Кеннаваки. 2 день 2 месяца Шему

До селения оставалось полдня пути, когда передовой дозор обнаружил стоянку охотников. Наскоро затоптанный костер еще дымил, с перекладины свисала полуразделанная кабанья туша. Возглавлявший войско Тарику отдал приказ двигаться медленнее - надо было дать лагга-нура[²⁹] время приготовиться. Самых ловких скалолазов отправил идти по гребням: не то чтобы ждал нападения, однако в горах всякое может случиться, а каменный наконечник стрелы если уж найдет, куда воткнуться, убивает ничуть не хуже бронзового.

Дэджен и Кассахун, выслушав приказ, едва удержались, чтобы не заспорить - молодым торба хотелось, конечно же, обрушиться на горцев стремительно и внезапно. Тарику и сам бы не отказался превратить поход в веселый набег, но юность его давно миновала, и вел он не десяток лихих деревенских парней, а три полные сотни воинов. Сейчас ошибешься - не палкой по спине от пастуха получишь...

Сухое ложе ручья круто забирало вверх и к полудню вывело из облепившего гору облака. Ясная синева над головой приободрила людей - мало радости карабкаться в промозглом тумане, каждый миг ожидая, что воде надоест висеть в небе и вздумается сойти привычным путем в долину. Тарику принюхался: в запахе камня и высоты уже различался дым очагов.

Деревня лагга-нура лепилась к склону: круглые хижины с соломенными крышами, загоны для скота, несколько террас, неуверенно зеленеющих редкими всходами. Тарику бывал здесь прежде и отметил, как обветшали постройки: краску на стенах попортили дожди, превратив замысловатые узоры в блеклые пятна, кровли почернели и зияли прорехами. Похоже, совсем плохи дела: в иное время каждый горец предпочел бы не есть досыта, но содержать дом в красоте, на зависть соседу...

Младшие торба не подвели - отряды, на которые войско разделилось для подъема, вышли на пологий уступ почти одновременно. Их уже поджидали: у невысокой каменной стены, удерживающей коз внутри, а разорителей огородов снаружи, топтались трое. Одного, похожего на голодного кузнечика, Тарику узнал издали - раньше он стоял по правую руку от старого вождя Батиру, а теперь опирался на его изукрашенный кабаньими клыками посох. Самого Батиру среди вышедших навстречу гостям не было. Скверно, но понятно, почему дикари обнаглели: прежний вождь лагга-нура умел объяснить горным племенам, что лепешка радует живот больше, чем биллава, а этот, видно, не смог. «Лубаа, вот как его зовут, - вспомнил Тарику. - Самое большое стадо в этих горах».

Владелец большого стада шагнул вперед.

- Мир твоему пути, великий воин, - заискивающе прошамкал он, явно пытаясь выглядеть глубоким старцем. Получалось плохо - из-под клочковатых, почти не тронутых сединой усов поблескивали крупные, очень белые зубы.

Тарику не ответил. Тяжелый взгляд заставил хитреца съежиться и отступить. По лицам стоящих позади вождя старейшин было понятно: от немедленного бегства их удерживает не храбрость, а чужое войско, перекрывшее единственную дорогу. Тарику медленно растянул губы в подобии улыбки:

- Очагам лагга-нура... мир. Поговорим об этом под крышей.

Он бросил через плечо короткий приказ и по-хозяйски направился через распахнутые воротца туда, где, как ему смутно помнилось, стоял общинный дом.

Лубаа, явив изрядную ловкость, успел откинуть перед грозными гостями войлочный полог, шмыгнуть к дальней стене и вернуться с кувшином в руках еще до того, как Тарику уселся на почетное место у очага. Старейшины остались снаружи - то ли отгонять любопытных, то ли просто не рискнув пройти мимо Дэджена и Кассахуна, изваяниями застывших у входа.

В чашу неровной прыгающей струйкой полился фарсо[³⁰].

- Благословенна дорога, что привела тебя под этот кров, - произнес чудесно исцелившийся от старческой немощи Лубаа и почтительно поднес угощение к губам Тарику.

Обычай требовал от того, кто не сомневается в чистоте помыслов дающего, выпить до дна и благословить в ответ дом и очаг. Пока сомнений не было только в одном: фарсо сварили не сегодня. И даже не вчера.

- Поставь.

Руки Лубаа дрогнули. Он поспешно опустил чашу на войлок рядом с Тарику и замер, ожидая худшего. Гость, оскорбивший хозяина отказом, подлежал немедленному изгнанию, только изгонять вместе с ним предстояло еще несколько сотен вооруженных мужчин. Дед Лубаа без колебаний поступил бы именно так, но внуку живые сородичи были дороже одобрения мертвых предков...

Тарику взял чашу и медленно сделал глоток. Нос не обманул: скисло еще вчера, да и свежим было не намного вкуснее.

Лубаа не сумел сдержать облегченного вздоха и поспешно наполнил чашу снова. Тарику напомнив себе, что находится не в Кеннаваке, где подшутить над незваным гостем было в порядке вещей, смочил губы.

- Благословен твой кров. Теперь объясни, почему галла-гора прошли вашими землями, а мы узнали об этом только тогда, когда недосчитались коз и пастухов.

- Нашей вины тут нет, мы не враги этеге, - залебезил вождь. - Это молодой Вариту. Отец его ушел к духам... второй год подряд не родят поля, духи многих забрали, не только стариков - детей, женщин... Мы ему давали наших коз, поверь. Бери, сказали, и уходи с миром, а ему мало показалось. Как было остановить? Нас и защитить некому...

Тарику поморщился. Так много слов, а суть простая: дикари с вершины пригрозили лагга-нура вырезать селение, если встанут на пути. Рано или поздно так и случится, как бы ни пытался хитроумный Лубаа угодить всем сразу. Если пришел голод, если люди гор начали убивать слабых, чтобы прокормить сильных - скоро хлынут в долины, как уже бывало прежде. Но Пунт устоял тогда, устоит и теперь.

- Этеге послала меня спросить, не напрасно ли дает вам хлеб. Скажи, Лубаа, много ли детей и женщин в ваших домах? Или тоже... ушли к духам?

- Нет, что ты! Ты же не думаешь, что мы... У нас есть чем заплатить! Шерсть очень хорошая... Козы. Сколько забрал Вариту? Возьми вдвое!

- Шерсть и правда хороша, - Тарику одобрительно похлопал ладонью по войлоку, на котором сидел. - В Кеннаваке всегда рады такую купить. Только сначала надо сделать так, чтобы ваши родичи не забирали ее силой вместе с козами. Ты согласен?

Лубаа мелко затряс головой. Тарику подумал, как бы поступил он сам на его месте, и понял, что жалеет вождя. Но дело следовало довести до конца.

- Благодарение богам, что свели нас под этой крышей. Вот о чем попрошу тебя, друг: отправь быстроногих юношей к галла-гора, пусть скажут им, что люди этеге пришли говорить. И посоветуй, где мы могли бы встретиться.

- У стоячих камней, - деловито предложил Лубаа. - В начале времен предки всех племен собрались там и разделили землю, теперь люди ходят к таало[³¹] улаживать споры, когда не хотят драться... Или, если желаешь, есть хорошее ровное место, всего два дня пути...

- Поступим для начала по завету праотцев, - усмехнулся Тарику. - Потом решим, понадобится ли нам ровное место. А пока, друг, укажи моим воинам, где их костры не помешают твоим людям пасти коз.

7. Пунт, горы к северу от Кеннаваки. 4 день 2 месяца Шему

Путь в укромную долину лежал через неприступные с виду скалы. Из расщелины в отвесной стене слепо сочился туман, ощупывая призрачными пальцами воздух; под укрытыми белесой дымкой камнями глухо и неприветливо шумела вода. Чтобы шагнуть в темный проход, недостаточно было праздного любопытства - и не часто люди отваживались нарушать покой таало, то ли воздвигнутых в незапамятные времена предками ныне измельчавших племен, то ли поднявшихся при сотворении мира вместе с горами...

Лубаа окропил склон перед входом кровью зарезанного тут же козленка и долго вслушивался в голос ручья. Убедившись, что обитающие в долине силы не гневаются на пришельцев, он махнул рукой и пошел первым. За ним цепочкой потянулись остальные.

Туман вскоре поредел, и глазам воинов Пунта открылась долина. Семь таало, выстроившись полукругом, встречали их. Суровые каменные лица смотрели с высоты грубо вытесанных, обросших лишайником столбов. Они были ниже дворцовых колонн в Кеннаваке, но исходящее от изваяний дыхание древности вызывало невольный трепет даже у немало повидавшего на своем веку Тарику.

Вождь лагга-нура разделил тушку козленка на семь частей, разложил у подножий таало и отступил, искоса поглядывая через плечо. Тарику невозмутимо стянул с руки одно из множества бронзовых колец. В этой долине он оказался впервые, но чтимые камни, источники и деревья были знакомы каждому пунтийцу. Напрасно Лубаа рассчитывал на вызванный невежеством чужаков гнев духов - и неизвестно еще, что им понравится больше, привычная козлятина или редкостный в этих горах металл.

Следом за предводителем к таало потянулись воины, почтительно одаривая святыни зерном и вяленым мясом из заплечных мешков, яркими лоскутами, нитками бус - кто чем был богат. С врагом так или иначе разберутся, а духи пусть лучше постоят в стороне, сытые и довольные...

- Абба[³²], они пришли, - негромко предупредил Дэджен.

Вдалеке, там, где край логовины плавно поднимался к перевалу, показались люди. Много людей. Тарику сбился, насчитав сотню, а поток вооруженных черными копьями молодых мужчин и не думал заканчиваться.

- Ты не сказал, что племя Вариту так велико, друг, - с легкой укоризной обратился к лагга-нура Тарику.

Лубаа удивленно воздел косматые брови и округлил глаза:

- А ты не знал разве? Все маганса[³³] назвали его вождем. Много деревень... Очень-очень много деревень!

- Хорошо, что не придется теперь заходить в каждую, - ласково улыбнулся пунтиец. - Не обижайся, друг, но дороги у вас совсем никуда не годятся.

Владыка многих деревень оказался невысоким коренастым парнем - по меркам Тарику и вовсе сопляком, едва успевшим отрастить жидкие усики над верхней губой. Но лицо и распираемые тугими мышцами плечи молодого вождя покрывал сложный выпуклый узор, который можно было заслужить только победами в боях, никак иначе. Или отправился воевать с соседями, едва научившись ходить, или последнее время ничем иным и не занимался. Впрочем, Лубаа так и сказал: два года поля не родят...

Войско галла-гора остановилось. Вариту, сопровождаемый десятком таких же юных бойцов, приблизился к таало. Не удостоив пришельцев с равнины ни словом, ни взглядом, он неторопливо обошел священные камни. Из козьего меха полилась кровь. К основанию центрального, самого высокого таало Вариту возложил отрезанную человеческую голову - заметно тронутую разложением, но, судя по сдавленному вздоху Лубаа, еще узнаваемую.

Как только необходимое было завершено, вождь всех маганса подхватил поданное воином копье и замахнулся, целясь в грудь Тарику.

Лубаа шарахнулся в сторону, что-то вопя и указывая на изваяния. Тарику плохо знал наречия горцев, разобрал только несколько слов: битва, камень, запрет. Дэджен, говоривший на этом языке с детства, заорал, перекрикивая вождя лагга-нура, со стороны маганса ему ответили несколько голосов. Тут толмача не требовалось.

Шум нарастал: в пунтийском отряде было немало уроженцев разных горных кланов, и всем нашлось, что сказать маганса. У которых, разумеется, тоже хватало пожеланий для переметнувшихся к презренным равнинникам. Древки копий грохотали по камням, звенела бронза, обезумевшее эхо металось по склонам, сверху равнодушно взирали умытые кровью древние каменные лики.

Выждав приличествующее случаю время, Тарику шевельнул ладонью и указал пальцем в сторону, где над водой клубился туман. Вариту опустил копье.

Предводители плечом к плечу перешли ручей вброд, обогнули высокий замшелый валун и очутились в закутке между камнями. Здесь было потише.

- Ты пришел. Говори, - отрывисто бросил Вариту.

Тарику, который как раз соображал, не зря ли он оставил Дэджена меряться старыми обидами, обрадовался, что противник оказался говорящим, но виду не подал и сурово возразил:

- Ты пришел на мою землю раньше. Убил людей.

- Да, - не стал отрицать Вариту. - Мои люди сильнее твоих.

- Моих людей больше.

Изумленный такой наглой ложью вождь не сразу подобрал слова.

- Твои глаза слепые, старик. Маганса больше!

- Мои глаза видели то, что твои не видят. Все воины маганса пришли сюда. Прикажешь им биться с нами - половина умрет.

- Твои умрут все, - резонно заметил Вариту, не понимая, к чему клонит чужак.

Тарику кивнул.

- Верно. Но у тебя станет вполовину меньше людей. Откуда возьмешь других? Маганса станут слабые. Ты бывал внизу, на равнине? Знаешь, сколько людей там живет? Придет еще войско, большое. И победит твое маленькое. Все маганса умрут.

Вариту молчал, обдумывая сказанное. На равнинах он не бывал, только собирался, когда все племена будут под его рукой. Отец рассказывал, что равнинников много - может, двадцать сотен. Или тридцать.

- Вариту? - вкрадчиво напомнил о себе седой вождь с равнины.

- Мужчина не боится умереть, - холодно сообщил молодой маганса и перехватил копье. По крайней мере в поединке победа будет за ним.

- Люди гор отважны, - с большим уважением произнес старик. - Но знаешь, я вот что подумал: здесь умирать плохо. Никто даже не узнает. Мои внуки когда-нибудь придут и спросят внуков лагга-нура: расскажите про вождя Вариту. «Какого вождя Вариту? - скажут лагга-нура. - А, того Вариту, который крал у наших дедов коз! Мы ничего о нем не помним, этот вор умер молодым и песен о нем не осталось».

- Я не вор! - вскинулся Вариту. - Бейся, трус, или я убью тебя!

Тарику примирительно обратил к нему открытую ладонь.

- Зачем торопиться? Я знаю, что ты не вор, а лучший боец в этих горах. И люди твои сильны. К нам иногда приходят воины из этих мест - мы принимаем их с почетом, даем зерно, красивую одежду, бронзу... Жаль, что ходят по одному. Если бы таких, как маганса, у нас было много, мы смогли бы отправиться за море и взять в далеких странах большую добычу. Ты видел море, Вариту?..

...Перебранка между горой и равниной затихала. Время от времени кто-то еще выкрикивал обидные слова, но без первоначального задора. Все посматривали в ту сторону, куда ушли вожди. Если вернется один, силы пригодятся для боя.

Они вышли из тумана вместе.

- Ты скажешь наконец, зачем полез в драку, Дэджен? Едва не погубил нас! Очень глупая была бы смерть! - негодовал Тарику, когда после заключения союза и долгого празднования пунтийское войско двинулось с горы вниз.

Черное и блестящее как смола лицо молодого человека виновато сморщилось.

- Другие тоже дрались, когда выпили побольше, абба, - прогудел торба, утирая еще сочащийся сукровицей нос.

Тарику задохнулся от возмущения:

- Но не с оружием! И никто не пытался зарезать заложника! Ты хоть представляешь, чего мне стоило убедить этого немытого дикаря отправить с нами его братьев и сына сестры? В жизни столько не врал! А ты ему чуть кишки не выпустил, хорошо, Кассахун успел к твоей морде кулак приставить. Что тебе сделал этот мальчишка, на ногу наступил?

Кассахун рассмеялся.

- Прости его, абба. Мальчишка сболтнул что-то гадкое и первым схватился за нож. А правда, Дэджен, с чего ты взбесился? Вот уж не думал, что тебя так легко раздразнить! Как он тебя обозвал?

- Не меня он обозвал, - буркнул Дэджен. - Этеге. Сказал... не стану повторять. Про детей и... ну, вы поняли, наверное.

Тарику невольно обернулся назад, туда, где в окружении лучших бойцов вели юных маганса. Откуда только узнал? Видно, подслушал у стариков, пока те были живы. Нет бы хорошее что...

- Ты сам родом отсюда, знаешь же, что эти тсоко и вообразить не в силах женщину во главе войска. Да еще если сыновей не нарожала... Повезло нам, что Кассахун не знает их языка. Смерть была бы и впрямь очень глупая.

8. Пер-Шу. 2 день 2 месяца Шему

Слава рынков Пер-Шу простиралась далеко за пределы Черной земли. Здесь оборотистый торговец, прибывший с караваном из Пер-Атума, за день мог обменять тирийский пурпур на сидонское стекло, его обратить в мешки, набитые пшеницей, и, прикупив заодно полдюжины ученых обезьян для перепродажи кеметским богачам, отбыть домой в Гебал с грузом душистых пунтийских пряностей. Город прирастал новыми складами и пивоварнями, в огромные шенуты сыпалось зерно, у пирсов баари, отплывающие в Пунт с оловом на борту, сменялись вернувшимися из Пунта с миррой, ладаном и черным деревом... Пока не настал день, когда хем Сетнахт разорвал древний союз и закрыл границы Кемета.

Иау, ускоряя шаг, преодолели последние тефахи обсаженной чахлой акацией дороги и остановились. Впереди искрилась мелкой рябью гавань. У причала сиротливо покачивались три лодки, от других пирсов остались только торчащие из воды сваи. В кучах высохшей морской травы, покрикивая друг на друга, кормились чайки, за прибрежной полосой тянулись ряды домов, в которых явно давно никто не жил: плоские крыши провалились, дверные проемы щетинились пустынной колючкой. Над домами, опасно покосившись, нависал шенут. Его уже начали разбирать на кирпичи, но работы грозили затянуться надолго - несмотря на утреннюю прохладу, никакого движения там не наблюдалось, только присевший отдохнуть на неровной кромке стены ибис медленно переступал с лапы на лапу.

- От мамы я слышала, что тут был большой город, - сказала Нами, глядя, как за поспешно удаляющимися носильщиками поднимается облако песчаной пыли.

- Мать моей госпожи говорила верно: во времена изобилия и торговли здесь жили многие тысячи. Теперь остались лишь те, кому некуда идти. Море их кормит, но не досыта, поэтому руки держи на поясе - иначе срежут кошель так, что заметить не успеешь. Зверька тоже могут украсть, не давай ему отбегать от тебя, госпожа, - не упустила случая вставить распоряжение Галесна.

Шу заворочался, принюхиваясь. Пахло чем-то тухлым, как будто город умер и медленно разлагался на солнце. Нами вспомнила одно из бесконечных поучений госпожи уаджет-несу: к северу от Пер-Шу есть источник, бьющий прямиком из Дуата. Неудивительно, что мицраимы так боятся оказаться там после смерти... Девушка вздохнула и накинула на мордочку фенека край плаща, скрывая любимца от посторонних глаз.

По засыпанной песком улице к ним уже спешил пожилой человек. Схенти из некрашеного льна, мятый и застиранный. Парик - старый, с редеющими прядями - сидел чуть набок. Но на поясе висела печать смотрителя.

- Путники! - он почти бежал, задыхаясь. - Из Уасета?

Нехси молча протянул ему сехед. Старик принял его обеими руками, развернул папирус, зашевелил губами, читая.

- «Оказать всяческое содействие торговой миссии Дома Хенему...». В Пунт? Вы плывете в Пунт ведь?

Шемсу смерил его тяжелым взглядом.

Смотритель осекся и напустил на лицо подобающее чиновнику невозмутимо-спокойное выражение. Но Нами видела, как дрожат его руки, сворачивающие папирус. И понимала: из Пер-Шу плыть больше некуда. К вечеру о путешественниках будет знать каждый рыбак в городе.

- Именуптах мое имя, герихару[³⁴] Пер-Шу. Какое содействие оказать вам, почтенные?

- Нам нужен человек по имени Заккар, - сказала Галесна, опережая открывшего было рот Нехси. - В гавани нет кораблей, а значит, этот человек не в городе сейчас. Знаешь ли ты, где он?

Именуптах чуть помедлил с ответом, глаза метнулись в сторону, но голос прозвучал с безупречной прохладной вежливостью:

- Заккар на своем «Даглави» недавно ушел к берегам Сабы[³⁵]. Не менее десяти дней придется ожидать вам. Если же дело у вас спешное, есть у нас и другие мореходы. Мой племянник...

- Мы подождем Заккара. Укажи, почтенный Именуптах, дорогу к пер-хенкет хозяйки Бекет - я давно не бывала здесь и многое позабыла.

Смотритель собрался сказать еще что-то, но из-за широкой спины Галесны вперед выступила неразлучная троица сешей.

- Жизнь, здоровье, благополучие. Сеш-аа [³⁶]Пер-Несу, имя мне Пасеренптах, со мной Хори и Кенамон. Согласно предписанию Пер-Несу надлежит осмотреть порт, а также прилегающие к порту строения, а именно: шенуты, склады и торговые дома, указанные в списке. Изволь ознакомиться, - Пасеренптах вручил мгновенно поскучневшему герихару второй сехед. Голос и взгляд, устремленный на полуразобранную стену, отнюдь не вязались с приветствием, особенно в части, касающейся благополучия.

Именуптах сбивчиво объяснил почтенным надзирательницам, как найти на главной улице единственный пер-хенкет, и повел важных столичных начальников вдоль берега.

К изумлению Нами, носящая мицраимское имя хозяйка пивоварни оказалась чистокровной пунтийкой - немолодой, но в полной мере сохранившей свойственную женщинам Земли Богов горделивую стать. Пышная копна седеющих черных кудрей и бисерный треугольник головной повязки наверняка послужили бы причиной косых взглядов в больших городах вроде Пер-Рамзеса, но здесь, как видно, нравы были проще.

Сама Бекет казалась удивленной не меньше: если она и надеялась когда-нибудь снова увидеть людей своего народа, то представляла эту встречу совсем иначе.

- Жизнь, здоровье, процветание, - прервала затянувшееся молчание Галесна. - Отрадно, что не все в этом городе пришло в упадок. Пустишь нас под крышу, Бекет?

Женщина моргнула и перевела взгляд на уаджет-несу.

- Галесна? - неуверенно произнесла она. - Вот уж кого не ожидала! Мир тебе... и твоим спутникам. Входите, будьте гостями. В последние годы места у меня предостаточно.

Нами ожидала, что хозяйка накинется с расспросами, но та молча провела их в зал и удалилась за тонкую перегородку, где принялась греметь посудой и покрикивать на помощников. Непроницаемое выражение лица Галесны отбивало всякое желание заводить разговор - даже Хаи, которого распирало от желания выяснить, что происходит, сидел тихо, чинно сложив руки на коленях.

Нехси, которому все было понятно без слов, невесело улыбнулся. Впрочем, никто и не обещал, что дельце будет легким. По крайней мере эта пунтийка не вышвырнула посланцев хема с порога. Оставалось лишь надеяться, что царица Македа не уступает в великодушии хозяйке пер-хенкет...

- Я ходил в Пунт! Дважды! Знаю течения, знаю, где пресная вода! - ломающимся мальчишеским голосом вопил кто-то.

- Ступай-ка домой, паренек. Сказано было: господа отдыхают. Вот и ты отдохни, зачем так кричать на жаре... И с кулаками кидаться на ничтожного раба не надо, клянусь Птахом-Творцом, нехорошо это...

Спор во дворе затих - пожилой невольник, которого Бекет поставила охранять вход, то ли убедил опытного морехода, то ли просто вытолкал беднягу за ворота могучим пузом.

Горожане, желающие наняться перевозчиками, носильщиками и слугами к столичным путникам, начали приходить в пер-хенкет еще до того, как опустел первый поданный на стол кувшин. Меди расплатиться даже за вчерашнюю лепешку ни у кого из них не водилось, поэтому хозяйка вскоре велела не пускать оборванцев внутрь. Добродушный силач исправно нес стражу - прорваться не удалось пока никому.

Неудачи предшественников не смущали новых просителей. Поток не иссякал, словно все мальчики, мужчины и старики Пер-Шу решили попытать счастья.

Нами услышала шорох над головой, подняла глаза - в узкую световую прорезь заглядывало чье-то бородатое лицо. С потолка посыпались лепестки сухой глины.

- Госпожа! У меня лодка, крепкая, новая! Возьмите меня гребцом!

В зал выбежала Бекет, занося для броска метлу.

- А ну слезай! Ишь, чего выдумал! Провалишь крышу - я тебя самого в дыру законопачу, обезьянье отродье!

Черенок метлы метко влетел в проем. Оттуда донесся вскрик, потом звуки поспешного отступления. Шемсу переглянулись и уважительно покивали головами.

- Увидите у нее в руке копье - бегите змейкой, авось промажет, - шепнул Нехси, почти не разжимая губ.

Нами хихикнула.

- Ты утолила голод, госпожа моя? Тогда не станем терять время, которое дано нам богами. Учение на палубе корабля не войдет в сердце так крепко, как следует, а здесь у нас есть прохлада и мягкие циновки. Позволь, я начну. Именовать владычицу Пунта до́лжно особым образом...

- Та, чье имя - как аромат ладана, - повторяла Нами. - Владычица путей благовоний...

Фенек спрыгнул на пол и вкусно захрустел пойманным жуком.

Пер-хенкет, выстроенный в те годы, когда место на главной улице Пер-Шу имело цену, в длину был гораздо больше, чем в ширину. Теперь многочисленные комнаты вдоль уходящего вглубь постройки коридора стояли пустыми, и Бекет, криво ухмыляясь, предложила занимать хоть все разом, если торговый дом Хенему достаточно для того состоятелен.

Впервые после бегства из горящего Тира Нами осталась ночью одна. Духота и храп соседей, бывшие спутниками по дороге от Пер-Рамзеса до Пер-Баста, холод неприветливых пустошей между Пер-Атумом и Пер-Шу - все это можно было на время забыть и радоваться мягкой постели в уютной маленькой комнатке с потускневшими, но еще красивыми расписными стенами.

В щель между рассохшимися досками ставен просунула тонкий бледный палец луна. У изголовья назойливо звенел сверчок - этот звук, обычно навевающий сон, неприятно покалывал ухо.

- Съешь его, Шу, - сказала Нами, высунув голову из-под покрывала.

Собственный голос в пустой комнате прозвучал странно и немного пугающе. Она села в кровати, похлопала ладонью по простыне. Фенек бесшумно вспрыгнул на постель. Нами взяла его на руки, обняла и прижала к груди.

Мир за пределами Тира, еще недавно казавшийся таким далеким и удивительным, обступил со всех сторон. Огромный, непонятный, то раскрывающий перед гостьей двери чудесных дворцов, то нападающий с ножом из темноты. Она так мала, так далеко от дома... которого больше нет, куда нельзя вернуться, где никогда уже не встретит ее мама...

Шу проворно облизал мокрые щеки хозяйки и завозился, давая понять, что не намерен больше впустую тратить время ночной охоты и слушать дерзкое пение непойманного сверчка. Нами выпустила фенека на пол и встала сама. Уснуть все равно не получится, лучше выйти во двор, повторить кеметские шаги и поклоны, которыми тирийка должна выказывать уважение царице Пунта.

Нащупав сливающуюся со стеной тяжелую занавесь, девушка выбралась из комнаты и осторожно побрела по темному коридору.

- И что, подушкой ее предлагаешь удавить? - вдруг тихо спросил кто-то.

Нами едва не взвизгнула, но сдержалась, быстро сообразив, что рядом ночуют шемсу и голос принадлежит Нехси. Она замерла, прислушиваясь.

- Я не говорил, что надо убивать, - сварливо прошипел Хаи. - Но десять дней мы ждать тут не можем, время дорого. Ты знаешь приказ.

- Я - знаю. А ты, как вижу, забыл. Доставить женщин к Македе и беречь в пути, вот что было нам сказано.

Послышалось журчание и постукивание - кто-то налил себе из кувшина хенкет.

- А ведь малец прав, - вступил в разговор Монтунефер. - Передать послание надо как можно скорее, чтобы пунтийское зерно оказалось в Уасете до того, как от голода начнутся беспорядки. Прочитать Македа и сама, верно, сумеет, наши хасутки ей для этого не нужны.

- Прекрати называть меня мальцом, Туни, нос набок сверну, клянусь Себеком! - повысил голос Хаи.

- Тихо, малец. Разбудишь Галесну - сам будешь с кривым носом ходить и прихрамывать...

- Замолчите оба, стыдно вас слушать. Уж тебе бы пора и ума нажить, Монтунефер. Чтобы пунтийское зерно оказалось в Уасете рано или поздно, Македа должна согласиться его дать. Не ты ли будешь ее уговаривать? Мы, мол, девять лет[³⁷] знать вас не знали, а теперь явились - подавай-ка угощение для голодных ртов. Вот она обрадуется, плясать пойдет от такого счастья... Последний раз вам говорю: делаем, как придумал старый кенер. Не обязательно его любить, чтобы понимать, что он умнее нас всех. Хасутка - его человек и знает что делает. Ждем, пока от луны не убудет половина, потом и будем решать. Ясно? И хватит об этом.

- Я согласен с Нехси, - сказал Панеб. - Приказ получен, нечего выдумывать. Допивайте и спать ложитесь, а то и правда Галесну разбудите. Думается мне, кенер не отправил бы с таким поручением кого попало, не надо ее злить попусту.

Из комнаты донеслись шаги, и Нами юркнула за занавесь на другой стороне коридора. Мимо, шаркая сандалиями, прошел кто-то из шемсу.

Нами подождала, когда ходивший по нужде вернется, постояла еще немного и снова выскользнула в коридор. Тихо ступая босыми ногами, она прокралась во двор. С высоты светила круглая луна, зябкий ветерок шевелил волосы. Противный запах тухлятины улегся, пахло морем и остывающей пылью. Девушка глубоко вдохнула и обхватила руками плечи.

- Не спится, госпожа моя?

Нами вздрогнула и разозлилась на себя: раньше никто не посмел бы назвать ее трусихой, а теперь дочь сар-сомерим Тира трясется от каждого шороха, куда это годится.

- Сверчок не давал заснуть, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал с той равнодушной прохладцей, которая считалась в Кемете знаком хорошего воспитания. Но тут же не выдержала:

- Галесна, скажи, у нас получится помирить Пунт и Кемет? Мы сможем это сделать?

- Нет, разумеется, - Галесна то ли покашляла, то ли подавила смешок. - Но мы и не должны. Две женщины, юная и старая, всего лишь попросят накормить голодных, не более того.

- Галесна, я...

Нами запнулась, не зная, как сказать о том, что она услышала, и следует ли вообще говорить об этом.

Госпожа уаджет-несу подошла ближе и закутала плечи девушки теплой накидкой.

- Ночи теперь холодные, госпожа моя. Ты должна оставаться здоровой и сильной, впереди очень долгий путь. О том, что нас ждет, не беспокойся раньше времени... Приказ получен, нечего выдумывать. Мы справимся, дитя.

9. Пер-Рамзес. 4 день 2 месяца Шему

Сквозняк тянул из-под двери, холодил ступни. Сенкауш подобрал ноги, подтянул шерстяную накидку к подбородку и поплотнее вжался в стенную нишу. Короба набитые сехедами нависали над ним справа и слева, источая приятный аромат сухого дерева и масляной пропитки.

На коленях лежал развернутый свиток - копия, прилежно переписанная кем-то из учеников лет тридцать назад. Чернила местами выцвели, но читать можно было без труда.

«...И посольство ступило в Уру на двенадцатый день плавания. Гавань тамошняя обширна и укрыта от ветров с запада каменной грядой, и корабли стоят в ней так тесно, что человек перешел бы от одного причала до другого по палубам, не замочив ног...»

Сенкауш оторвался от папируса. Перешел бы по палубам. Он попытался представить: сколько это кораблей? Десять? Двадцать? В гавани Пер-Рамзеса суда стоят свободно, с промежутками, и ничего похожего на каменную гряду. А Ура - это хеттские земли, побережье Моря. Там, говорят, вода другого цвета, зеленая у берега и черная на глубине.

Вот бы послали его с каким-нибудь поручением в Уру... Ну хотя бы в Пер-Амун для начала, там тоже можно увидеть Великое Море. Пока он успел побывать только на празднике Богини в Пер-Басте. Сенкауш откусил от лепешки и с удовольствием вспомнил, как его поцеловала красивая хесит. Там была забава: через прудик перекинули жердь, и надо было пройти по ней. Все падали - спьяну, конечно, - а он соблюдал приличную умеренность, поэтому легко пробежал и не опозорился. На другом берегу эта девушка наградила ловкого медовой лепешкой и поцелуем. Ускользающий тонкий запах лилий еще долго потом мерещился в сухом воздухе хранилища...

Чтобы воспоминания не завели слишком далеко, юноша старательно отряхнул усыпанную крошками накидку и сделал несколько глотков из кувшинчика. Храмовый хенкет, не сравнить с тем, что он пробовал в Веселом Городе. Зато и в голове не шумит, можно сколько угодно пить за работой.

«...Хатти присылали дары: серебро в слитках, шерсть крашеную и сосуды из черного камня...»

Обсидиан он тоже не видел. Только читал. За долгие годы здесь скопились тысячи коробов со свитками и нехет - непосвященному могло показаться, что это всего лишь пыльная груда древних черепков и папирусов, но в них прятался целый огромный мир. Горы Ретену, откуда везут кедр. Божественный Пунт. Медные рудники Мефката. Острова, где люди строят дворцы с колоннами из красного камня. Все это существовало в ровных строчках иератического письма, и иногда Сенкаушу казалось, что он знает эти места лучше тех, кто там побывал.

От дверей снова долетел порыв сквозняка. Сенкауш грустно посмотрел на большую бронзовую жаровню у дальней стены. Огня в ней сейчас не было: хемнечер-тепи Немерет предписал разжигать уголь для изгнания сырости только один раз в день, под присмотром прислужников с кувшинами воды наготове. Это был один из немногих приказов верховного жреца, с которым Сенкауш был совершенно согласен. Все прочие распоряжения, доходившие до архива по цепочке начальников, вызывали тоску и уныние. Но пожар в хранилище - нет. Лучше потерпеть холод.

Он вернулся к свитку.

«...И сказал уаджет-несу правителю Уры: дружба между Кеметом и Хатти подобна двум берегам реки, и пусть воды текут между ними вечно, ибо...»

Хатти больше нет. Сенкауш на мгновение остановился. Как странно: он читает о посольстве в страну, которая перестала существовать. Год назад еще была, а теперь нет ее. Народы моря прошли как саранча через ячменное поле. Ура, эта гавань, забитая кораблями, - он попытался представить ее пустой, с обугленными причалами. Могучие воины ревели львами, звон бронзы, грозный голос шенебов...

Впрочем, войско хема, да будет он здоров и благополучен, справится. Девять Луков - они всегда были где-то на границах, всегда угрожали, и всегда Кемет побеждал. Так было при Сенусерте Нубийском, при Тутмосе Завоевателе, Рамзесе Великом. Пусть только сунутся - дети Нерет быстро им покажут, как глубоко они заблуждались, решив напасть... Ну, может, в этот раз не очень быстро - иначе зачем всем велено уходить на юг. Но это всего лишь предосторожность, ведь на войне всякое случается. Пожар, например. Поэтому каждый короб, каждый свиток, каждый нехет нужно описать, упаковать и погрузить в определенном порядке.

От одной мысли об этом у Сенкауша, уаба[³⁸], приписанного к хранилищу малого храма Тота, сводило челюсти.

Но! Но зато он наконец увидит юг. Менфе, может быть. Уасет, город Амона, если повезет. Белые стены, стовратный Уасет. Он читал о нем столько, что мог бы, наверное, пройти по улицам с закрытыми глазами. А теперь вот и случай проверить выпал.

Если, конечно, его не завалят описями до самого возвращения.

Он развернул свиток пошире, пристроил кувшинчик между коленом и стеной, чтобы не опрокинуть, и снова отправился в Уру - в ту, которая еще стояла, полная кораблей, серебра и олова.

- Сенкауш!

Голос ударил по ушам так неожиданно, что кувшинчик все-таки качнулся. Сенкауш перехватил его, прежде чем хенкет пролился на пол, и вскочил на ноги.

Небджехути стоял в проходе между полками, скрестив руки на груди. Сеш-аа был невысок, сухощав, в дверном проеме за его спиной белел дневной свет. Лицо старшего писца выражало бесконечное терпение.

- Копия посольства в Уру, - сказал Небджехути ровно. Это был не вопрос.

- Я... проверял, нет ли плесени на свитках, - попробовал отовраться Сенкауш.

Небджехути закатил глаза:

- Опись для первой отправки. Короба с четвертого по тридцать седьмой, северная стена. Завтра утром на столе у меня. Раннее утро, Сенкауш. Ты понял?

Сенкауш скорбно склонился.

- Понял, сеш-аа.

Небджехути постоял еще мгновение, укоризненным взглядом вгоняя нерадивого уаба в раскаяние, развернулся и ушел.

Сенкауш аккуратно скатал папирус, вложил в сехед и убрал гавань Уры, черный обсидиан и золотые слитки в короб на третьей полке. Допил остатки хенкета одним глотком, завернул огрызок лепешки в тряпицу.

Короба с четвертого по тридцать седьмой. Ведомости поступлений зерна и масла.

10. Пер-Шу. 12 день 2 месяца Шему

«Хранитель» птицей летел над волнами, выгибался и гулко хлопал парус, потрескивала мачта. Далеко впереди, у самого небосхода, сверкал золотом дворец царицы Пунта. За ними гнались шерданы, но их огромные корабли были медлительны и неуклюжи. Четырехрогий великан выкрикивал бессильную ругань вслед беглецам. «Ответь ему, дочка, я должен тебя слышать», - велел отец. Она знала множество грязных словечек, подслушанных в порту и на рынке Тира - и все они обрушились на голову проклятого убийцы. Гневно оскалившись, шердан метнул топор...

Нами подскочила в постели от грохота и порыва ветра, мокрой тряпкой хлестнувшего по лицу. Ставни сорвало, в узкое окошко свирепо задувал шторм. Шу с отрывистым тявканьем заполошно метался по комнате.

Наскоро умывшись, девушка подхватила на руки фенека и поспешила в общий зал. Сегодня десятый день, но придет ли теперь корабль, которого они ждут?..

В зале было людно: многие решили пересидеть здесь непогоду и обсудить заодно небывалый приказ владыки Двух Земель, доставленный накануне из столицы. Пятеро вооруженных короткими копьями посланцев мрачно поглощали хенкет, который неустанно подносил толстый невольник, и отмахивались от расспросов. За них охотно и подробно отвечали Пасеренптах, Хори и Кенамон: предписание истинное, жителям Пер-Шу надлежит собрать имущество, запастись дорожной едой и ждать семь дней; на восьмой же день покинуть дома и отправиться в Уасет, не оставляя за собой ничего пригодного для пропитания и мореходства - если таковое где-то в городе еще сохранилось. Так повелел хем Рамзес, да будет он здоров и благополучен.

Герихару, сидящий тут же, только кивал и поддакивал, всем видом показывая, что происходит нечто далеко превосходящее пределы его скромной власти, а потому добавить сверх сказанного ему нечего.

- Разве сеши не должны сопровождать нас? - недоуменно спросила Нами, прислушавшись. - Имир Агрон говорил...

- Имир шемсу распоряжается шемсу, госпожа моя. Мне ничего неизвестно о том, что ему отдали в управление Пер-Несу. Каждый делает что предписано, - назидательно изрекла Галесна и отломила кусочек жареной рыбы. Прожевав, она неторопливо огляделась и тихо добавила:

- Не все записи попадают в хранилища храма Тота, а из тех, что попадают, не все там остаются... Вспомни, госпожа моя, чему пыталась научить тебя твоя ничтожная служанка, не держи рот открытым, это неприлично.

Нами покорно изобразила на лице подобающее воспитанной девушке выражение и принялась за еду, не забывая тайком от наставницы угощать притихшего на коленях Шу.

Буря сердито колотила в закрытые ставни, пляшущие на сквозняке огоньки масляных ламп нещадно коптили. В углу под завывания ветра бубнил молитву скрюченный возрастом и неумеренными возлияниями жрец, часто прерывая общение с владыкой воздуха, чтобы отхлебнуть из кувшина. Горожане, утомившись на разные лады переспрашивать столичных сешей, так ли уж необходимо всем бросать дома и поджигать последний причал, молча выгребали завалявшуюся на дне тощих кошелей медь. После стольких лет мольбы о переменах боги наконец обратили лица к умирающему городу. За это следовало выпить.

Шторм бушевал весь день не ослабевая. Рыбаки, составлявшие половину населения Пер-Шу, ушли еще до полудня - оттаскивать лодки подальше от берега, где их грозило захлестнуть и утащить в море поднявшейся волной.

Остальным торопиться было некуда.

К вечеру буря усилилась. Во дворе оглушительно рухнул навес, под которым в жаркие дни подолгу сидели с одним кувшином на десятерых небогатые гости.

- Шу услышал предписание! - торжественно провозгласил разбуженный шумом жрец. - Иссохли как пески пустыни Девять Луков, не нашли они благословенной прохлады под этим кровом, ибо повелел Гор на земле: не оставляйте, люди, за собой никакого богатства! Стены разрушить, хенкет выпить до капли! Поэтому, хозяйка, возблагодари владыку ветров за помощь, а служителю бога налей, прошу, вот сюда.

Бекет, посмеиваясь, щедро наполнила вместительную чашу.

Ударивший следом невиданный ливень подтвердил все сказанное жрецом и уже никого не удивил.

Потолок общего зала набух темными пятнами, грязные струйки извивались по стенам, смывая расписную побелку. Слуги бегали с ворохами тряпок и затыкали щели.

- Должно быть, хорошо сейчас идти на маленькой рыбацкой лодочке, - сказала Галесна, ни к кому не обращаясь, но искоса поглядывая на четверку шемсу. - Ветер попутный, враз донесет до Адене[³⁹]. И что же это я не согласилась отплыть поскорее, совсем, видно, из ума выжила...

Нехси поднял открытые ладони.

- Пощади, госпожа уаджет-несу! Мы все поняли и склонились перед твоей мудростью. Молю богов, чтобы этот Заккар, о котором тебе известно больше, чем нам, не шел сейчас ко дну, а стоял где-нибудь в надежной бухте неподалеку отсюда. Такой шторм и баари разметает...

- Заккар родом из Гебала. Как водится у его народа, считать научился раньше, чем говорить, а ходить по морю - раньше, чем по земле. Однажды ему пришла мысль побывать в Пунте - так он впервые оказался в Пер-Шу. И увидел, что торговцев тут много, а быстрых судов нет ни у кого. Все серебро, что успел скопить, потратил, привез из Ретену дерево и мастеров, чтобы построить свой «Даглави». Вскоре всякий, кому отчего-то надо было поскорей покинуть Кемет, знал, кого искать в этой гавани... Услышал ли ты что хотел услышать?

Нехси привычным движением руки осадил вознамерившегося влезть в разговор Хаи.

- Да, госпожа, и благодарен за эти слова. Одного только не пойму: почему не услышал их раньше... не от тебя.

Галесна улыбнулась одними губами:

- Плохо, я вижу, слушал. Но повторю: считать мой старый знакомец умеет превосходно, и не только дебены. Поэтому тебе и не было надобности узнавать о делах харава[⁴⁰] Заккара не от меня. Не тревожься, никакого ущерба твоей службе тут нет... Амон-Ра мне свидетель.

- Вот теперь я услышал хорошо, госпожа... Ну что, братья, давайте попросим у хозяйки еще кувшинчик, пока тут весь хенкет не выпили. Будем молить Шу, чтобы унял бурю, и надеяться не утонуть сегодня прямо в постелях, если этот дождь так и будет лить.

Фенек, расслышав сквозь дрему свое имя, приоткрыл глаз и лениво шевельнул хвостом. Нами рассеянно почесала его между ушами. Ей очень хотелось пристать к Галесне с расспросами, но было заранее ясно, что в лучшем случае она получит очередное поучение о хороших манерах, а то и новый урок. Главное-то, что с этим харавом можно будет поговорить на родном языке. Моряки любят похвалиться своими приключениями, а Заккару, если она верно все поняла, есть что рассказать. Только бы не погубила его корабль буря...

11. Пер-Шу. 13 день 2 месяца Шему

Утром солнце как ни в чем не бывало выпрыгнуло из моря и принялось за дело: раскидало по волнам золотые блики, нагрело лужи, окутало мокрые улицы прозрачным паром и вернуло сердцам почти угасшую надежду на лучшее.

Во дворе Бекет приободрившиеся горожане старательно отрабатывали бесплатный хенкет: собирали обломки навеса, тут же пуская самые крепкие жерди на починку ограды - предписание предписанием, но не любоваться же семь дней на покосившийся забор. Дружную работу слегка омрачила драка между шустрым как ящерица оборванцем и Хаи, заподозрившим того в попытке срезать кошель. Поединщиков быстро растащил Панеб и отправил бдительного бойца на рынок пополнить дорожный припас. Проводить вызвался невольник - получив от Бекет корзину и горсть меди, он с довольным видом быстро зашагал по улице, пока хозяйка не передумала и не вернула наводить порядок.

Длинные тени укоротились едва ли на ладонь, когда толстяк, размахивая пустой корзиной, бегом влетел обратно во двор.

- Парус виден! «Даглави» идет в гавань! - выкрикнул он еще издали.

Лицо Бекет не дрогнуло, но грохот свалившегося с ее плеч невидимого камня мог расслышать всякий, кого боги не обделили способностью сопереживать. В Пер-Шу все знали, почему удалой сын моря, в руках которого медные дебены словно сами собой превращались в золотые, так и не обзавелся собственным домом в городе.

Заккар, которого Нами воображала пестро разодетым, с длинным кривым ножом за поясом, оказался обычным моряком. Куда менее странным, чем обводящие черной краской глаза наголо бритые мицраимы в причудливых париках. Издали он показался ей похожим на отца: невысокий, худощавый, двигающийся так, будто под ногами не уличная пыль, а зыбкая палуба. Вблизи стало заметно, что харав гораздо старше - седина пронизывала коротко остриженные волосы и бороду, а лицо, обветренное и темное от солнца, избороздили глубокие складки.

Бекет ждала его за воротами. Нами, нетерпеливо выглядывающая из дверей пер-хенкет, увидела, как Заккар ускоряет шаги и улыбается. Когда он обнял хозяйку и легко приподнял, словно рослая пунтийка весила не больше ребенка, к горлу подступил горький комок. Так могли бы встречаться после долгой разлуки ее родители в старости...

Девушка тряхнула головой и с силой втянула воздух. Без толку - слезы все равно толкались под веками и просились наружу. И не убежать теперь, только еще больше опозориться...

- На южных равнинах водится сухопутный бегемот. У него рога на носу, - шепнула Галесна.

Нами, не веря ушам, повернулась к ней. Госпожа уаджет-несу смотрела вперед, сохраняя приятное вежливое выражение. Которое наверняка не изменилось бы даже при виде рогатого бегемота.

Нами расправила плечи и постаралась повторить такое же на своем лице. Получилось легко - слез как ни бывало.

Заккар и Бекет рука об руку вошли во двор. Хозяйка что-то тихо втолковывала - видно, предупреждала о гостях из столицы. Харав, впрочем, уже и сам заметил встречающих.

- Чего только не увидишь на берегу после шторма! - вместо приветствия воскликнул он, с преувеличенным изумлением разводя руками.

- А что не смогло утонуть, так и болтается по волнам, - сдержанно усмехнулась Галесна. - Только настоящая буря еще впереди, Заккар. Не хочу огорчать тебя, но вести мы привезли недобрые, и времени у нас мало. Пойдем под крышу, разговор будет долгий.

В большом зале было пусто - Бекет пинками и бранью разбудила перебравших с вечера гуляк и выставила за порог. Паресенптах, Хори и Кенамон, осмотрев финикийца и многозначительно поджав губы, степенно удалились по коридору в свои комнаты - составлять донесение о ненадлежащем содержании складов и шенутов, пояснил сеш-аа. Заккар настороженно проводил их взглядом.

- В Пер-Рамзесе наконец вспомнили, что здесь есть город? Этой вестью ты не хотела меня огорчить, старая кобра?..

- Они велят нам уходить отсюда в Уасет, - зло вставила Бекет. - Бросать дома, резать скот, который не увезти на лодках...

- Погоди, почтенная, позволь, я расскажу все по порядку, - прервала ее Галесна. - Но сначала выслушайте молодую госпожу Эшмунамит. Прошу, госпожа моя, поведай о том, что тебе довелось увидеть и пережить.

Нами несколько раз глубоко вдохнула.

- Этой весной народы моря на бесчисленных кораблях приступили к стенам Тира...

Заккар, как большинство мореходов, был наделен умением не теряться под ударами судьбы и ловить парусом изменчивый ветер. Выслушав рассказ тирийской девчонки, переданные Галесной требования ужасного старца Рахонсу и все, что об этом думала до предела возмущенная Бекет, харав быстро принял решение. В Уасете вскоре будет не протолкнуться от растерянных и озлобленных крестьян Нижнего Кемета, поэтому лучшей женщине мира там делать нечего. Она соберет свои самые красивые горшки, захватит двух или трех расторопных помощников и отправится в Сау[⁴¹], где купит хорошую новую пивоварню, как он давно предлагал и на что уже лет пять как скопил достаточно золота. К его глубокому сожалению, остаться и помочь обустраиваться он не сможет - сначала придется сходить в Пунт, но это ненадолго, пусть дорогая не беспокоится. Не следует спорить и бравым парням, чье дело охранять посланниц хема, а не прокладывать путь морского судна. Кто больше смыслит, тот понимает, что обросшее днище не добавляет кораблю хода; очистить же брюхо «Даглави» в порту Сау выйдет быстрее и проще, чем здесь. Распоряжаться людьми владыки на берегу харав не вправе, но настоятельно советует начать собираться прямо сейчас, а госпожу Эшмунамит почтительно просит пойти с ним в гавань, чтобы повторить сказанное о падении Тира команде.

- Верно ли я понял, что твой отец, сар-сомерим, не получал от иных городов Моря вестей о нашествии? Или просто не говорил об этом дома?

- Отец не держал от нас с мамой секретов, а мы не бегали сплетничать с соседками. Нет, мне ничего неизвестно. Но раньше все знали, что стены Тира неприступны. Быть может, шерданы начали с того, что казалось невозможным? Чтобы показать свою силу другим и обойтись без боя... Ведь не все наши моряки были в тот день в гавани: торговцы и ныряльщики уходят далеко в море, они могли остаться живы и предупредить жителей ближних городов.

Заккар серьезно покивал. Его всегда приводило в изумленное восхищение то, как женщины, даже такие юные, сочетают хитрость с милосердием.

- Отчаливаем на рассвете. Завтра хороший день для начала плавания, - сказал харав, давая понять, что разговор окончен.

Провожать последний корабль Пер-Шу вышло все население города: несколько сотен рыбаков, козопасов и огородников, немногочисленные ремесленники, трое чудом не разорившихся окончательно торговцев, понурый герихару Именуптах и жрец. Последний решительно протолкался через толпу к пирсу, расчищая себе дорогу возгласами о падении нравов, которое уже навлекло беды на землю возлюбленную и навлечет еще больше, если «Даглави» уйдет в море без благословения.

- Шу, владыка ветров, наполнил паруса ваши! Сохранил в пути!

Горожане смотрели на старика с почтительным удивлением - они уже успели позабыть, какой сильный и чистый голос таится в этом вечно залитом хенкетом горле.

- Дыхание бога с вами! Вернулись вы...

Нога жреца запнулась о сломанную ветку акации, но он устоял, вовремя ухватившись за голову невысокого изваяния. Кто из бесчисленных богов Кемета пришел на помощь служителю Шу, Нами не поняла - годы и песок стерли каменные черты. Как видно, неведомое божество было добрым - никакого наказания за панибратство жрец не понес. Утвердившись на ногах, он снова взмахнул маленькой статуэткой и продолжил торжественно призывать милость повелителя воздуха.

Свернутые причальные канаты полетели на палубу, матросы запрыгнули на борт и сноровисто убрали мостки.

- Эй, Шуэмхеб! Я велела отнести в храм кувшин шедеха! Хранит тебя Шезметет! - крикнула Бекет.

По толпе прокатился смех, вскоре заглушенный скрипом уключин и плеском. «Даглави» быстро набирал ход.

- Ответит ли харав, если неразумная спросит? - обратилась Нами к Заккару, когда на мачте развернулся и взял ветер парус.

- О чем ты хотела спросить, девочка?

- Вчера ты сказал, что день для начала плавания хороший. Я подумала... У нас в Тире сегодня был бы праздник...

- День Мелькарта, - кивнул Заккар. - В Гебале тоже чтят покровителя мореходов.

Оба замолчали, на мгновение встретившись взглядами и тут же отведя глаза. На месте Тира теперь были обгоревшие руины, о судьбе Гебала оставалось только гадать - и гадание выходило невеселым. Матросы «Даглави», выполняя привычную работу, двигались так, будто на руках и ногах у них повисли тяжелые рабские цепи.

- Ты знаешь песню? Сможешь?.. - тихо спросил харав.

- Да! Как ты узнал? Я об этом и хотела тебя просить!

Заккар улыбнулся.

- Поживешь с мое - тоже научишься угадывать. Ты хорошо придумала. Мы не бездомные бродяги, пока жива память... Эй, молодцы! Зажгите огонь! Cегодня день Мелькарта, и у нас есть певица, чтобы отпраздновать как полагается!

Пламя заплясало на фитиле бронзовой лампы, матросы - все, кроме рулевого - встали кругом. Заккар достал из промасленного футляра кедровый угаб,[⁴²] извлек несколько пробных звуков.

- Начинай, девочка.

Нами набрала в грудь воздуха. Последний раз она пела весной, перекрикивая шторм, но голос послушался, полился свободно.

Владыка морского народа и города нашего царь!
Рукою своей ты в гавань корабль направляешь,
И путь отыскать помогаешь к родным берегам,
И над всеми причалами светит твой взор недреманный...

Угаб подхватил мелодию. Матросы, опасаясь испортить хриплым ревом красивый напев, тихо выговаривали полузабытые слова гимна.

Ты людям отец, мореходам ты брат и подмога,
От ярости Йама хранишь среди волн корабли.
Когда поднимается буря волей хозяина моря -
От страшного гнева его твой смех защищает людей...[⁴³]

- Владыка Мелькарт, - продолжила Нами, окончив песню, - Дом наш далеко. Может быть, его больше нет. Но мы помним. Храни нас в пути!

Она приняла из рук помощника харава небольшой сосуд, вытащила пробку и медленно вылила содержимое за борт. Масляная пленка растеклась по воде, поблескивая на солнце. Заблестели и глаза моряков - или ей только показалось? Все как один быстро отвернулись и уставились куда-то за горизонт.

- Владыке - свет, дому нашему - память.

Попутный ветер наполнял парус. «Даглави», легко рассекая гребни волн, шел на юг.

12. Пер-Рамзес. 4 день 2 месяца Шему

Сенкауш брел через внешний двор храма, прижимая к груди папирус - четвертая партия, короба с семьдесят восьмого по сто второй, ведомости расхода льняного полотна. Работа продвигалась туго, потому что половина надписей на коробах выцвела, приходилось вскрывать каждый, сверять содержимое со списком, а список за прошлый год вел кто-то из подслеповатых старших сешей, и строчки, подобно пьяницам на пороге пер-хенкет, косо валились одна на другую...

Из-за стены донеслись громкие голоса. Слов было не разобрать, но сердитый тон подсказывал - это не прихожане пришли пожертвовать храму.

Любопытство оказалось сильнее благоразумия. Благоразумие вообще редко побеждало, когда Сенкауш слышал что-то необычное. Он свернул к боковому входу, через который носили воду для омовений, и, миновав короткий темный коридор, оказался во внутреннем дворе.

У входа в святилище толпились старшие жрецы во главе с разгневанным Немеретом. Напротив - меджаи, уже явно подумывающие о бегстве. А со стороны главных ворот к ним, постукивая тяжелым посохом, неторопливо шел человек, которого Сенкауш видел дважды в жизни. Оба раза - издалека, во время больших храмовых церемоний.

Рахонсу. Хемнечер-тепи Амона Ра. Ужасный кенер.

Сенкауш замер птичкой под взглядом кобры. О том, что можно просто нырнуть обратно в проход, он даже не вспомнил - в груди стало удивительно просторно, словно сердце стремилось вместить мельчайшие подробности происходящего и запомнить навсегда.

- Это правда, Немерет? - голос Рахонсу был негромок, но звук, отражаясь от каменных стен, доходил ясно. - Ты противишься воле хема?

- Я исполняю волю самого Тота! - Немерет говорил громче. Намного громче. Тот самый голос, от которого у Сенкауша каждый раз холодело в животе, когда хемнечер появлялся в архиве. - Статуи бога не должны покидать святилище. Это осквернение!

- Осквернение? - с легким удивлением повторил Рахонсу. - Осквернение - это когда дикари разобьют эти статуи на куски и нагадят сверху.

У Сенкауша перехватило дыхание. Это было совершенно невозможно, он, разумеется, ослышался...

Судя по отвисшей челюсти Немерета, Первый Пророк действительно сказал «нагадят».

- Но древние тексты... - промямлил хемнечер.

- Я знал эти тексты до того, как твой отец был зачат!

На месте Немерета Сенкауш предпочел бы немедленно со всем согласиться и помчаться исполнять - хоть бы и осквернять статуи, потому что верховному жрецу Кемета виднее, как будет лучше для всех. Но знаменитое упорство, стоившее младшим служителям немало пота и слез, заставило Немерета одолеть страх, шагнуть вперед и нависнуть над сгорбленным старцем, напыщенно выговаривая что-то о своем праве решать.

В этот момент Рахонсу внезапно и пугающе преобразился. Это выглядело так, будто внутри столетнего тела до поры таилось нечто иное - какое-то бессмертное и яростное существо, которое пробудилось от дерзких слов жреца Тота и словно ветхий плащ сбросило старческую немощь...

Сенкауш стоял, прижавшись лопатками к стене, комкал в потных ладонях папирус и смотрел, как человек, которого никто из живущих не помнил молодым, загоняет грозного, непреклонного Немерета в угол двора. Одновременно с ударами посоха на голову и плечи ослушника сыпалась такая отборная брань, какой Сенкауш не слыхал и от поскользнувшегося на пристани грузчика. Некоторых слов он раньше даже не знал - и теперь изо всех сил старался уловить каждое, чтобы сохранить в памяти как драгоценную святыню.

- Восемьдесят лет я служу богам! - рычал Рахонсу. - Я видел тень Сетха на стенах этого города! И я не позволю такому ничтожеству, как ты, погубить наши святыни!

Немерет рухнул на колени и свернулся клубком, прикрывая голову руками.

- Пощади, великий! Я подчиняюсь!

Рахонсу остановился. Несколько мгновений было слышно только его дыхание - тяжелое, хриплое дыхание очень старого человека. Потом лицо кенера разгладилось. Он кивнул меджаям:

- Приступайте к погрузке. Немедленно.

Сенкауш не смог бы объяснить, что заставило его отлипнуть от каменной кладки и, обмирая от собственной смелости, двинуться через двор. Скорее всего, это была глупость. Случай мог быть сколько угодно неповторимым - разумный человек на такое отчаянное деяние нипочем бы не пошел...

Рахонсу уже величественно шествовал к воротам, когда ничтожный уаб, до сих пор не подготовивший всех требуемых еще вчера описей, оказался рядом.

- Великий, - прошептал он. - Я никогда не видел тебя таким...

Рахонсу посмотрел на него. Глаза у старика были мутноватые, подернутые сеткой красных прожилок - никакого священного пламени в них не горело. Только усталость и что-то вроде терпеливой добродушной насмешки, будто перед ним стоял ребенок, только что начертивший первый кривоватый значок на глиняном черепке.

- В иные времена требуются иные меры, - сказал Рахонсу. - Запомни это, мальчик. Мудрое слово в некоторые головы проникает при помощи посоха куда быстрее, чем просто мудрое слово.

Он пошел дальше. Сенкауш проводил его взглядом и почувствовал на хребте бег запоздалых мурашек. Он это сделал! Он говорил с Первым Пророком!..

- Уаб. Подойди.

Сухой голос Немерета прогнал мурашек в самые потаенные глубины тела, где они немедленно принялись дико скакать и метаться. Сенкауш поспешил на зов хемнечера. Ноги слегка подрагивали в коленках.

Одежда главы храма пришла в беспорядок, на левой скуле набухал синяк, но спина была прямой, а лицо по обыкновению бесстрастным.

- Встань здесь и жди.

Сенкауш почтительно склонился и долго не решался разогнуться. Он уже понял, что совершил большую ошибку, когда не удрал вовремя.

Немерет отдавал распоряжения старшим жрецам. Ровно, спокойно и очень неторопливо.

Наконец все разошлись, и холодный, как крючок бальзамировщика[⁴⁴], взгляд хемнечера устремился куда-то за переносицу замершего столбом юноши.

- Ты приписан к хранилищу, верно?

- Да, хемнечер.

- Мне поступил запрос из Пер-Несу, - продолжил Немерет. - Им нужна помощь с подготовкой описей вывоза. Работы много, людей не хватает. Ты отправишься туда завтра. Зайди к Небджехути, он выдаст тебе предписание.

- Да, хемнечер.

Немерет отвернулся. Разговор был окончен.

Сенкауш рысил через двор, мимо солдат, мимо повозок, на которые грузили завернутые в полотно статуи, и думал о том, что Пер-Несу - это крепость. Списки мечей, стрел, щитов, колесниц, упряжи, довольствия гарнизонов, запасов зерна, масла, схенти для солдат. Ни одного слова о гавани Уры. Ни одного стиха. Ни одной строки о землях, где вода у берега зеленая, а на глубине - черная.

Он представил это - и на мгновение ему привиделось, что он тонет в море папирусов. Плотные шелестящие свитки обступают со всех сторон, смыкаются над головой, и в каждом - только цифры, цифры, цифры: мешки ячменя, кувшины масла, связки стрел, штуки полотна, и нет ни конца, ни дна...

Он дернул головой, отгоняя видение. В иные времена требуются иные меры. Если кому-то нужен удар палкой, чтобы это осознать, то уж точно не ему.

13. Уасет. 18 день 4 месяца Шему

Из-за ограды мастаба[⁴⁵] на дорогу выкатился пестро раскрашенный мячик. Ахотеп натянул повод - владелец тряпичного сокровища вперевалку семенил следом. Лошадиные копыта разминулись с ним едва ли на половину тефаха. Ребенок пнул мяч и деловито заковылял куда-то вглубь некрополя, где между обелисками теснились тростниковые шалаши и полотняные навесы.

- Какое оживленное кладбище, - заметил Нехтумен. - Вот так, представьте, вкушаешь благое посмертие на полях Иалу, и тут по твоим костям кто-то бежит. Интересно, что при этом чувствует покойник?

- Шлепков надавать хочет, наверное, - хмыкнул Сехемхет. - Запомнит этого мальца, дождется и надает.

- Если кто-то вроде тебя, то и запись сделает, чтоб уж наверняка, - уточнил Тахарка. - Вон тут сколько народу, всех и не упомнишь... Только я бы на месте мертвеца не сердился - люди дома потеряли, а он лежит себе спокойно в своей могилке и ни о чем больше не тревожится.

- Почем тебе знать? Ты же еще не был мертвецом, - усомнился Нехтумен.

- Вот обязательно надо о покойниках, да?

- Так мы ведь на кладбище, Дешри. О чем тут еще можно говорить?..

За разговорами они миновали некрополь и выехали в западный Уасет. Город был набит людьми. У зернохранилищ стояли длинные очереди, писцы считали меры вслух, отмечая каждую выдачу на папирусе. Ахотеп вел отряд по боковым улицам, ближе к реке, но и там то и дело приходилось петлять между временными жилищами, пригибаться под натянутыми веревками с постиранной одеждой, пропускать груженых ослов и разгонять играющих посреди дороги ребятишек.

Портовые ворота караулили пятеро меджаев.

- Куда со скотиной! На сегодня переправы нет, место найдите и ждите! - заорал издали геру, размахивая тяжелой тамарисковой палкой как сигнальным сарэтом.

Ахотеп поднял кобылу в галоп и осадил в шаге от заметавшегося стражника. Скарабей качнулся на кожаном шнурке и снова скрылся за воротом зеленого шедета. Излишне полнокровные щеки геру на глазах обрели здоровый цвет.

- Исполняю, многочтимый! - гаркнул меджай и во главе своей четверки помчался в сторону портовой управы. Через несколько мгновений от причала отвалила уиджа.

В управе их накормили - ячменные лепешки, лук, жидкий хенкет. Зерна не нашлось, но меджаи, стараясь умилостивить шемсу, несколько раз наполнили каменную колоду чистой водой, позволив лошадям вдоволь напиться.

Баари подошел с восточного берега, когда тени удлинились и побледнели в подступающих сумерках. Пока заводили по замызганным коровьим навозом сходням недовольно храпящих кобыл, солнце бросило последние лучи на храмы и усыпальницы, окровавило львиные головы изваяний и скрылось за краем земли.

Надзиратель восточных причалов, по-шакальи сутулясь и отводя глаза, выразил готовность оказать всемерное содействие. Закончил он свою долгую косноязычную речь на том, что разместить на ночь высоких гостей сможет как только выгонит из пер-хенкет набившихся туда женщин с детишками - займется этим немедленно, если многочтимые соблаговолят обождать некоторое время, но считает долгом сообщить: в Иуни-Шемет беженцев меньше и должны быть свободные комнаты. Это всего в половине итеру к югу, постоялый двор новенький, только при Мернептахе выстроенный, все очень хвалят тамошнюю надзирательницу и ее хенкет...

Дорога до Иуни-Шемет была утоптанной и широкой, но ехать пришлось шагом - вдоль обочин в свете восходящей луны бесконечными рядами тянулись тростниковые хибарки, чадили костры, смердели за хлипкими оградами отхожие ямы, и люди непрерывно сновали туда-сюда, будто не могли выбрать, на какой стороне будет получше. Всадников пропускали неохотно.

Услужливый надзиратель советовал высматривать высокую финиковую пальму - по этой примете быстро нашли пер-хенкет. Заспанная хозяйка вышла на стук и ошалело уставилась на семерых вооруженных мужчин.

Ахотеп показал скарабея:

- Комната на ночь. Зерно для четырнадцати коней. Ячмень, полба, что есть.

Взгляд хозяйки прояснился, но приветливей от этого не стал. Она указала пальцем во двор, где угадывались очертания длинного навеса, и ушла в дом, тихо приговаривая что-то, мало напоминающее добрые пожелания. Впрочем, молодой крепкий раб вынес два мешка зерна почти сразу.

Проголодавшиеся лошади погрузили морды в ясли по самые уши и жадно захрустели, распространяя запах пота и перемолотого ячменя.

Тахарка попросил невольника принести факел - надо было осмотреть копыта и выбрать набившиеся в них мелкие камешки. Камышовая дудка, пропитанная жиром, трещала и коптила, но дала достаточно света, чтобы увидеть за низкой оградой людей. Женщин, молча наблюдающих за тем, как едят кони.

Четырнадцать кобыл шли ровным галопом по каменистой равнине, и пыль за ними поднималась невысоко: земля была жесткой, спекшейся. На скаку то один, то другой всадник оборачивался. В тревожном красном свете разгорающейся зари позади еще виднелись пальмы и домики Иуни-Шемет, но погони пока не было.

Нападение случилось, когда ночь перевалила за половину. Восемь человек, умевших двигаться так тихо и скрытно, что стоявший на страже Имерисенеб ничего не заметил. По счастью, убийцам вздумалось забраться в пер-хенкет через дальнюю дверь, которой пользовались рабы и слуги. Крадущиеся под навесом вдоль стены чужаки не понравились лошадям, о чем они не замедлили сообщить спящим хозяевам.

Завязавшийся в темном коридоре бой быстро окончился полной победой шемсу: одна рассеченная бровь, один ободранный кулак, и больше никакого ущерба отряд не понес. Налетчики полегли все, кроме того, о чьи зубы Дешри поранил руку.

На беседу с этим последним времени ушло больше, чем на драку, но имя нанимателя они узнали: Сенааиб, ирипат из Менфе. Чем мирные путники так обидели бывшего надзирателя зернохранилищ, ночной гость рассказать не успел - невыспавшийся и оттого злой как шершень Сехемхет переусердствовал, задавая вопросы. Однако несложно было догадаться, что причиной нападения послужило нечто большее, чем свойственная старой знати неприязнь к шемсу.

Хозяйка клялась, что живыми этих восьмерых она прежде не видела и уж конечно не согласилась бы на такую бойню в своем доме, если бы ее спросили. Полные ужаса глаза и в особенности вчерашний хенкет свидетельствовали в ее пользу - отравить выпивку действительно было проще и надежней. Не вызывало сомнений и то, что оставаться и ждать продолжения не следует, как бы ни хотелось любознательным бойцам Агрона доподлинно разузнать о дальнейших замыслах деятельного ирипата.

Трупы затащили в кладовую, укрыли пустыми мешками и, взяв с надзирательницы обещание не спешить звать меджаев, покинули опасное место.

Теперь лошади уносили отряд по каменистому бездорожью на юго-запад.

- Сенааиб! - прошипел сквозь зубы как ругательство Тахарка, которому выступившая из-под повязки кровь снова начала заливать глаз. - Сын ослицы и пьяного гончара! Жрец собственного зада! Аммит[⁴⁶] сожрала твое сердце и выплюнула от отвращения!

- Мешок навоза в парике! - охотно подхватил Сехемхет. - Говно больного крокодила, которым скарабей побрезговал! Послал на такое дело всего восемь каких-то косоруких увальней - это оскорбительно!

Тяжелый взгляд Ахотепа заставил его прекратить насмешничать.

Равнина уходила к югу, постепенно теряя последние признаки жизни: исчезли акации, поредела жесткая бурая трава. Впереди, у горизонта, тянулась полоса холмов - невысоких, лиловых от расстояния.

К полудню небо затянуло странной белесой дымкой, ровной, без разрывов, будто кто-то раскинул грязный лен от края до края. Солнце угадывалось за ней - мутное пятно, тусклое, лишенное силы.

Нехтумен сказал вслух то, о чем все подумали:

- Хапи не разлился, потому что Ра болен. Посмотрите на небо.

Никто не ответил. Но все посмотрели.

Источник нашли там, где он и должен был быть - в ложбине между двумя скальными выходами, под единственной пальмой, кривой и жилистой, как старый канат. Вода в каменной чаше размером с два-три бычьих корыта стояла низко. После того, как напоили лошадей, ее едва хватило наполнить бурдюки.

Пустив кобыл объедать траву по краю водоема, расселись по камням с прихваченными в пер-хенкет лепешками.

- Вдоль Хапи мы не пойдем, - без вступления начал Ахотеп.

Тахарка бережно приложил мокрый лоскут к ране и согласно кивнул.

- Сенааиб.

- Сенааиб, - подтвердил Ахотеп. - Все это дурно попахивает. Зачем бы ирипату в этом захолустье убивать шемсу? Если только его не укусил бешеный пес, остается одно: ему есть чего опасаться. Нас он принял за тех, кого отправили разузнать о его делах, а значит, так просто не выпустит.

Нехтумен подал голос:

- Сехетепибу должить бы надо. Кто поедет?

- Откуда нам знать, что чати к этому непричастен? - вопросом на вопрос ответил осторожный Нехтсенеб.

- Ему Себек во сне явился и поведал, - с серьезным видом объяснил Сехемхет.

Ахотеп цокнул языком.

- Нас бы повязали еще в порту Уасета. Меджаи, портовый надзиратель - все они нас видели, пропустили, накормили. Значит, Сехетепиб не замышляет мятеж... наверное. Или он просто умнее Сенааиба. Разбираться с этим мы не можем, послание в Пунт важнее. Весточку чати пошлет надзирательница, как только перестанет трястись от страха - если он непричастен, то как-нибудь сам сообразит, что делать.

- Но дорога вдоль Реки для нас сейчас закрыта, даже если Сехетепиб не предатель? - уточнил Нехтсенеб. - И как тогда мы попадем в Пунт?

Ахотеп развязал поясную сумку и достал сверток. Раскатал на камне тонкий, пожелтевший от времени лен, прижал углы ладонями.

Все шестеро подошли, разглядывая полустертые линии, прочерченные от кружка с подписью «Уасет». Точки означали оазисы и были снабжены пометками: «вода верная», «вода в сезон», «копать на два тефаха».

Тахарка поднял голову.

- Ты когда это добыл?

- Давно.

- А чего раньше не доставал?

- Нужды не было.

- Дешрет эн-нехсу, - сказал Нехтсенеб. - Ты хочешь вести нас через Нубийскую пустыню.

- Не хочу, - угрюмо ответил Ахотеп. - Карта старая, полагаться на нее опасно. Но на этих тропах нас точно не ждут.

Дешри присел на корточки у свитка, провел пальцем.

- Между вторым и третьим источником - четыре дня пути.

- Четыре дня идет караван, верхом выйдет быстрее. Воды в бурдюках хватит, чтобы лошадь не пала, а люди могут и потерпеть. Я ходил этой дорогой.

- Ого, да ты, похоже, славно погулял до того, как Агрон заманил тебя в шемсу, - заметил Сехемхет и многозначительно подвигал бровями. - Как мало мы о тебе, оказывается, знаем.

- Да, - подтвердил Ахотеп, одним словом пресекая дальнейшие расспросы.

После мгновения неловкой тишины Дешри ткнул в середину карты:

- Кочевники-нехсу. Если они все еще бывают в этих оазисах, можно будет разжиться какой-нибудь едой в обмен на бронзу. Кеметские ножи у них ценятся...

- Как бы они сами не разжились кониной в обмен на несколько стрел, - скептически возразил Нехтсенеб. - У них, верно, тоже сейчас небогато с припасами. Лучше бы обойти, но это еще несколько дней без воды.

- Не станут они нарушать мир ради такой малости, - обиделся за дальних родичей Тахарка. - Как думаешь, Ахотеп?

Предводитель неопределенно пожал плечами.

Нехтумен, вглядываясь в уходящую за горизонт голую равнину, неохотно произнес:

- Эта дрянь на небе уже который день. Если так будет и дальше...

- То в пустыне не будет пекла, - закончил за него Дешри. - Ра за пеленой, и это плохо для Кемета, но для нас - может быть, хорошо.

- Может быть, - повторил Нехтсенеб. - А может и нет. Облака уйдут - и мы останемся на голом камне с дохлыми лошадьми.

- Тогда пойдем пешком, - сказал Ахотеп.

- А потом поползем, - добавил Тахарка.

- А потом нас найдут через сто лет, высушенных, как вяленая рыба, и скажут: вот лежат семеро глупцов, которые послушали Ахотепа, - широко улыбнулся Сехемхет. - Отлично. Я согласен.

Ахотеп разгладил лоскут и положил по краям камешки.

- Смотрите и запоминайте.

Много времени им не потребовалось - годы службы научили удерживать в голове все, что нельзя было доверить записи. Ахотеп бережно свернул ветхую ткань.

- Нам придется разделиться, - неожиданно заявил Имерисенеб.

Предложение удивило товарищей не меньше, чем если бы заговорила одна из четырнадцати кобыл. Смущаясь под нацеленными на него недоуменными взглядами, Имерисенеб объяснил:

- Источник. Лошади его выпили, и воды с тех пор почти не прибавилось...

Все одновременно посмотрели в каменную чашу. На дне лоснилась жидкая грязь.

- Хотел бы я сказать, что ты зря открыл рот. Но ты и раньше никогда так не делал, и сейчас прав, брат, - признал Ахотеп. - Пойдем двойками, тропы разделим по жребию.

- Нас семеро, - осторожно напомнил Нехтсенеб.

- Я пойду один.

14. К югу от Пер-Рамзеса. 2 - 9 день 4 месяца Шему

Весло выворачивалось из рук и шлепало как попало, загребая больше воздуха, чем воды. Маи сидел на корме и пытался править, но все никак не мог приноровиться к тому, что поворот руля влево бросает лодку вправо.

Позади поднималась к небу подсвеченная багровыми всполохами темная гора дыма и еще доносился отдаленный грохот сражения.

- Левее, - прошипел Маи.

- Куда левее, я и так левее, - Кенамон дернул веслом, обдав Сенкауша брызгами. - Ты сам смотри, куда крутишь, утка безголовая.

- Надо было берегом, - сказал Маи.

- Заткнись.

- Надо было берегом идти, я говорил.

- Ты не говорил.

- Говорил. Еще у ворот говорил.

Сенкауш греб. Ладони горели. Если закрыть глаза, ночная река снова превращалась в заваленную свитками комнатушку, где он безвылазно просидел столько, что потерял счет дням... Нет, он помнил, конечно, как они бежали, как нашли лодку, и Кенамон сказал, что она ничья и можно взять, но это же не могло происходить с ним взаправду. Наверняка сон, оттого в голове так пусто и гулко...

Лодку подбросило, Сенкауш не удержал равновесия, выронил весло, растянулся на досках. Сверху на него навалился Кенамон. Лодка накренилась, черпнула бортом воду и замерла. Маи выругался.

- Приплыли, - буркнул Кенамон и завозился, больно упираясь костлявыми коленками в спину Сенкауша.

- Отмель, - сказал Маи. Голос у него дрожал.

Кенамон перелез через борт. Сенкауш слышал, как его пальцы скребут по мокрому дереву.

- Дыра. На камень наскочили

- Большая?

Кенамон не ответил. Воды было уже по щиколотку.

Маи тоже вылез. Они оба ощупывали днище, переговариваясь шепотом. Вода дошла до середины голени.

- Доска треснула, - сказал Кенамон.

- Заткнуть?

- Чем?

Маи стянул с себя накидку.

- Ты совсем дурной, да? Схенти еще сними, может, у тебя там смолы натекло, - отпихнул бесполезную тряпку Кенамон.

- Что делать-то будем? Как выбираться? - постукивая зубами, жалобно спросил Маи.

- Вплавь придется. Тут недалеко, - Кенамон махнул рукой на восток, где над черной шевелящейся стеной прибрежного тростника низко висела луна.

- А крокодилы?!

- А ты ори погромче... Спят они. Давай, пока не проснулись, не сидеть же тут.

Сенкауш выбрался из лодки. Ступни погрузились в песок и мягкий ил. Он сделал три шага в сторону. Четыре. На пятом вода поднялась до пояса, на шестом дно ушло из-под ног. Он дернулся, хлебнул воды, руки заколотили по поверхности. Ноги искали опору и не находили. Течение - слабое, но ощутимое - потянуло в сторону. Сенкауш в ужасе рванулся назад, колени коснулись отмели, и он, задыхаясь, на четвереньках выполз обратно.

- Я не смогу.

- Не повезло, значит, - без особого сочувствия отметил Кенамон. - Пошли, Маи.

- Подождите, - сказал Сенкауш.

Но ждать было нечего и незачем, и все трое это знали. Кенамон зашел в воду по грудь, оттолкнулся и поплыл. Маи постоял еще мгновение. Открыл рот, будто хотел что-то сказать, но промолчал и отвел глаза. Шагнул в глубину, неумело зашлепал ладонями.

Ночь забрала их быстро. Сначала в лунном свете на воде были видны черные пятна голов, потом пловцов скрыла тень берега и доносился только плеск. Потом и плеск пропал.

Сенкауш долго вслушивался в тишину. Доплыли? Или утонули? А ему-то что теперь делать?

Надо попытаться еще раз. Плавать могут даже дети - он видел у рыбаков.

Ему удалось сделать три гребка. На четвертом лицо ушло под воду. Он дернул головой вверх, хлебнул воздуха вперемешку с рекой, закашлялся, и руки перестали слушаться - забили по воде плашмя, поднимая брызги, но не удерживая тело. Течение развернуло его. Ноги опустились сами - от животного ужаса, правая ступня ткнулась в песок. Здесь дно поднималось, и можно было стоять. Сенкауш откашлялся, сплевывая горькую илистую воду. Течение пихало его в бок, манило шагнуть в глубину.

Он развернулся и осторожно побрел обратно, не отрывая глаз от освещенного луной задранного носа лодки.

Несколько раз он погружался с головой, но успевал задержать дыхание и добрался до отмели благополучно. Задел ногой камень, ощупал его и сел.

Плечи затряслись, по мокрому замерзшему лицу побежали теплые капли.

Все свои шестнадцать лет Сенкауш мечтал о путешествиях. О далеких берегах, о кораблях, о неведомых землях. Боги услышали, но, как водится, не уточнили подробностей.

На исходе ночи Сенкауш начал всерьез сожалеть, что не утонул сразу. В поднявшемся тумане потерялась луна, исчезла река и заросли камыша, остался только мучительный холод. И еще звук: булькающий скрежет и сухие щелчки, как будто по камням волокли большой котел с кипящей густой кашей, а у поджидающих едоков громко урчало в кишках. Это переговаривались на берегу дети Себека - и вряд ли речь шла о миске полбы.

Чтобы не взвыть от ужаса, Сенкауш кусал пальцы левой руки. В правой он сжимал костяную рукоятку маленького ножа. Отбиться от хозяев Реки предназначенным для обрезки папируса кусочком бронзы юноша не рассчитывал, но прикосновение немного успокаивало. По крайней мере у него есть этот ножик. В свитках о путешествиях было сказано, что с помощью ножа умелый человек может добыть и сделать все необходимое для жизни. Жаль, нигде не говорилось, как его использовать, когда вокруг непроглядная тьма, глубокая река и голодные крокодилы.

Пальцы на рукоятке онемели. Сенкауш переложил нож в слегка отогревшуюся левую руку и сунул в рот правую. Тело сотрясала неостановимая дрожь, от которой болели уже все мышцы.

Наверное, он тут умрет. Или уже умер и попал в Дуат, а павианы и другие чудовища пока просто заняты теми, кто погиб в сражении. Хотя нет, душа ведь ничего не чувствует, пока не пройдет суд...

Коротенькие бессвязные мысли снова пошли по кругу: лучше было бы утонуть сразу и не мучиться, далеко ли крокодилы, и скоро ли сияющая ладья Ра прогонит этот ужасный туман...

Первые лучи солнца застали уаба малого храма Тота впавшим в тяжелое оцепенение. Он уже ни о чем не думал и почти перестал осознавать происходящее: погруженные в воду ступни не ощущали холода, широко распахнутые глаза слепо таращились в пустоту.

Однако в предначертания богов такая простая смерть, очевидно, не входила. С восточного берега из зарослей камыша разом, как по команде, поднялась стая чаек. Хлопки сотен крыльев и пронзительные вопли, которыми пернатые речные разбойники приветствовали восход, оказали живительное воздействие: юноша вздрогнул и пришел в себя.

Вернувшееся сознание не радовало, но сидеть скрючившись на камне и ждать конца он больше не мог. Молодое здоровое тело решительно заявило о своих неотложных нуждах. С трудом разогнувшись, Сенкауш попытался встать.

На первом шаге ноги подкосились, и он рухнул плашмя. Нож выпал из непослушных пальцев.

Страх подействовал как глоток крепкого шедеха: от живота к лицу прошла горячая волна неожиданной злости, в голове прояснилось. Память услужливо развернула перед внутренним взором свиток, где был во всех подробностях запечатлен тот день, когда в храм явился Рахонсу.

- Вонючее дерьмо Сетхом драного павиана... - с трудом шевеля губами, выговорил юноша.

Слова великого старца оказались удивительно кстати. Ножик словно сам собой подсунул рукоятку в ладонь, да и туман как будто поспешил подобрать последние клочья и убраться с Реки. Восходящее солнце ласково коснулось бритой макушки уаба теплым лучом.

Сенкауш убрал нож в поясную сумку, стер с лица грязь, отряхнул руки и огляделся.

Островок, на котором разбилась лодка, был невелик. Узкая полоска суши острым каменистым носом смотрела на север и слегка расширялась в южной части. В длину не более сотни шагов, посередине песок, по краям - жирный черный ил. Вынесенный разливом на поля, весьма способствует произрастанию полезных для человека растений.

Отметив торчащие из камышей на южном краю метелки папируса, Сенкауш пошел осматривать лодку - если удастся хоть немного ее починить, приключение окажется не таким уж страшным.

К огромному его разочарованию, задумка оказалась пустой: камень, на который они напоролись ночью, проломил доски, а главное - повредил ветхий каркас. Стало понятно, почему лодку бросили. Даже будь у него под рукой топор и кадка смолы, вернуть на воду эту груду трухи он бы не смог. Да и никто бы не смог - старое, проеденное жуками дерево крошилось под пальцами.

Однако в лодке нашлось кое-что полезное: две насквозь мокрые, но целые накидки. Одна его собственная, которую он сбросил, когда греб, вторая - та, что оставил Маи. Сенкауш старательно выжал обе, разложил чужую на борту, а свою накинул на плечи как есть. Стало немного получше. Поколебавшись, юноша развязал узлы схенти и пристроил его сохнуть рядом с накидкой.

В затонувшей кормовой части отыскался полотняный мешочек. Исследовав склизкое содержимое, Сенкауш сообразил, что оказался владельцем двух или трех ячменных лепешек, захваченных его спутниками в дорогу. Аппетита грязное месиво не вызывало, но что-то подсказывало - это до поры...

Кутаясь в сырую шерсть, юноша с тоской посмотрел на реку. Насмешливые боги поместили его ровно посередине: что до восточного, что до западного берега было примерно по одному хет. Вплавь не одолеть, это он понял еще ночью, а при мысли повторить попытку становилось тошно.

Далеко на северо-востоке виднелись светлые стены Пер-Рамзеса. Над городом слабо курился дым. На юге Хапи был пуст. Ни мачты, ни паруса.

Ничего, сказал себе Сенкауш. Это ненадолго. Войско хема непременно вернется. Корабли Кемета пойдут вниз по реке, потому что так устроен мир: юг - это маат, север - это исфет, и порядок всегда побеждает, об этом написано в каждом храме на каждой стене. Надо только дождаться. Если перестать ныть и трястись, а вместо того хорошенько подумать, как и подобает служителю бога мудрости, на этом клочке суши можно устроиться. У него есть нож.

Разумные мысли вернули сердцу спокойствие. Для начала Сенкауш привел в порядок тело: зашел по песчаной косе туда, где вода была чище, и тщательно смыл присохший ил. Перестав напоминать перепуганного дикаря, юноша приступил к работе.

Солнце вскарабкалось к зениту, когда стало окончательно понятно: из одного тростника выстроить жилище не получится. Длинные листья осоки сопротивлялись маленькому лезвию, оставляли на ладонях болезненные царапины, однако связывать охапки стеблей не желали и быстро рвались. Приспособить как перекладину единственное оставшееся весло тоже не удалось - оно не держалось в рыхлом песке даже подпертое со всех сторон камнями. Сенкауш забрел было поглубже в заросли, надеясь отыскать там кусты тамариска, но скрипучие угрожающие крики заставили его быстро отступить: даже одна защищающая гнездо чайка могла серьезно искалечить сунувшегося за яйцами ребенка, а стая была готова дать отпор и взрослому охотнику.

Пока юноша размышлял, облака снова затянули небо и начали ронять мелкие холодные капли...

Вытащить в одиночку тяжелую, наполовину затонувшую лодку казалось делом непосильным, но другого выхода не оставалось - Сенкауш понимал, что еще одну ночь на таком холоде без крыши над головой можно и не пережить. Ломая ногти и надсадно кряхтя, он раскачивал и тянул, пока липкая жадная грязь не рассталась с добычей.

Перевернутая лодка улеглась на кучу заготовленного камыша. Все, что не уместилось, Сенкауш навалил сверху, прикрывая пролом в днище. Подложив несколько булыжников и закончив на том строительство, он влез под лодку, зарылся в трескучие жесткие стебли, укутался пахнущей тиной накидкой и мгновенно крепко уснул.

Ночью его разбудил голод. Выбираться из теплой норы не хотелось. Сенкауш повертелся, пытаясь убедить себя потерпеть хотя бы до рассвета, но тщетно - сон развеялся без следа. Живот, молчавший все то время, пока казалось, что жизнь кончена, спросил разом за прошлый день и половину предыдущего.

Снаружи плотной стеной стоял туман. Дождь перестал, и было теплее, чем накануне - этому немало способствовали две высохшие накидки на плечах.

Сенкауш вслепую поводил руками по укрывающей лодку куче тростника, нашарил мешочек с размокшими лепешками. Тесто уже слегка отдавало плесенью, но теперь это означало, что беречь его не надо и можно съесть сразу все.

Давясь и укоряя себя за неприличную поспешность, он выгребал и жадно глотал полужидкое месиво. Мелькнула мысль о насекомых, но он отогнал ее - мешочек был завязан крепко, а кроме того, в темноте все равно ничего не видно.

Такое пренебрежение оскорбило повелителя букашек.

Сначала над ухом раздался тонкий, еле слышный звук, будто кто-то провел ногтем по натянутой нити. Потом звон стал гуще, ближе, заполнил весь воздух вокруг головы. Крошечные иголки впились разом в лицо, руки, бритый затылок. Мошкара лезла в ноздри и в рот.

Бормоча все известные ему ругательства, Сенкауш торопливо доел остатки и полез спасаться в свое укрытие под лодкой. Кровососы не оставили его и там - назойливый писк и копошение донимали даже сквозь два слоя натянутой на голову ткани. Вся мудрость Ибисоголового, все знания, которые уаб постигал с малых лет, оказались бессильны перед ничтожным гнусом - сейчас Сенкауш охотно обменял бы все храмовые свитки на самый простой огневой лук[⁴⁷]...

Помощь пришла с неожиданной стороны. Пытаясь отвлечься, юноша вообразил, что составляет очередную бесконечную опись для гарнизона. Стрелы, мечи, хеджи, колесная мазь - длинные столбцы цифр развернулись под плотно зажмуренными веками и надежно отгородили от неприветливой реальности...

На рассвете по днищу лодки застучали дождевые капли. Мошкара исчезла - ушла так же внезапно, как появилась. Сенкауш, зевая и почесываясь, вылез под свет неохотно разгорающегося утра. Осмотрел зудящую кожу. Красные точки укусов покрывали руки от запястий до локтей. Глаза открывались с трудом - веки опухли. А вот измазанные илом до колен ноги пришлись мелким мучителям не по вкусу. Сенкауш хмыкнул - как и было сказано, маат побеждает исфет, надо всего лишь понять, как применить это правило к делу и признать, что чистота бывает хороша не всегда.

В животе неприятно заурчало. Сенкауш торопливо удалился на границу чаячьих владений в камышах. Речная вода, которой он наглотался, когда пытался уплыть и которая пропитала лепешки, явно не пошла на пользу.

Вернувшись к лодке, он принялся соображать, как решить эту задачу. Без еды человек может протянуть долго, но пить надо каждый день. Неизвестно, когда вернется войско, поэтому надо что-то придумать уже сейчас. Чистой воды кругом много - падает с неба, оседает каплями на камнях и растениях. Осталось найти способ собрать и сохранить.

Перебрав в уме свое скудное имущество, Сенкауш тщательно вытряхнул накопившийся мусор из кожаной поясной сумки. Добротно сшитая и промасленная, она должна была удержать воду. Чтобы не потерять драгоценный нож, Сенкауш отрезал узкую полосу от накидки и сделал на рукоятке петлю. И замер, осененный ослепительным пламенем вдруг родившегося замысла.

Как он не додумался раньше? Две накидки, а не хватит - можно и схенти распустить на полосы. Тростниковые вязанки человека на плаву не удержат, это он знал, но есть разбитая лодка. Пусть трухлявая, но ему ведь не корабль надо строить, хватит и нескольких досок. Обложить сухим камышом, связать покрепче - и будет что-то вроде маленького плота, который поможет удержать голову над водой!

Он чуть было не начал немедленно кромсать накидку, но вовремя сообразил, что сначала надо все подготовить и как следует обдумать устройство сооружения. На одну только нарезку тростника уйдет полдня, а в темноте он уже наплавался, хватит. Собирать плот лучше на рассвете, поэтому одежду следует пока поберечь.

Сенкауш подхватил сумку и, немузыкально посвистывая сквозь зубы, направился на юго-западный край острова, где над зарослями покачивались высокие стебли папируса - крестьяне в неурожайные годы едят его мягкую сердцевину, сгодится и служителю Тота.

Второй день приключения прошел в приятных заботах. Холод и дождь никуда не делись, но полезный труд не оставлял времени на уныние. Сенкауш набрал две пригоршни воды, сгоняя капли со стеблей в сумку. Она немного подтекала по швам, поэтому все собранное пришлось выпить сразу. Это оказалось правильным решением: утолив жажду, он сразу почувствовал прилив сил. Притихло и болезненное урчание в животе.

Заготовка тростника поначалу шла медленно, пока не выяснилось, что ломать его удобнее, чем резать. На ладонях прибавилось царапин, но Сенкауш уже не обращал внимания на такие мелкие неприятности - спастись с острова было важнее.

Еще больше укрепила дух неожиданная находка. Ухватив в горсть слишком много стеблей разом, он сильно дернул, приподнял вместе с корнями целый ком рыхлой земли - и увидел маленький светлый комок. В иное время он предался бы размышлениям о том, как на жалкий клочок суши посреди реки занесло земляной орех с крестьянского огорода, но сейчас, не теряя времени, упал на колени и принялся копать со скоростью и прилежанием унюхавшей вкусные корешки свиньи.

Пропитанная влагой земля не слишком годилась для чуфы - орешков уродилось мало. Выбрав все, что было в ямке, Сенкауш поискал похожие листья и добыл еще полтора десятка клубеньков. Возможно, глубже в камышах были и другие, но чайки уже начали предупреждающе покрикивать.

- Вы не едите уах[⁴⁸], глупые птицы! - крикнул юноша в ответ и торжественно унес почти доверху полную сумку на свою часть острова.

Досыта наевшись, он бодро вернулся к начатому делу. Рисковать не хотелось, лучше пусть тростника будет побольше.

К тому моменту, когда сочащиеся дождем облака побагровели на западе, Сенкауш успел наломать внушительную кучу стеблей, полностью скрывшую лодку, девять раз обойти островок по кругу, подразнить чаек, собрать еще несколько пригоршней воды и вознести хвалу покровителю знаний за столь своевременно ниспосланную ясность ума.

Памятуя о ночном явлении гнуса, юноша тщательно обмазал лицо и тело грязью. Черный ил отвратительно вонял, но Сенкауш только злорадно посмеивался, представляя, какое жестокое разочарование ожидает слетевшихся на пир кровососов.

В убежище под лодкой было тепло и сухо. Где-то на берегу завели разговор дети Себека - от этих звуков по-прежнему становилось жутко, но уже не так, как в первую ночь. Нападать крокодилы, похоже, не собирались и вообще ползали далеко, занятые своими делами. Сенкауш немного помечтал, как когда-нибудь научится понимать их язык и узнает хранимые древним речным народом невероятные тайны...

На рассвете Сенкауш проснулся и обнаружил, что вчерашняя крестьянская работа под дождем не прошла даром: изрезанные ладони превратились в тугие розовые подушки, из носа текло, голова трещала, как после попойки. Вот только болезни ему еще и не хватало... Однако разлеживаться и жалеть себя было некогда - солнце ждать не станет, пора приступать к исполнению задуманного.

Кряхтя и постанывая, Сенкауш выкарабкался наружу. Глаза слезились от яркого света, зудящую кожу хотелось содрать вместе с коркой грязи. Почти на ощупь он потащился к воде.

Крокодил лежал на песке неподвижно, как бревно. Он, вернее, она была невелика - Сенкауш, не отличавшийся богатырским сложением, скорее всего не поместился бы к ней в брюхо целиком.

Холодея от возникшего в воображении зрелища торчащих из зубастой пасти босых пяток, юноша застыл неподвижно. Бежать было бессмысленно - он сослепу подошел слишком близко, а медлительные с виду твари умели двигаться со скоростью несущейся галопом лошади. Оставалось только слабая надежда на то, что дочь Себека удачно поохотилась накануне и приплыла сюда просто погреться в рассветных лучах.

- Узнал я имя твое, месех[⁴⁹], не твори мне вреда, ибо я - Тот... - трясущимися губами прошептал Сенкауш.

Он знал, что заговор плохо помогает при встрече с крокодилом.

Желтые глаза посмотрели на тощего юнца с брезгливым сомнением и закрылись. Быть может, крокодилица вспомнила, что ее отец Себек водит дружбу с Ибисоголовым[⁵⁰]. Или решила не прерывать блаженную дрему ради такой костлявой поживы.

Сенкауш крошечными шажками попятился назад. Под лодку он закатился быстрее, чем капля воды впитывается в сухой песок. Втянул за собой весло и выставил в щель рукоятку - какая-никакая защита. Все тело содрогалось от пережитого ужаса, к горлу подступала тошнота, но одновременно им овладело странное буйное веселье, какого он раньше никогда не испытывал. Рискуя привлечь внимание всех крокодилов Реки, Сенкауш отрывисто хохотал и всхлипывал...

Покинуть укрытие он отважился только когда давление в животе сделалось нестерпимым.

Солнце стояло высоко, о крокодиле напоминали глубокие борозды в песке. Хотелось пить, но время было упущено, теперь надо дожидаться ночи, когда на листья выпадет роса.

Он посмотрел вверх. Сияющая ладья плыла по небу, окутанная грязноватой молочной дымкой. А что, если Сетх[⁵¹], помогающий солнечному богу в битве, оплошал и позволил Апопу глянуть в глаза Ра? И теперь порядок сломался, исфет побеждает, корабли Кемета не придут...

- Весь ужас Вселенной и беспредельное проклятие, - пробормотал Сенкауш строку сказания, подобрал весло и решительно направился к зарослям.

Первая чайка кинулась, когда он был в трех шагах от гнезда. Удар клювом пришелся в темя. Сенкауш позорно взвизгнул, взмахнул веслом, промазал.

- Сетх, владыка Нубта, великий...

Слова священного гимна не внушили птицам благоговения. Они набросились всей стаей.

- Великий силой! Могучий... десницей! Сетх! Великий! Мощью! Миллион лет! Стоит! На носу ладьи Ра! - яростно выкрикивал уаб, вращая над головой весло.

Благоволение недоброго бога или простая удача направили его руку - одна чайка, с глухим шлепком врезавшись в лопасть, кувыркнулась в камыши. Остальные, оглашая небо дикими воплями, взвились выше. Мгновения передышки позволили юноше торопливо ограбить два гнезда. Шесть теплых бурых яиц.

Прижимая добычу к животу и отмахиваясь, он бегом припустил к лодке. Взбешенные чайки кружили над головой, орали и гадили. По шее на спину потек вонючий помет.

- Сетх, мечущий пламя, великий ужасом... презрел бесконечное проклятие Апопа, - отдуваясь, сообщил птицам Сенкауш.

На закате он разгреб тростник у кормы и нацарапал на доске три черточки.

На седьмой день пришли корабли. Не с юга.

Сенкауш сидел на песке и бездумно смотрел, как в густом тумане наливается темное пятно, как в нем проступают очертания бортов, высокого носа, оскаленной резной головы чудовищной рыбы[⁵²]... «Надо спрятаться», - мелькнула ленивая мысль. Он вяло шевельнул рукой, отгоняя ее. Сил, а главное - желания спасаться уже не было. Утром он не пошел собирать воду, накануне не стал с боем пробиваться к папирусам и гнездам. По телу волнами катился жар, грудь сотрясал кашель. Пусть враги просто добьют и все закончится.

Корабль замедлился, обходя отмель. С борта перегнулись люди, кто-то указал рукой. Потом двое спрыгнули в воду. Пошли к островку вброд.

На их шлемах были высокие смешные венцы из перьев. Речь чужая, но отдельные слова показались знакомыми. Дейнен?.. Нет, пелесет. Наверное, пелесет - это у них такие перья на голове.

Сенкауш сидел на берегу, грязный, тощий, обросший коростой от укусов и ссадин. Он смотрел, как воины приближаются, и не шевелился.

15. Море Пунта. 13 день 4 месяца Шему

- Восемь итеру?! - слова мишнеха[⁵³] так потрясли Нами, что она не удержалась и обнаружила свое присутствие. Обычно мужчины на «Даглави» не замечали, как юная госпожа посланница пристраивается неподалеку, занятая какой-нибудь женской работой - стиркой или созданием красивых складочек[⁵⁴] на подоле шедета.

Заккар оторвался от разглядывания горизонта и приглашающе похлопал ладонью по планширу.

- Иди сюда, тирийка, пока у тебя уши не стали как у лисенка. Вот, видишь - там, впереди? Если Мелькарт и Ашера не совсем оставили нас, это острова Пунта[⁵⁵]. Не будь проклятого тумана три дня кряду, сказал бы точнее, а теперь Ятон утверждает, что мы идем на береговые рифы. Но я вот думаю, ему крабы сожрали мозги, а глаза не выпали только потому, что их придерживают клешнями...

- Да я сам молюсь, чтобы это были острова! - возмутился Ятон. - Мы и должны были выйти на них. Но знаешь, харав, когда идешь наугад, не хочется дразнить удачу...

- А восемь итеру до Адене - это от островов или от рифов? - пискнула Нами, как можно шире распахнув глаза. Она уже давно заметила, что такая уловка заставляет моряков охотнее отвечать на вопросы.

Заккар и Ятон переглянулись.

- Давай-ка и впрямь не будем тревожить удачу, - сказал харав.

Нами послушно замолчала. Позади были два месяца плавания - достаточно времени, чтобы научиться не только обращаться с щипцами, но и угадывать, что скрывается за словами и молчанием команды. Они просто не хотят ее пугать - как в тот раз, когда Заккар повернул корабль в узкий и опасный с виду проход между прибрежными скалами и приказал бросить якорь, хотя ясный день был в разгаре, а бухта совсем не подходила для удобной стоянки. Тогда, правда, на харава напустились шемсу - и ему пришлось нехотя объяснить, что они прячутся здесь от десятка замеченных в море лодок, которые, возможно, и не пиратские, но других в этих водах обычно не бывает. Сейчас даже шемсу не требовались - и так ясно. Запасенная пять дней назад вода закончилась утром, а источников на рифах, конечно, нет...

Нами прищурилась, всматриваясь в далекую темную полосу. Похоже на большую землю. Да, очень похоже на большую землю. Наверное, все же остров.

Удача не отвернула лица от «Даглави» - вскоре полоса превратилась в зеленое облако, обозначились очертания покрытых лесом холмов и песчаного берега за грядой рифов.

Заккар приказал убрать парус. Гребцы повели корабль вдоль линии скал туда, где над приземистыми широкими кронами акаций поднимался дым очагов и виднелись остроконечные крыши деревни.

На берегу мелководной бухты их уже поджидали островитяне - темнокожие люди, высокие, как шерданы, но легким сложением напоминающие длинноногих журавлей. Между взрослыми мужчинами и женщинами, чью одежду, не считая обернутых вокруг бедер кусков светлой ткани, составляли только пестрые ряды ожерелий из ракушек и круглых блестящих бусин, с радостным визгом сновали голые ребятишки. Дети постарше нетерпеливо подпрыгивали и размахивали руками, словно опасаясь, что большая лодка передумает и уйдет обратно в море.

- На каком языке с ними говорить? - тихо спросила наставницу Нами, когда с носа и кормы «Даглави» упали якоря.

Галесна шевельнула плечами:

- Твоя ничтожная служанка не бывала здесь прежде. Туман задержал нас и увел от знакомого пути... И теперь придется брести по пояс в воде, чтобы узнать, понимают ли эти люди известные нам слова.

- Не разбивай мне сердце, звезда моего неба, - откликнулся Заккар. - Клянусь, ты даже подошвы сандалий не промочишь, потому что тебя отнесут на руках. Думаю, у моих двенадцати молодцов хватит на это сил.

- Звезда твоего неба, Заккар, осталась в Сау. И еще множество звезд про запас во всех портах этого моря, я полагаю... Но ты все равно лучший харав из всех, кто водит корабли между Кеметом и Пунтом, и не страшны с тобой ни туман, ни буря. Это ты хотел услышать?

Заккар, досадливо посмеиваясь, отмахнулся и подозвал матросов помочь женщинам сойти на берег.

«Люди Пунта должны бывать здесь чаще, чем моряки Кемета», - подумала Нами, когда ее сандалии - сухие, как и обещал харав - коснулись песка, и приветливо поздоровалась на языке матери:

- Аккам йирту!

Высокий седовласый мужчина растянул рот в улыбке:

- Гаари галатоми!

Дети, не дожидаясь, пока старшие заведут беседу, окружили гостью гомонящей толпой. Кто говорит на языке людей, тот не злой дух, а бледная кожа у пунтийки, видно, оттого, что бедняжка слишком долго гребла таким огромным веслом и устала. Хочет ли она есть и пить? Где она раздобыла этого маленького зверя? Почему ее несли с лодки на руках?..

Пока Нами пыталась ответить на все вопросы разом, Заккар быстро сговорился с вождем. Бронзовые иголки, ножи, отрезы льна и рыболовные крючки вызвали шумное одобрение островитян. Они охотно согласились дать взамен воду, сушеную рыбу и плоды своих огородов, а провести «Даглави» между опасными подводными камнями до гавани Адене вызвались сразу пятеро рыбаков.

В деревне, где обитало все население острова, было несколько десятков колодцев[⁵⁶] - у каждой семьи свой, заботливо укрытый от солнца плетеным навесом. Нами, с детства знающая цену чистой воды, изумлялась - люди владели таким богатством, но не имели даже достаточно ткани для одежды. Впрочем, здесь солнце ярче, чем в Тире, и можно, наверное, весь год расхаживать нагишом. Если когда-то боги предложили предкам этого народа выбирать между золотом и возможностью не страдать от жажды, выбор был правильный...

Островитяне взялись помогать наполнять бурдюки и относить их на берег. Рыбу и фрукты грузили в чудны́е маленькие лодки, обшитые вместо досок кожей. Нами, которую от любопытной ребятни наконец спасли женщины, сидела под густой акацией и наблюдала, как мореходы Гебала работают вместе с жителями окраины Пунта. Языка друг друга они не понимали, но это им ничуть не мешало - перенимали слова на ходу, а где не хватало, там помогали разговору жестами. Почему так бывает не всегда и не везде? Зачем разрушили и сожгли ее город? Разве не лучше меняться и торговать, ведь тогда все остаются живы... Девушка мотнула головой и привычно нашла утешение, поглаживая мягкую шерстку спящего Шу. Ответ она знала, только он ей совсем не нравился.

Туман пришел внезапно. Только что море сверкало под жарким солнцем - и вдруг потемнело. Белая непроницаемая стена возникла на горизонте, стремительно надвинулась на остров, как будто кто-то огромный развел на северном краю мира великий костер и бросил в него охапку мокрой травы. Нами подхватила фенека и побежала на берег, где вождь островитян что-то быстро объяснял Заккару.

- ...гнев духов! Не время быть такому туману, плохой знак! - расслышала она, приблизившись.

Заккар хмуро всматривался в молочную мглу.

- Что ж. Ты слышала, что сказал старик? Гнев духов, подумать только, опять ждать неведомо сколько. Но мы хотя бы на твердой земле и среди друзей... Сходи растолкай свою ничтожную служанку, пока ей кости не скрутило от сырости. Она спит где-то под деревом вон там.

Он ткнул пальцем в туман, криво усмехнулся и вслед за вождем направился вверх по склону к деревне.

Островитяне оказались большими любителями гостей: наперебой зазывали переночевать в своих хижинах, а если туман к утру не разойдется - оставаться сколько угодно. Чрезмерное радушие вызвало у шемсу подозрения, но Заккар объяснил, что таков обычай этих земель. Чужаки бывают здесь редко, и не всегда дело обходится миром, но если уж кого-то признали человеком, а не посланцем духов, то примут со всем уважением, как владыку Кемета в придорожном пер-хенкет. Взамен можно рассказать что-нибудь занятное, а лучше спеть, но кому язык достался деревянный, тот может и промолчать - все равно диковинным гостем еще долго будут похваляться перед соседями...

Галесну и Нами поманили за собой женщины и повели по уходящей в холмы тропе. Шемсу, прервав наставления харава, рванулись следом. Сморщенная как прошлогодний финик старуха обернулась на звук шагов, замахала руками и прошамкала что-то сердитое.

- Говорит, вам с ними нельзя, - перевел Заккар. - У них мужчины и женщины ночуют врозь. Понимаю, у вас служба, парни, но крепких мужиков тут не меньше сотни, так что лучше послушайте бабку.

- Но мы не можем... - начал возражать Хаи.

- Верно, не можете, - жестко оборвал его Заккар. - Вот и смирись. Нашим женщинам ничто не угрожает, пока между нами и местными нет вражды. Просто не затевай ее - это и будет защитой.

Хаи, Монтунефер и Панеб обернулись к Нехси, ожидая его решения. Нубиец с большой неохотой кивнул.

- Послушаем опытного человека. Если что-то случится - мы услышим, остров невелик. Будем наготове.

Еще до восхода, едва зазвучали первые птичьи голоса, Нами выбежала из дома девушек и помчалась по широкой нахоженной тропе по берегу залива. И почти налетела на Хаи, неожиданно возникшего прямо перед ней.

- Они обидели тебя, госпожа?!

Нами шумно выдохнула.

- Нет! А вот сердце у меня сейчас чуть не выскочило, потому что ты меня напугал. Ты что, сторожил тут всю ночь?

- Мы менялись... Но почему ты бежала? - встревоженно поглядывая за спину девушки спросил шемсу.

- Хватит таращиться, никто за мной не гонится. Надо предупредить Заккара, чтобы не верил ясному небу - так сказала Аша, у нее кости чуют, что туман вернется.

Хаи непонимающе моргнул.

- Но мы бы все равно никуда не уплыли без тебя и госпожи уаджет-несу.

Нами замерла, пораженная этой очевидной мыслью.

- А Галесна так торопила меня, что я, наверное, еще не проснулась, когда побежала...

Молодые люди уставились друг на друга и расхохотались, одинаково прикрывая рты ладонями. Шу, вернувшийся проверить, почему хозяйка остановилась, смотрел на них с большим неодобрением: из кустов драцены шумно поднялся удод, спугнуть которого он намеревался сам.

- Ладно, пойдем скорее, пока тебя тут кто-нибудь не увидел. Старухи будут ругаться, потому что ты мужчина. Заккару и правда надо сказать, чтобы послал сменить Цемаха и Бени на «Даглави», а то он ведь думает, что мы скоро выйдем в море...

Хаи посмотрел на лазурные, ослепительно сверкающие в лучах восхода волны.

- С чего эта Аша, или как там ее, взяла, что туман вернется?

- Ну, девушки говорили, она всегда верно угадывает, какой будет день. Она очень старая и много всего знает про море и вообще про все.

- Вы, значит, говорили про море? А нас чуть не до смерти закормили рыбой и какими-то корешками...

- Нас тоже угощали. И спрашивали про тебя.

- Зачем это? И что спрашивали? - мгновенно ощетинился Хаи.

Нами насмешливо сморщила нос:

- Даже не знаю, стоит ли пересказывать... Ладно, слушай: если к тебе подойдет девушка... Или две... И позовут тебя помочь пособирать хворост - ты не отказывайся, ладно? И Панебу с Монтунефером скажи, и Нехси, наверное, тоже. Хотя Нехси уже слишком старый для... Ну, просто скажи, а там видно будет.

- Ничего он не старый, - смущенно буркнул Хаи, медленно наливаясь краской. - Вы что, только про это весь вечер болтали?

- Еще они пели. И просили нас тоже петь наши песни. Галесна так красиво умеет петь, оказывается, жаль, я слов не поняла...

Поющая госпожа уаджет-несу, видимо, так потрясла воображение молодого бойца, что до самой деревни он не произнес больше ни слова.

Кости старой Аши умели предсказывать погоду не хуже кеметских жрецов - к полудню день померк. Лодки унесли под навесы, на площади посреди деревни развели костры. Для затяжных туманов было еще не время, но кто станет спорить со злыми духами моря? Если им вздумалось нагнать сырую мглу на две луны раньше срока, оставалось только принять их волю и радоваться, что еды запасено достаточно. Дел хватало и на берегу: обновить изгороди, поставить новый дом для молодой пары, сбить из наготовленного еще весной козьего пуха войлок и придать ему красивый цвет ядовитым древесным соком...

Старухи, которым туман помог загнать непоседливую малышню под крышу, наставляли будущих мужчин и женщин, как следует и как не следует поступать человеку, что дарить воде для удачной рыбалки, какие жертвы приносить стоячим камням на вершине холма и сколько смолы акации надо проглотить, если разболелся живот.

В первый день ожидания Нами попросилась послушать - почтенные матери острова не возражали, рассудив, что она не виновата в своем невежестве, и будет жаль, если такая славная невеста останется дикаркой.

К великому огорчению старух и самой Нами, на второй день госпожа уаджет-несу спохватилась и с самого утра увела прилежную ученицу на берег.

- Я ведь уже все это знаю, мы только и делали, что повторяли, пока плыли, - попыталась возражать девушка, когда Галесна велела с самого начала показать весь ритуал приветствия.

- В этом море осталось еще довольно много воды, госпожа Эшмунамит. До встречи с владычицей Македой хорошо бы не расплескать тот маленький кувшинчик, что ты зачерпнула. И у нас волей богов еще есть время, поэтому не спорь, и тогда твоя ничтожная служанка, возможно, успеет научить тебя, как разговаривать с советниками царицы. Начинай: шаги и поклон.

- Владычица Благовонной Земли, Македа, Повелительница Пунта, Хранительница Священных Деревьев, Та, чье имя почитаемо на Южных Берегах, - беззвучно твердила Нами, не отрывая взгляда от пышно цветущего куста.

По веткам, звонко чирикая, сновали две крошечные птички и как будто нюхали цветы: запускали в кудрявые алые лепестки тонкие изогнутые клювы и смешно трясли головами. Они совсем не боялись человека и уже несколько раз перепархивали так близко, что ветер, поднимаемый маленькими крыльями, щекотно касался лица. У той, что покрупнее, были замечательно красивые перья, того пронзительно-синего цвета, каким бывает в закатных сумерках весеннее небо, только еще ярче.

Уединенную бухту, укрытую со всех сторон странными, растущими прямо из морской воды корявыми деревьями, Нами обнаружила этим утром, когда тихо выбралась из дома девушек и пошла не по тропе к деревне, а спустилась с холма прямиком к морю. Ей хотелось хоть немного побыть одной, прежде чем Галесна проснется и снова примется заставлять считать шаги, кланяться и выделывать руками замысловатые жесты. Она немного стыдилась своего побега, но успокаивала себя тем, что не просто купается в мелкой теплой воде и любуется птичками, а прилежно повторяет урок. Как только волосы высохнут, она завяжет их в пучок и немедленно вернется обратно - не ходить же растрепой у всех на глазах...

Наверху послышался шелест раздвигаемых веток. Нами вздохнула и приготовилась выслушать справедливый упрек наставницы.

Вопреки ее опасениям мелькающая между деревьями фигура мало напоминала госпожу уаджет-несу. Сперва показалось, что это вездесущий Хаи, но вскоре стало понятно, что по склону спускается один из местных парней. Наверное, это он поставил с вечера те ловушки на крабов, которые она заметила, когда заходила в воду.

Завидев Нами, молодой рыбак просиял и ловко спрыгнул с выступающего кривого корня на песок.

- Как дела? Я Робле, сын Либана, внук Салдаана, - сверкая ослепительной улыбкой сообщил он и важно выпятил грудь.

Салдааном звали одного из тех стариков, что повсюду сопровождали вождя. Нами усмехнулась про себя и тут же с досадой подумала, что парень наверняка подсматривал, как она одевается. Мальчишки везде одинаковые.

- Дела хороши, пусть и твои будут тоже хороши. Я Эшмунамит из Тира, дочь сар-сомерим Забуба и Адинаты.

- Эш...ми? - с трудом выговорил внук старейшины. Замешательство на его лице было таким забавным, что Нами сразу перестала сердиться.

- Зови меня Нами, - великодушно разрешила она. - Ты крабов пришел ловить? Я ничего не трогала и уже ухожу.

- Нет, я видел, что ты здесь купаешься и ждал, когда можно будет спуститься, - честно признался Робле. - Ты убежала от той большой женщины, да? Она очень строгая! Твоя бабушка?

- Э... нет. Она... ну, она наш вождь. Велит, что делать. Очень строгая, да.

Робле понимающе затряс головой, округлив и без того большие глаза, цветом напоминающие пронизанные солнцем зеленые листья. Выглядело непривычно, но, пожалуй, красиво.

- Эта женщина-вождь искала тебя, Нами. Пришла в деревню и спрашивала, кто видел. Я видел, но не сказал - вдруг ты нарочно захотела спрятаться... Старухи бывают очень надоедливые, да?

Нами фыркнула.

- Вовсе я не прячусь. Тут и прятаться негде... Что ж, Робле, благодарю, что предупредил. Мне пора идти.

- Я знаю одно место, где она тебя не найдет. Хочешь, покажу?

- Да говорю же: я и не думала прятаться. И госпожа Галесна сама не станет меня искать, просто скажет нашим... охотникам, они быстро отыщут.

Робле азартно прищелкнул пальцами и подмигнул:

- А я говорю - не найдут! Пойдем, там красиво и много цветов. И у меня есть чукко, самый лучший, моя тетка делает, - он похлопал ладонью по небольшому пузатому меху, висевшему у него плече.

Нами смерила настойчивого парня взглядом. Молодой человек смотрел с такой надеждой, что отказывать было неловко. Ладно, небольшая прогулка не повредит. Тем более шемсу все равно скоро объявятся и погонят ее к Галесне, что бы там ни выдумывал этот хвастун.

Они вскарабкались на холм и пошли по тропе. Робле болтал без умолку - в основном про свою новую лодку, которую сделал сам, ходил на ней на дальние острова и привозил такой улов, что никто поверить не мог. Нами, все больше убеждаясь, что разницы между тирийскими и пунтийскими мальчишками нет никакой, переспрашивала и восторженно ахала в нужных местах.

Редкий прозрачный лес сменился зеленеющими огородами, по сторонам тропы потянулись увитые плетьми ползучих растений изгороди. Впереди послышались женские голоса. Робле схватил Нами за руку и потянул за собой в щель между жердями.

- Переждем, пока пройдут. А то сестры скажут чинить козий загон и отдохнуть не получится, - тихо пояснил он.

- У тебя очень чуткий слух, - похвалила измученного не начатой работой парня Нами. - Или ты просто боишься везде встретить сестер?

Робле удивленно приподнял брови, но потом догадался, что она не шутит.

- У моей бабки три сестры и шесть дочерей, и у них тоже родились дочери. Все девчонки зовут меня братом, и всем надо помогать.

Нами посмотрела на него с искренним сочувствием.

Место, куда они пришли, действительно оказалось красивым. Берег здесь нависал над морем длинным каменным языком, ровную площадку окружали затянутые вьюнком низкие скалы и усеивал блестящий на солнце белый песок. Из расщелин в камнях выглядывали цветы.

Огромное небо, простор и свет, от которых Нами успела отвыкнуть в тенистой низине, приглушили не отпускавший все эти дни страх опоздать, не справиться, подвести тех, кто на нее надеялся. Она зажмурилась, почти оглушенная простой радостью свежего ветра и открытого моря...

- Правда, красиво? Садись, тут нет букашек, - Робле положил руку ей на плечо и подтолкнул к плоскому выступу скалы.

Нами мягко вывернулась и села, старательно расправив подол. Синяя краска за время путешествия успела выцвести на солнце, и Нами мимолетно подумала, что пора достать из сундука новый шедет - до встречи с Македой полинять не успеет.

- Как ты думаешь, Робле, скоро эти туманы закончатся? Вчера натянуло только под вечер...

- Куда ты так спешишь? Разве здесь плохо? Давай лучше выпьем немного. Вот, попробуй - очень вкусный чукко.

Он развязал мех, отхлебнул и передал Нами.

- Ого! - она закашлялась и утерла выступившие слезы. Напиток оказался густым, кислым и очень крепким.

- Да! - гордо кивнул Робле. - Моя тетка делает. От него весело и голова потом не болит. Пей еще.

Нами представила, что ей скажет Галесна, когда почувствует запах. Ладно, главное - не путать слова, а дышать на госпожу уаджет-несу вовсе не обязательно.

- Вот, ты уже и перестала быть грустной. Девушки гораздо красивее, когда смеются, да!

Нами спихнула слишком задержавшуюся на ее коленке ладонь.

- У нас девушкам не велят так себя вести. Надо все время делать вот такое лицо, - она показала, заставив Робле поперхнуться глотком. - Но мой отец мне не запрещает... Понимаешь, нам очень важно поскорее оказаться в Адене, а эти туманы заперли нас тут. Поэтому я злюсь.

Молодой человек поерзал, придвигаясь ближе.

- Духи могут разгневаться. Они не любят, когда на них злятся... Но ты не бойся! Полезут из моря, а я буду с ними драться! Скажу, чтоб не смели... Мою подругу чтоб не смели обижать!

Язык у храброго парня слегка заплетался. Нами со смехом ткнула кулаком в крепкое обнаженное плечо.

- Лучше дадим им чукко, они развеселятся и не станут нас трогать. Там еще осталось?

Робле протянул ей мех.

- Все равно буду тебя защищать... от пьяных злых духов. Ты хитрая, ловко придумала их напоить.

Он, зверски гримасничая, нанес несколько ударов по воздуху и растер поверженного врага босой пяткой. Нами хохотала до изнеможения. Ладонь Робле снова улеглась на ее бедро.

- Твой отец жив? Почему не пошел с вами?

Смеяться сразу расхотелось.

- Ох, я бы все на свете отдала за то, чтобы он сейчас был здесь... Мы жили на острове, как вы, а потом напали шерданы... Это плохая история, не хочу ее рассказывать. Я молюсь всем богам за отца, а он даже не знает, где я и что со мной...

- Смотри! Вот он! Злой дух! - вдруг крикнул Робле и ткнул пальцем куда-то в море. Другая рука скользнула за спину девушки, крепко обвивая талию.

Через мгновение парень отшатнулся так резко, что свалился с камня.

- Фу, глупый, зачем же так шутить, - сердито выговорила Нами, убирая отцовский подарок в складки шедета за поясом. - Вот бы мы сейчас навоевали с тобой, если бы правда кто-то напал. Ты уже и на ногах не стоишь... Давай-ка потихоньку пойдем, как раз успеешь проветриться. Помочь тебе?

Робле пытался подняться, но явно не мог вспомнить, как это делается. Нами потерла лоб и взъерошила растрепанные волосы. И что теперь? Тащить сил не хватит, но и бросать такого на краю обрыва нельзя. Разве что катить, как бревно...

Она встала, придерживаясь за скалу. В голове немного шумело, но не настолько, чтобы ползать на четвереньках. С чего же этого так разобрало?

Краем глаза она заметила движение. Из-за камня к ней стрелой вылетел Шу и затанцевал, привставая на задние лапы. Нами подхватила фенека на руки.

- Нашел меня, ах ты маленький следопыт! Скучно стало спать одному?

Не успела она как следует расцеловать вертящийся черный нос, как на маленькую площадку выбежал Хаи, чей вид выражал одновременно радость, гнев и облегчение. Быстро осмотревшись, он решительно направился к запутавшемуся в ногах Робле.

- Хаи, стой! Все хорошо, он просто угощал меня местным питьем и немного перебрал. Не бей его, прошу, он ничего плохого не сделал, - поспешила вступиться за приятеля Нами.

- За появление пьяным полагается наказание палками, - сурово сказал шемсу, но остановился.

- Мы ведь не в Кемете, здесь другие обычаи. И это не он появился, а ты. И палки у тебя при себе нет.

Хаи подумал, поглядывая то на раз за разом падающего лицом в песок парня, то на довольную разрумянившуюся госпожу.

- Этот жалкий пьяница вел себя уважительно? Он тебя... Ты не пострадала?

Нами вздернула подбородок, но тут же фыркнула и зажала рот ладонью.

- По-моему, он сам пострадал. Видишь, даже встать не может. Помоги оттащить его от края, пока не свалился.

Хаи медленно улыбнулся, осененный какой-то мыслью.

- Сюда идет госпожа уаджет-несу, но так и быть, спасу несчастного.

Он неуловимо быстро шагнул к обрыву, и Робле с громким плеском шлепнулся в воду. Нами не успела даже заметить, как шемсу проделал это с парнем, который был намного выше и тяжелее его самого.

- Поймай там другую рыбку, - цедя слова сквозь зубы, напутствовал Хаи барахтающегося в бирюзовой волне Робле. - Не беспокойся, госпожа, ему уже полегчало.

Убедившись, что молодой рыбак хорошо держится на воде и плывет к берегу, Нами посадила Шу на плечо и пошла вслед за Хаи. Самое время было подумать, что она скажет Галесне. Наверное, лучше всего будет начать с правильного поклона.

16. Нубийская пустыня. 20 день 4 месяца Шему

Нехтумен проснулся и огляделся в поисках напарника. Тот обнаружился неподалеку - бессовестно дрыхнущим на своей войлочной подстилке лицом к откосу вади[⁵⁷]. Нехтумен обладал полезным свойством даже во сне чувствовать устремленный на него взгляд - чем по молодости немало огорчал в казарме Пер-Рамзеса любителей подшутить над новичками. В походе присутствие рядом кого-то бодрствующего позволяло спокойно спать, не подскакивая от каждого звука, и теперь стало понятно, что его разбудило: на него никто не смотрел. Мери, как последний сопливый новобранец, задремал в дозоре. Еще немного - и упустили бы тот короткий промежуток, когда ночь уже покинула пески, а солнце еще не вцепилось в них.

Нехтумен с хрустом потянулся, зевнул и некоторое время просто смотрел, как темнота стекает по склонам вниз, обнажая рыжие и охряные слои породы. Где-то высоко, над краем вади, засвистела птица.

Он сходил отлить и занялся лошадьми: каждую надо было напоить, следя, чтобы из кожаного ведерка впустую не пропало ни капли, проверить копыта и сухожилия, осмотреть спины, выбрать из коротко подрезанных хвостов приставшие колючки. Раздав кобылам по две пригоршни ячменя, Нехтумен вознаградил себя за труды скупым глотком воды и отправился разбираться с товарищем, которому успел задолжать несколько хороших пинков.

- Подъем! Бежим! Муж хозяйки вот-вот ворвется в пер-хенкет, долго мы его не сдержим! - заорал он, занеся ногу и от души возвращая должок.

И осекся. Еще не до конца поверив, наклонился, потормошил за плечо.

- Мери...

Плечо было холодным и твердым. Взгляд привлекла ладонь откинутой руки: кожа у основания приобрела багрово-лиловый оттенок. Нехтумен опустился на колени и осторожно приподнял мертвую руку. Чуть выше костяшек на туго натянутой потемневшей коже едва различался красный кружок с черной точкой посередине.

Нехтумен осмотрел подстилку и нашел что искал. Серкет-иам[⁵⁸] - маленькая, с мизинец, бледная тварь, носящая смерть на кончике похожего на бусы хвоста. Мери, должно быть, придавил ее, когда повернулся.

Каждый, кто ходит в пустыне, знает: не спи на голой земле, вытряси войлок, проверь каждую складку. И не ложись в темноте, даже если шесть ночей спал вполглаза и терпеть стало невмочь...

Он перевернул тело на спину. Лицо Имерисенеба было спокойным. Он не понял, что умирает, тем и опасен ласковый скорпион - легкий укол, а дальше сладкое онемение, которого во сне не почуять.

Нехтумен встал и посмотрел вверх. Небо уже налилось жидкой медью, и первые солнечные лучи горячими копьями вонзались в песок. Если поехать сейчас, к полудню можно успеть добраться до источника. Вернее всего будет поступить именно так...

Воскрешая в памяти слова напутствия умершему, Нехтумен беззвучно зашевелил губами и наклонился за камнем.

Когда насыпь поднялась на два тефаха, он остановился, задыхаясь и кашляя от боли в пересохшей глотке. Голову вело, пот капал с подбородка в пыль, оставляя темные пятна, которые высыхали прежде, чем он успевал моргнуть, но теперь гиенам и шакалам тела не добыть.

Сехед брата - в поясную сумку. Пустые бурдюки и остатки зерна навьючить на осиротевших кобыл. Четыре лошади на одного - будет трудновато, но зато менять верховых можно чаще.

Он запомнил место. Черный валун справа, трещина в скале, похожая на знак «хет». Если вернется - найдет.

В годы правления хема Мернептаха песчаная буря погубила оазис, и караванные тропы были проложены заново. Однако источник, отдохнув и набравшись сил под толщей песка, пробился на поверхность в ответвлении сухого русла за грядой скал. Пальмы, указующие путнику дорогу к воде, здесь не выросли, поэтому мало кто знал это место, а кто знал - не спешил делиться секретом. Людям подчас бывает необходим укромный уголок, где можно отсидеться вдали от бдительного ока чати.

Появление четырех лошадей с богатой поклажей вызвало оживленный спор. Для придания веса словам в ход пошли ножи, но победу, как всегда, одержал разум.

- Вы где собрались на них разъезжать? - вмешался в перебранку представительный гладко выбритый господин, небрежно покачивая увесистой дубиной. - Даже меджай смекнет, что царская скотинка не очень-то подходит к вашим косым рожам, особенно к твоей, Месех. Обменяем на дебены, добавим их к этому серебру и разделим на всех, а хозяева, если объявятся, пусть судятся с покупателем. Усекли?

Предложение сочли здравым. Тот, кого близкие друзья звали Месехом, ощерил черные пеньки немногочисленных оставшихся зубов и внес свои соображения:

- О хозяевах можно не волноваться: под всадником шла только одна кобыла. Какой-то малоумный попер через пески в одиночку. Поди, хотел добраться сюда, а воды не хватило. Свалился и вялится на солнышке где-нибудь неподалеку... Можем поискать и прикончить.

- Зачем? Все, что при нем было, нам уже привезли эти славные лошадки. Пусть сам ищет дорогу в Дуат, если такой отважный...

Небо, сбросив опостылевшую за много дней пелену, качало на груди ладью Ра, колыхалось волнами жара, в котором быстро сгорели смех и отзвуки человеческих голосов.

17. Адене. 21 день 4 месяца Шему

Много дождей назад жил в своей деревне один рыбак. Как-то раз сильная буря унесла его лодку далеко в море, где ни острова не было, ни берега не виднелось. Долго плыл он куда глаза глядят, пока не повстречал большую зубастую рыбу. «Что, рыбак, испугался? - спрашивает рыба. - И правильно, я здесь всему хозяйка, кого захочу - проглочу, никто мне, великой, не указ. Готовься, сейчас сожру тебя вместе с твоей лодкой». Но рыбак был хитрый и ответил так: «Как пожелаешь, великая рыба, жри, только сначала выслушай - ведь меня послал царь Пунта, объявить тебе, великой рыбе, свою царскую волю: все глотай, кроме царской дочери Надхи, которая в твою зубастую пасть все равно не поместится». Рыба весьма разгневалась и стала спрашивать рыбака, где живет этот глупый царь со своей дочерью, которую она, великая рыба, непременно проглотит. «В гавани Адене день и ночь стоит царская дочь Надхи, встречает корабли, - сказал рыбак. - Отвези меня туда, и я укажу на нее». Бросил веревку, рыба взяла ее в зубы и быстро поплыла к берегу. А когда впереди показался маяк, рыбак и говорит: «Вот она, царская дочь!». Разевала рыба зубастую пасть и так, и сяк - нет, не помещалась в нее Надхи. От стыда уплыла она в глубину, с той поры эту рыбу никто из людей больше не видел...

Мамина сказка, которую та вспоминала всякий раз, когда отец в сердцах бранил неуемную жадность старейшин Тира. Нами словно наяву услышала родной голос, когда над волнами появилась и начала расти стройная светлая башня.

- Дым на маяке! - зычно выкрикнул впередсмотрящий.

- Заметили и ждут, - пояснил несведущим Заккар. - Ну, госпожа упуатет-несу, иди наряжайся. Надо ослепить твоим сиянием распорядителей порта. Ходжаата[⁵⁹] Була такой за...нятой человек, может и не догадаться, что прибыли послы Двух Земель, если не позвенеть золотом у него над ухом...

Шемсу переглянулись, но даже Хаи сообразил промолчать.

- Хватит с него и серебра, - сухо возразила Галесна. - Здесь еще не забыли, как выглядит сехед Пер-Несу.

- Я бы на твоем месте не радовался, если это так, - ухмыльнулся харав.

Ветер благоприятствовал «Даглави». Вскоре темнеющий за башней маяка берег надвинулся и посветлел.

После Пер-Шу, где царило запустение, Нами опасалась увидеть нечто подобное и здесь. Она недоверчиво вглядывалась в полосатую гору, сбегающую к широкой полосе песка великанской лестницей зеленых и бурых уступов. Было не очень понятно, где живут люди и куда причаливают корабли - Заккар, казалось, правит прямо на пустой пляж. Это и есть порт Адене? От него осталась только сказочная башня Надхи?..

Харав скомандовал поворот, парус заполоскал и хлопнул, поймав ветер. «Даглави», накренившись левым бортом к воде, обошел риф. В одно мгновение вид пустынного берега преобразился: глазам открылась наискось врезанная длинная гавань, пирсы, у которых покачивались на волнах пузатые торговые суда, приземистые портовые склады. И удивительный город. Подобно Тиру, он был выстроен на горе, но на этом сходство заканчивалось. Красиво сложенные желтые каменные дома на черных основаниях стояли ровными рядами, безупречно прямые улицы расчерчивали склон как зубья гребешка, террасы были одинаковой ширины. Словно боги когда-то решили сыграть здесь в сенет, а потом разошлись по своим делам, оставив людям огромную доску. В Пер-Рамзесе тоже ценили строгий порядок, но там каналы, причудливые статуи и пышные храмы то и дело нарушали четкие линии улиц. Здесь не воздвигали изображений звероголовых богов, а столбы с острыми верхушками, похожие на те, что в Кемете возвышались посреди площадей, были из черного камня и торчали вдоль дорог как частокол. Нами вспомнила, что эти каменные иглы ставят в честь правителей, которые уделили часть своего богатства на постройку чего-нибудь нужного городу - вроде нового большого амбара. Судя по количеству столбов, царей в Адене любили...

Заккар уверенно провел «Даглави» между массивными волноломами и только тогда приказал убрать парус. На веслах подошли к одному из семи пирсов - почему харав выбрал именно этот, стало ясно, когда из длинного каменного строения вышли вооруженные копьями стражники, сопровождающие сухонького, совершенно седого старичка. Яркое черно-красное одеяние с диковинными широкими рукавами, в котором дедушка терялся, как младенец в пеленках, подсказало Нами, что это какой-то важный чиновник. Заккар не замедлил подтвердить догадку:

- Бульча[⁶⁰] Бадада, начальник складов и причалов. Помнишь его, Галесна? Когда Сетнахт погнал вас отсюда в Кемет, этот предок всех бакланов моря, должно быть, махал тебе вслед. Остался таким же любителем больших красавиц, только оглох совсем, бедняга. Если вздумает щупать у тебя на поясе сехед Пер-Несу - ори на него погромче...

Галесна двинула бровью почти незаметно, но в густом влажном воздухе ощутимо повеяло холодом. Нами посмотрела на нее с завистью.

Тем временем «Даглави» подошел к причалу, в воду шлепнулись якоря. Подбежавшие мускулистые работники подхватили брошенные канаты и дружно потянули, матросы приготовились опустить с палубы мостки.

Стук дерева о камень заставил сердце Нами тревожно забиться - она вдруг осознала, что все это происходит на самом деле, и прямо сейчас надо изображать настоящую упуатет-несу. Правда, за спиной будет надежная скала, но говорить-то придется ей самой, а Галесна разве что отчитает за ошибки потом...

Шу недовольно вякнул, Нами поспешно ослабила хватку. И чего она так разволновалась? Мама могла навести трепет на десяток таких стариков разом, а тут всего один, и он просто встречает корабль чужестранцев.

Девушка усадила фенека на плечо и степенным мицраимским шагом двинулась по сходням.

- Мир благословенной земле Пунта, и пришли мы с миром. Имя мое Эшмунамит из Тира, дочь Забуба и Адинаты. Волею Владыки Рамзеса, да будет он здоров и благополучен, я упуатет-несу Усерамаатра Мериамона, хранительница послания Великого к Той, Чье имя почитаемо на южных берегах, - выговорила она самую малость быстрее, чем было положено, и простерла руки в приветственном жесте.

Теперь надо было подождать, пока уаджет-несу перескажет все это на языке Пунта.

Старичок умильно заулыбался и похромал мимо посланниц к кораблю.

- Заккар! Мир твоему пути! - радостно воскликнул он. Голос у бульчи был скрипучим и пронзительным, очень подходящим к прозвищу, которым наделил его харав.

Что предписывали обычаи Кемета для таких случаев, Нами не знала. Она искоса глянула на Галесну. Госпожа уаджет-несу, похоже, ничуть не смутилась: на губах наставницы мелькнула тень улыбки, ладонь шевельнулась, подсказывая ожидать молча.

- Давно не заглядывал в Адене! - продолжал с той же пугающей чаек громкостью бульча, карабкаясь на палубу. - Это ты дочку привез? Красавица выросла! Показывай, что в трюме! Царский лен не забыл? Покупатель давно ждет!

Заккар ответил что-то, не слышное за криками надзирателя порта, и под руку повлек его от сходней. Должно быть, показывать груз.

Оставшиеся на пирсе стражники подозрительно разглядывали гостей. Шемсу, попарно выстроившись вокруг посланниц, отвечали им не менее подозрительными взглядами.

- Бывает и так, госпожа упуатет-несу, - очень спокойно сказала Галесна. Обращалась она к Нами, но говорила на понятном стражникам языке. - Подождем, пока многочтимый управитель портовых дел совершит необходимый досмотр и вернется выслушать тебя.

Нами медленно кивнула и столь же невозмутимо ответила:

- Дела торговли не терпят промедления, госпожа уаджет-несу. Мы подождем.

Недоразумение разрешилось быстро - Заккар с глазу на глаз растолковал бульче, кто прибыл на землю Пунта, и все началось заново: цветистое приветствие посланницы, ответное слово и заверения во взаимном уважении. Теперь, правда, с корабля сходил пунтиец, а Нами встречала его на пирсе, но все сделали вид, что ничего необычного в этом нет.

Когда ритуал завершился, Бадада огляделся с видом человека, позабывшего, где привязал осла.

- Благословенный день! Богами отмеченный! - повторил он сказанное уже три раза и принялся сосредоточенно расправлять складки на рукавах.

- Абба, сколько человек велишь оставить охранять груз? - громко спросил один из копьеносцев. - Мы сопроводим посланцев Кемета к ходжаате!

Глаза старика приобрели осмысленное выражение.

- Так, а что же вы стоите? Идите, не заставляйте уважаемых гостей терять время! И ты, Заккар, иди с ними, я пригляжу тут... Благословенный день!

В доме, куда их отвели стражники, было прохладно и сыро. В жаркий день ожидающие встречи с ходжаатой купцы наверняка поминали добром мастеров, сложивших толстые каменные стены, но сейчас Нами жалела, что оставила теплый плащ в сундуке. Шу, растопырив лапы, прижимался к ней горячим животом и горестно поскуливал - фенеку, родившемуся в пустыне, тоже было неуютно. Нами поерзала на жесткой лавке.

- Постарайся сохранять подобающее спокойствие, госпожа моя.

- Галесна, ну почему так долго? Это же не какой-то важный ирипат, правда? Просто сеш, который должен сделать запись...

Наставница вздохнула и терпеливо принялась объяснять:

- Ничтожная служанка много раз говорила своей госпоже: Кемет и Пунт расстались нехорошо. Представь, что неверный муж нанял соседей, чтобы отнести письмо обиженной жене - та ведь может и поганый горшок на них выплеснуть с порога. Если бы «Даглави» не возил сюда все эти годы понемногу бронзы и льна, нам и с корабля сойти удалось бы не сразу...

- Но надзиратель порта встретил нас приветливо... когда понял, кто мы, - не удержалась от смешка Нами.

- Девушке благородного рода не следует уподобляться простолюдинке, госпожа Эшмунамит. Хотя бы прикрывай рот. Касательно надзирателя скажу так: его дело - груз корабля, которому тут все рады. С Гебалом у Пунта не было размолвки. Мы же, хоть и не родились в Кемете, прибыли с вестью от хема, да будет он здоров и благополучен. Теперь ходжаата Була должен выбрать, как ему поступить. Я не знаю этого человека и сказать наверняка не могу - возможно, он всего лишь не обладает быстрым умом, и ему нужно время подумать. Или же маленькая власть приносит ему удовольствие, которое он желает продлить. Пока гонец не отправился отсюда в Кеннаваку к владычице Македе, ходжаата наш господин, как ни прискорбно. Ты понимаешь, что это значит?.. Поэтому нам следует сохранять спокойствие и молить богов, чтобы Нехси сумел удержать своего бестолкового мальчишку на поводке и дело не кончилось побоищем, которого никто из нас не переживет.

Завершив поучение, Галесна сложила руки на обширной груди и вновь неподвижно уставилась в покрытую мелкими капельками влаги стену.

Шу вдруг насторожился. Нами, привыкшая за время пути доверять острому слуху любимца, поспешила повторить за наставницей: скрестила руки и придала лицу бесчувственное выражение деревянной маски.

Дверь в дальней стене распахнулась, на пороге появился молодой человек, одетый как стражник, но хлипким сложением напомнивший тирийке оставшуюся в Пер-Шу троицу сешей. Он молча сделал приглашающий жест и придержал дверь, пропуская женщин во внутренний двор, где в зарослях полыхающих алыми цветами кустов пряталось небольшое каменное строение с плоской крышей.

Внутри было темновато и душно, но тепло: десяток бронзовых плошек с ароматным маслом, в котором плавали зажженные фитили, освещали и согревали тесную комнату.

Освоившись в полумраке, Нами разглядела стоящие вдоль стен простые деревянные лавки - на одной, к ее радости, сидел Заккар. Длинный стол, занимающий половину комнаты, был завален табличками. Лысая макушка в просвете между стопками венчала, очевидно, голову ходжааты, который сосредоточенно царапал что-то на воске палочкой для письма.

- Женщины, называющие себя посланницами кеметского правителя Рамзеса, - прошелестел провожатый.

Ходжаата, ничем не показав, что услышал, продолжал усердно покрывать табличку значками. Заккар поймал растерянный взгляд Нами, подмигнул, надул щеки и незаметно покачал раскрытыми ладонями как чашами купеческих весов. Чувствуя закипающую от голода и усталости злость, Нами коротко дернула головой. Многоярусные тяжелые серьги качнулись, тонко и нежно запело золото подвесок.

Над столом показалось лицо, рождающее воспоминание о рыбных рядах тирийского рынка: почти сходящиеся на переносице выпученные круглые глаза смотрели важно и строго, как будто с прилавка ловца камбалы.

Оглядев стоящих перед ним чужестранок, ходжаата сухо кашлянул, отложил палочку и сцепил пальцы.

- Союз Пунта с Черной землей разорван, и гавани Кемета закрыты для наших кораблей, - тусклым, словно присыпанным пылью голосом начал он, начисто позабыв о приветствии. - Что такого должно было случиться, чтобы новый хозяин отменил волю старого?

- Дела владык превыше разумения слуг, почтенный ходжаата. Мы лишь исполняем что до́лжно, и воздается нам сообразно усердию, - ответила Галесна, прежде чем Нами успела придумать, что сказать.

- Простая служанка? Достойная похвалы скромность. В этих записях о тебе сказано иначе, уаджет-несу, - ходжаата, неприятно искривив губы, обвел рукой груды табличек.

Галесна шагнула вперед и с выражением вежливого любопытства наклонилась над столом. Теперь чтобы заглянуть ей в лицо, сидящему в кресле невысокому чиновнику приходилось неловко выворачивать шею.

- Память человеческая подобна рисунку на песке - время его стирает... Хорошо, что люди этеге Македы озаботились сохранить сказание о дружбе, а ты, почтенный Була, не пожалел времени, чтобы прочесть. Полагаю, теперь нам следует без промедления дополнить эти записи всем необходимым, и тогда задержка дурно не скажется на делах, к которым ты приставлен. Чем скорее госпожа упуатет-несу доставит в Кеннаваку дары от владыки Двух Земель владычице Пунта, тем будет лучше для всех нас.

Ходжаата с усилием немного подвинул тяжелое кресло и выглянул из-за плеча Галесны.

- Дом Эбена и Мирры. Вели торговлю в Ретену, а теперь служат кеметскому правителю. Не отказался бы послушать рассказ о том, как царь Рамзес приблизил торговку деревом, но ты верно сказала, что награждают нас за усердие... Дары, должно быть, богатые? Потребуется много дней, чтобы собрать караван и охрану. Дорога через перевал опасная...

Галесна кивнула, отступила от стола и уселась на скамью рядом с заинтересованно следящим за разговором Заккаром. Быстрый предупреждающий взгляд заставил Нами отказаться от намерения вставить несколько слов. Удержать маску спокойствия после мерзкого намека ходжааты было трудно, но она справилась и опустилась на край скамьи с неторопливым достоинством, мысленно представляя, как на блестящую лысину рушится потолочная балка.

- Уверена, что дело можно ускорить, - дружелюбно предположила госпожа уаджет-несу, нарушив повисшую тишину.

Обратный путь в гавань мог бы быть веселее - теперь их не окружала стража, а горожане смотрели на путников удивленно, но без враждебности. Солнце пронзило лучами туманную пелену, город благоухал влажной зеленью и цветами. Уличные торговцы, чей товар помещался в огромных корзинах на головах, охотно меняли свернутые в трубочки рыхлые кисловатые лепешки, чистую воду и фрукты на медные пластинки.

Веселиться, однако, не хотелось.

- Знал ведь, что пожалею, если возьму вас на борт, - невнятно проворчал Заккар, кусая зажатую в кулаке лепешку. - Теперь «Даглави» застрял здесь сам Мелькарт не скажет на сколько... С чего эта плешивая обезьяна решила, что ты не отравишь царицу, если моя команда и корабль будут в заложниках?

- Жалеть следовало раньше, когда не остался перетаскивать корзины в лавке своего родителя, - устало огрызнулась Галесна. - К чему теперь задавать глупые вопросы?.. Отравить было бы неплохо самого почтенного Булу, но к этакой дряни даже скорпион хвостом не притронется. Слышал, к чему он клонил? Всякое мне доводилось повидать, но чтобы десяток ослов меняли на царские изумруды - это уж слишком! Подделывать печати Пер-Несу я пока еще не готова...

- Галесна, но ведь он, наверное, и сам понимает, что мы не сможем открыть для него сундуки с дарами хема... Просто хотел тебя разозлить, мне кажется, - нерешительно возразила Нами.

Полные губы госпожи уаджет-несу беззвучно шевельнулись и через мгновение разошлись в улыбке.

- Верно, дитя. Он меня разозлил. Нам придется отдать все, что у нас осталось, чтобы не идти двенадцать итеру до Кеннаваки пешком.

Возглавляющий маленький отряд Нехси обернулся. Лицо нубийца сморщилось в забавной гримасе.

- Случись мне разозлить госпожу уаджет-несу - сам бы уже навьючивал на спину сундук потяжелее. Думаю, наше серебро будет почтенному не в радость... Да, госпожа?

Шемсу, Нами и мрачно жующий Заккар посмотрели на невозмутимо вышагивающую Галесну.

- Даже не сомневайся, Нехси.

В ее голосе не было и тени злорадства, отразившегося на лицах спутников.

18. Нубийская пустыня. 23 день 4 месяца Шему

Удача любила Сехемхета как верная жена: иной раз дулась и отворачивалась, но никогда не подводила всерьез. После короткой размолвки всегда дарила что-нибудь приятное. С тем недоделанным убийцей, подосланным ирипатом, вышло неловко - кто ж знал, что у него окажется такое нежное сердце? Даже старина Ахотеп, выдав заслуженных тумаков, признал, что просто не повезло. В тот же день удача загладила вину: им с напарником досталась самая надежная тропа. Раньше здесь пролегал караванный путь, да и теперь люди ходили - кое-где кострища на стоянках даже песком не занесло. Семь дней неслись через пустыню как Рамзес Великий на колеснице, и пустыня не творила зла. Источники и колодцы исправно снабжали водой, солнце не жгло до смерти, семейка не знающих языка черномазых бродяг после короткой заминки с переговорами оказалась мирной и согласилась расстаться с мешочком зерна в обмен на щербатый нож. Могли бы и нож сберечь, но Деши настоял.

Зерно пришлось очень кстати: питаясь редкой травой, лошади бы ослабели, а так по утрам, до жары, удавалось проскакать не меньше итеру, и только потом тащиться размеренным шагом. Еще дня три-четыре - и дорога поведет через горы, чьи вершины уже виднелись над южным горизонтом.

Карта Ахотепа, хоть и старая, не соврала ни разу. На седьмой вечер показалось было, что легкая дорога закончилась, но усердный труд в конце концов принес плоды - глубоко ушедшую водоносную жилу удалось раскопать. Напоили кобыл уже поздней ночью и завалились спать, рассудив, что даже самый злобный и бесстрашный любитель чужого добра не сунется в россыпь камней, где в темноте проще переломать ноги, чем отыскать добычу.

Уставший, как вол на пахоте, Сехемхет захрапел, не успев еще толком закрыть глаза. Но короткий занятный сон вскоре прервался на самом интересном месте.

- Опередил, торопыга... Подружка-то хоть осталась довольна? - ядовито поинтересовался Сехемхет, убедившись, что они по-прежнему одни, никто не напал, и напарника не убивают.

- Что? Какая еще подружка, очнись, брат...

- А чего стонешь тогда? Скажи еще, не девка приснилась.

Дешри завозился, нашаривая бурдюк, и долго шумно глотал, прежде чем ответить.

- Не знаю... Похоже, повернулся как-то неудачно. Спина болит.

Сехемхет издал губами непристойный звук.

- Это, брат, старость, - назидательно изрек он. - Мой дед, пока был жив, тоже кряхтел по ночам... и воздух портил...

Из темноты прилетел камешек и метко угодил насмешнику в лоб. Сехемхет немедленно вернул подарок обратно, но Дешри на прежнем месте уже не было - он бесшумно откатился в сторону и затаился, не выдавая себя даже дыханием.

- Утром пожалеешь, что мать не утопила тебя в отхожей яме сразу как увидела, - пообещал Сехемхет.

Напарник не поддался на хитрость.

- Ладно, Деши, хватит играть в разведчиков. Ползи сюда, намажу твою дряхлую спину, а то ведь поспать не дашь. И скажи спасибо, что умный брат заглянул к целителям перед тем, как выехать из Менфе, и набрал всего понемногу.

- А целители что сказали? - проницательно уточнил Дешри, двигаясь между камнями на голос.

- Ничего не сказали. Им как раз понадобилось отлучиться. Но разве стали бы они жалеть свои вонючие зелья для таких славных парней, как мы с тобой? Я просто сберег время.

Дешри засмеялся и ткнул приятеля в бок.

- Хорошей дубины они бы для тебя не пожалели. Теперь им придется объяснять сешу лишний расход - они ведь выдали Агрону снадобий для отряда сколько положено... Но я рад, что пошел с тобой. Если ты, конечно, смыслишь, которая мазь от чего помогает.

Вместо ответа Сехемхет сунул ему под нос откупоренный горшочек. Дешри чихнул от резкого запаха сосновой смолы, перемешанной с чем-то далеко не столь благоуханным.

- Подставляй свои кости, старикашка. Не знаю, что это, но смердит в точности как то, чем натирался мой дед. Авось не помрешь.

- Сам знаешь, брат: если шемсу не дожил до двадцати - он болван. А если прожил больше тридцати - трусливое дерьмо. Я уже три года как не болван, так что мажь смело.

- Но если чего вдруг отсохнет и отвалится - я не виноват, - хмыкнул Сехемхет, размазывая по спине товарища жирный комок.

Через мгновение его рука замерла.

- Да у тебя жар как будто. И зачем, скажи, надо было так надрываться? Ехать-то сможешь?

- Брось, к утру пройдет. От этой дряни уже лучше, только воняет изрядно...

Сехемхет вытер ладонь об его схенти и дружески хлопнул пониже спины. После короткой потасовки напарники вернулись на свои подстилки и крепко уснули до рассвета.

Утром Дешри не сумел запрыгнуть на лошадь. До того он без жалоб выполнил свою долю работы: набрал и процедил сквозь сложенный лоскут воду, вычесал кобыл, удаляя песок, навьючил поклажу. При этом двигался даже быстрее обычного и посмеивался над ненавидящим ранние подъемы Сехемхетом. А потом просто сполз по конскому боку.

Сехемхет, которого разом отпустила зевота, подскочил к упавшему. Вопреки ожиданию, лоб у Дешри оказался прохладным.

- Ты подшутить решил или голубого лотоса где-то успел нажраться? Вставай и скажи толком, что с тобой!

Дешри глуповато улыбнулся.

- Так странно... Меня как будто пухом набили...

- Я морду тебе сейчас набью! Говори уже, где болит!

Потребовалось несколько раз повторить вопрос, прежде чем напарник с тем же блаженным выражением лица вытянул правую руку. Сехемхет всмотрелся. На дочерна загорелой коже кое-где проступили еле различимые волдыри. Сухая корка, скрывавшая ссадину на костяшках, потрескалась и сочилась ярко-желтым гноем.

- Чешуя Апопа, вот же дерьмо... - сокрушенно пробормотал Сехемхет. Снадобья он захватил, молодец. А про лекаря с его маленькими ножами забыл.

- Брат, послушай: я сейчас сделаю, что смогу. Но мы должны сегодня доехать до большого оазиса, здесь нельзя оставаться - солнце нас убьет...

Дешри безропотно вытерпел болезненное лечение, не вскрикнув, даже когда в промытую рану легла тщательно отмеренная на кончике ножа из крохотного стеклянного сосуда едкая смесь толченого малахита и меда.

Подсаженный напарником на лошадь, он вцепился здоровой рукой в короткую гриву и решительно послал кобылу в галоп.

- Смешно вышло - гнилозубый один из восьмерых заслужил свою награду, - прошептал Дешри, трясясь в ознобе.

Сехемхет накинул свою подстилку поверх двух плащей, укрывающих плечи больного, и подбросил в костер несколько колючих стеблей.

- Сдохнуть как смешно. Но, сам понимаешь, нам пока нельзя умирать, Агрон примчится в Дуат и будет стыдно перед чудовищами. Мы вот что сделаем: побудем тут, пока ты не окрепнешь, потом наверстаем. До гор осталось меньше половины пути, там живут люди, а у нас достаточно всякого добра, чтобы купить их помощь...

- Нет, брат, - перебил его Дешри. - Время дороже всего. Ты должен ехать.

- Да ты бредишь. Что я потом скажу братьям?

- Что выполнял приказ. Доставить послание Македе должен один из нас, затем и назначили семерых... Не спорь, мне трудно говорить...

- Ну и заткнись тогда. Спи лучше, завтра решим.

- Оставь мне рыбу, а зерно возьми, сколько есть. Передашь сехед, вернешься и заберешь меня. Это разумно. Кемет... важнее.

Сехемхет промолчал, глядя на прыгающие в кострище синие язычки догорающего огня. Сделать выбор между разумным и правильным было нелегко.

19. Предместья Кеннаваки. 25 день 4 месяца Шему

Под вечер пятого дня дороги караван вышел на последний перевал. Внизу лежала укутанная мокрым облачным покрывалом долина, и где-то там был высокий зеленый холм, а на нем - сказочный город Кеннавака и дворец этеге Македы...

- Госпожа моя, нам остался один переход до столицы. В прежние времена посланников Кемета встречал хранитель путей, теперь, думается мне, это будет хранитель спокойствия. В точности предугадать нельзя, но твоя ничтожная служанка подаст тебе знак, когда поймет, кто перед нами. Сейчас повтори приветствие и для того, и для другого.

Нами, у которой от долгого неподвижного сидения затекли ноги, больше всего хотелось выскочить из тесного короба, где и для одной госпожи уаджет-несу места было маловато, и с визгом убежать в туман. Вместо этого она покорно начала:

- Мы пришли с миром от Гора Живого, Владыки Обеих Земель. Наши сердца чисты...

Сзади громко заорал осел. Ему отозвался идущий впереди собрат. Подвешенные между ними на длинных жердях носилки качнулись - Нами, прижатая к плетеному бортику, с трудом удержалась, чтобы не повторить кое-что, подслушанное у матросов «Даглави». Слова заменило легкое движение бровью.

- Очень хорошо, госпожа, - одобрительно кивнула Галесна. - Вижу, ты не зря тайком брала мое зеркало. Что ж, полагаю, на этом закончим - неприлично посланницам владыки перекрикивать ослов...

Дорога пошла под уклон, погонщики с руганью натянули веревки, не давая почуявшим стойла животным помчаться галопом. Впереди показались блестящие от влаги крыши и яркие, словно светящиеся в тумане полосатые навесы.

Навстречу каравану под моросящий дождь выбежали полуголые работники, следом вышел закутанный во много слоев пестрой ткани пожилой хозяин постоялого двора.

- Жизнь, здоровье, процветание, почтенный, - обратился к нему Нехси. - Найдется ли в твоем доме ночлег для путников?

Смуглое лицо пунтийца не озарилось радостью - больше всего он напоминал пастуха, обнаружившего после долгих поисков беглую козу на крыше амбара.

- Мир тебе, воин. Гонец из Адене был здесь. Все приготовлено. Ночлег. Еда.

Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, но это был язык Кемета. Нехси, недаром поставленный во главе маленького отряда, низко поклонился в ответ.

Слуги еще сновали по двору, перетаскивая многочисленные сундуки и ларцы, когда через нижние ворота на пыхтящем от усталости потном осле въехал всадник. Он был одет по обычаю Пунта - длиннополая красно-синяя распашная рубаха с широкими рукавами, на голове круглая полосатая шапочка, - но тщедушное тело и низкий рост отличали его от местных жителей. Спрыгнув на ходу и нимало не заботясь о том, куда направится его скакун, он быстро осмотрелся и почти бегом ринулся к наблюдающим за разгрузкой шемсу.

- Мир вам! Жизнь, здоровье, процветание! - выкрикнул он, размахивая руками в сильном волнении. - Я уже опасаться начал, не случилось ли чего - пираты, говорят, свирепствуют, дожди вот-вот начнутся... И тут жена приходит с рынка, говорит - «Даглави» в Адене прибыл, а Кума из Адене так и не вернулся, вот я и решил... Вы лен привезли? У меня все готово, пять бочек стоят, не дождутся...

- Ты кто? - грубо прервал малопонятную речь незнакомца Хаи. На этот раз Нехси не стал его одергивать.

Одетый пунтийцем уроженец Кемета подслеповато прищурился и застыл, изумленно приоткрыв рот. Что он собирался сказать осталось неизвестным - на шум во двор выглянула Галесна.

- Преисполнена радости снова видеть тебя, Пенрену, - непривычно мягко произнесла она, бесцеремонно отстраняя крепкой рукой загородивших дверь Панеба и Монтунефера. - Вот ты и дождался. Пойдем, я представлю тебя госпоже упуатет-несу.

- Галесна?! Но... поверить не могу... В самом деле?

- Все немного хуже, чем могло бы быть. По правде говоря - намного хуже. Пойдем же, не следует вести беседу под дождем.

Она величественно развернулась и скрылась в слабо освещенном масляной коптилкой проеме. Названный Пенрену еще раз ошеломленно оглядел высоких кеметских бойцов и поспешил следом.

- Ты что-нибудь понял, командир? - тихо спросил Панеб, когда за ними опустился дверной полог.

- Не больше, чем ты. Но догадаться можно: похоже, не все наши люди уехали отсюда по приказу старого хема. Не боги ведь являлись кенеру рассказать, что тут творилось все эти годы, верно? Вот и соображайте...

- Оставили этого слепого на оба глаза утенка? Он дождя над головой не заметил, что толку с такого... - тут же принялся возражать Хаи, но увесистый подзатыльник заставил его прерваться.

- Молча соображайте, Хаи, сколько раз тебе повторять... По той реке, что здесь называют дождем, можно до ожерелий Нут[⁶¹] доплыть, если не захлебнешься, а это вроде росы, понял? Иди лучше поищи место, откуда слышно, что будут говорить.

Юноша, не скрывая довольной улыбки, бесшумно скользнул вдоль стены. Нехси, Панеб и Монтунефер сомкнули строй, соприкоснувшись плечами - невидимое в облаках солнце садилось, и налетевший с перевала ветер дышал холодом.

20. Нубийская пустыня. 28 день 4 месяца Шему

Оазис, где неведомый составитель карты обещал верную воду, оказался мертвым. Сухие стволы пальмовой рощи, на треть высоты скрытые песчаным гребнем, черные трещины, расчертившие глину письменами неведомого языка. Кости, разбросанные вперемешку со скрученными от жара бурдюками и обрывками упряжи, мрачно свидетельствовали о судьбе то ли семьи кочевников, то ли шайки грабителей могил, ускользнувшей от облавы, но не скрывшейся от гнева богов.

- Кто-то побывал здесь после того, как эти люди умерли, - заключил Тахарка, осмотрев останки. - Нет ни оружия, ни припасов. Даже одежду, похоже, сняли - иначе клочок-другой где-нибудь бы да торчал.

- Разбойники, чего еще от них ждать, - пожал плечами Нехтсенеб и поморщился - солнце, уже несколько дней жарившее в полную силу, обжигало кожу даже сквозь плотный лен шедета.

- Ясно, что не жрецы. Я о другом - куда-то ведь они потом делись, раз не валяются тут. Воды до следующего колодца не хватит, давай решать, направо или налево...

Начертив на песке заученный рисунок, напарники пришли к выводу, что вернее всего будет свернуть на восток и попытаться за день достичь вади, который по жребию достался Ахотепу.

- Командир нас закопает - он, поди, так надеялся побыть наконец в одиночестве, посмотреть на звезды... вспомнить, как прятался тут от меджаев когда-то...

- Есть в тебе что-то от скорпиона, Таха: вроде такой маленький, безобидный, а как скажешь иной раз... Старина Тепи бывает невыносим, не спорю, но какой из него разбойник? Сам знаешь, он колечка медного с преступника не снимет, да хоть этих последних вспомни, которых ирипат за нами послал - все при них велел оставить. Не наговаривай зря.

Тахарка почесал свежий шрам.

- А ты вспомни, скольких из них он лично зарезал и какая довольная была у него рожа. Тут уж кому что нравится, брат.

С этим Нехтсенеб был вынужден согласиться.

- Ладно, дело все равно прошлое, - проворчал он, запрыгивая на лошадь. - Расскажи-ка лучше мне про свою невесту. Давно что-то я не слышал о ее блистательной красоте - со вчерашнего дня, кажется...

Дорога на восток, вопреки опасениям, которые втайне терзали обоих шемсу, не превратилась в смертельную ловушку: между дюнами оставалось достаточно ровной глины, и кобылы не вязли в песке. Воды хватало, чтобы не мучаться жаждой и смачивать намотанную на головы ткань. Однако Тахарка то и дело наклонялся, цепляясь за гриву, и озабоченно всматривался под копыта. Следов на твердой, как камень, почве не разглядел бы и коршун, но маленький нубиец клялся, что кто-то проходил здесь совсем недавно - и ему это не нравится. Беспокойство напарника передалось Нехтсенебу: он знал, что чутье у Тахарки собачье. Сам Нехтсенеб подобным не обладал, а потому сосредоточил усилия на высматривании неведомой опасности позади, впереди и по сторонам, для чего вертелся как блохастый павиан, иногда вставая на конской спине во весь рост. Долгое время эти предосторожности не приносили ничего, кроме молчаливого неодобрения кобылы.

Солнечная ладья неспешно плыла навстречу, слепящая ярость полудня миновала, сменившись привычным изнурительным жаром. Перед всадниками побежали длинные косые тени, в дрожащем мареве на востоке стали различимы темные пятна. Если пустыня не подшутила, рисуя на горячем воздухе призрачные картины, до старого русла оставалось совсем немного.

Привстав в очередной раз, Нехтсенеб быстро вскинул сжатую в кулак руку, сел и натянул повод.

- Что там, Нехсен? - шепнул Тахарка, подъехав вплотную к напарнику.

- Точно не разглядел, но, похоже, человек. Вон там, у двойной скалы.

- Не вижу. Один? Заметил нас?

- Если только не прилег отдохнуть, то вряд ли заметил. Но стервятники пока не слетелись.

Как будто услышав его слова, угрюмый страж небес пустыни, привычно совершающий дозор высоко над головами путников, спустился ниже. К нему присоединился неведомо откуда взявшийся второй гриф, за ним третий. Птицам тоже хотелось разузнать наверняка, что лежит у двойной скалы, но осторожность до поры пересиливала голодное любопытство.

Нехтсенеб спрыгнул с лошади, подозвал заводную и развязал притороченный поверх прочей поклажи небольшой вьюк. Тахарка с легкой завистью наблюдал, как напарник готовит к делу педжет.

Дальше пошли пешком.

Тело, которое издали заметил остроглазый шемсу, оказалось не единственным. Неподалеку за валуном скорчился второй покойник - столь же заросший и бородатый. Гадать, отчего вдруг далеко не старые и вполне здоровые с виду бродяги решили расстаться с жизнью, не пришлось: кровь, окрасившая грязный истрепанный лен в дорогой красный цвет, еще не успела засохнуть. Обычная смерть для того, кто честной работе предпочел разбой - рано или поздно чей-нибудь нож окажется длиннее. Пятна на песке говорили, что дрались эти двое не между собой - оба пытались отползти от края вади, где, очевидно, и встретили добычу, оказавшуюся не по зубам.

Нехтсенеб знаком велел Тахарке остаться с лошадьми, а сам, осторожно пригибаясь и держа наготове лук, подкрался к откосу.

На мгновение он замер - не потому, что отсеченные руки и выпущенные кишки были ему непривычны. Просто не ожидал, что боги так жестоко вывернут наизнанку шутку напарника.

Закинув педжет на плечо, Нехтсенеб с невнятным воплем огромными прыжками ринулся по крутому склону вниз - туда, где полускрытый здоровенной тушей бандита виднелся знакомый зеленый шедет.

- Что будем делать, Таха?

Ответа на свой вопрос Нехтсенеб услышать не ожидал, полагая, что верного решения все равно нет. Но Тахарка, обстоятельно загибая пальцы, начал:

- Другая шайка забредет сюда еще очень нескоро - некому рассказать, что местечко теперь свободно. Значит, один из нас может остаться тут с Ахотепом. Можем и оба остаться, потому что долго командир не протянет, разве только боги сотворят чудо... Давай, знаешь, вот как: ты бери наших лошадей, иди с ними вперед, поищи, где можно спуститься. Найдешь до темноты - возвращайся низом сюда. Если далеко уедешь - подожди один день у следующего источника, потом поезжай дальше, я и в одиночку управлюсь.

Нехтсенеб, изумившись легкости, с которой напарник нашел выход, тем не менее возразил:

- Нет, Таха, останусь я. Ты лучше знаешь пустыню, а мне проще будет натаскать камни, когда... ну, когда надо будет таскать камни.

- Э, брат, тогда тебе придется таскать камни еще раз, когда найдешь меня со свернутой шеей и следом копыта на заднице. Четыре лошадки - это слишком, я не такой любимчик Эштарет[⁶²], как ты. Не заставляй маленького слабого Тахарку позориться.

Времени на спор не оставалось - солнце уже покраснело и готово было вот-вот упасть с края земли в обитель мертвых. Нехтсенеб бросил прощальный взгляд на обмотанное повязками неподвижное тело, легко прикоснулся ладонью к покрытому испариной лбу.

- Снова ты выручил младших, Ахотеп. Сердце твое не перевесило пера Маат...

Взвалив на плечи четыре полных бурдюка, он вскарабкался по крутому склону, свистнул кобылам и вскоре мчался крупной рысью на юг, где над рядами барханов уже вставали горные отроги.

Закат на краткое время окутал пески нежным, как лепестки ириса, пурпуром и погас. Солнечного бога сменил Гор - его круглый налитый кровью глаз[⁶³] поднимался на восточном краю неба, медленно уменьшаясь и светлея. Воздух смягчился, остывающая пустыня ласково дышала последним теплом, открывая перед всадником потаенную, невидимую днем красоту.

Нехтсенеб не смотрел вперед. Он не остановился после заката - продолжал упорно понуждать лошадей двигаться краем вади. Как назло, пологие ложбины попадались все время на противоположной стороне, но он не терял надежды.

Кобыла под ним всхрапнула и сбила шаг.

- Прости, Мехнет, я знаю - ты устала, но мы должны, - принялся уговаривать ее Нехтсенеб.

Не помогло - лошадь все сильнее припадала на левую ногу. Она умела притворяться, когда хотела показать хозяину, что пора отдохнуть, но сейчас хромота была настоящей.

Нехтсенеб спрыгнул и пошатнулся. Да, пора сделать привал. Никому не станет лучше, если он загонит себя и коней.

Он на ощупь достал застрявший в подошве под копытом камень и принялся за работу: ударами свернутой веревки разогнать всю ядовитую пакость, очистить место для сна от самых крупных обломков, напоить и стреножить кобыл... В одиночку пришлось провозиться дольше обычного, и под конец усталость едва не свалила его прямо на голую глину. Пощипав себя за уши, чтобы хоть немного взбодриться, Нехтсенеб развернул и тщательно вытряс войлок. Засыпать, не видя вставшего на стражу напарника, было непривычно и тревожно, но рядом вздыхали и бурчали голодными животами Мехнет, Шепсет и две откликающиеся на «эй, ты» кобылы Тахарки. Случись что - дадут знать...

Ему показалось, что он только закрыл глаза, когда глухую непрерывную песню песка нарушил тот пронзительный звук, который издают лошади, когда злятся или напуганы. Нехтсенеб одним движением оказался на ногах. Кобылы храпели и взвизгивали, очевидно намереваясь рвануть куда-то побыстрее и подальше.

- Тихо, мои девочки, спокойно... - растягивая слова, почти пропел Нехтсенеб.

Четыре фыркающих морды уткнулись ему в грудь, спину и плечи. Что же их так испугало? Горы уже близко, оттуда мог забрести какой-нибудь зверь...

Он прислушался. Точно - вот этот звук. Как будто где-то вдали гудит ветроловка на крыше богатого дома, только гуще и ниже, и еще сыпятся камни...

С юга налетел порыв ветра, с размаху влепив сонному бойцу пощечину. Нехтсенеб очнулся, выхватил из-за пояса нож и четырьмя стремительными движениями рассек путы - времени возиться с узлами не оставалось. Его вообще не было. Земля под ногами начинала мелко, но ощутимо подрагивать.

Он вскочил верхом и с места поднял лошадей в галоп, молясь, чтобы света полной луны хватило разобрать дорогу. Если Ахотеп еще жив, Таха его не бросит, но не сможет один вытащить раненого по склону. Только бы успеть, зачем, ну зачем он послушался и уехал?!

Ночные скачки даже по гладким городским улицам не всегда кончались добром. Нехтсенеб успел сжаться и скруглить плечи, покатился с упавшей на скаку Шепсет тряпичным мячиком, но избежать выросшего на пути валуна не сумел. В голове шумно вспыхнули веселые разноцветные огоньки.

Он лежал и не слышал, как стучат копыта удирающих лошадей, и как нарастает гул идущего с гор потока.

21. Кеннавака. 4 день 2 месяца Шему

Облака разошлись, и сквозь резную деревянную решетку каплями золотого меда сочилось вечернее солнце. Это немного скрашивало мрачноватое убранство покоев - яркие пятна света нарушали бесконечно повторяющийся черно-красный узор покрывал, которые здесь считались роскошными, а потому окутывали все, что можно было окутать.

Солнце скоро уйдет и оставит ее одну в огромной темной комнате, похожей на храм чужих богов. Вот и хорошо - никто не увидит, как она снова плачет.

Нами шмыгнула носом, послюнявила палец и провела по щеке, чтобы показать слезе дорожку. Глаза оставались сухими. Ну конечно - с чего бы кому-то слушаться глупую девчонку, которая все испортила...

Она вспомнила недобрый прищур пунтийской царицы, обхватила колени и тихонько заскулила, уткнувшись в них лбом. Рядом немедленно возник Шу, взволнованно запыхтел, тыкаясь мокрым носом в подмышку. Нами, не глядя, протянула руку.

- Она разозлилась, понимаешь? Я что-то сделала не так...

Фенек, отчаявшись добраться языком до лица хозяйки, покрутился на месте и начал вдохновенно подпевать.

- Тихо, Шу. Они и так подумали, что я дурочка. «Посланница Кемета вечерами воет с лисой»!

Нами представила, как кто-то записывает это на табличке и задержала дыхание, чтобы не расхохотаться в голос. Все было ужасно глупо, но их по крайней мере не выгнали сразу. А Македа...

Отец говорил про ее дочь, которая умерла три года назад. Вот что разозлило царицу. Главный жрец Рахонсу думал, что сходство поможет, но, как видно, ошибся. И еще миска, в которой велено было поднести изумруды. У них тут нет олова, оно им нужно, а мицраимы прислали зеленые камешки на оловянном блюде. Любой бы взбесился от такой шутки, странно, что Галесна не подумала...

За дверью послышались шаги, что-то произнес незнакомый женский голос, ему ответил стоящий на страже Монтунефер. Нами спустила фенека на пол и выпуталась из теплого плена покрывал и подушек.

В комнату, звеня браслетами и звонко шлепая сандалиями, стремительно ворвалась девушка с горой фруктов на плоском деревянном подносе.

- Гаари галатоми, госпожа Эшмунамит!

Поднос опустился на низкий круглый столик, брякнули многочисленные бусы и подвески, девушка выпрямилась и тут же снова согнулась в поклоне.

- Меня прислала хозяйка внутренних покоев, я буду твоя хирийя[⁶⁴] все время, что ты будешь гостить у нас, госпожа. Умею петь красиво!

Она вытянулась и застыла, словно ожидая приказа начинать.

- Аккам йирту. Здесь немного темно, не могла бы ты... А как мне звать тебя?

- Ой, и верно - забыли огонь принести! Я сейчас... Родители зовут Настехо. Ты поешь пока, госпожа Эшмунамит, я быстро!

Девушка крутанулась на пятках и устремилась к выходу, но вдруг остановилась.

- Госпожа... - неуверенно протянула она. - А можно я спрошу? А это у тебя щеночек, да? Никогда не видела, чтоб с такими ушами!

Нами взяла Шу на руки.

- Это фенек, они живут в песках. Хочешь погладить?

- Ой, хочу! А не укусит? У моей бабушки мартышка, так кусается, зараза... прости, госпожа, язык у меня всегда вперед ума бежит, не сердись! Так вот какой этот фенек, мне сестра про них говорила, она у меня знаешь кто? Даннава! Границу стережет от дикарей из пустыни, вообще ничего не боится, вот я ей завидую - сама как увижу змею, так визжать начинаю, горшки звенят...

Голова Нами была готова зазвенеть подобно упомянутым горшкам, но болтовня Настехо странным образом успокаивала. Дома, в Тире, по соседству жили только мальчишки, а заводить знакомства на рынке или в порту дочери сар-сомерим не подобало... Мама часто сокрушалась, что вместо подруг у дочери старый слуга, и просила отца отобрать у пиратов-лукка какую-нибудь маленькую невольницу, а он смеялся, что дешевле будет самим сделать еще одну девочку...

Нами сморгнула и, чтобы отогнать воспоминания, невпопад спросила:

- Не жарко ходить в такой одежде? Я заметила, у вас любят ткать из шерсти. Почему так, здесь же очень тепло?

- Так ее много, шерсти-то, покупать не надо - начеши с козы, да спряди, - охотно объяснила пунтийка, двумя руками наглаживая разомлевшего Шу. - Вот у тебя, госпожа, одежда дорогая! Как у этеге, клянусь Шезметет, очень красиво. А как ты делаешь, чтоб эти складочки такие ровненькие были?

Щипцы, добытые из задвинутого под приземистую кровать плоского дорожного короба с одеждой, вызвали у Настехо бурный восторг. Еще больше ее заинтересовали льняные шедеты и рассказ о том, как ныряльщики Тира бесстрашно рискуют головой, собирая тысячи маленьких морских улиток, чтобы изготовить бесценную краску...

Оживленную беседу прервала Галесна. Несмотря на внушительные размеры, ходила она почти бесшумно и появилась в дверях неожиданно для всех, кроме фенека - тот, конечно, услышал приближение госпожи уаджет-несу, но в наступивших сумерках девушки не увидели, как он насторожил уши.

- Ты уже собралась спать, госпожа моя?

- Нет, Галесна, я ожидала, когда ты вернешься. Как... что там было, когда меня отослали?

- Немного терпения, госпожа Эшмунамит, мне необходимо отдышаться. Девочка, принеси воды и светильник.

Настехо, которая уже стояла навытяжку, молча поклонилась и помчалась исполнять распоряжение. Галесна грузно опустилась на лавку, знаком пресекая повисшие на языке Нами вопросы. Когда звон браслетов и бус достаточно отдалился, она тихо сказала:

- Теперь у нас есть немного времени, пока хирийя будет пересказывать все, что разведала. Ничтожная служанка не допускает мысли о неосторожности, которую могла допустить госпожа упуатет-несу, но хотела бы услышать, о чем шла речь.

Нами, пользуясь темнотой, сморщила нос и высунула кончик языка, но ответила с должной невозмутимостью:

- О нарядах и украшениях, госпожа уаджет-несу. Твоя госпожа помнила наставления и не сказала ничего лишнего... Да и не могла сказать, я же ничего не знаю. Будь здесь вместо меня деревянная кукла - никто бы и разницы не заметил.

Звук, который издала Галесна, мог в равной мере означать одобрение, осуждение и севшую на нос муху. По голосу и вовсе было не понять - он, как всегда, прозвучал прохладно и ровно:

- Скажи, госпожа моя, почему мы сидим сейчас в темноте?

Нами стиснула зубы, чтобы ненароком не закричать. Больше всего она не любила эти вопросы с подвохом, которыми здешний обычай велел сопровождать и торг, и спор.

- Слуги забыли принести лампы... Я знаю, сейчас ты спросишь, почему забыли. Ну, может быть, им так велели. Чтобы показать, что нас тут не ждали.

- Однако приняли посланников Черной земли с должным почетом. Подали молоко, как добрым гостям, усадили за стол, и еда была обильной. Нет, госпожа моя, огня не принесли затем, чтобы узнать, какова упуатет-несу. Помяни мои слова, завтра хирийя попробует тебя подпоить - ее ожидает большое разочарование, я полагаю... Будь уверена, госпожа моя, к свойствам деревянной куклы хранитель спокойствия не проявил бы любопытства. А теперь, если желаешь, твоя ничтожная служанка расскажет, что было после застолья...

За дверью снова раздались шаги и хлопок в ладоши. Кто-то из шемсу.

- Войди! - в один голос отозвались Галесна и Нами.

Закрывающая проем жесткая циновка откинулась, в комнату, освещая себе дорогу масляной плошкой, вошел Нехси.

- Прости, госпожа Эшмунамит, если разбудил. Госпожа Галесна, не скажешь ли, куда запропал Хаи? Он оставался с тобой и не вернулся, а ты ведь не велела нам здесь разгуливать...

Галесна очень непохоже на себя ахнула и всплеснула руками.

- Годы совсем отняли у меня память! Его угостили свежим молоком, как одного из посланников, а я позабыла дать смолу, чтобы живот не возмутился. Думаю, ты мог бы найти свою пропажу на заднем дворе, но вряд ли паренек тебе обрадуется. Подожди, пока сам не вернется, и пусть проглотит снадобье. Подай сюда свет.

Она тяжело поднялась, хрустнув коленями, открыла поставленный слугами у окна сундук и принялась неторопливо перебирать тесно уложенные тряпичные свертки. Шемсу высокой черной башней нависал сверху, держа на вытянутой руке коптилку.

- Помнишь, Нехси, ты спрашивал меня в Адене, пойдут ли впрок наши дебены почтенному ходжаате? Служба, подобная той, что исполняет имир Агрон при владыке, здесь поручена хранителю спокойствия Мурти. Я говорила с ним и упомянула кое о чем. Приходилось ли тебе видеть золотые подставки для колец, отлитые в виде длиннорогих быков? У мздоимца, позабывшего маат, две таких на столе.

Нубиец непонимающе нахмурился, но тут же что-то вспомнил и затрясся от подавленного смеха.

- Пираты с берегов Сабы? Тоже, поди, возят в Адене награбленное продавать... Ох, не завидую я этому надзирателю. Здесь ведь не жалуют морских разбойников, верно?

- Верно. И если бы Заккар отяготил сердце таким постыдным промыслом, иной была бы встреча. На наше счастье, он честно покупает в Уасете то, что продает в Адене. Разве что немного наживается на цене, как всякий торговец... Вот, нашла. Дай две ложки Хаи, должно помочь. Остальное держи при себе - кто знает, не вздумается ли кому и вас угостить молоком. Помни, что отказываться нельзя.

- Благодарю, госпожа. Госпожа... - Нехси замялся, не зная, как спросить, чтобы не разгневать злопамятную уаджет-несу.

- Если ты хочешь знать, удался ли замысел Хемнечер Тепи Амона-Ра, скажу вот что: много разговоров нам еще предстоит. Пока владычица Македа повелела отправить в Сау два корабля с грузом кочо.

- Галесна, но это очень мало! Совсем мало! - воскликнула Нами, развеселившаяся было от рассказа о нависших над лысиной ходжааты неприятностях. - Всего два корабля, когда надо двести, тысячу!

Галесна тяжело вздохнула.

- Взгляни на это иначе, госпожа моя. Целых два корабля мы получили за один оловянный поднос. Неплохая сделка, как по мне. И половину этого кочо понесет наш «Даглави»... Да, мне удалось убедить хранителя спокойствия отпустить команду. Заккару не помешало бы еще немного времени подумать о том, что его удача не безгранична, но жители Адене не настолько перед нами провинились, чтобы день за днем смотреть, как этот грубиян по-обезьяньи набивает рот инджерой[⁶⁵]...

Шу отрывисто затявкал, предупреждая, что время, отпущенное на разговор, истекло. Нехси заткнул за пояс полученный от Галесны сверток и откинул циновку. Комната озарилась ярким светом двух изящных масляных ламп, которые на вытянутых руках внесла запыхавшаяся от бега хирийя.

После пережитых днем волнений и разочарований заснуть было трудно. Мешало все: устрашающее сопение Галесны, тонкий писк летучих мышей, водящихся тут в несметном количестве, навязчивый запах незнакомых цветов за окном и того, что Настехо щедро насыпала в жаровню. Сушеная трава предназначалась для изгнания злых духов и комаров, но благоухала так отчаянно, что Нами, хлюпая набухшим носом, была готова заподозрить в себе родство с недобрыми ночными тварями. Впрочем, Шу тоже недовольно стрекотал и беспокойно носился по комнате, а уж он-то точно не был злым духом...

Сон, сморивший девушку под утро, был прерван странными заунывными звуками - будто плотник дергал увязшую в дереве пилу, заставляя ее выгибаться и подвывать.

- О боги, он и вправду сделал это, - в хрипловатом спросонья голосе госпожи уаджет-несу послышалось что-то, напоминающее раздражение.

- Нас снова испытывают? - предположила Нами, закрывая ладонями нежные уши фенека, который прибежал искать спасения в постели хозяйки.

Галесна ответила не сразу - к визгу застрявшей пилы присоединился низкий мужской голос, и стало понятно, что звук исходит от какого-то инструмента, по недосмотру богов считающегося у пунтийцев музыкальным.

- Как уже знает моя госпожа, в годы дружбы ее ничтожная служанка состояла здесь при посланнике Кемета и была знакома с теми, кто теперь приближен к владычице. Молодой воин по имени Амбай стал имиром войска этеге. Вчера моя госпожа видела его за столом - это тот весьма обширный мужчина, у которого борода подобна связке веревок. Он подошел ко мне после нашего разговора с Македой...

Нами, начиная догадываться, к чему ведет рассказ, благовоспитанно зажала рот, глубоко вдохнула несколько раз и ровным вежливым тоном спросила:

- Между вами была любовь? И он хранил ее столько времени?

- Понимаю, дитя, тебя рассмешила эта история. Нет, между нами не было любви в те годы, он и не смотрел на меня тогда. Но теперь, должно быть, я стала достаточно велика, чтобы меня заметить. Обещал прийти на рассвете и усладить мой сон игрой на масенко[⁶⁶] и герарсой, старый осел... Здешние мужчины так показывают уважение к женщине, которая нравится. Довольно глупо, но не нам судить обычай этой земли.

- Я бы не полюбила парня, который не дал мне поспать. А мама рассказывала, что отец ночью забрался по стене к ней в окно, и ей это понравилось...

- Благодарение богам, окна здесь маленькие... Что ж, госпожа моя, боюсь, мне придется выйти к нему. Слуги не осмелятся прогонять того, кто начальствует над всеми воинами Пунта, а дружба с имиром может оказаться полезной в нашем деле. Позволишь ли своей служанке оставить тебя?

- Да, конечно, иди. А что мне делать, пока тебя не будет? Я бы хотела посмотреть на город, можно?

- Владыка Рамзес, да будет он здоров и благополучен, прислал нас под видом торговцев. Думаю, вреда не будет, если хирийя отведет тебя прицениться к товарам на рынке. Непременно только возьми с собой Нехси или Панеба, они не натворят глупостей.

Галесна, покряхтывая, встала. Скрипнула крышка сундука, раздалось позвякивание - госпожа уаджет-несу достала зеркало, гребень и горшочек с ароматным маслом.

Нами натянула на голову покрывало.

Моросящий дождь превратил улицы Кеннаваки в мутные реки жидкой глины, и Настехо шумно переживала за красивое платье госпожи. Нами нисколько не беспокоили рыжие брызги на подоле - после всего, что на этот изрядно полинявший синий шедет проливалось и прилипало в пути от Пер-Рамзеса до столицы Пунта, беречь его уже не было смысла. Да и разглядывать одежду госпожи упуатет-несу под пунтийской накидкой прохожие не спешили, а раскисшие скользкие сандалии она давно сняла и закинула на плечо. От местных девушек ее теперь отличала только прическа - Нами мельком подумала, не будет ли нарушением приличий попросить хирийю заплести ей такие же занятные круглые косички, перевитые яркими шерстяными нитями...

- Ой, напрасно я повела напрямик, тут совсем болото, - причитала Настехо. - И сырость эта еще, скорей бы уже хорошие дожди начались. Тут, госпожа, знаешь как красиво после дождей? Все чистенькое такое, как новое... Но тебе и сейчас понравится, выйдем к храму, сама увидишь!

Нами скользнула взглядом по бесконечному ряду заборов, стиснувших узкую дорожку. Торчащие над ними стены и крыши казались одинаково серыми и красотой не блистали. Неприглядную изнанку города оживляли только пышные зеленые листья и цветы - вот их здесь было много, гораздо больше, чем в Кемете и дома, в Тире.

- Поберегись! - окликнул идущий сзади Панеб.

Мимо трусцой прошлепали навьюченный осел и его малолетний погонщик. Мальчишка разбрызгивал босыми ногами грязь и противно захихикал, когда Настехо на него прикрикнула.

- Бессовестный! Прости его, госпожа, он дурного не хотел, просто маленький еще.

- Хотя бы на масенко под окнами не пилит поутру, - фыркнула Нами.

- Ааа, зачем ты сказала, госпожа!

Девушки расхохотались так, что убежавший вниз по дороге озорник прибавил ходу и поспешил свернуть в ближайший проулок.

- У матаа Амбая нет жены, - сообщила Настехо, отсмеявшись. - Все-то думали - неладно с ним, а оно вон что оказалось! Удача для твоей страны, если поженятся! Амбай с этеге Македой в родстве, вот и сладится все!

Настехо лукаво подмигнула. Ее живые черные глаза искрились простодушным весельем, круглое щекастое личико не содержало и малейшего намека на хитрость, но тирийка, помня слова наставницы, не поддалась на уловку.

- Утром Галесна не показалась мне счастливой невестой... Но в Кемете женятся не так, там родители сговариваются.

- Так и у нас родители. Бывает, что парень с девушкой убегают, но это редко.Только твоя госпожа и матаа старые уже, могут и сами сговориться, если захотят. Или вот как одна женщина, Бонту ее зовут, хорошие циновки плетет, так она, рассказывают, пришла в Дом Кемета и говорит одному там: женись на мне. Это когда еще Дом Кемета не пустой стоял, я сама не видела, но так все и было, они поженились и до сих пор тут живут!

Нами изумленно округлила глаза:

- Как в сказке! Даже лучше - и на пути никто не встал, и ссоры не случилось. Вот бы всегда так люди жили.

Игра начинала ей нравиться, хотя она все еще не могла понять, как убедить хирийю и тех, кто ее подослал, в чистоте намерений. Ведь все так просто: мицраимам нужно зерно, пунтийцам - олово и лен, осталось лишь позабыть старую обиду и сговориться о цене. Ни один торговец в Тире не упустил бы такой сделки, а держать лавку на рынке всяко не мудреней, чем править огромной страной. Если бы не нависшая война, было бы даже интересно уговаривать царицу, болтая о всяких пустяках с прислужницей.

Тем временем длинный пологий спуск вывел их на небольшую площадь, от которой направо и налево по склону разбегались две широкие каменные лестницы. У Нами захватило дух - внизу на зеленой ладони холма лежал город, напоминающий богатый прилавок ювелира. Красиво расставленные ларцы и шкатулки, прикрытые от мух и воришек полупрозрачной тканью тумана, пряный аромат, манящий покупателя, круглое бронзовое зеркало озера вдалеке. Раскидистые кроны могучих деревьев обрамляли высокие каменные дома, ровные квадраты огородов пестрели белыми и желтыми крапинками цветов, прихотливо разбросанные по обочинам улиц незнакомые приземистые кусты покачивали на ветру огромными, с человека, листьями...

- Ага, я же говорила, что понравится! - радостно воскликнула Настехо. - Вот храм Гуурайи, а вон там рынок. Куда желаешь? Только ты обуйся, госпожа, а то сейчас на рынке ногу поранить можно.

Нами послушно сняла с плеча сандалии.

- На рынках всегда грязновато, - сказала она, завязывая ремешки. - Ослик напачкает или горшок кто-нибудь расколотит. А то торговки поругаются, товар друг другу раскидают, мальчишкам на радость...

- Нет, у нас такого не бывает, чтоб нарочно портить. Просто сейчас... Ну, сама увидишь.

- Что увижу? Ты лучше скажи сразу, а то мне уже как-то боязно стало.

Хирийя вытянула руку и ткнула пухленьким пальцем куда-то вперед и вверх:

- Вон, видишь, горы? Там живут дикари, жутко страшные. Хотели с нами воевать, а потом как увидели наше войско, так и передумали, запросились служить этеге. Их теперь в городе полно. Совсем не умеют по-людски жить, ходят грязные, воняют как обезьяны, объедки прямо под ноги бросают. Пока не привыкли, надо осторожнее с ними!

- Отчего раньше не сказала? - недовольно вмешался в разговор Панеб. - Я не могу позволить госпоже упуатет-несу ходить там, где опасно.

- Да вот и я так думаю, не надо нам на рынок, - покладисто закивала Настехо. - Пойдем лучше храм посмотрим, самый большой, нигде такого больше нет! Там еще пруд есть, сегодня его чистить будут. Видела, госпожа, как у нас чистят воду? Сыплют толченую кору[⁶⁷], вода от нее без огня кипит. Побурлит, побурлит, а потом становится чистая и снова скотину поить можно. А пока бурлит - даже пальцем не трогай, отрава!

Нами и шемсу недоверчиво переглянулись.

- Веди, показывай, если не врешь, - выпалил Панеб, позабыв о том, что должен следовать за госпожой молча и подавать голос лишь в случае опасности.

Пока шли смотреть удивительный пруд, в голове Нами эхом звучали слова хирийи. Хотели воевать. Увидели наше войско.

22. Северная граница Пунта. День Исиды

Заблудившееся облако, не найдя себе места на горных вершинах, пролилось дождем в степи. Немного воды досталось и пустыне - отчего она мгновенно, как по волшебству, покрылась цветочным ковром. Цвели казавшиеся мертвыми сухие стебли, алые огоньки зажглись на колючих листьях ядовитых кустов, и даже невзрачные серые камешки, в которых сложно было заподозрить жизнь, выбросили яркие желтые стрелы. В такой не часто выпадающий пескам день опасная служба даннава не становилась легче, но дарила радость тому, кто понимал красоту...

Последняя тройка разведчиков вернулась на стоянку, когда солнце ушло за барханы, короткие красноватые сумерки погасли и в густую, обрызганную звездами синеву неба поднялся серп убывающей луны.

На оклик дозорного отозвался Гуту:

- Даже следов не видели!

Дарми, яростно размешивая в котле подгоревшую просяную кашу, буркнула:

- А я говорила: напрасно мы козленка сожрали. Там и мяса-то было на один укус...

- А вот я слышал, что если женщина визжит, это самый верный способ льва выманить... - откликнулся чей-то голос из-под навеса. - Эй, полегче! Что я такого сказал?

- Черпак верни. Повизжать можешь сам, на ребенка лев еще лучше идет.

Даннава, смеясь и похлопывая пострадавшего шутника по плечам, потянулись к костру. Дарми разбросала по подставленным мискам кашу. Свирепые взгляды, сопровождавшие раздачу, заставили бойцов придержать языки - все знали, что боги обделили Дарми умением готовить, но лишний раз напоминать ей об этом не надо. Тяжко вздохнуть осмелился только Бору - он любил вкусно поесть, особенно после целого дня, проведенного в утомительных поисках. Тлеющий в яме костер почти не давал света, и возмездия толстяк избежал.

- Куда завтра пойдем, абба? - спросил Джило, сплюнув хрустнувший на зубах уголек.

Торба махнул рукой на запад.

- Пройдем еще немного по руслу. Если деревенским не почудились эти львы, далеко от воды они уходить не станут. Не отыщем за день - вернемся в лагерь и отправим в Бишофту пятерку охранять коз.

- Была бы у нас собака... - мечтательно протянул Варио. - Джатани, а в самом деле - давай щенка возьмем? Полезный зверь!

- Чем мы его кормить будем? На одной каше сдохнет, - ответила за торба Дарми.

Варио, не в силах побороть соблазн, открыл было рот, но на его счастье из-под навеса раздался рыдающий крик осла.

- Ты их напоила? - строго спросил Джатани.

- Еще на закате. И проса дала.

Первым, подхватив копье, вскочил Гуту, остальные даннава отстали ненамного. Побудить осла подать голос могло что угодно, но если пастухи не соврали и поблизости в самом деле бродят изгнанные из стаи молодые львы - лучше лишний раз изготовиться.

Осел, показав, что он ничем не хуже собаки, замолчал. Все напряженно прислушивались и всматривались в ночь, едва разбавленную тусклым светом луны.

- Вон он... - сдавленно шепнул знаток приманивания львов на женский визг.

- Лев? Где? - почти беззвучно уточнил торба.

- Вон там, на осыпи... не лев... экэра[⁶⁸] из пустыни вышел...

Дарми с досадой сплюнула и воткнула черенок копья в песок.

- Упрошу родителей выдать за тебя мою сестрицу, Тола, - вполголоса пообещала она. - Настехо врет занятно, будет у кого поучиться...

- Тихо, я тоже его вижу, - шепнул Гуту. - Только это, похоже, человек. Плохо идет, шатается... Лук из-за плеча торчит... Может, кто из деревни решил вперед нас льва подстрелить?

- Гуту, Тола - за мной, - приказал торба и первым выступил навстречу. Заплутавшего в пустыне охотника следовало как можно быстрее спасать, а против злого духа должен сгодиться надежный, от прадеда доставшийся амулет.

Еще издали стало ясно: бредущий по сухому руслу мужчина не из числа жителей Бишофту. Небольшого роста, широкоплечий, в изорванной непривычной одежде, он не походил ни на пунтийца, ни на отбившегося от своих гурараа[⁶⁹].

- Аккам йирту! - крикнул Тола, опережая Джатани. Большой любитель страшных историй о мстительных душах хорошо знал, что посланцы той стороны с виду не отличаются от живых, но произнести приветствие не в силах - по этой примете их легко распознать.

Человек не ответил и никак не показал, что видит перед собой трех вооруженных даннава - не остановился, не ускорил сбивающегося шага, даже головы не поднял.

- Обереги нас Гуурайя, это и правда экэра, - шепотом заключил Тола. - Из дальних мест... Кто-то убил его в пустыне много дождей назад, и он теперь все идет и идет, чтобы наказать убийцу и весь его род...

- А сегодня его самого кто-то наказал, - подхватил Гуту. - Не видишь разве - у него грудь в крови? Но он издалека, что верно, то верно. Похож на ремета[⁷⁰], только как здесь-то оказался?..

Торба резко махнул рукой. Откуда и зачем пришел незнакомец, разберутся потом, а сейчас надо позаботиться о его ранах - иначе умрет и спрашивать будет некого. Если человек вот так передвигает ноги, не слыша и не видя, значит, силы его на исходе и жизнь иссякает.

Подхваченный с двух сторон чужак сперва продолжил шагать, будто не замечая, что его потрепанные сандалии больше не касаются камней, но через несколько мгновений обмяк и уронил голову.

- Быстрей несите, пока живой, - приказал Джатани и во весь голос крикнул оставшимся на стоянке готовить повязки.

Обмытый и перевязанный пришелец из пустыни очнулся, когда ему в рот по капле начали вливать подслащенную медом воду.

- Совсем плох, бредит, - нахмурила брови Дарми, придерживая голову раненого. - Погоди ты лить, он так захлебнется!

- Нет, это вроде бы язык страны пирамид, - неуверенно возразил торба, отставляя тыкву-горлянку. - Гуту, ты, помнится, хвастал, что понимаешь их речь. Что он сказал?

Даннава пожал плечами.

- Имя свое назвал - Нехсеене, или вроде того... И о каких-то братьях спрашивает. Наверное, я точно не разобрал.

- С семьей, значит, кочевал, - сообразил Бору. - Их, верно, потоком разметало, когда вода с гор сошла.

- Да, не повезло парню, - согласилась Дарми. - Еще и промахнулся. Раны-то у него от львиных когтей...

- Гаафата сказал - двух львов видели, - напомнил Джатани. - Одного этот лучник точно убил, не то сейчас его бы уже доедали. По второму, должно быть, прицелиться не успел. Завтра пойдем по следам, поищем и львов, и братьев, о которых он сказал.

- И ослов, - вставил Варио. - Посмотрите на его ноги - верхом ехал. Ослы могли успеть убежать от воды.

Гуту помотал головой.

- Это не ослиная шерсть. Он из Кемета, там вместо ослов зебры без полосок.

- Так вот что это было! - воскликнула Дарми. - Когда нашу пятерку отправили тсоко с террас гонять, мы еще помогли деревенским тропу расчистить. Перед завалом у расщелины нашли следы человека и больших копыт. Гарби сказала - это зебру какой-то храбрец оседлал, а мы-то ее обсмеяли... Эй, Гарби, - твоя правда была, слышишь?.. Так что не видать бедняге братьев, которые его в песках бросили, Шезметет их покарала...

- Шезметет... - слабым эхом вдруг откликнулся чужак. - Этеге... Македа. Послание... Гаари галатоми... послание.

Его обмотанные повязками руки пришли в движение, зашарили у пояса. Торба прищелкнул пальцами, и кто-то из задних рядов даннава, столпившихся вокруг раненого, передал сверток.

Джатани вытряхнул из окровавленных тряпок поясной кошель, развязал ремешок и достал тускло блеснувшую серебряную трубку. Внутри обнаружился туго свернутый лист, покрытый письменами.

- Зажгите факел, - велел торба, подозревая, что до утра дело не ждет.

Вопреки его опасениям, язык письма оказался понятен. Однако в том, что касалось содержания, опасения подтвердились с избытком. Он несколько раз пробежал глазами ровные ряды значков и начал громко читать вслух.

- От Рамзеса, царя Верхнего и Нижнего Кемета, Сына Ра, Возлюбленного Амоном, к Великой Царице Македе, Владычице Южных Земель...

В наступившей тишине слышалось только хриплое прерывистое дыхание гонца.

- До нас они не дойдут, далеко слишком, - сказал Тола, перебирая на груди внушительную связку амулетов.

- Этот-то дошел, - хмыкнула Дарми. - И всего-то за одну луну...

- Гуту, бери осла и скачи в Кеннаваку. Возьми красный шест. Шею только не сверни по дороге.

- Да, абба. Пересяду задом наперед, если такое случится.

23. Кеннавака. День Нефтиды

Сад, разбитый на террасе у южной стены, служил Нами пристанищем после того, как Галесна запретила юной упуатет-несу прогулки в городе - о беспорядках на улицах в присутствии посланниц Кемета открыто не говорили, но скрыть то, о чем судачила между собой вся прислуга в огромном дворце, было невозможно. Нами не пыталась возражать, догадываясь, что сейчас, когда дело увязло в бесконечных разговорах, вовсе не нужно добавлять к старым обидам новые - чем бы ни кончилась возможная стычка шемсу с горожанами. Все и так было плохо.

После полудня, когда утренний холод сменялся удушливой влажной жарой, сад был почти пуст. Хранители, советники и прочие обитатели дворца предпочитали проводить это время под защитой каменных стен, и между цветущими кустами изредка появлялись только работники, сметающие с мощеных дорожек опавшие лепестки.

Настехо сидела на деревянной скамье и тихо перебирала струны крэра[⁷¹]. Смуглые пальцы двигались легко и уверенно, извлекая простую приятную мелодию, не мешающую беседе.

- Ты, госпожа, грустная уже который день, совсем улыбаться перестала, - укоризненно заметила хирийя, закончив смешной рассказ о любовном приключении своей сестры-даннава, после которого та зареклась связываться с хилыми городскими парнями.

- Галесна мною недовольна, - уныло ответила Нами. Настехо сегодня же донесет хозяйке внутренних покоев, но молча держать в себе обиду больше не было сил. Может, и хорошо, что донесет - пусть Македа, до которой дойдет эта весть, знает: настоящая глава посольства не подговаривает глупую девчонку нарочно совершать промахи.

- Ой, старшие всегда чем-то недовольны, - фыркнула хирийя. - Меня столько раз за волосы трепали, пока я училась прислуживать, не сосчитать. Твоя хоть не бьет тебя... Не бьет ведь, да?

- Да лучше бы била. Говорят же, что без палки ученья не выйдет... я ведь и в самом деле только порчу все.

- Ну нет, я тебе так скажу: всякие у нас гости бывали, иные инджеру правильно взять не умели, такие дикие. А ты будто тут и родилась, и говоришь чисто, и за столом как человек сидишь. Зря она тебя бранит!

Нами по старой привычке, от которой так и не смогла избавиться, запустила пальцы в недавно заплетенные косички и запрокинула голову. С высокой ветки можжевельника на нее с любопытством посмотрела упитанная черная ворона, чей непомерно большой горбатый клюв до того походил на нос Галесны, что девушка невольно улыбнулась.

- Если б мы просто в гости приехали, было бы достаточно красиво есть и не путать слова. Понимаешь, там, в Кемете, уже, может быть, голод, а я не знаю, как уговорить этеге простить старого хема, который уже давно умер к тому же... Там, где я родилась, долгие разговоры не ведут - сговариваться надо быстро, пока сделка не уплыла. А у вас пока до дела дойдет с этой игрой в загадки, уже и забудешь, с чего начали. Я так не умею, вот Галесна и велела мне больше помалкивать, чтоб не позориться.

Настехо покивала, добавив к музыке бряцанье бус и подвесок. Было видно, что неожиданная откровенность госпожи привела ее в растерянность, и она не может сообразить, какой вопрос задать следующим.

Шу, до этого спокойно лежавший у Нами в ногах, вдруг приподнял голову. Уши развернулись назад, к плотным кустам, отделявшим их уголок от соседней поляны.

Настехо положила ладонь плашмя на струны и прислушалась.

- Твоя госпожа идет, - шепнула она одними губами, - и с ней матаа.

На круглых щеках прорезались ямочки.

- Умру, если не услышу, как он ее обхаживает... давай чуть-чуть поглядим? И сразу уйдем, если что.

Нами не потребовалось много времени, чтобы побороть колебания. Она подхватила на руки Шу и встала.

Голоса стали разборчивее шагов за пять.

- ...и она согласится, когда начнутся дожди, - рокотал низкий голос Амбая.

- Верно ли я услышала тебя, уважаемый: если дожди не начнутся, сердце этеге останется сухим?..

Девушки переглянулись. Это мало походило на любовное свидание. Настехо скосила глаза в сторону, предлагая отступить, но Нами покачала головой и приложила палец к губам. Для начала надо хотя бы понять, останутся ли собеседники на этой поляне или пойдут бродить по дорожкам. Не хватало еще нечаянно выскочить из кустов навстречу госпоже уаджет-несу и пунтийскому имиру. Хирийя тоже это поняла - привычная простодушная улыбка покинула ее лицо, отчего то сразу сделалось на несколько лет старше.

Разговор тем временем продолжался. Военачальник, не способный, очевидно, к плетению ловчих сетей из слов, просто и понятно говорил о запасах зерна, которые царица не станет тратить, пока не убедится, что новый урожай наполнит амбары. Галесна восхваляла предусмотрительность владычицы и витиевато намекала на удивительную особенность, свойственную голодному человеку: он всегда стремится оказаться поближе к еде. И таких людей может оказаться столько, что отделяющие Кемет от Пунта нубийские земли всех, пожалуй, не вместят.

Амбай, сообразив, чем угрожает хитроумная красавица, неожиданно громко расхохотался:

- Я богов возблагодарю, если так случится! Отправлю в пустыню Тарику с теми тсоко, что он пригнал в город, пусть займутся хоть каким-нибудь делом вместо того, чтобы затевать тут драки и проедать зерно, о котором спор! Ты не поверишь, прекрасная, как меня подвел тот, кого я всегда полагал самым надежным торба. Мурти смотрел леопардом, когда вместо голов козокрадов Тарику приволок с горы заложников, а следом потянулись их немытые родичи...

- Неужели славного отца воинов привели в смятение новые дети? Извини, Амбай, я не в силах в такое поверить, ты обманом вынуждаешь женщину тебя пожалеть, - мелодично засмеялась в ответ Галесна. Нами, впервые услышавшая, как госпожа уаджет-несу смеется, изумленно округлила глаза и почти выдала себя, подавшись вперед, чтобы посмотреть на это редкостное событие сквозь густые заросли.

- Ну, я немного преувеличил, да, - польщенно пробасил имир. - Но совсем немного!

- Полно, о чем печалиться военачальнику, если его войско прирастает? Я видела галла-гора среди стражников дворца, они показались мне достойными бойцами... и чисто умытыми к тому же.

- Когда приходят по одному, мои торба успевают выбить из них... дурной обычай. Но десять сотен разом! Клянусь Шезметет, от этих новобранцев у меня с утра до ночи свербит, как у осла с колючкой... Ох, прости, прекрасная, я все о своем, а тебе, конечно, не по душе такой разговор. Давай пройдем немного вдоль стены, я видел там какие-то цветы... не знаю, какая от них польза, но пахнут крепко, вы в Кемете, как говорят, такое любите...

Настехо пихнула Нами локтем. Девушки, пригибаясь за кустами, осторожно перебрались на свою поляну и снова уселись на скамью. Шу принялся торопливо приглаживать языком помятую шерстку, Настехо подхватила оставленный крэр. Тонкая жалобная нота сорвалась и угасла, едва родившись.

- Госпожа... Я виновата. Не надо нам было слушать.

Нами приподняла бровь, надеясь, что выглядит это так же великолепно, как у Галесны.

- Что слушать, Настехо? Разве ты что-то слышала?

Робкая улыбка медленно вернулась на посеревшее от волнения лицо хирийи.

- Ой, птицы так громко пели, да?

- Мне показалось, это были вороны. Очень громко кричали, помешали слушать песню. Ты же доиграешь? Мне понравилась. И спой, ты давно обещала.

Настехо обрадованно громыхнула подвесками. Над укромной полянкой вслед за звоном струн поднялся ее чистый переливчатый голос.

24. Кеннавака. 2 день 1 месяца Ахет

Волнение и надежда первых дней сменились тягостным ожиданием. Македа больше не приглашала посланниц разделить трапезу, как будто вовсе позабыв об их существовании, и дворец, ненадолго взбудораженный явлением незваных гостей, быстро утих, как успокаивается вода, пропустив на дно брошенный камешек. Слуги приветливо улыбались, четверке шемсу было позволено носить оружие, ворота отворялись по первому требованию. Но и торговцы, которые в былые годы не оставляли вниманием Дом Кемета, предлагая ладан, зерно и шерсть, не спешили выстраиваться в очередь у дверей для заключения новых союзов.

Галесну, однако, все это не смущало. Когда Нехси осторожно намекнул, что чувствует себя дальним деревенским родичем в усадьбе столичного богача, госпожа уаджет-несу только усмехнулась и посоветовала поближе сойтись с Пенрену, когда тот вернется с грузом «Даглави» из Адене. За восемь лет сеш Дома Кемета привык жить милостью пунтийской владычицы и наверняка сможет научить терпению даже юного Хаи. Может, и невесту ему подходящую сговорит. На этом понятливый шемсу приставать с расспросами прекратил.

Каждое утро Галесна отправлялась беседовать с кем-нибудь из хранителей. Иногда она брала с собой Нами, но всякий раз требовала показывать хорошие манеры без лишних слов - только правильными поклонами, улыбкой и короткими вежливыми ответами на вопросы, если уважаемый сановник соблаговолит их задавать. Разговаривали больше о затяжной непогоде, лишь изредка, вскользь, поминая цены на бронзу, олово и пшеницу - и снова возвращались к морским туманам, горным оползням и разоряющим посевы обезьянам. Нами до крови кусала щеки - ей хотелось кричать о нависшей беде, о непоправимо утекающем времени, но она молчала, понимая, что Галесна знает свое дело и добьется желаемого, если ей не мешать. Только будут ли рады люди зерну, когда оно наконец прибудет в Кемет - или тогда и в живых никого уже не останется?..

Тревожные сны, совсем было переставшие являться, вернулись и не давали покоя.

В эту ночь ей привиделось, как горит Кеннавака. По охваченным пламенем улицам метались горожане, спасая детей, собак и ослов, а снизу, от подножия холма, где почему-то начиналось море, наступали толпы зверовидных рогатых убийц. На стенах дворца выстроились защитники: четверо шемсу, Галесна, Настехо со своей храброй сестрой и толстый имир Амбай. Нами завертела головой, ища других воинов, и вдруг увидела родителей. Они стояли бок о бок, отец в тирском доспехе, мама - одетая как царица Македа. Шердан с торчащим из-под четырехрогого шлема кривым носом вскарабкался на стену и замахнулся топором, целясь в отца, но тут мама засмеялась, и сон разлетелся стеклянными осколками...

- Тише, дитя, успокойся, - услышала Нами непривычно ласковый голос Галесны и почувствовала на голове теплую широкую ладонь.

- Я кричала, да? - виновато пробормотала девушка и отстранила Шу, норовившего, как всегда, облизать лицо.

- Всего лишь дурной сон. Он перестанет тебя пугать, если расскажешь, о чем он был.

- Шерданы напали. Пришли прямо сюда, на стены дворца... и город горел.

Галесна еще раз успокаивающе провела ладонью по волосам воспитанницы.

- После всего пережитого такие видения будут посещать тебя долгие годы. Но ты не должна бояться. Враги, убившие твою мать, разобьются о кеметское войско, и почтенная Адината будет отомщена. Равно и все, кого погубили Девять Луков... Они сильны, но воины Кемета не знали поражений уже сотни лет, победят и в этот раз. Спи спокойно, днем нам предстоит важное: этеге Македа желает показать нам царский сад. Возможно, мне удастся увести разговор в нужное русло, если не будет клонить в сон.

Госпожа уаджет-несу прошлепала босыми ногами к своему ложу, раздался скрип, и вскоре она уже безмятежно посвистывала носом.

Нами широко открытыми глазами смотрела в темноту, слабо подсвеченную тлеющими в жаровне углями. Ее волной накрыло осознание: Галесна не понимает. Она очень умная, опытная и хорошо знает, как говорить с военачальниками и владыками. Но она не видела, как горит Тир, и потому не в силах поверить, что Кемету грозит что-либо, кроме недовольства голодных крестьян. Никто здесь не поверит, если... Если что? Она ведь не схватит царицу за рукав, чтобы рассказать... Отец бы так сделал. Мама стучала кулаком перед собранием старейшин и ударила ножом того, кто пришел убивать.

Нами крепко зажмурилась. Нет, она не сможет, только хуже будет. Надо просто убедить Галесну, ее послушают. Очень хорошо постараться и убедить. И тогда...

Мысли метались в голове, как накрытые сетью птицы, мешаясь с незаметно подступившим сном, где снова горели дома и кричали люди.

25. Кеннавака. 3 день 1 месяца Ахет

- Взгляни сюда, уважаемая. Это цахай, он пахнет только в полдень. Прекрасный аромат, но не любит спешки - если прийти раньше, не почувствуешь ничего.

Македа изящным движением узкой ладони указала на выглядывающие из мягкой травы пурпурные цветы. Галесна, слегка наклонившись, втянула ноздрями воздух.

- Очень тонкий запах, великая госпожа. Должно быть, полдень успел миновать, но некий след прекрасного аромата еще ощутим. Как жаль, что мы не можем насладиться им в полной мере.

Пунтийская царица шевельнула плечами под алой накидкой, по золотой нити узора побежали солнечные блики.

- Припозднившаяся пчела не найдет сладости, ведь до нее у цветка побывали другие.

- Истинно так, благоуханная этеге. Этой нерадивой пчеле остается уповать лишь на новый восход и щедрость улья, где мед собирается усилиями не одной, но многих...

Розовая каменная крошка благозвучно, почти музыкально похрустывала под сандалиями, и слова, которыми перекидывались женщины, казались песней. В переплетенных высоко над головой ветвях им вторили нежные птичьи голоса. Нами, чувствуя, как от вежливой улыбки начинает сводить скулы, быстро подвигала челюстью. Кажется, никто не видел - Македа шествовала впереди, а Галесна как раз повернула голову посмотреть на очередной цветок. Стража, шемсу и кучка советников шуршали по дорожке сзади, почтительно приотстав на несколько шагов.

- ...этот аромат напоминает сешен-хедж, цветы, которые, возможно, запомнились тебе, повелительница благовонной земли, по празднику Бастет. Если память не подводит ничтожную, в годы прошлого царствования ты совершала путешествие в Кемет...

- Не стану лгать, уважаемая, - там мне больше запомнился запах пива. Отчего бы это?

- Полагаю, оттого, что крышу не кладут раньше основания, владычица юга. Голод и жажда не дают человеку любоваться прекрасным цветком, а жизнь предшествует всякому чувству. Если бы мы обращали взоры лишь на красоту, забывая о насущном, земля бы опустела. Не потому ли обычай Пунта велит сначала накормить гостя?

Македа остановилась, полуобернувшись через левое плечо. Безупречные черты точеного лица царицы дрогнули. Нами затаила дыхание - неужели получилось? Галесне удалось?..

- Как ты хорошо сказала, уважаемая: жизнь предшествует всякому чувству. Означает ли это, что нам не следует искать в минувшем, где все мертво, дорогу в грядущее?

- Сломанное бурей дерево не зацветет, но крепкие корни могут выпустить новый побег...

Под ногой Нами что-то влажно лопнуло. Она скосила глаза вниз и замерла. Позволяют ли обычаи Пунта вмешиваться в разговор, если из травы на дорожку ползут здоровенные черные муравьи? Визжать и прыгать точно не стоит, но всех Шу не съест, их, наверное, тысяча или даже больше, земли уже не видно!

К счастью, Македа тоже заметила неприятность.

- Давай ненадолго прервем беседу, уаджет-несу, и отойдем вот сюда, дадим маленьким воинам пройти... Всем назад!

Она величественно повела рукой, маня за собой свиту. Дважды повторять не пришлось - приказ владычицы был исполнен едва ли не быстрее, чем прозвучал. Стройная процессия смешалась, превратившись в толпу, откуда раздавались короткие возгласы на двух языках и звонкие шлепки ладоней по голой коже.

Македа, морщась и стряхивая муравьев, повернулась к занятой тем же Галесне.

- Неудачное время я выбрала для прогулки. Видишь ли, сюда везут деревья и травы издалека, и на корнях оставляют большой ком земли, чтобы зелень не завяла в дороге. Где-то недосмотрели, и мой сад чуть было не съели белые муравьи. Пришлось поселить здесь и вот этих, черных. Между ними вражда, а мы оказались на пути голодного войска. Когда им становится не с кем больше сражаться, они выступают всем племенем, чтобы найти новых врагов. Польза несомненная, но что с ними делать потом? Не хотелось бы истреблять тех, кто верно служил...

- Боюсь, моих познаний о муравьях недостаточно, благоуханная этеге. Вряд ли им удастся втолковать, как разбить огороды и выращивать что-нибудь на продажу.

Шутка неожиданно рассмешила царицу - почти восстановленная маска холодной вежливости сменилась живой улыбкой. Македа бросила короткий взгляд в сторону хранителей и улыбнулась еще шире.

- Непременно расскажу распорядителю сада, пусть хотя бы попытается... Ну, а ты что мне посоветуешь, уважаемая упуатет-несу? - весело обратилась она к Нами, щелчком отправляя последнего муравья с подола платья в траву.

Насмешливо-снисходительный голос тараном ударил в ту стену, которая много дней сдерживала все, что нельзя было выпускать наружу. Злой жар стремительно зародился в груди, охватил тело, заставил полыхнуть щеки. Его все еще можно было удержать, пролепетать что-нибудь милое и пустое, позабавить царицу, но Нами уже приняла решение. Дочь воинов, моряков и торговцев подняла голову и, презрев накрепко заученный запрет, твердо посмотрела прямо в глаза Македы.

- Я дала бы им корабли, владычица Пунта. И указала дорогу туда, где белые муравьи пожирают другие сады и дома. Там отважные найдут пропитание и сражение, - громко, чтобы услышал толстый имир, сказала Нами.

В повисшем недобром молчании беззаботно щебетали птицы.

- Ты удивила меня, - наконец прервала его Македа. - Мне доводилось слышать, что на севере женщин держат в покорности... Нет-нет, уважаемая Галесна, не надо ничего говорить. Продолжим в другой день. А сейчас попрошу тебя удалиться, я хочу немного побеседовать с юной Эшмунамит наедине. Не откажи в любезности, вели своим стражам отпустить рукоятки мечей и проследовать за тобой.

26. Кеннавака. 4 день 1 месяца Ахет

Небольшая комната, бывшая, судя по всему, жилищем одной из прислужниц, ничем не напоминала место, где держат преступников. Гора подушек на кровати, укрывающие каменную кладку цветные войлоки, круглое бронзовое зеркало и костяной гребень на плетеном столике - еще вчера Нами с радостью перебралась бы сюда из мрачных покоев, предназначенных для важных гостей.

Теперь она, сжавшись в комок, сидела на полу и ожидала худшего. Ночь подбиралась к середине, тишину нарушали только потрескивание фитиля и легкие прыжки Шу, который по своему обыкновению гонялся за слетевшимися на свет масляной лампы мотыльками. Нами угрюмо наблюдала, как фенек с довольным видом поедает добычу - хорошо быть маленьким и глупым, не наделенным горьким даром сожаления о содеянном и тревоги о том, что за этим последует. Усталость тянула веки сомкнуться, но стоило прикрыть глаза, и перед ними тут же вставало худое суровое лицо хранителя спокойствия, а в ушах начинал скрежетать назойливый голос...

«Для чего вас прислали? Твоя хозяйка велела тебе это сказать? Что приказал вам Рахонсу?»

Галесна, конечно, поняла, что вовсе не Македа хочет побеседовать с юной Эшмунамит наедине - это было видно по тому, как мгновенно побледнела госпожа уаджет-несу. И шемсу тоже поняли. Страшно даже на миг представить, что будет, если кто-то из них не послушает уговоров и предпримет что-нибудь отчаянное для спасения своей малоумной госпожи... Которую, может, вовсе и не надо спасать.

Нами крепко потерла ладонями лицо. Ну да, этот хранитель страшно смотрел и строго спрашивал, но это ведь его служба, верно? Раньше он не мог задать все свои дурацкие вопросы, потому что посланниц Кемета защищал обычай, а когда одна из них непочтительно закричала на царицу, он, разумеется, только обрадовался. Имир Агрон наверняка поступил бы точно так же, у них даже глаза немного похожи - серые и холодные, как море в хмурый день. И что с того? Никакой тайны она ему выдать не могла, потому что никакой тайны и не было, он просто никак не мог в это поверить. А теперь? Теперь поверил?..

Нами со стыдом вспомнила, как жалко звучал ее лепет. Храбрости, толкнувшей на немыслимое, хватило очень ненадолго. Даже царица не выдержала этого позора, у нее все лицо сморщилось, пока она слушала. «Довольно, Мурти, девочка не поведает тебе ничего нового», - сказала Македа и отослала своего имира. А потом...

Они действительно остались наедине. «Ты похожа на мою дочь Амарэ. Она умерла от лихорадки три года назад. Ты знала?» Вот тут и надо было соврать и от всего отпереться, мало ли на свете людей, которым боги сделали одинаковые лица... Ладно, теперь поздно жалеть о том, что уже случилось. Но того смешного мицраима, чья жена Бонту плетет хорошие циновки, наверное, накажут. Быть может, даже казнят... И все из-за того, что одна не в меру самоуверенная девчонка не удержала язык за зубами.

Нами вскочила и принялась расхаживать по комнате - пять шагов от кровати до столика, пять шагов обратно. Или зря она так думает? Выслушав честный ответ, Македа только кивнула. Не стала расспрашивать дальше о Пенрену, Заккаре и Рахонсу, а вместо того велела рассказать о шерданах. Не то, что говорил отец перед хемом Рамзесом, а то, что видела своими глазами. А потом, должно быть, царице стало противно смотреть, как похожая на ее дочь чужестранка размазывает слезы и сопли, и она приказала отвести ее сюда и поставить у дверей стражу.

Утром их всех либо убьют, либо выгонят. Если бы она не сказала Македе, что после Кемета шерданы явятся в Пунт, то, наверное, просто указали бы на порог...

В тишине спящего дворца вдруг послышались голоса и торопливые шаги. Нами остановилась и как смогла расправила шедет. Острые складки безнадежно расплылись, но пусть красивый тонкий лен, пурпурным цветом напоминающий о родном городе, хотя бы лежит ровно. Девушка скрестила на груди руки и выставила подбородок. Дочь тирийского сар-сомерим не запомнят трясущейся от страха... если все продлится не слишком долго...

Циновки в дверном проеме откинулись, в комнату вошли двое высоких мужчин, одним из которых, к изумлению Нами, оказался Нехси.

- Госпожа упуатет-несу, тебя желает видеть этеге, - пунтийский стражник говорил не так, как обращаются к приговоренным, в голосе звучало ставшее привычным за минувшие дни почтение.

Неужели все еще может обернуться хорошо? После всего, что она наговорила царице?

- Нехси, что случилось?!

- Не знаю, госпожа. Говорят, какой-то гонец, вести с границы. Пойдем скорее, нас всех позвали в зал совета.

Нубиец выглядел встревоженным, и меча на поясе у него не было, но не было и признаков того, что он дрался. Значит, Галесне каким-то образом удалось заставить их вести себя мирно...

Нами подхватила на руки Шу и вышла вслед за мужчинами. Длинноногие воины шагали быстро, и ей пришлось почти бежать, чтобы не потеряться в темных коридорах.

Огромный зал с резными кедровыми колоннами казался подводной пещерой, которую Барак, учивший маленькую дочку господина плавать и нырять, показывал Нами тысячу лет назад. Солнце проникало туда сквозь отверстие в скале на короткое время перед закатом и колыхалось в толще воды как выпущенный желток, а вокруг стояла вечная тьма...

Здесь, в зале совета, такой круг света давала одинокая лампа, подвешенная на колонне у срединного возвышения, где стоял пустой трон Македы. Саму этеге, в простой светлой тунике, босую, с рассыпавшимися по плечам неубранными волосами, Нами увидела среди таких же полуодетых и взъерошенных хранителей поодаль, там, где свет был ярче всего. На некотором расстоянии от них сгрудились Панеб, Хаи, Монтунефер и Галесна - как и сама Нами, они явно не ложились сегодня спать.

Посередине, между пунтийцами и посланцами Кемета, переминался с ноги на ногу незнакомый тощий парень, сжимающий в руках какую-то обмотанную тканью палку. Было похоже, что он полз издалека на животе и собрал по дороге весь песок пустыни. Наверное, тот самый гонец, о котором сказал Нехси...

- Этеге, я привел ее, - браво доложил стражник и, повинуясь жесту царицы, нырнул обратно в тень.

Все в зале повернули головы - пунтийцы с нетерпением, шемсу с улыбками. По виду Галесны, как обычно, нельзя было понять ничего. Это слегка успокаивало.

- Хорошо. Начнем, - хлопнула в ладоши Македа. - Даннава с северной границы принес послание, которое матаа посчитал важным. Поэтому он обратился ко мне, а я собрала всех вас. Расскажи еще раз, воин.

Гонец поклонился, отчего его заметно шатнуло, выпрямился и начал:

- Пять дней назад к лагерю отряда из пустыни вышел человек. Он был изможден и ранен, жизнь его покидала. Перед смертью он назвался и передал свиток в запечатанной серебряной трубке. Мы сняли печать и прочли, чтобы узнать, кому предназначено послание. Торба приказал без промедления доставить его тебе, этеге. Я исполнил. Этот человек был отважным и метким лучником, он прошел пустыню за одну луну и погиб, сражаясь с двумя львами. Имя его Нехсеене...

Со стороны шемсу донесся сдавленный вопль, Хаи рванулся вперед, но Панеб вовремя ухватил его за пояс.

Нами почувствовала, как невидимые холодные пальцы легли на затылок и спустились по спине. Никто не стал бы рисковать жизнью, чтобы сообщить какой-нибудь пустяк. Или даже принести весть о победе. Значит...

- Уважаемый хранитель путей, возьми это послание и прочти его вслух, - Македа протянула серебряный сехед кутающемуся в накидку хранителю.

...Когда отзвучали последние, обращенные к Нами, слова, в зале ненадолго воцарилась тишина, а после все заговорили одновременно. Было невозможно разобрать, чего хотят от царицы ее сановники и куда среди ночи собрался бежать Хаи, но сама Нами твердо знала, что ей необходимо немедленно вернуться к отцу. Как угодно, хоть на бревне вплавь через море или пешком через пустыню. Она сорвалась с места и подбежала к Галесне, которая одна ничего не выкрикивала и не размахивала руками.

- Прости, госпожа моя, я подвела, - выдохнула девушка, не смея взглянуть в глаза наставницы.

Тяжелая ладонь сжала плечо - сильно, до боли.

- Тебе есть за что себя винить, мы чудом остались живы сегодня... впрочем, тут больше постарался несносный мальчишка Хаи, а ты всего лишь разрушила то, над чем я долго трудилась. Постарайся впредь никогда не позволять словам покидать твой рот по велению сердечного порыва, это совершенно неприлично.

Нами мелко закивала, изо всех сил сдерживая слезы.

- Но должна сказать и другое, - продолжила Галесна тем же негромким ровным голосом, удивительно легко проникающим сквозь беспорядочный шум, поднятый советниками. - Редко, очень редко случается так, что сердцу приказывают говорить боги. Спутать легко, но сейчас, похоже, именно это и произошло. Подождем, чем все закончится. Сейчас вытри лицо и встань рядом, как подобает упуатет-несу великого хема, да будет он здоров и благополучен.

Нами поспешно выполнила распоряжение. В этот момент Македа снова хлопнула в ладоши, призывая к порядку.

- Говорите по одному! - раздраженно приказала этеге, откидывая за спину растрепанные волосы. - Хранитель спокойствия, твое слово первое.

Суровый имир, будто бы нисколько не встревоженный вестью о большой войне, подступивший опасно близко, шагнул к царице.

- Пока неизвестно, захотят ли народы моря оставлять привычные им корабли и подвергать себя тяготам, которые таит переход через пески. У Пунта есть время и сильное войско. Вышлем лазутчиков в Кемет, усилим береговую стражу и укрепим стены...

- Ты, никак, с пиратами Сабы воевать собрался, уважаемый? - бесцеремонно перебил его Амбай. - Тогда зачем тратить камень на стены? Против шайки на лодках хватит и стражи! Послушай того, кто старше тебя, и помнит, каковы в бою шерданы. Пустыню они перейдут без труда, пески от них не защита. Крепость надо строить, да не одну! Пока Рамзес там еще отбивается. Можно и отряд ему в помощь отправить, сотен десять, чтоб подольше продержался...

- А не забыл ли уважаемый, что дожди вот-вот начнутся?! - возмущенно воскликнул седой хранитель изобилия. - Хочешь снять людей с полей и террас, чтобы обвалы разрушили тут все раньше, чем шерданы придут? И чем мы будем кормить строителей, да и твоих воинов заодно?

В перебранку вступили другие хранители, зал снова наполнился неразборчивым шумом. Нами пыталась разглядеть за мелькающими широкими рукавами Македу - ее голоса было не слышно. Наконец толстый имир оттеснил от возвышения хранителя изобилия, словно собираясь схватиться со стариком на кулаках, и в открывшемся просвете девушка увидела царицу. Их взгляды соприкоснулись. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

Потом Македа кивнула.

ДЖЕД • КАМЕНЬ

27. Джерет-Гор. 6 день 1 месяца Ахет

Корова мычала оглушительно, надрывно и бесконечно. Закидывала голову так, что острые рога ложились на спину, натягивала веревку, хлестала грязным вонючим хвостом, будто нарочно норовя попасть в лицо. И голосила, как почтенная мать Хенемет над пропажей дыни из храмовой кладовой... А ведь ее, корову эту, не резать собрались - всего-то вывели из темного хлева на двор, даже погладили немножко...

Рененутет закусила губу и сделала еще одну попытку: осторожно потянулась к раздутому вымени, коснулась соска...

По глянцевой черно-белой шкуре прошла волна мелкой ряби, огромное страшное копыто угрожающе приподнялось. Рени ойкнула и отдернула руку. Из-под коровы выкатился пузатый горшок. Что ж, не в первый раз за сегодня. Молока в нем все равно не было.

Корова удовлетворенно ухнула и снова задрала дурацкую рогатую голову, оглашая двор, крепость, поля Иалу и Дуат протяжным ревом.

Рени оттопырила нижнюю губу, подула на пылающие щеки. В уголках глаз пощипывало от подступающих злых слез. Если бы можно было привязать эту скотину за ногу хоть к какому столбику, у нее бы наверняка получилось - поди, не глупее деревенских детей, которые доят с утра до вечера и ничего, справляются как-то. Беда в том, что за все семнадцать лет своей жизни коров она видела только на празднике Хатхор. Откуда на стол попадают соленые кусочки мяса в каше[⁷²] и сыр, ее никогда не интересовало.

Делать, однако, было нечего: как ни пыталась она отвертеться, сегодня настал ее черед работать в хлеву. Значит, надо как на уроке танца - пробовать снова, пока не выйдет. Или пока ей не разобьют голову.

- Вот что, дорогуша: стой-ка ты смирно! - строго сказала Рени, протягивая руку. - Вот ты умница, вот ты красавица, истинная Хатхор...

Корова замычала, шарахнулась, горшок покатился. Старый облезлый павиан[⁷³], лениво наблюдавший за представлением со своей циновки у стены, приподнял седую морду и раззявил пасть. Девушка замерла в ужасе - клыки там были длиной с ее средний палец.

- Ох, ну кто так делает, - донеслось со спины.

Рени обернулась. На жерди ограды опирался молодой, чуть, может, старше ее, парень в грязноватом схенти и растоптанных сандалиях. Широкие плечи, руки-дубины, довольно милый круглый животик, простоватое щекастое лицо. Рени его уже видела - на вечерних представлениях стоял в дальних рядах, глазел не отрываясь. Все глазели, конечно, но этот особенно усердно.

- Дай покажу, как надо, - сказал здоровяк и двинулся к хлеву, не дожидаясь ответа.

Вернулся он быстро, ведя на веревке теленка - крохотное пестрое существо на спотыкающихся тонких ножках. Привязал рядом с коровой. Та мгновенно перестала буйствовать, принялась, как кошка, вылизывать маленькую мордочку. Воцарилась благословенная тишина. Павиан поискал под мышкой блоху, крутанулся на подстилке и завалился спать, обратив ко всем присутствующим морщинистый красный зад.

Парень подобрал горшок, обстоятельно устроился на корточках.

- Вот, смотри - сейчас даст молоко.

Рени присела рядом, вытащила из своей поясной сумки сверток с уахом - сушеными орешками чуфы. Закинула лакомство в рот, наблюдая, как широкие ладони бережно обхватывают соски. Первая струйка звонко ударилась о глиняное донце, сразу за ней брызнула вторая, дальше ритмичное журчание сделалось почти непрерывным.

- Ловко у тебя получается, - сказала Рени, хрустнув очередным орешком.

- Да я в деревне рос, - отозвался спаситель, не поднимая головы. - Там, понимаешь... ну... коровы.

Рени тихонько хмыкнула. Парень изо всех сил делал вид, что его интересует только коровье вымя, но она-то видела, как он искоса посматривает на ее голые коленки. Ладно, пусть любуется, лишь бы глаза не выпали.

Молоко в горшке прибывало, корова кротко моргала длинными белыми ресницами, теленок топтался и потешно высовывал нежно-розовый кончик языка. Над свежими лепешками навоза сонно жужжали мухи.

- Готово, - наконец сообщил деревенский умелец. - Надо еще для малыша оставить. Забирай подойник, я телка отвяжу... Меня Неши зовут, ты зови, если подоить опять. Сама-то городская, да?

Он занес руку, собираясь покровительственно похлопать ее по спине.

- Рененутет!

Сердитый голос матери Хенемет прозвучал чуть ли не над головой. Рени подскочила как ужаленная, обернулась - там, ухмыляясь, стояла Иса. Напугать решила, дура...

И тут она почувствовала увесистый шлепок пониже левой ягодицы.

- Ах ты обезьяна, - процедила Рени, опасно сузив глаза. - Осел похотливый! Да я ж тебе!

Босая перемазанная навозом ступня метко впечаталась между ног все еще сидевшего на корточках Неши. Охнув, парень обрушился на задницу, скрючился, обнимая ладонями больное место.

- А ты... крепкая, - выдавил он.

Рени кинула злой взгляд на подругу, схватила подойник и помчалась прочь. Стеклянные бусины в подпрыгивающих косичках парика звякали вразнобой, но из горшка не выплеснулось ни капли - не хватало еще пролить, и без того день с самого утра не задался.

Вслед несся противный хохот. Что ж, Рени знала, где Иса прячет свои флакончики с душистым маслом. Немного коровьего дерьма в них шутнице не повредит.

28. Джерет-Гор. 7 день 1 месяца Ахет

- На спину будто углей насыпали, - пожаловался Бак, шлепнув мокрой тканью о край каменного желоба и с трудом разгибаясь.

- А я пальцы уже совсем не чувствую, - уныло отозвался его закадычный приятель. - Если шерданы вдруг нападут, спаси Хатхор, мне и копья не удержать...

Мутная речная вода была невыносимо холодной, а цветом и запахом до ужаса напоминала кровь. Неши неуклюже отжал очередной шедет, швырнул обратно в лоханку. Брызги долетели до Бака.

- Еще раз так сделаешь - получишь по заднице, - пригрозил тот и добавил с ухмылкой: - По висячкам ты уже получил вчера... как она тебя, а?

Круглое лицо Неши залилось краской, он что-то невнятно проворчал, с удвоенной скоростью нанося удары плоской колотушкой по груде замоченного белья.

Бак дружески пихнул его под ребра.

- Ладно, брат, хватит дуться. Пошли лучше руки погреем, пока Сенусерт где-то гуляет. К чему слишком-то усердие проявлять, если никто не оценит?

Вокруг них на спуске трудились еще с десяток солдат. Мокрые шлепки, грохот колотушек и забористая ругань сливались в непрерывный гул над быстро несущейся между высоких каменных стен рекой.

Напарники долили в лоханки воды, придавили ткань гладкими от многолетнего использования камнями, чтобы хорошенько вымокла, поднялись по скользким каменным ступеням. Жаровни стояли на широкой площадке у лестницы - три большие глиняные чаши на бронзовых треногах.

- Вот это жизнь, - вздохнул Неши, так и этак поворачивая красные распухшие ладони над ровным бездымным жаром.

Смолистый аромат тлеющих углей отгонял опротивевший запах канала, грязной одежды и простого солдатского нечери.

- Хоть немного радости, - согласился Бак. - Пожрать бы еще как следует. Но вечером снова будет каша со свиным уджехом[⁷⁴] и капелька хенкета, мухе утопиться не хватит.

- Ой, ты прямо высокородный господин! Чем тебе каша не угодила? Вкусно и много, благослови Хатхор Великого за щедрость!

Бак откашлялся и сплюнул с наигранным отвращением.

- Да тебе-то лишь бы много, дурила. Забыл, как мы в Пер-Амуне телятинкой угощались, когда мясник товар привозил?

- Ну не знаю, - протянул Неши. - По мне так свиной уджех - лучшее, что есть в этой крепости...

- Да что ты говоришь? - подмигнул Бак. - А как же девки? Уджех ты небось не охмуряешь и за жопу не лапаешь...

- Прекрати, слышишь? Я эту жрицу не лапал, так случайно вышло!

- Да-да, случайно! - потешался Бак, позабыв о натруженной пояснице. - А она тебе случайно между ног влепила, верю! До чего ж ты все-таки дремучий, приятель. Хоть бы подумал прежде, куда ручонки тянешь - это ж не рабыня какая-то, жрица! С ними, знаешь, особенный подход нужен: подарки там, слова красивые. Уважение и почет надо было показать, а ты вон чего - за жопу сразу! Смотри, пожалуется Матери кошек - у тебя и не встанет больше...

Неши хотел было что-то возразить, но махнул рукой и нахохлился.

- Прокляли меня еще в Пер-Амуне, - мрачно сказал он. - Помнишь Хентип, торговку? Я у нее чуток харува взял попробовать, а она... И ведь после вот это все и началось, Бак. Под самым носом упустили колдунью!

Бак недоверчиво взглянул на товарища.

- Ты что, всерьез думаешь, что война, холод и все вот это... - он широко обвел рукой крепость, канал, замерзшую даль за стенами, - все из-за того, что старушка Хентип обругала стражника за украденную жменю харува?.. Хотя ты изрядно тогда зачерпнул, корзинку ей чуть не ополовинил, но как-то слишком сурово она тебя покарала. Да ну, брось. Скажи еще, Исфет ополчился против Неши, Дуат пуст, все павианы здесь...

- Эй, вы двое! - раздался сзади недовольный окрик. - Опять отлыниваете! Сколько можно?! Немедленно вернуться к работе, иначе отправитесь копать отхожие ямы голыми руками, Сетх вас дери!

Они поспешно вернулись на свои места, застучали колотушками. Геру Сенусерт проводил их долгим, тяжелым взглядом.

Неши схватил очередной шедет, отжал, окунул в воду. Пальцы мгновенно онемели.

- Вот видишь? - прошептал он. - Говорю тебе, Бак, все наши беды - от Хентип. Как она сказала: «Пожрала тебя Сехмет, иссохли твои внутренности, горе в доме твоем поселилось и му́ка в теле». Так и вышло: горе и мука...

- Ну, может ты и прав, кто знает. Старухи - они могут зла человеку наделать, помнишь мою тещу? Тебя Хентип прокляла, меня - моя сколопендра... да мы тут все, видно, проклятые, боги от нас отвернули лица... а дальше-то что будет... В Уасете - слыхал? - волнения уже начались, пришлых из столицы бьют и, говорят, злоумышляют чего-то.

- Нам-то что с того? Нас туда усмирять не послали, сидим тут как в клетке. Со дня на день эти... рогатые... навалятся. Тут-то и сбудется проклятье, сердцем чую...

- Благодари богов, что не послали, дурила! Здесь стены, мы с одной стороны, враги - с другой. Все лучше, чем оказаться посреди толпы, из которой в тебя камни летят. Страшное дело, брат, когда народ бунтует...

Неши придирчиво осмотрел растянутую на руках ткань, бросил схенти в корзину с постиранным.

- Все равно не наше дело, Бак. Господин Первый Пророк разберется уж наверное.

- Да уж наверное разберется. Хорошо бы успел вернуться до того, как... Эх, давай лучше еще про девчонок поговорим? Твою брыкливую красотку как звать?

- Рени она, - буркнул Неши. - Не умею я с ними, Бак. Корову сколько лет не доил, тут взялся - как из дома в стражу не уходил, все просто и понятно. А женщины меня всегда за итеру обходили, вот и она теперь тоже... Рожей не вышел, богатства не нажил, убьют на войне - никто и плакать не станет...

- Слова Маат, рожа у тебя воистину как у быка, - хмыкнул Бак. - Но ты, брат, пойми: девкам от человека не рожа требуется, а совсем другое... Чего ржешь, я про обхождение толкую, а не про то, что тебе вчера отбили! Принес бы ей меда или, скажем, орешков - вон они тощие какие все, явно же их почтенная мать Хенемет досыта не кормит... Вот тоже сколопендра: работать заставляет как крестьянок, а еды, видно, дает как в храме привыкла, это же просто глупо, скажи?

Неши передернул плечами.

- Она мне зуб лечила. Как пырнула в рот ножичком! Больно было, ты не представляешь, я чуть не сдох. А кругом девчонки стоят, смотрят. Она им вроде как показывала. Ну, обучала всем этим штукам. Только я бы нипочем второй раз к такой лекарке не пошел, Имхотеп[⁷⁵] мне свидетель... Полощи, говорит, соленой водой три дня. Хоть бы зелья дала какого, злюка старая. И девчонок обижает, это ты верно сказал.

- О, смотри, смотри! - Бак подпихнул его локтем. - Вон одна идет!

Приятели вывернули шеи, наблюдая, как по мокрым ступенькам осторожно, бочком, спускаются тонкие смуглые ножки в богато украшенных, но слишком больших кожаных башмаках. Выше громоздилась внушительная охапка грязного белья, которую сжимали совсем уж детские руки.

- Иу[⁷⁶], Сеши! - помахал рукой геру Сенусерт. - Давай помогу!

Он легко взбежал наверх, принял у девушки ношу, задержался, приглядываясь.

- Ты не заболела? Вид у тебя что-то грустный, красавица.

На усталом, покрытом испариной худеньком личике мелькнула и погасла улыбка. Девушка что-то тихо ответила, закашлялась, побрела прочь. Медленно, ссутулив узкие плечи, с заметным усилием одолевая подъем.

Неши и Бак провожали ее взглядами, пока она не скрылась за поворотом.

- Видал?

- Ага. Больная совсем. Да на таком холоде недолго и помереть, она ж мелкая какая.

- Да нет, не помрет, - неуверенно возразил Неши. - В храме Бастет ведь хорошо умеют лечить, верно? И лекари из храма Имхотепа здесь, помогут.

Бак с сомнением покачал головой. Какое-то давно забытое чувство неприятно царапнуло его изнутри.

- Зачем же она тяжести таскает? Надо в тепле лежать, если больная...

Они переглянулись и, не сговариваясь, остервенело заработали колотушками.

29. Ах-мену, Пер-Рамзес. 8 день 1 месяца Ахет

Великий Тур, которому возносили хвалу шерданы, воистину превосходил силой богов Кемета. Зримое свидетельство его непобедимой мощи - беспросветный туман, окутавший город и простиравшийся, очевидно, от самого моря и дальше на юг. Если не врали те, кто бывал здесь раньше, в эту пору мутным водам реки полагалось бы выйти из берегов и напитать влагой поля, но могучему Быку Войны, изгнавшему обитателей местных святилищ, не пристало самолично заниматься грязной крестьянской работой - в этом мог усомниться только последний дурак.

Иктинон не причислял себя к неоскудевающему племени дураков, поэтому принимал дурную погоду как естественный порядок вещей: вода, которую некому теперь было собрать в русло, просто повисла в небе, тут уж ничего не поделаешь, проклятья и молитвы не помогут. Досадно, что от сырости плесневеет зерно и тянет по ночам скверно зажившую рану, но это можно пережить - крепких амбаров тут еще много, а от бессонницы пока спасает глоток-другой заботливо припасенного вина. Которое, увы, заканчивается.

Он покосился на стоящего рядом Урмоса. Коренастый харки внимательно наблюдал за тем, как четверо ахейцев пытаются не опрокинуть лодку, извлекая на причал тяжелый сундук. Густой туман придавал этому захватывающему зрелищу какой-то потусторонний оттенок, люди казались бесплотными душами, а река - той самой, отделяющий страну мертвых от мира живых...

На помощь добытчикам подбежали двое рабов-ханаанеев. С ними дело пошло живее - сундук благополучно выгрузили, подняли на жердях и понесли наверх, к воротам превращенного в склад дворца, где уже поджидал надсмотрщик с дощечкой для записей.

- Восьмой за три дня, - сказал Урмос. - Усадьбы на островах уже вычистили до стен.

- О, так стены еще остались? Я отчего-то был уверен, что ты уже нашел покупателя и взял задаток, осталось только пересчитать кирпичи и взвесить солому с кровли. Неужели никто не соблазнился?

Урмос не ответил.

- Урмос. Послушай, Урмос. Ты стоишь тут подобно маяку, пронзаешь оком туман и одним только видом своим внушаешь рабам прилежание. Сердце мое полно восхищения, клянусь последним стебельком камыша, который еще предстоить кому-нибудь продать. Но я второй день пытаюсь с тобой поговорить о некоем важном деле, а ты будто бы запечатал уши смолой, которая чудесно пропускает звон серебра, но не слова друга. Это обидно, Урмос. Это больно. Мне, веришь ли, тоже бывает больно!

- Я слышу. Ты хочешь, чтобы я согласился поить войско. Я не соглашусь.

- Я не хочу поить войско! - Иктинон прижал ладонь к груди. - Это было бы довольно нелепо, сам подумай. Поить войско. Как будто я собираюсь лить вино в глотки спящим. Нет, Урмос, давай рассудим здраво: пока здесь сидел наш доблестный предводитель, все опасались вот настолько приподнять голову, чтобы созерцание голой шеи не вызвало у него ненароком желания помахать мечами. Теперь люди надрываются, таская разное добро, которое когда еще станет их собственным. Никакой радости, Урмос, а где нет радости служить - может не стать и верности, вот о чем подумай. Не будем уподобляться Индару, друг мой. Хотя бы чашу вина на закате, для хорошего сна. Я же не прошу выдавать каждому по большому кувшину.

- Чаша вечером. - сказал Урмос. - Потом еще полдюжины чаш ночью. Утром блюют и ползают, как осенние мухи. Через три дня режут друг друга из-за рабыни. Нет, клянусь Тархунтом[⁷⁷], Индар здесь был полностью прав.

Иктинон хмыкнул, прошелся вдоль края причала. Северный ветер не давал туману лечь на воду ровно, и если приглядеться, можно было различить в серой хмари темную полосу западного берега. Где-то там, за этой полосой, тянулись холмы и болотистые низины.

- Я сражен твоим красноречием, Урмос. Отныне ничто, даже собственные глаза, не убедит меня, что капля вина не превратит наших воинов в свиней. В конце концов, ты сам выбирал, кто здесь останется, и тебе, несомненно, виднее. Не стану спорить. Но вот, к примеру, Рува. Вчера дозорные увидели на том берегу колесницы, все решили - это хитроумный Рамзес прокрался в обход, и даже ты, помнится, был немного взволнован. И что сделал Рува? Он со своими турша не стал ждать, переправился и перебил там всех, кого нашел. Два десятка разбойников-мешвеш[⁷⁸]. Но могла ведь быть и сотня лучников хема, заранее-то Рува знать не мог - и все равно пошел в бой. Вот скажи: мне теперь просто по плечу его похлопать или песню сложить на языке, которого он не знает?

Борода харки встопорщилась. Звук, коснувшийся ушей Иктинона, наводил на мысль о маленьком, но крайне недовольном медведе, притаившимся в густых волосяных зарослях. Урмос всегда тяжело переживал предстоящие траты.

- Мешвеш, - сказал он, помолчав. - Не подумали о них.

Иктинон назидательно поднял палец.

- Случай обращает великие замыслы в прах! На наше счастье, Индар охладил самые буйные головы турша, когда зарезал их вождя. Иначе отправились бы на юг все до единого. А мешвеш не для того волокли колесницы через болота, чтобы прокатиться по бережку - они ждали и дождались, клянусь дланью Косматого. Готов поставить всю свою долю кирпичей, мы еще услышим конское ржание на западе. И тогда славные парни Рувы покажутся куда как ценнее запасов вина, ты же сам это понимаешь...

- Турша с ними давно не в ладах, - заметил Урмос.

- Рассказывают, что мешвеш позвали турша в поход против хема Мернептаха, но славы и серебра наемники не обрели - вождь мешвеш их предал. Таких историй самый последний сказитель знает десяток, но отец нашего Рувы был в том сражении. Теперь сын сможет поведать почтенному старцу, как прилежно взимал долг крови, и только это помешало ему вчера взять кого-нибудь живьем... Впрочем, как уже было сказано, мешвеш явятся снова, и нам с тобой, Урмос, не помешало бы вознаградить Руву, потому что не вознаградить такого человека - неблагодарность, почти предательство, а за предательство турша жестоко мстят, как ты сам мог убедиться. И боги, заметь, будут на их стороне, не на нашей!

- Выдашь по мере на человека. Турша. Только турша. И только сегодня.

- О, мудрейший из харки! О, столп разума среди безумцев! Я...

- Если кто-нибудь напьется до блевоты...

- Если кто-нибудь напьется до блевоты, я его утоплю. Даже если это будет кто-то с моего «Псефоса». Клянусь обеими руками Гермеса[⁷⁹]. Я...

С западного берега долетел протяжный сигнал рога.

Иктинон замолчал на полуслове. Бронзовые рога были только у турша. Все прочие трубили в раковины.

- Рува, - сказал Урмос.

Данаец прищурился, надеясь по движению определить, сколько колесниц и всадников мешвеш привели на этот раз. Что-то большое определенно двигалось на западном берегу, но точно было не разобрать. Хорошо бы просто ветер играл клочьями тумана, иначе выигранный спор о выпивке терял всякий смысл.

30. Западный берег, Пер-Рамзес. 9 день 1 месяца Ахет

На западном берегу туман лежал низко, укрывая поросшие тростником заводи, но оставляя на виду бурые склоны холмов. Этого было достаточно - длинные лохматые перья неведомых птиц, которых ливийцы ощипали, чтобы украсить шлемы, потешно торчали над белой пеленой, позволяя пересчитать противника по головам.

Сперва их вышло с полсотни. Потом из-за дальнего гребня потянулись остальные, и считать стало трудно: строя они не держали, пробирались через топкую грязь россыпью, и Рува вскоре запутался в мельтешении пушистых метелок. Примерно понять было можно - побольше, чем накануне, раз этак в десять. Кроме пеших, еще десяток всадников на сухой гряде, но эти не в счет - лошади здесь бесполезны, завязнут раньше, чем доскачут.

Он довольно хмыкнул и поднял рог. Над болотами покатился низкий бронзовый голос. Это был не крик о помощи, а предупреждение: враг на подходе, вступаю в бой. Оповестив оставшихся в городе, Рува опустил рог, поправил перевязь и оглядел своих.

Шесть десятков турша расположились на трех буграх. Ровные ряды копий, ни одного просвета в стене щитов - глаз радуется. И место выбрано удачно: холмы не слишком далеко друг от друга, склоны длинные. Сам Рува с пятью лучшими бойцами держался чуть позади и выше, на плоской макушке самого высокого холма, откуда бой открывался весь целиком.

Ливийцев набралось около двух сотен. Рослые, худощавые, быстроногие - по большей части юнцы, недавно выучившиеся держать оружие за нужный конец. Куцые бороденки у многих были затейливо выстрижены, легкие кожаные щиты пестрели свежей краской, развесистые пучки белых перьев на шлемах будто только что надерганы из птичьих задниц. Зачем прилагать перед боем столько лишних усилий, Рува не понимал, но оценил старание. Может, богам этого народа просто нравится принимать у себя красивых покойников...

Первый натиск вышел яростным и коротким. Строя у ливийцев по-прежнему не было: шли, как привыкли, по одному, по двое, или наоборот - тесной кучкой родичей; каждый сам решал, когда и куда ударить. Две ватаги разом бросились на ближайший лаут[⁸⁰], но пока взбирались по мокрому склону, растеряли и скорость, и слаженность. Их приняли на копья и отбросили. Ливийцы откатились вниз и принялись оттуда забрасывать строй дротиками. Лаут ответил отработанным движением: первый ряд пригнулся и сдвинул щиты понизу, край к краю, второй ряд поднял свои щиты над ними. Получилась покатая бронзовая скорлупа, от которой дротики бессильно отскакивали.

Так повторилось еще дважды. Ливийцы с боевыми возгласами набегали, теряли бойцов, швыряли дротики, откатывались и набегали снова. Турша не двигались с места. Они умели ждать, особенно когда противник сдуру сам растрачивал силы на крутом откосе.

Без толку положив человек двадцать самых резвых и отважных, нападавшие смекнули, что наскоком не взять и пора менять порядок наступления. Из беспорядочно клубящейся в низине толпы выделилось некое подобие отряда - пять или шесть десятков, вооруженных топорами и копьями. Во главе шел высокий воин, на вид постарше прочих, в хорошем льняном панцире с бронзовыми накладками. Выкрикивая то ли команды, то ли пожелания всем врагам немедленно сдохнуть, предводитель указал своим на левый холм, где, должно быть, приметил Руву и узнал в нем вождя.

Эта атака оказалась успешней предыдущих - строй турша прогнулся и отступил вверх по склону.

Рува свистнул в два пальца. Повинуясь сигналу, двое бойцов в заднем ряду присели, уперлись в землю коленями и краями щитов. Стоявшие рядом с Рувой Сергест и Ларс, набирая разгон, помчались вниз. Ларс первым взбежал по подставленной спине, оттолкнулся и после короткого полета тяжело рухнул прямо в гущу ливийцев. Сергест приземлился мгновением позже, удачно миновав острие копья и свернув при падении шею его владельцу.

В рядах ливийцев поднялась суматоха. Ближние шарахнулись, дальние, не видя, что произошло, продолжали напирать, и ватага сбилась в кучу, где длинные копья и топоры стали бесполезны. Ларсу теснота не мешала: он без лишней суеты ворочался бронзовым жерновом, перемалывая оказавшихся поблизости. Сергест, предпочитавший в драке простор, сбил плечом двоих, ударил третьего зазубренной кромкой щита в лицо и шагнул дальше, раздвигая толпу. Позади раздавались крики - турша выпустили вперед мечников.

Рува уже спускался быстрым шагом, чуть прихрамывая. Первого ливийца он достал мечом поперек бедра, и тот осел; второму врезал тяжелой рукоятью под шлем. Перешагнул обоих, не задержавшись. Ливийский вожак успел развернуться на шум и замахнулся топором, но Рува не стал принимать удар. Он просто шагнул еще ближе, заранее стиснул зубы, ожидая боли в ноге, и пнул пяткой сбоку.

Ливиец охнул и осел на здоровое колено, уравнявшись ростом с противником. Рува выбросил вперед левую руку, сцапал пернатого за ворот панциря и рванул на себя.

Бронзовые гребни шлема с мокрым хрустом проломили кости. Рува разжал кулак и резко тряхнул головой, чтобы не упасть вслед за убитым.

Тот не рухнул сразу - еще немного постоял на одном колене, мелко тряся перьями, а ниже перьев лица больше не было. Осталась темная вмятина, и из нее толчками выплескивалась кровь. Зрелище было не из тех, какими хочется долго любоваться, поэтому Рува слегка подтолкнул ливийского вожака кончиком меча. Тело завалилось набок, забилось в грязи, и перья наконец запачкались.

Те ливийцы, что видели это, побежали первыми. За ними побежали те, кто не видел, но услышал крик. Всадники на дальнем гребне развернули коней раньше всех и пропали в дымке.

Турша не преследовали - барахтаться в болоте желания ни у кого не возникло. Оставалось только добить раненых ливийцев, чем бойцы и занялись - деловито и без спешки.

Рува стащил шлем, поморщился, выбирая в истоптанной траве пучок почище, и принялся оттирать бронзовые гребни. Боевой задор отпускал, левая нога снова заныла. Шерстью бы на ночь обмотать, да пойди еще выпроси ту шерсть у скряги Урмоса...

Подошел Ларс, присел рядом на корточки. Чужая кровь покрывала его руки и бронзу на груди, намет сбился в ком. Ларс поправил съехавший шлем, поскреб ногтем подсыхающие брызги на лбу и шумно прочистил ноздри. Завершив эти приготовления, он спросил:

- Слушай, риг[⁸¹]. Я тут прикинул - третий год, получается, гуляем, не пора ли к дому сворачивать?

Рува заинтересованно посмотрел на товарища, но промолчал. Ларс продолжил развивать свою мысль:

- Чего нам тут делать-то теперь? Бритые сбежали, а эти позорники и подраться не дали толком, срамота, а не битва. Наши девки палками бы их разогнали... Девки, риг, понимаешь, о чем я? Скучают без нас, давно не видели.

Снизу послышался оклик Сергеста:

- Рува, ты там? Пойдем этих догонять, нет? Я бы сходил! А то ведь других приведут!

Рува выдрал из бороздок гребня последний бурый комок, надел шлем и подобрал с земли красивый медный топор ливийца. Взвесил на ладони.

- Пусть приводят. Не одним золотом девок приманивать, им и рассказать что-нибудь надо. Убьем сыновей предателей, тогда и домой.

Такой замысел Ларс полностью одобрил: за что он любил хромого рига, так это за умение говорить коротко и ясно. Шерданы - и тот рыжий, кого хватил удар, и новый, поспешно влезший на его место - слишком много болтали о крови для своего Тура, которого будто весь мир обидел. Поначалу казалось весело, а после стало как-то не так. Неправильно. Должна быть причина - золото или месть, и месть важнее, верно Рува сказал. Ларс широко улыбнулся щербатым ртом и от полноты чувств звонко хлопнул вожака между лопаток.

31. Менфе. 9 день 1 месяца Ахет

Ветер, прилежно наполнявший паруса на пути от Пер-Рамзеса до Иуну, исчерпал свою силу и улегся. Что ж, здесь, в Кемете, даже рабы могли испросить у хозяина позволения отдохнуть денек-другой, и Бык войны, должно быть, проявил милость к слабым божкам этой земли. Или просто захотел убедиться, что его сыны по-прежнему помнят, как работать веслами.

Индар стоял на носу «Ботери»[⁸²] - бывшей «Сехмет Стремительной», которой он лично снес львиную голову. Верховный вождь не оборачивался, но знал: за ним по великой Реке идут корабли народов моря. Без малого три сотни судов, два десятка тысяч воинов. Самое могучее войско, какое видел этот мир от первых дней творения.

Индар провел ладонью по гладкому дереву планшира. Все наконец-то пришло в движение и двигалось правильно. Былая слава Кемета клонилась к закату - последние его защитники забились под жалкие стены Менфе и ждут конца. Индар хищно улыбнулся, предвкушая, как поднимет к небу отрубленную голову Рамзеса. Отец щенка изгнал верно служивших шердан и забыл о своем предательстве, как о чем-то пустячном. Сыну придется вспомнить - ненадолго, но так, что смерть покажется ему избавлением...

Вдали показались первые дома Менфе. Белые стены храмов, плоские крыши, узкие улочки, сбегающие к реке. И люди - множество людей на берегу, на крышах, вдоль причалов. Индар прищурился. Построения. Щиты. Копья, блестящие на солнце.

Значит, решили сражаться. Хорошо. Пусть умрут как мужчины, с оружием в руках.

Индар поднес к губам витую раковину и надул щеки. Низкий гул прокатился над водой. По сигналу с палуб взмыли тысячи стрел, на мгновение затмив солнце. Фигуры в кеметских доспехах падали одна за другой. Слабая оборона. Даже слишком слабая.

«Ботери» стремительно летел к причалам. Гребцы работали как одержимые; когда кедровая скула уже готова была разбиться о камни набережной, они разом опустили весла в воду и осадили разогнавшееся судно. Индара качнуло, но тело опытного морехода не подвело, привычно отработав рывок. Не дожидаясь, пока корабль закрепят, вождь спрыгнул на причал. Следом с грохотом и лязгом посыпались его воины.

Индар огляделся. Слева и справа причаливали другие суда, высаживая сотни, тысячи бойцов. Противник тем временем стоял неподвижно - плотные ряды за щитами у выхода с портовой площади, на крышах складов, вдоль стен. Молчали. Не стреляли. Что это - страх? Или ловушка?

- Вперед! - рявкнул он, выхватывая мечи. - Кровь для Быка войны!

Боевой клич поднялся к небу, как вал огня. Индар бежал впереди, тяжелые сандалии стучали по камням, уши закладывало от рева тысяч глоток. Но бритые ублюдки будто не слышали и не видели несущейся к ним смерти.

Он был в десяти шагах от первого ряда, когда понял.

Щит, на который он целился, качнулся и упал. За ним не было тела - какая-то корзина, и только. Индар успел заметить под накидкой вытянутую неживую руку. Сжатый кулак, из которого, как лезвия ножниц, торчали два разведенных пальца.

Волна ярости накатила так резко, что свет на мгновенье померк. Виски и затылок сжал гудящий жаркий обруч, перед глазами вспыхнул рой огненных мошек. Утробно рыча, Индар взмахнул обоими мечами, разметал тростниковое туловище. Рубил снова и снова, пока от чучела не осталась бесформенная куча соломы и щепок.

- Трусы! - прохрипел он. - Жалкие, ничтожные...

Спины вдруг коснулся холод. Ледяной ветерок пробежал между лопатками под броней, поднял волосы на шее.

- Великий воин Индар, - прошептал голос, идущий со всех сторон. - Победитель камыша, отважный покоритель тростника, славный убийца соломы... Умой лицо кровью травы, вождь...

Индар застыл, сжимая рукояти мечей. Он знал, что ему просто померещилось в шуме. Она мертва, он не спит. Он повернется и увидит, что ее там нет.

Она была там. Женщина смотрела на него из-за щита. Кеметский шлем[⁸³], льняная накидка, копье в руке. Но это была она, он помнил это красивое надменное лицо - темная кожа, странно изогнутые глаза цвета пламени...Она улыбалась.

- Ты не рад? - женщина медленно качала головой, улыбка становилась шире. - Ты хотел легкой победы, так вот она.

- Замолчи, - выдохнул Индар.

Черный клинок вспорол воздух. Облако трухи, пустой шлем покатился по камням.

- Они смеются над тобой, - сказала неподвижная фигура справа. У нее тоже были огненные глаза. - Великий Глас Тура вел армию на юг целый месяц, чтобы сразиться с пучками соломы.

Удар расколол щит надвое.

- А тебя обвели вокруг пальца, Хуррен-Ахоца. Как ребенка, - улыбнулось чучело слева и тряхнуло густой гривой черных волос.

Он рубил не останавливаясь.

- Может быть, это боги подшутили над тобой?..

- Может быть, Тур получил мало крови?..

- Может быть, это колдовство?..

Индар моргнул. Перед ним никого не было - только ряды раскрашенных тростниковых кукол. Он с трудом перевел дыхание, опустил мечи. Руки дрожали, в голове тяжело и больно стучала кровь.

Голоса воинов доносились до него приглушенно, словно из-под воды, но одно он понял: они встревожены. Бойцы, которые должны были сейчас досадливо браниться, смеяться над тем, как ловко их провели, просить вождей отпустить грабить город, вместо этого негромко переговаривались - настороженно и даже немного испуганно.

На мгновение Индар похолодел: мертвая баба привиделась всем сразу! Но тут бормотание толпы прорезал чей-то крик:

- Зверь! Речной зверь, это его знак!

Судя по выговору, кричал ахеец. Глухой ропот взлетел, рассыпался на возгласы, свист, смех, ругань... Где-то в задних рядах вспыхнула драка.

Индар завертел головой, пытаясь сосредоточится, понять, что происходит. Наконец по доносящимся обрывкам перепалки он догадался: эти бараны, похоже, отчего-то решили, что в деле замешан огромный крокодил из гавани Пер-Рамзеса. Надо было срочно заставить крикунов замолчать, пока волнение не охватило все войско. Индар широким шагом двинулся к источнику возмущения.

Но не успел он врезать рукояткой по зубам самому бойкому пророку, как с крыш ближайших домов сорвались огненные росчерки. Горящие стрелы описали в небе длинную дугу и впились в палубы кеметских баари. Почти мгновенно вспыхнуло пламя.

Индар, стискивая зубы в холодном бешенстве, смотрел, как над горящими кораблями поднимаются черно-серые, подсвеченные багровыми отсветами столбы дыма. Если бы ветер не стих, если бы он отдал приказ к абордажу...

- Харц! - гаркнул он, едва не сорвав голос. - Взять стрелков!

Адзаррак сорвались с места и побежали к домам, откуда прилетели стрелы. Харц мчался впереди, азартно выкрикивая команды. Индар проследил, как они скрылись за углом, и снова поспешил туда, где ахейцы уже не на шутку сцепились с шерданами. Краем глаза он заметил, как сквозь бестолково сбившуюся толпу воинов пробираются увешанные косточками и перьями соргины. Хорошо, пусть тоже успокаивают малодушных.

Тем временем рослые бойцы в рогатых шлемах скрутили заводилу и оттеснили его приятелей. Ахеец - молодой, бледный до синевы, исступленно колотился и заходился криком. Он орал на родном языке: что-то о проклятых землях, огромных чудовищах и знаках погибели.

Не тратя времени на раздумья, Индар коротко замахнулся и проломил ему висок. Тело обвисло в руках шердан. Но беспорядки на этом не прекратились: теперь шум раздавался с той стороны, куда ушли соргины.

Индар сквозь зубы нелестно помянул известных ему богов Ханаана, Кемета, Дайнен и островов Моря. Больше десятка воинов лукка бежали к своим кораблям. Вдохновленные примером, вслед начинали посматривать притихшие было ахейцы и некоторые молодые шерданы. Другие хватали бегущих, завязывались потасовки, кое-где уже лязгало оружие.

Индар рванулся туда, увлекаемый не столько необходимостью, сколько желанием убивать. Не важно кого. Гнев, копившийся с того момента, как он понял, что его обманули, требовал выхода.

Мимо него шмыгнул к причалам пестро разодетый тарсиец. Он отступил на полшага, пропуская бегущего, ударил рукояткой в основание шеи. Лукка выгнулся, выронил длинный нож, завалился на спину. Индар пнул его в челюсть, наступил на руку, медленно надавил. Смотреть, как беглец корчится, беззвучно разевая окровавленный рот, было приятно. Под ногой хрустнула кость. Прикончив тарсийца коротким тычком меча в горло, Индар с разворота срубил еще одного лукка. Догнал удирающего ахейца, подсек под колени. Двое шердан удерживали вырывающегося третьего - черный клинок мимоходом полоснул его наискось по лицу.

Рядом попытался прорваться другой ахеец. Этого Индар свалил ударом в живот и забил ногами, чувствуя, как тугой узел ярости понемногу распускается.

Когда вопли сменились булькающим хрипом и тишиной, оказалось, что порядок восстановился: никто больше не стремился бежать. Воины выстроились на почтительном расстоянии, с жадным интересом наблюдая за расправой.

Индар встряхнул и вытер мечи, вложил в ножны. Глубоко вдохнул, успокаивая частый стук сердца. Потом снял с пояса сигнальную раковину.

Среди множества хитроумных приспособлений, которые придумали изнеженные обитатели двух земель, было и такое, что позволяло чиновникам и распорядителям обращаться ко многим людям сразу, не бегая среди толпы и не надрываясь. Голос Индара никто не решился бы назвать тихим и слабым, но сейчас вождь был рад тому, что на башенке портовой управы Менфе устроено окно явлений. Умело сложенный глубокий проем усиливал каждый звук и направлял его далеко в стороны. Время решало все: войско должно было узнать волю Тура немедленно, пока выдумки трусов не породили вопросов у храбрецов.

Хуррен-Ахоца очень смутно представлял себе, что он им скажет.

Неспешно поднимаясь по ступеням, он выстраивал в уме события этого суматошного дня. Воины ждали славной битвы, но жалкие враги вновь бежали и покрыли себя вечным позором. Этого было бы достаточно, но подлая выходка с тростниковыми куклами рано или поздно заставит кого-то подумать, что Глас Тура, верховный вождь, попался на обман. Пока они носятся с бреднями о проклятии речного бога - с этим разберется Арицган - но потом...

Индар на мгновение остановился. Арицган. Когда в толпе вспыхнул страх, его соргины побежали туда. Или наоборот - страх вспыхнул после того, как они что-то наговорили людям? Отчего глупцы начали повторять сказку о колдовстве и чудовище - только ли оттого, что чучела показывали разведенные пальцы, как тот крокодил?.. Впрочем, нет. О знаках начал кричать молодой ахеец, соргинов и близко не было. А про колдовство сказала...

Ну конечно. Вот оно, решение.

- Народы моря! - начал он, показываясь в окне явлений и простирая руки. - Внемлите Туру!

Голос торжественно разносился над портом и набережной, где собралось войско.

- Сегодня вы ждали битвы, но увидели обман. Сердца ваши в смятении! И Глас Тура говорит вам: вспомните, для чего мы здесь. Вспомните, для чего Великий Бык созвал племена отважных и указал путь. Почему мы обречены скитаться, не находя приюта? За что сражаемся и умираем?..

Он прервался, впитывая всем телом неощутимый жар, исходящий от людей внизу. Они были сухими поленьями, и его слова должны были уронить искры в этот готовый полыхнуть костер.

- Воины Сарды! Мы честно служили старому царю Кемета. И какова была благодарность? Изгнание! После этого неисчислимые беды поразили наши берега! Холод и засуха, болезни и голод пришли на землю! Кто виновен в том, что солнце не светит как прежде? Кто отнял силу плодородной земли? У врага есть имя!

Индар набрал воздуха в легкие.

- Тур открыл истину! Это злое колдовство! И творит его ныне... Царь Рамзес!

Рев толпы ударил, как штормовой прибой. Неистовство, которое раньше умел вызвать только Малскур, охватило всех - никто не остался равнодушным.

Верховный вождь выждал, давая войску время излить криками гнев, изумление и свирепую радость от того, что все тайные страхи и сомнения обрели наконец смертную плоть.

- Старый пес Сетнахт издох, щенок продолжает продолжает плести козни! Колдун опасен, но это не остановит сынов Быка! Покарать вора! Убить его сейчас, пока он молод и не набрал полную силу! Взять то, что наше по праву! Так велит Тур!..

Индар поднял руку, призывая к тишине.

- Среди нас есть те, кто слишком слаб для борьбы с этим злом. Я не буду никого останавливать! Если ваши сердца покинет отвага - я сам со своими адзаррак на пяти кораблях пойду за Рамзесом до самого истока Реки! И там срублю его голову - либо погибну!

Воины начали переглядываться. Хорошо. Они помнят тех, кто пытался сегодня бежать. А те знают, что их запомнили.

- Пусть тот, кто дрогнул перед жалким колдовством презренного царя, даст клятву! Клятву первым пойти на приступ, когда мы настигнем кеметских собак!

Он обвел войско тяжелым взглядом и добавил:

- Кто оступился, но одолел страх - тот мужчина и воин! Кто не даст клятву - тот трус навсегда. Навеки отвернется от него великий Тур!

Тишина длилась мгновение. Потом кто-то в первом ряду выкрикнул:

- Клянусь!

За ним - другой, третий. Крик покатился волной - сначала ближние, потом дальше, дальше, пока вся набережная не загудела.

Индар стоял неподвижно. Он чувствовал, что опасность миновала. Люди снова принадлежали ему. Страх обращен в ярость, ярость - в клятву. Так и нужно. И еще, пожалуй, надо дать им снова вкусить плодов победы - пусть бой и не состоялся. Вождь вновь воздел руки.

- Воины! Вы подтвердили свое право называться сынами Быка! До заката этот город - ваш! Идите и возьмите его!

- Хуррен-Ахоца! Хуррен-Ахоца!

Тысячи голосов кричали как один.

Индар медленно спустился по лестнице. У дверей его поджидал Пирош, вождь пелесет. Седой воин, не утративший под ударами времени ни ума, ни силы, смотрел хмуро. В который раз за день Индара охватило дурное предчувствие.

Пирош поклонился, скрипнув кожаными полосами доспеха.

- Хуррен-Ахоца, - сказал он тихо, но твердо. - Мне нужно говорить с тобой.

- Идем.

Индар мотнул головой и зашагал к воде, где команда «Ботери» уже привела его бортом к причалу и закрепила канаты. Пелесет почтительно следовал за верховным вождем.

У сходней Индар остановился. События утомили его, в голове разливалась свинцовая тяжесть, хотелось просто подняться на палубу и лечь, глядя в небо.

- Говори, Пирош. Но будь краток.

- Мы слишком далеко от Лазпы[⁸⁴], - начал тот. - Здесь почти не слышно Дагона.

Индар прищурился, но не перебил, хотя уже начал понимать, к чему клонит старик.

Голос у предводителя перьеголовых был скрипучим, тусклым. Пирош цедил слова медленно, как скупой торгаш взвешивает медные пластины.

- Мы помогли шерданам взять Крит и Кипр. Бились с тобой в Леванте, в Ханаане. Брали Пер-Рамзес. Но твоя война, видно, никогда не закончится.

Индар сжал челюсти.

- Пелесет устали от этой проклятой Реки. Ты сказал: злое колдовство. Мы давно это поняли, вождь. Шерданы могут сражаться с чужими богами, а наш путь здесь кончается. Мы хотим уйти в Газу, Искалуну и Исдуду[⁸⁵]. В земли, которые куплены нашей кровью.

Индар понимал, что должен сейчас разгневаться, указать дерзкому ничтожное место пелесет в великом замысле. Но странное равнодушие не покидало его. Он молчал.

Пирош, ожидавший иного, недоуменно смотрел в неподвижно застывшее лицо верховного вождя. Полно, да слышит ли он?..

- Хуррен-Ахоца! Отпусти мой народ. Ты можешь убить нас всех, это у тебя получится. Но взгляни - мои корабли стоят ниже по течению. Люди не высаживались. Четыре тысячи воинов ждут моего возвращения... или моего трупа.

Индар чуть дернул бровью. Слепому ясно: старик выбрал момент, когда сила оказалась на его стороне. Войско разбрелось по городу, пока соберется для боя - пелесет уйдут далеко. Их не удержать. Но старый змей явно опасается оставлять за спиной того, кто не прощает. Того, кто сейчас или через год придет в Искалуну и Газу и спросит за предательство. Пирош хочет договориться, иначе не стоял бы сейчас перед ним.

- Ты слишком много болтаешь. Мог бы уже шлепать веслом и ждать погони. Скажи, что предлагаешь, - холодно бросил Индар.

- Сделку! - Пирош заговорил быстрее. - Если позволишь уйти и забрать в Пер-Рамзесе нашу долю добычи, мы будем твоими данниками. Рабы, скот - что пожелаешь. Железо! Вы, шерданы, не любите железного оружия, но хороший кузнец...

Индар жестом велел ему замолчать. Долго смотрел в глаза. Старик не отводил взгляда, но было заметно, как участилось его дыхание. Пирош боялся и готовился умереть. Он и умер бы, только этим не купить четыре тысячи бойцов. Хорошо, пусть будет четыре тысячи и один должник.

- Я не стану тебя уговаривать - мне не нужны трусливые дети. Если пелесет не верят в силу Тура и боятся чужих богов - пусть убираются. Иктинону скажешь, Хуррен-Ахоца велит отдать вам, что заслужили. Торгуйся с ним сам, но не слишком надейся на то, что у него меньше людей. Мы еще вернемся на берега Моря, поэтому помни о своем обещании и вози дань исправно. Теперь уходи.

Пирош согнулся в поклоне:

- Благодарю тебя, великий вождь!

Индар повернулся к нему спиной. Под ногами заскрипели сходни.

- Когда я буду носить корону пшент[⁸⁶], ты пожалеешь о своем решении. Ступай, рыбослав.

Он поднялся на палубу «Ботери». Позже надо будет обдумать все это, а сейчас ему необходимо отдохнуть.

Сзади на пирсе послышался шум. Индар с подавленным стоном оглянулся. Харц. Как всегда вовремя.

- Хуррен-Ахоца, - бойко начал докладывать командир адзаррак, отдуваясь и размазывая по взмокшему лицу пыль. - Лучники скрылись. Их ждали колесницы. Мы пытались догнать. Они оторвались на южной дороге. Прикажешь преследовать?

Индар поманил Харца рукой. Истекающий потом крепыш тяжело протопал по гнущимся под его весом доскам, встал навытяжку.

- А ты, значит, побежал за колесницами? - почти жалостливо спросил Индар.

- Да, мой вождь!

Брызги взлетели до самой палубы. Индар, потирая кулак, смотрел, как Харц неуклюже барахтается на мелководье. На лице вождя впервые за день мелькнула слабая улыбка.

32. Пер-Рамзес. 13 день 1 месяца Ахет

Стебель полыни, проросшей между каменными плитами дворцовой площади, был невыносимо горьким - каким и полагалось быть полыни. Иктинон предпочел бы жевать что-нибудь другое, но нарочно разыскивать траву послаще времени уже не оставалось, а грызть ногти прилюдно время пока не настало. Данаец не исключал такой возможности в скором будущем - если Гермес-покровитель, подсунувший под руку горький сорняк, намекал тем самым на суть происходящего, он лишь зря потратил толику божественной силы, указывая на очевидное.

Иктинон сплюнул за борт и снова куснул сухой стебелек. С какой стороны ни глянь, хорошего способа вывернуться нет. Семьсот с небольшим воинов - считая переш, которых в иных обстоятельствах никто не стал бы считать. Полторы дюжины кораблей, из которых половина так и не оправилась от пожара - что, пожалуй, даже хорошо, ибо представить полностью оснащенные боевые суда под управлением дикарей было сложно и страшно. Весь этот грозный флот растянут по рукаву, и мало надежды на то, что мешвеш просто не проплывут, весело смеясь, между кораблями. Как, впрочем, и на то, что проплывут.

Прошлой ночью люди Рувы по кострам насчитали на западном берегу две тысячи, но за день мешвеш могло прибавиться - оставаться было опасно, и турша, чья отвага не простиралась дальше границ полного безумия, переправились в город. Сейчас Рува выбирал там место - где именно, Иктинон приказал оставить на усмотрение самого Рувы, потому что Рува знал свое дело, а лезть с советами означало получить долгий, утомительный, невыносимо обстоятельный спор о том, как его дед стоял в щитовой стене еще до того, как дед Иктинона научился дергать козу за соски. Пусть стоит где понравится. Корявых плотов, настряпанных мешвеш из камыша и собственного дерьма, слишком много, не меньше половины прорвется, и любое место на восточном берегу окажется ничем не лучше и не хуже прочих.

Если брошенные судьбой камешки лягут невероятно удачно, мешвеш пренебрегут возможностью сразу занять оба берега и завязнут в бою на воде. Высокие корабельные борта лишат войско на плотах преимущества численности, и будь на палубах хорошие лучники или быкоподобные шерданы - исход сражения оказался бы предрешен еще до начала...

Иктинон кинул взгляд через плечо на палубу «Псефоса» и почувствовал, как брови против воли складываются скорбным шалашиком. Размалеванные шумные переш отнюдь не походили на воинов, способных дать отпор превосходящему числом противнику. Они далеко не с первого раза поняли, зачем лезть на большую лодку, если враги по ту сторону реки, а втолковать им что-то насчет строя и повиновения приказу не взялся бы, верно, и сам Эниалий. Одна радость - крокодильи шкуры, сменившие козьи, воняли не столь мерзостно.

Данаец отшвырнул измочаленный стебель, напомнил себе о бесплодности неподкрепленных действием упований и оглядел флот. «Пирифоя» подошла ближе, чем следовало, оставив между собой и «Горго» широкую полосу открытой воды. Причина такого непредусмотренного маневра стала понятна, когда над водой разнеслись звуки форминги: Алкатой, вместо того чтобы следить за течением и командовать гребцами, взялся изображать аэда. Нет, какой-то аэд, вне всякого сомнения, лучше, чем никакого, но отчего же так не везет с ними в этом походе? Если каким-то чудом удастся пережить день, непременно надо будет озаботиться и отыскать для «Псефоса» настоящего, чтобы и голос сильный, и слова складывать умел как следует...

Слава тому, кто меж дней быстротечных
Не выбирал своего, но назначенный встретил отважно.
Выше щиты, крепкорукие, ибо смерть эта будет прекрасна,
И меж теней на туманных лугах за Ахероном
Муж иной скажет: «Они честь сберегли, не замарав ее бегством!»

Иктинон страдальчески сморщился, но отметил, что дикари разом перестали гомонить и слушают с почтительным вниманием. Надо признать - голос у Алкатоя под стать лицу, красивый и чистый, а слов переш, к своему счастью, не понимают.

Прерывать поющего перед боем аэда было нельзя, поэтому Иктинон совсем уже собрался скомандовать гребцам «Псефоса» обойти сносимую течением «Пирифою» и занять ее место в ряду, но тут его осенило. Если надежно перекрыть рукав все равно не хватит кораблей, не лучше ли направить плоты мешвеш в самый широкий промежуток? Устремятся сюда все разом, будет толкотня, кто-нибудь непременно свалится в воду...

Будто подслушав его мысли, мешвеш начали переправу. Что ж, тюхе еще не вовсе оставила некоего базилевса - враги заметили брешь и толкали к ней свои расползающиеся на глазах кучи соломы. На соседних кораблях поняли замысел, справа и слева к месту предстоящей схватки осторожно подтягивались «Леонтофора» и «Тритон».

Иктинон успел снова пожалеть о малом числе лучников, а потом данное на раздумья время кончилось, потому что сгрудившиеся согласно задумке посреди реки плоты несли на себе воинов. Не таких крепких разумом, но очень многочисленных и злых - и оттого, что некоторых действительно зажало между сходящимися плотами, остальные не утратили желания драться.

Переш, не дожидаясь приказа, начали метать дротики. Гребцы, приказа дождавшиеся, налегли на весла. «Псефос» врезался в ближайший плот и с ходу развалил нелепое сооружение пополам. Иктинон выхватил меч, но искусных пловцов на этом плоту не оказалось, всех быстро забрала река. Глядишь, так и погибать не придется...

Мелькнувший призрак надежды быстро растаял в шуме битвы. «Пирифоя», повторяя маневр «Псефоса», утопила десяток мешвеш, но оказалась в окружении других плотов, откуда полетели дротики и веревки с крюками. На ее палубу с двух сторон хлынули орущие родичи утопленников. «Леонтофору» и «Горго» постигла та же участь, «Тритон» пока уклонялся и отстреливался, остальные наусы спешили на подмогу, горелые ойнио можно не считать - не успеют...

В левый борт «Псефоса» впились медные крючья, весла единым тяжелым крылом обрушились на головы абордажников, но мешвеш было много, и это придавало им храбрости.

- Алкатой! - заорал кто-то на «Пирифое».

Хотелось бы думать, что гетайр подбадривает своего вожака, только радости в этом крике определенно не слышалось. Досадно, воистину над аэдами витает проклятие...

Иктинон уклонился от свистнувшего над головой топора, ударил в открывшуюся подмышку и попытался разглядеть, что там стряслось с Алкатоем. Вроде бы жив и не ранен, но дори[⁸⁷] в его руках пляшет не так проворно, как обычно.

Кривой клинок отправил к праотцам очередного мешвеш, данаец выглянул в образовавшийся просвет. Дела на воде шли скверно. Как там было? «Честь сберегли, не замарав ее бегством»? А вот следовало бы немного замарать, самую малость - укрывшись хотя бы за стенами царской крепости... Часть плотов уже подходит к восточному берегу, турша сметут, и тогда останется только прорываться на «Псефосе» к морю. И почему самые удачные замыслы всегда приходят не вовремя?..

Он услышал это раньше, чем увидел. Вой раковин. Знакомый звук шел с юга.

Иктинон сбил подсечкой назойливо машущего дубиной юнца, пырнул в бок его напарника и ринулся к борту.

Из-за поворота реки выходили корабли. Лупоглазая рыба на носу переднего не оставляла места сомнениям: пелесет. А следом за ними, очевидно, и все остальные.

Переш на «Псефосе» закричали. Радостно, хрипло, с надрывом, как кричат люди, которые уже примирились со смертью и вдруг обнаружили, что она отложена. Кричали и его гетайры, кричали на «Пирифое», «Тритоне», «Горго»...

Иктинон молчал.

Он смотрел на корабли пелесет и понимал, что все кончено. Гермес не покинул в беде, послал спасение - когда казалось, что гибель неминуема. Но покровитель воров, бродяг и торговцев никогда не помогает задаром и любит принимать плату смешным унижением того, кто считает себя умнее прочих.

Вот тебе жизнь, Иктинон. А теперь попробуй сохранить хоть что-нибудь, ради чего ты все это затевал. И заодно объяснить Индару, что тут происходит и куда ушли суда, груженные оловом и бронзой. Возможно, проще было бы славно проломить голову об топор мешвеш...

Иктинон почти не глядя отмахнулся от туповатого копейщика, не сообразившего, что пора очень быстро отступать, стряхнул кровь с клинка, сплюнул в воду и рассмеялся.

33. Усадьба в Пер-Рамзес. 13 день 1 месяца Ахет

Солнце садилось над Пер-Рамзесом быстро, как всегда садилось оно над дельтой - тяжелый медный диск на глазах погружался в болота. Насыпанный посреди протоки рукотворный остров был обращен незастроенной частью к западу, и когда туман развеивался, с плоской крыши высокого господского дома было хорошо смотреть на закат. Иктинон сидел на скамье под навесом, опираясь на разрисованный лотосами столбик, и лениво следил за тонущим светилом.

Дела были закончены. Слитки олова сосчитаны, золото взвешено. Доля пелесет отмерена и погружена на корабли, утром они уйдут вниз по течению, и Пер-Рамзес снова будет целиком принадлежать данайцу. Ну, почти целиком. Достойный повод ненадолго задержать стремительный бег сменяющих друг друга забот и выпить вина на пару со славным старичком Пирошем, который так удачно и вовремя привел свои корабли.

Алкатой за их спинами пощипывал струны форминги едва слышно, без песни, будто просто пробуя звучание. Кроме него и Пироша на крыше, в доме и на всем острове никого, хвала богам, не было. Не считая молодого раба-мисра, историю пленения которого Иктинон выслушал от предводителя пелесет, изумляясь про себя причудливым промыслам судьбы.

Пирош отпил, поставил чашу и тщательно вытер седые усы. Сейчас что-нибудь скажет, глупо было надеяться, что остаток вечера пройдет без разговоров.

- Этот ваш кариец, - проскрипел старик, - этот Урмос.

- Урмос, - кивнул Иктинон, поощрительно улыбаясь.

- Боги сделали его в наказание людям. Я долго живу, мне казалось - все уже повидал на земле... Говорю ему: Хуррен-Ахоца дал обещание. Он спрашивает, есть ли тому подтверждение, кроме моего слова. Каково, а? Со мной мои воины, он прямо в глаза называет меня лжецом, а у самого один только короткий нож за поясом! Потребовал клятвы и сверх того печати на табличке... Только волей богов такой человек мог дожить до своих лет.

Иктинон, который присутствовал при этом от начала до конца и приложил изрядные старания к мирному разрешению спора, поцокал языком, выражая полнейшее согласие.

- И вот он открывает сундук, достает слиток, долго на него смотрит, кладет в пустой сундук и ставит черточку на глине... И так с каждым! Готов об заклад биться, все, что лежит в его кладовых, уже семь раз по семь сочтено и записано, а представление он затеял единственно ради удовольствия меня подразнить. Едва сдержался, чтобы не убить его на месте.

- Жадность харки лишь смерть превзойдет, - засмеялся Иктинон. - Я сам порой едва сдерживаюсь. Веришь ли, он над каждым зернышком так убивается, будто родного брата хоронит. Но Урмос честен, друг мой. Все, о чем сговорились, отдал тебе без обмана.

Они помолчали. Небо на западе поблекло, зажглись первые звезды. Раб бесшумно принес новый кувшин вина и наполнил чаши.

- Олово взяли, - опять заскрипел Пирош, и данаец с трудом удержался, чтобы не застонать вслух. - Зерно взяли. Канаты взяли. Лен. Золото твой скупец взвесил честно, ты верно сказал. С рассветом уходим к морю.

- Доброй воды, - сказал Иктинон.

- И тебе доброй воды, - отозвался Пирош.

Он взялся за подлокотники кедрового кресла, которое Иктинон уступил дорогому гостю.

- Жаль уходить от твоего вина, данаец, но надо сохранить ясную голову. Будешь утром в гавани?

- Так же верно, как восход, - нам ведь предстоит завершить сделку. Пленные мешвеш отдыхают в старых зернохранилищах, а этот город подобен муравьиной куче, особенно в тумане - без провожатых и потеряться недолго.

Пирош посмотрел на него с любопытством.

- Вот скажи мне: почему твой кариец ни слова не сказал поперек, когда ты мне их отдал? Воины стоят дороже пастухов... в чем твоя выгода?

Иктинон, поднимаясь со скамьи, развел руками:

- Выгода моя в том, что пастухи дешевле воинов. Зачем портить товар? Сейчас ты продашь их в Тарсе за хорошую цену, взамен пришлешь мне побольше привычных к послушанию рабов... а если лукка не сумеют обломать строптивцев - это будет уже не наша с тобой забота, друг мой.

Оба посмеялись хорошей шутке. Данаец, словно внезапно поймав чуть не ускользнувшую мысль, щелкнул пальцами:

- Да, вот еще о чем хотел тебя попросить: оставь мне десяток-другой самых крепких. Есть дельце, на которое жаль тратить ханаанских пахарей.

Пирош хмыкнул. Он ожидал, что Индаров прихвостень постарается урвать свой кусок в обход карийца, когда все уже обговорено. Ладно, пусть утешится малым. Все равно сделка не в его пользу - тарсийские торговцы берут обученных воинов не торгуясь, и данаец наверняка сейчас оплакивает упущенную прибыль.

- Двадцать, - согласился он. - Утром отберешь сам, какие по душе.

В проеме лестницы забрезжил свет - смышленый невольник догадался принести лампу. Хвалить его Пирош не стал, напротив - посмотрел сурово.

- Ты собрался украсть светильник? Поставь и не смей касаться, пока тебе не прикажут!.. Иктинон, мне нужен будет факел, я слишком засиделся с тобой.

Данаец поманил пальцем раба, указал, куда поставить лампу.

- Сходи поищи там, где брал вино. Выбери для своего господина получше, бронзовый, и масла долей доверху.

Мальчишка поклонился и пошлепал к лестнице. На верхней ступени он задержался - всего на несколько мгновений, но Иктинон, чьи глаза хорошо видели в сумерках, успел заметить, куда он смотрит.

На той стороне протоки, над низкими крышами бедняцкого квартала, еще горела последними отблесками заката позолота на верхушке каменного столба - одного из тех, которыми бритые отмечали жилища своих богов. Иктинон почти наяву услышал приятное тихое постукивание игральных косточек, сложившихся в новый узор.

Он повернулся к Пирошу.

- Напомни, друг мой, как, ты говорил, звали его бывшего хозяина?

- Кого? - не сразу понял Пирош.

- Да этого твоего, - Иктинон небрежно кивнул в сторону лестницы. - Он же вроде бы раньше тут служил, в городе. Имя какое-то знакомое.

- А... - Пирош задумался, потом, не в силах припомнить, крикнул:

- Эй, ты! Мальчишка! Бегом сюда!

По ступеням застучали торопливые легкие шаги. Иктинон удивленно приподнял бровь - сопляк сжимал в кулаке толстую бронзовую рукоять. Найти нужную вещь в темноте незнакомого дома за такое короткое время мог лишь опытный вор или кто-то, кто подобно самому Иктинону предпочитал заранее осмотреться.

- Скажи нам, - велел Пирош, - как звали твоего прежнего господина.

- Ничтожный служил господину Джехути, да живет он вечно, - голос у парня еще не вовсе утратил детскую писклявость, но язык аккад, на котором объяснялось разноплеменное войско народов моря, звучал так, будто мисра говорил на нем с рождения.

На лице Иктинона проступила крайняя озабоченность.

- Джехути, - медленно повторил он. - Клянусь грозной силой Косматого, так я и думал. Слышишь, друг мой? Ты слышал это имя?

- В этих землях все имена как стрекотание птиц, сложно различить и запомнить. Какой-то важный человек? - осторожно предположил Пирош.

Иктинон потряс воздетым пальцем:

- Воистину, точнее не скажешь: важный! Но кое в чем ты ошибся, друг мой: это не человек. Понимаешь?

Пирош пока не понимал, но начинал подозревать. Данаец не замедлил подтвердить:

- Джехути, - сказал он, понизив голос, - так мисра зовут владыку тайных слов, которыми плетут заклинания...

Он снова многозначительно потыкал пальцем в воздух, указывая на повисшую прямо над крышей яркую звезду.

Вождь пелесет почувствовал, как от этого зловещего шепота закололо в затылке. Иктинон не лгал - он сам был заметно напуган, прищуренные обычно глаза занимали теперь чуть не половину лица.

Пирош одним плавным движением извлек из-за пояса нож.

- Подойди.

Мальчишка покорно приблизился. Иктинон незаметно покосился на факел в его руке. Попробует сражаться за свою жизнь? Или еще не понял? Впрочем, нет, понял. Но это уморительное выражение на тощей физиономии означает, конечно, готовность умереть с большим достоинством, Иктинон видел такое неоднократно и перепутать ни с чем не мог.

Алкатой перестал играть - вероятно, из уважения к смерти. Или просто укутал плащом формингу, чтоб не забрызгало.

- Друг мой, - сказал Иктинон тем особым голосом, каким отдавал команду гетайрам, подкрадываясь к вражескому дозору.

Пирош не обернулся, но остановился.

- Подожди. Ты сейчас сделаешь хуже.

- Да куда уж хуже, - огрызнулся старик, одолевая яростью страх. Все пелесет отчего-то недолюбливали чужих богов и колдовство, и Пирош не был исключением.

- Поверь мне, доблестный вождь, когда дело касается сил, что превыше нашего разумения, накликать беду можно одним неосторожным движением. Давай не будем спешить и подумаем... Я, признаться, не горю желанием оказаться соучастником в глазах его... господина - он, говорят, мстительный, так что резать служителя хорошо бы не здесь, а где-нибудь подальше в городе, очень тебя прошу.

Пирош молчал. Нож держал наготове.

- Да, вот уж попали мы с тобой в переделку, не знаю, что и сказать... Отчего же Великий Тур сразу не открыл своим сынам правду о колдовстве? Ты бы тогда прошел мимо того острова. Пусть у меня волосы внутрь прорастут, если бритые не оставили там этот дар нарочно, на погибель тому, кто подберет!.. Кстати, а почему он не соврал? Мог бы назвать своим хозяином кого угодно... Нет, Пирош, убивать его точно нельзя, кровь - она как печать, не скрыться с ней на земле и в море, сам погибнешь и людей своих погубишь, для того и подбросили тебе этого мальчишку! А я-то хорош, не расспросил тебя толком о словах Хуррен-Ахоцы, не подумал, своими руками несчастье в дом пустил!

Старик брезгливо скривился, глядя, как данаец, ни на миг не переставая жалобно причитать, расплескивает по столу вино.

- А что, если связать и пустить по реке в лодке? - предложил Пирош, убирая нож, чтобы принять из подрагивающих рук Иктинона чашу.

Тот задумчиво обхватил пальцами коротко подстриженную бороду.

- Разве что завтра, в полдень, когда солнце разгонит чары... тумана бы не натянуло опять. Воистину, друг мой, годы даровали тебе великую мудрость, превосходно придумал, клянусь славой предков. Решено: ждем полудня!

Он порывисто обнял Пироша за плечи и осушил чашу одним глотком.

- Погоди, но я не могу оставаться здесь до полудня, - возразил пелесет, отстраняясь от слишком жарких объятий. - Если я скажу своим, в чем причина, пойдут лишние разговоры.

Иктинон посмотрел на него с изумлением и обидой.

- Только не говори, что хочешь оставить это дело на меня. Пирош! Неужели ты спас всех нас нынче утром лишь для того, чтобы погубить?

Пирош, покряхтывая, опустился в кресло.

- Но чего ты так напугался, данаец? Мальчишка при мне вторую луну, и я, как видишь, пока еще жив.

- Прости, мой друг, но почему бы тогда ему не побыть при тебе еще немного? Мне, веришь ли, нет никакой корысти так рисковать, я не касался твоего проклятия... Хочешь, я попробую завтра уговорить Урмоса добавить к твоей доле еще что-нибудь? Только забери это отсюда, прошу!

Пелесет вздохнул, о чем-то размышляя.

- А что, если это я отдам тебе из своей доли что-нибудь? Урмосу не скажем.

Иктинон перестал метаться и присел на скамью.

- Пять ящиков олова, - твердо сказал он.

- Это цена корабля!

- Это цена проклятья, которое я, заметь, еще не решился перекладывать с твоей головы на свою!

- Данаец.

- Друг мой.

- Полтора.

- Четыре!

- Два.

Иктинон задумался. Он опустил глаза, переступил пальцами по столу. Потом поднял голову и посмотрел на Пироша с тем выражением, какое бывает у человека, который уступает только потому, что отказаться нет возможности.

- Два, - сказал он. - Не будь я обязан тебе жизнью своих людей и собственной, не согласился бы и за пять.

- Два, - кивнул Пирош. - Но поклянись, что избавишься от мальчишки.

Иктинон положил ладонь на грудь.

- Клянусь Гермесом-покровителем и дланью его, дарующей удачу, что беру у тебя этого раба, и да поможет мне свет солнца отвратить колдовство!

- На рассвете, - сказал Пирош, - двадцать ливийцев, как уговорено. И два ящика - снесут к твоему двору отдельно. Я скажу своим.

- Доброй воды, друг мой.

- Доброй воды.

Пирош встал. На неподвижно застывшего мисра он больше не смотрел. Коротко кивнул Алкатою и, придерживаясь в темноте за стену, медленно начал спускаться. Во дворе мелькнул свет факелов, послышались голоса пелесет, встревоженных долгим отсутствием вожака.

Удостоверившись, что гость не свернул шею на лестнице и благополучно воссоединился со своими людьми, Иктинон отошел от края крыши и оглядел нечаянное приобретение. Если вычесть синяки, прибавить тела и заменить грязную тряпку на бедрах чистой туникой, юнца не стыдно будет оставить при себе.

- Как тебя звали раньше, мисра?

- Ничтожного звали Сенкаушем, господин.

- Как? Сенкайос? Воистину, судьба решила покарать нас обоих, а тебя еще и с самого рождения. Впрочем, неважно - сегодня все равно не запомню, а там посмотрим. Тебя учили письму и счету?

- Да, господин.

- Перестань трястись, смерть тебя покуда миновала. Сходи еще за кувшином, прибери стол и до утра на глаза не попадайся. Задумаешь бежать или шарить по дому - подумай дважды, а станешь шуметь - не успеешь и подумать, от чего умер, потому что, вопреки злой судьбе, с хозяином тебе на этот раз повезло, клянусь двумя сундуками, о которых старая каракатица не позабудет, хотелось бы верить... Давай, шевелись уже!

Мальчишка с непроизносимым именем вздрогнул, сложился пополам и метнулся прочь.

- Ты ведь с самого начала его себе хотел? - спросил Алкатой, когда легкий топоток раба утих внизу.

Иктинон весело оскалился на тонкий серп восходящей луны, но тут же обернулся, расслышав, как Алкатой пытается сдержать стон.

- Да, подумал вот - раз ты вознамерился перебраться за Ахерон, не помешало бы заиметь под рукой еще кого-нибудь, а тут и случай выпал удачно... Знахарь сказал тебе лежать с мокрой тряпкой на голове или бренчать тут формингой? Я что-то плохо расслышал, друг, должно быть, меня тоже огрели сегодня дубинкой, сам не заметил, как это вышло.

Ахеец скривил губы, силясь улыбнуться, но вышла болезненная гримаса.

- Мой день еще не настал. Всего лишь желвак на темени, о таком и говорить не пристало, чтобы не уподобиться женщине... Только в глазах меркнет, но это пройдет.

- Я знал одного доблестного вождя, ему крепко перепало по темени на Крите. Он не лишился зрения, но... Не будем об этом. Хочу лишь вновь напомнить о словах знахаря. Иди вниз, отлежись. Один вечер всякий способен пережить без божественных звуков струн - уверен, что и у меня получится.

Иктинон оглянулся. Как он и ожидал, мисра уже приволок кувшин и теперь тихонько возил тряпкой по залитому вином столу.

- Эй, как там тебя! Проводи его, приготовь вина с медом и проследи, чтоб уснул. Сам сиди рядом на случай, если что понадобится.

Алкатой, цепляясь за столбик навеса, встал. Мальчишка ловко подпер недужного плечом - видно, что проделывал это не в первый раз. Полезное умение.

- Турша уходят с перьеглавыми завтра, - неожиданно сказал ахеец. - Не препятствуй им, Иктинон, ибо славу они заслужили, честно сражаясь...

Боги предусмотрительно избавили Иктинона от излишнего мягкосердечия, но все равно на миг стало немного не по себе. Надо бы убрать подальше формингу или вовсе выбросить в реку.

- Разумеется, я не стану препятствовать. Кто я такой, чтобы препятствовать. Особенно зову родных холмов, которые поманили славных воинов, способных шестью десятками смять две сотни. Мы еще днем уговорились с Рувой, когда турша жгли погребальные костры для своих, и ударили по рукам, поэтому тебе совершенно незачем об этом тревожиться...

Произнеся это, данаец злобно сверкнул глазами и указал пальцем вниз. Мальчишка принялся осторожно подталкивать Алкатоя к лестнице, и вскоре оба скрылись из виду.

Ветер, разогнавший с утра туман, улегся, но небо оставалось чистым - сейчас, когда вечерняя заря догорела, звезд стало много, они висели гроздьями, как виноград на старой лозе по обеим сторонам белой дороги. Точно такие же, как много лет назад, когда можно было удрать тайком из дома, расстелить потрепанный отцовский плащ и разглядывать прихотливый сверкающий узор, воображая, что это серебро, до которого надо только суметь дотянуться...

Кстати, о серебре. Иктинон перевел взгляд ниже. Даль уходила во тьму, и где-то там, на западном берегу протоки, откуда теперь еще долго не нагрянут воинственные племена, стояли каменные иглы некрополя. Город мертвых, к которому не прикасались ничьи руки...

Иктинон вглядывался в ночь, глубоко вдыхая острый запах болот и реки. Голову немного вело, но теплое замирание в груди происходило не от вина - он хорошо знал это чувство, любил его, и ради него, в сущности, жил. Чувство, когда за плечи весело обнимает удача и ведет за собой.

Минувшим утром смерть подошла на расстояние клинка, но взять не смогла. И день принес дары.

Пленные мешвеш - почти тысяча. Могли бы стать золотой цепью, с которой не выплыть, если повесить на шею. А стали залогом удачной сделки: Пирош сколько есть силы в парусах и веслах помчится на Тарсу, и ему даже в голову не придет задуматься, что́ он видел в разграбленном городе и чего не видел на полях. Да пусть бы и пришло - гонцов к Индару он отправлять не станет - за украденную прибыль от продажи невольников быкоголовый не пощадит и доносчика. Сам же великий вождь, возжелавший царить над всем миром, попался, как деревенский простак, на забавную выдумку и погнался за шутниками далеко вверх по реке. Остается только исправно слать ему припасы, которые пелесет столь же исправно будут привозить из Ханаана.

И еще мальчишка-мисра. Маленькая пустячная плутня, но греет сердце... Иктинон вспомнил, как старик отважно сбивал цену собственного раба, и тихо засмеялся. Напрасно он укорял сегодня покровителя - Гермес вовсе не хотел зла тому, кто славил его. Он просто вел извилистой дорогой, которая не дает усохнуть разуму, и привел на вершину, откуда можно дотянуться до небесного серебра. За это следовало поблагодарить.

Иктинон сбросил плащ и сандалии, оставшись в одной тунике, и шагнул вперед, почти к самому краю, ближе к звездам. Поднял широко разведенные руки, раскрыл обращенные вниз ладони. С лица ушла привычная ухмылка - танец был приношением богу. И в микенском храме среди курящихся медных треножников, и на крыше дома сбежавшего кеметского толстосума - для того, кто смотрел и принимал, место мало что значило, и танцевать полагалось с уважением.

Шаг. Поворот. Назад. И снова.

Тело подчинилось ритму, дыхание выровнялось и время остановилось. На каком-то бессчетном круге он вдруг понял, что переставляет ноги уже не вполне своей волей, движение опережает намерение, а правая рука ощущает опору. Живую ладонь, теплую, длиннопалую, жесткую. Иктинон не повернул головы. Он знал - нельзя.

И храмовый ровный шаг сломался, из обломков сложился другой - длиннее, размашистее, наперекрест, и ладонь ведет не пустота, а та, другая ладонь, и линия танца выгибается дугой, а дуга замыкается вокруг чего-то, что стоит в середине и чего нет...

Геранос[⁸⁸], журавлиный пляс. Которому в Аркатае никто никого не учил, но который все знали и не называли вслух, потому что начали его танцевать, когда еще не было слов, в землях без названия.

Иктинон шел по кругу, не глядя, куда ступает. Исчезли стол, и скамья, и кресло, и резные столбики, и шершавая глина под ногами. Все это сделалось неважно, остались звезды и переливчатый журавлиный крик высоко в небе. Журавли шли клином. Они шли всегда - над пещерами, над первыми хижинами, над Микенами и Тиринфом, над Пер-Рамзесом, они шли сейчас и будут идти, когда рухнут стены и побелеют кости, и не станет ни данайцев, ни городов...

Шаг. Перекрест. Поворот. Твердые пальцы сжимают руку.

Иктинон на миг увидел себя на бескрайней равнине, одетого в меховые лохмотья, идущего за птицами в те края, куда никто еще не ходил, и там, впереди, ждали горы, морской простор и сама жизнь.

Иктинон танцевал. Глаза его были закрыты, и кто-то вел по кругу, не давая ступить за край.

34. Джерет-Гор. 12 день 1 месяца Ахет

Навес выгибался как парус, грозя сорваться и улететь вслед за низкими косматыми облаками. Озябшие стражники все чаще поглядывали на небо, гадая, высоко ли солнце и когда придет смена.

Пожилой некхас[⁸⁹] подтянул и завязал по-новому веревку. Ткань перестала хлопать.

- А раньше ты не мог так сделать? - недовольно спросил второй дозорный. - У меня эти шлепки теперь до ночи будут в ушах.

- Да кто вас знает, может это запрещено. Геру такого приказа не давал.

Оба замолчали и уставились на пустынную равнину, глубоко прорезанную извилистым руслом Хапи. Клубы пыли лениво ползли по западному берегу от самого горизонта, на болотах восточного берега причудливо изгибался тростник. Безрадостный однообразный вид с высоты башни открывался почти на два итеру.

- Смотри, вон там! - некхас показал рукой на северо-запад, где пыль поднималась как-то особенно густо. - Движется что-то!

- Вижу, не суетись. Глупо будет поднять тревогу из-за стада антилоп. Шерданы не пойдут берегом...

- А ну как разведчики?

- Деревня! Кто ж днем на виду в разведку ходит. А это... Знаешь, а это, должно быть, наши - те, что в Менфе оставались. Да, точно! Слишком быстро приближаются, у рогатых нет лошадей. Надо сообщить...

Не дослушав, старик перегнулся через парапет и зычно, как привык на рынке Иуну расхваливать свой улов, крикнул во двор:

- Движение на дороге! Конный отряд!

Напарник похлопал его по плечу:

- Не дери глотку, все равно не услышат. Бери сарэт, сигналь как положено, деревня!

Просторный зал пер-хенкет, подготовленный для размещения больных и раненых, тонул в полумраке: танцовщицы Бастет закрыли окна ставнями снаружи и занавесили циновками изнутри. Несмотря на эту защиту от сквозняков и дымящую жаровню, в помещении было холодно. Инерхау отметил необходимость доставки дополнительных источников тепла и шагнул внутрь.

Когда глаза привыкли к сумраку, он осмотрел зал. На соломенных тюфяках вдоль стен спали девушки, укрытые ветхим застиранным тряпьем. Одна зашлась хриплым кашлем и свернулась клубком, подтянув ноги к животу. Инерхау сделал на табличке очередную пометку.

У жаровни в середине зала юная жрица сосредоточенно орудовала пестиком, растирая что-то в каменной ступке.

- Где старшая? - обратился к ней Инерхау.

Девушка вздрогнула, поспешно отставила ступку и распростерлась ниц.

- Почтенная мать Хенемет сейчас придет, высокочтимый сэмэруати[⁹⁰]. Я Рени, хесит[⁹¹]. Что угодно высокочтимому?

- Изволь подняться, не вижу оснований для сен-та[⁹²]. Разговаривать удобнее лицом к лицу. Сколько здесь больных?

- Семь, - тихо ответила Рени, вставая. - И одну мы похоронили сегодня утром. На дальнем кладбище.

- Больны только женщины? Есть ли заболевшие среди солдат?

- Да, высокочтимый. То есть нет, - Рени сглотнула и замолчала, крепко сжав в кулачках ткань шедета.

- Я понял тебя, - невозмутимо кивнул Инерхау. - Причина смерти?

- Грудная боль и сотрясение тела... холодно очень...

Недопустимые потери важных для крепости работников, заменить трудно. Следует пресечь.

В зал, позвякивая золотыми браслетами, вошла пожилая женщина - ухоженная и разодетая, будто и не покидала храма Бастет. Как все служительницы богини, она была изящно сложена, но красоту портило застывшее на лице выражение брезгливого недовольства - мгновенно сменившееся подобострастием при виде посетителя.

- Жизнь, здоровье, процветание, высокочтимый сэмэруати! Мои девочки не сказали мне... Если угодно немного подождать, я прикажу подать напитки. Рени! Немедленно принеси кресло!

- Семь больных. Одна смерть, - начал перечислять Инерхау, не ответив на приветствие. - Вижу нехватку топлива и покрывал. Не получил доклада. Какова причина?

Хенемет высоко вздернула густо подведенные брови:

- Высокочтимый, мы и подумать не могли отвлекать тебя своими ничтожными заботами! На твоих плечах и без того лежит непомерный груз. Девочки болеют от холода... Что поделать, дети все время болеют. Если богиня окажет милость, скоро поправятся и примутся за работу, не беспокойся об этом, высокочтимый. Окуривание ладаном могло бы помочь, но твоя жалкая рабыня не решилась просить больше - надо ведь приберечь для наших воинов...

Инерхау выслушал ее с непроницаемым лицом и снова черкнул пометку.

- Созвать сюда лекарей и помощниц. Ожидать раненых, - произнес он. - Возвращается отряд из Менфе. Возможны потери. Все необходимое, включая снадобья для больных, а также жаровни и уголь для отопления, получить на складе. Список передать мне.

- Да, высокочтимый, - поклонилась Хенемет. - Будет исполнено незамедлительно. Сейчас же займусь.

Инерхау кивнул, развернулся и вышел. За его спиной Хенемет медленно выдохнула.

- С тобой после поговорю, - бросила она испуганно застывшей Рени и, грациозно покачиваясь, как разукрашенная лодочка на тихой воде, двинулась вслед за Инерхау.

Вскоре отряд показался на прямом участке дороги, ведущей в крепость. Солдаты на стенах подсчитывали вернувшихся.

- Смотрите, имир Агрон!

- Это который?

- Вон, впереди, на коне. Главный шемсу!

- А второй хасут с ним рядом, одноглазый - он кто?

- Потише, дурень, какой он тебе хасут. Это же сам имир Забуб!

- О, я знаю того верзилу! Эфенанх, черная твоя морда, живой!

- Живы... Вроде даже не ранен никто, хвала Монту!

Радость была искренней, но кто поумнее понимал: затишье кончилось. Шерданы идут. Может, уже близко.

Ворота крепости распахнулись, во двор рысью въехали передовые. Агрон спешился, отдал поводья конюху и направился к Инерхау, растирая на ходу затекшие от долгой езды ноги. Забуб шел рядом.

- Жизнь, здоровье, процветание, сэмэруати! Привел тебе пополнение: сорок два шемсу, пятьдесят один педжет, одна почтенная мать, а главное - прославленный в сражениях имир Забуб, вот он, - указал Агрон на стоящего с ним бок о бок тирийца.

Забуб укоризненно покосился на не в меру разговорчивого друга и поприветствовал имира-эн-хетем[⁹³] по обычаю Тира - коротким поклоном.

- Люди и лошади здоровы, колесницы немного растрясло в дороге, но все на ходу. Ждем твоих приказов, высокочтимый.

- Имир Агрон, твои слова услышаны. Пусть люди подойдут к сешам и назовут свои имена. Им укажут места в казармах. Лошадей разместить в конюшнях южного пер-хенкет. Там же сдать колесницы и снаряжение. Вы с имиром Забубом идете за мной, хем ожидает. Но прежде я хочу знать, как далеко от крепости враги.

- Мой отряд опередил врага не менее чем на два дневных перехода, - подражая сухой речи Инерхау, ответил Агрон.

Инерхау кивнул и сделал запись в табличке.

Комната на шестом ярусе западной башни цитадели с трудом вместила четверых мужчин: пространство в центре занимали стол и высокая деревянная рама с укрепленной на ней картой, вдоль стен тянулся ряд одинаковых деревянных сундуков. Узкие бойницы пропускали серый облачный свет, но обзор был скуден: виднелись лишь ближайшие постройки да край восточного берега.

Рамзес стоял у карты, опираясь ладонями на край стола. Он обернулся к вошедшим и кивнул:

- Жизнь, здоровье, процветание, друзья.

Забуб шагнул вперед, с коротким поклоном вернул приветствие и доложил:

- Как видишь, хем, затея матери Серкетхеб сработала куда лучше, чем мы смели ожидать, и выиграла нам целый месяц. Хотя, конечно, следует больше благодарить богов - Малскур наверняка до последнего ждал высокой воды. Но теперь они движутся всей силой, их не меньше пятнадцати тысяч. Два дня, может, чуть больше - и будут под стенами. Свои сгоревшие корабли они заменили захваченными кебенет Анхентуи. «Сехмет Стремительная» теперь несет рога.

Уголок губ хема гневно дернулся, но дурная весть не нарушила хода мысли.

- Этот месяц дорого обойдется Малскуру. Мы успели созвать и обучить ополчение. Плохо, что смутьяны в Уасете не упустили повод и подбивают чернь на беспорядки... Нет, Агрон, с мятежными ирипатами Рахонсу справится ничуть не хуже тебя, ты больше пользы принесешь здесь. Но с Рахонсу пришлось отправить большой отряд, это ослабило крепость...

Он замолчал, провел ладонью по лицу и коротко выдохнул. Затем развернулся к сэмэруати:

- Расскажи им о крепости, имир-эн-хетем.

Инерхау взял палочку в левую руку и ровным бесцветным голосом, будто диктуя писцу, принялся излагать:

- Некхас две тысячи пятьсот семьдесят два. Лучников педжет одна тысяча двадцать девять, из них двести пятнадцать способны вести бой с колесниц. Копейщиков две тысячи пятьдесят, человек, из них семьсот тяжелых мешау са Амона. Отправка полутора тысяч к наместнику Сехетепибу прискорбно снизила совокупное число бойцов на пятую часть.

Инерхау сверился с табличкой, кивнул сам себе и развернулся к карте, касаясь палочкой отдельных участков.

- На сешента[⁹⁴] имиры видят расположение укреплений на обоих берегах Реки. Расстояние между западным и восточным берегом - триста пятнадцать тефахов. Высота западных стен от восемнадцати до двадцати четырех тефахов, ширина по основанию двенадцать, к парапетам сужается до семи. Первый удар противника примут северо-западные стены и Врата Процветания. Здесь мену-ра[⁹⁵] с тремя рядами подъемных решеток. Прорыв может быть остановлен лучниками с прилегающих стен и башен. Расстояние между башнями - шестьдесят два тефаха, что не дает нападающим укрыться от стрел, запас которых составляет десять тысяч пятьсот тридцать колчанов по два десятка стрел и находится на складах внутренней цитадели здесь, здесь и здесь...

Постукивание указки и монотонный голос Инерхау нагоняли сон, глаза невольно слипались. Агрон незаметно для хема ткнул друга пальцем в спину. Забуб встряхнул головой и сделал полшага в сторону от стены - он только что едва не захрапел стоя. К своему стыду, тириец обнаружил, что смысл объяснений имира-эн-хетем от него полностью ускользнул. Он попытался сосредоточиться, уперся взглядом в карту.

- Противник также может принять решение атаковать порт на восточном берегу, - продолжал Инерхау. - Здесь двухъярусные причалы. Необычайно малый разлив этого года затопил нижний ярус, однако до уровня второго яруса вода не поднялась. Это затруднит высадку.

Указка коснулась прямоугольника у воды.

- Имеется меннеджес[⁹⁶], довольно поместительный. Восемьдесят на сорок тефахов, на террасе над набережной. Обзор, а равно обстрел круговой. Лестницы с первого уровня причалов также просматриваются полностью с крайних башен...

Забуб потер переносицу. Пчелиное гудение сэмэруати по-прежнему убаюкивало, но в голове вдруг что-то ярко мелькнуло. Порт... Лучники...

- Выше и ниже по течению порт защищен речными воротами, каковые суть окованные шипастой бронзой бревна, соединенные цепями и приводимые в движение воротом. Сехет[⁹⁷] установлены здесь и здесь. Для передвижения между западным и восточным берегами под руслом в скале проложен ход шириной восемь тефахов. Наплавные переправы по моему приказу сняты во избежание захвата и использования противником. На острове к северу от крепости дозорная башня высотой...

Искра догадки зацепилась за слова, вспыхнула огнем решения.

- Погоди, высокочтимый. Извини мои дурные манеры, но я хочу больше узнать о речных воротах, - перебил Инерхау Забуб. - Скажи, их можно закрыть быстро? Быстрее, чем идет судно на веслах и под парусом?

- Да, - невозмутимо подтвердил Инерхау. - Сброс противовесов позволяет поднять бревна и поразить нарушителя на ходу. Однако повторное использование устройства потребует времени на подготовку.

Дремотное оцепенение развеялось без следа. Забуб устремился к карте, едва не ткнувшись в нее носом. Агрон переглянулся с Рамзесом, оба выжидательно уставились на встрепанный курчавый затылок тирийца.

- Сколько лучников на северной стене? - спросил тот не оборачиваясь.

- Согласно принятому плану расстановки сил - шестьсот.

- Что ты задумал, Забуб? - подал голос хем. - Думаешь, заманить несколько их ойнио в порт и утопить, если клюнут на приманку? Но не вернее ли им наброситься на западную цитадель и покончить дело разом? Будь я Малскуром, разделять силы не стал бы. Да и по твоим словам о гибели Тира так выходит...

- Нет, Рамзес. То есть - почти нет. Пустим баари им навстречу, пусть подумают, что мы хотим начать битву на воде. Клянусь Мелькартом, они попадутся на крючок. Рогатые злы на нас за обман в Менфе. Приказы своих вождей исполняют только пока помнят о них, а память у шердан неважная - в Пер-Рамзесе они упустили верную победу, когда разбрелись грабить столицу. Чтобы их раззадорить, несколько кораблей повернем носами на юг, будто опять увозим все ценное. Пусть они высадят бойцов. Чем больше, тем лучше. А потом по ним должно стрелять все, что может стрелять в этой крепости... Долетит стрела с нашего берега на восточный? - снова обратился тириец к Инерхау.

- Педжет со стены уверенно поразит выбранную цель на середине реки. Для плодотворной стрельбы по противоположному берегу расстояние слишком велико, но потери у противника несомненно будут.

Забуб кивнул и обернулся к Рамзесу:

- Соберем педжет на восточном берегу. Пусть до поры скрываются за парапетом и в башнях, на виду оставим сотню. Если шерданы пойдут на порт, а они скорее всего пойдут, дать им войти в нижний ярус причала и начать высадку. Затем - поднять бревна и бить с меннеджеса, с боковых башен и стен напротив, отовсюду. Чтобы по два колчана каждый опустошил.

Рамзес шевельнул челюстью, пробуя на вкус предложение имира. Замысел явно не вызвал у него восторга. Он долго молчал, наконец спросил:

- Не выйдет ли так, как случилось в столице? Здесь мало подходящих для высадки отмелей. Шерданы могут пристать ниже по течению и пойти берегом. Остановить войско смогут только лучники. Если педжет не окажется на стене, нас просто сметут - некхас не удержат ворота. Откуда тебе знать, что Малскур выберет порт? Риск слишком велик, одноглазый.

- В столице у них были плавучие башни, - возразил Забуб. - Здесь им придется везти их разобранными, тащить на берег и ставить заново, на какие-то катки или нечто вроде. Это время. И тяжелый труд. Если решат штурмовать с налету, у них будут только лестницы. Возможно, заготовили бревна выносить решетки ворот. Но зачем им расшибаться о стены, если порт будет казаться слабее? Злость за Менфе не даст долго думать: увидят уходящие вверх по Реке корабли, поймут, что чем бы ни кончилось дело со штурмом, а добыча снова уплывет из рук... Взгляни на крепость глазами шердан, Рамзес. Самая вкусная булочка в этом пер-хенкет - порт.

Рамзес раздраженно хлопнул ладонью по столу:

- Но что, если ошибешься? Половина кораблей погонится за сокровищами, но остальные встанут на отмелях и высадят войско штурмовать ворота и стены? Что тогда?

Забуб не отвел глаза и твердо ответил:

- Тогда нам конец. Их втрое больше, и даже лучники не сдержат всех разом. Смирись с этим, хем. Я не обманываю тебя. Все, что нам остается - показать, что у Кемета еще есть зубы. И они остры. Если боги пошлют удачу, откусим несколько пальцев с руки, которой шерданы потянутся нас пощупать. Пусть Малскур дважды подумает, прежде чем лезть дальше. Возможно, еще и удастся оставить цепные ворота незамеченными, эта костяшка сенет в кулачке нам пригодится.

Повисла тишина. Агрон беззвучно переступил с ноги на ногу.

- Хорошо, пусть так. И ты хочешь всех педжет собрать в порту?

- Нет, хем, - Забуб покачал головой. - С этим я погорячился. В меннеджес - сколько поместится. Остальных - так, чтобы ждали сигналов с башни и бежали туда, куда велят: в порт или на стены. Смотря куда пойдут передовые корабли.

Он повернулся к Инерхау:

- Как скоро педжет смогут добежать из гавани на северные башни?

Инерхау провел указкой наискосок с востока на запад.

- Меннеджес отделяет от Врат Процветания восемь хет по прямой. Лучники должны будут пробежать коридором под Рекой, также преодолеть спуск и подъем. Четыре яруса, - указка прочертила по карте ломаную линию. - Это не займет много времени при условии равномерного передвижения.

- Это значит - если никто не запнется в узкой норе и не устроит свалку, - тихо подсказал Забубу Агрон.

- Рамзес, - отмахнувшись от товарища, с нажимом произнес тириец. - Надо принять решение. Да, при одновременном нападении с реки и суши бойцам на северной стене придется несладко. Но другой возможности нанести разом большой урон нам может и не выпасть. Пусть имиры и геру заново расставят педжет, продумают перебежки. И как можно скорее, чтобы в деле ни единый лучник не запутался.

Рамзес чуть усмехнулся:

- Ты плохо знаешь детей Нерет.

Забуб помолчал и тяжело добавил:

- Ополчению не стоит до поры знать, что мы бросаем их на съедение рогатым.

- Что ж, да будет так, - согласился Рамзес. В голосе его все еще звучало большое сомнение. - Я донесу до имиров новый план, лучники отработают перебежки. А вам подготовили покои тут, в цитадели. Отправляйтесь спать. На закате продолжим.

- Но... - начал было Забуб.

- Не перечь мне, младший Гор. Я не всегда прав, но теперь не спорь и иди отдыхать.

- Кстати, о спать, - влез Агрон. - Почтенная мать Серкетхеб эн-Бастет заслужила наилучшего отдыха, это ведь ее выдумка с чучелами...

- Безусловно. Многоценный[⁹⁸] сэмэруати, распорядись обустроить жрицу.

Забуб задержался у карты, затем поднял взгляд на Инерхау:

- Нет ли у тебя такой же, но меньшей?

Инерхау без лишних вопросов извлек из сундука папирус.

Тириец благодарно кивнул, и они с Агроном вышли на лестницу.

- Давай поднимемся на крышу, Агрон. Мне надо осмотреться здесь.

Шемсу придержал за локоть устремившегося вверх по ступенькам Забуба.

- Я знаю, что тебе на самом деле надо, друг: дойти до кровати, развернуть этот свиток и уснуть, разбирая значки. А утром сделать уже что-нибудь с тем, что у тебя на голове, пока пеликан не отложил туда яйца. Ты видел, как на тебя косился Рамзес? А, да, ты же спал как лошадь в стойле...

Забуб резко высвободился.

- Нашел время поговорить о красоте! Нам надо...

- Нам надо поспать. Что до красоты - ведущий в бой войско не должен выглядеть пугалом. Уверен, в запасах Инерхау найдется подходящий парик. Клянусь Себеком, из тебя выйдет чудесный маленький мицраим!

- Побереги глупые шутки для девиц, коротышка. Я выше тебя на ладонь, - проворчал тириец, но не удержался от короткого смешка, представив себя в облике надушенного и раскрашенного кеметского щеголя. - Расскажи лучше про Инерхау. Он всегда так странно говорит, или путешествие на вашей сетховой повозке вытрясло у меня из головы язык Кемета?

Агрон криво улыбнулся.

- Когда мы прошлым летом останавливались здесь по дороге в Уасет, я слушал, как он докладывает Рамзесу о запасах зерна. Тот вскоре не выдержал, взмолился: «Инерхау, дорогой, просто скажи - достаточно или нет?» А он ему: «Хватит на девяносто два дня при умеренном расходе». И дальше пошло: мешков столько-то, дебенов столько-то... Хем потом напился. Сейчас, надеюсь, уже попривык... Инерхау, да будет тебе известно, - лучший имир-эн-хетем, о каком мы могли мечтать, он знает эту крепость, и все записи о прошлых войнах, и еще столько всего, что нам и спьяну не приснится. А его манера бубнить - это ты, дикий хасут, мало видел кеметских сешей. Они почти все немного странные, ну, может, каждый третий. Но таких толковых, как высокочтимый сэмэруати, больше, пожалуй, и нет. Невероятная удача, что в годы смуты ему никто не подсыпал яда в хенкет. Цени этот дар богов.

Забуб зевнул и сунул свиток под мышку.

- Ладно, буду ценить и надеяться, что это нас спасет. Пойдем-ка и правда спать, дружище.

35. Джерет-Гор. 12 день 1 месяца Ахет

Серкетхеб переступила порог уанута[⁹⁹]. От пропитавшего воздух запаха ладана перехватило дыхание и засвербило в носу. Она подавила желание немедленно выскочить обратно во двор - после свежего ветра равнины дымный жар показался нестерпимым. Но путь был долгим и утомительным, правая лодыжка ныла, а спина и некоторые другие места просто отваливались от бесконечной тряски колесницы по каменистой дороге. Хотелось побыстрей отыскать что угодно - кровать, тюфяк, хотя бы циновку - и не шевелиться до следующего утра.

Хесси спрыгнула с плеча, важно задрала хвост и направилась в глубь темного зала.

Приглядевшись, Серкетхеб различила спящих. Она осторожно, придерживая трость на весу, пошла мимо них туда, где заметила несколько сидящих фигур.

Незаметно подобраться не удалось - на полпути щекотка в носу заставила ее громко чихнуть.

Девушки подскочили и замерли - видно, от неожиданности.

- О, Бастет милостива! - Серкетхеб широко развела руками, расплываясь в улыбке. - Думала, вы все в Саути отсиживаетесь, а вы тут! Вас тоже на войну потащили?

- Жизнь, здоровье, процветание, почтенная мать, - осторожно сказала Рени, сгибаясь в низком поклоне. - Рады, что ты жива.

Серкетхеб замедлила шаг. У певиц Бастет не водилось кланяться старшим, как жрецам Амона. Обычно при встрече девчонки бросались обниматься, галдели, смеялись. А тут - точно Рахонсу вошел.

Хесси тем временем принялась тереться о голые ноги, мурлыча на весь зал. Но ни одна рука не потянулась погладить, лица оставались напряженными и даже, похоже, испуганными. Что-то было очень не так.

- Темновато здесь, мне, старой, и не разглядеть вас. И воздуха хорошо бы хоть чуточку впустить. Жаль делиться ладаном бесплатно со всеми этими мужиками, но и помереть от жадности не хочется.

Шутка не вызвала смеха. Рослая не по годам Хатхор метнулась к окну, сняла циновку и распахнула ставни. Прохладный свет пасмурного дня пролился в зал, ветер разогнал тяжелый аромат курений.

- Чего такие мрачные? - Серкетхеб прищурилась, оперев руку на бедро. - И затасканные какие-то. Сложно, конечно, удержаться при таком изобилии, только иногда и спать надо, чтоб раньше времени морщинки не появились. Понимаю, не все тут счастливы меня видеть, но обижать Бастет унылыми лицами нельзя!

Одна из девушек кашлянула. Другая быстро опустила глаза.

- Работы много, - наконец выдавила Рени. - И холодно вот.

- О, так вы поэтому чуть не нагишом расхаживаете? От холода вспотели? Знаете ведь, что голос - наш дар богине, его беречь надо. Или вы вовсе наружу не высовываетесь, так и сидите тут без плащей, без накидок? Носами вон, слышу, шмыгаете!

Снова молчание. Девушки переглянулись.

- Я в комнате плащ забыла, прости, почтенная мать - буркнула Исетанхет.

- Прости, почтенная мать, не успела разобрать вещи... была хорошая погода, я не подумала, - пробасила Хатхор.

- Работы было много, - повторила Рени.

Серкетхеб подняла бровь. Складно врать котятки еще не выучились, позже над этим надо будет поработать. Но сначала разобраться, что тут, во имя Сетха, происходит. Например, почему Рени все время поворачивается правым боком, как будто изображает барельеф на стене.

- Рененутет, а ну-ка иди сюда!.. Это откуда такая красота?

На выступающем холмике левой скулы был хорошо различим свежий синяк.

- В темноте стукнулась, - быстро ответила Рени, не моргнув.

- А, ну да. Обычное дело по ночам, помажем медом и пройдет...Так кто у нас тут еще обороняет крепость? Неферсешенет не вижу, она в Саути осталась?

Повисло ледяное молчание, нарушенное только чьим-то коротким всхлипом.

- Похоронили сегодня утром, - наконец сказала смуглянка Нуб, стоявшая поодаль.

Годы выступлений перед толпами зрителей приучили Серкетхеб владеть собой. Она не ахнула, не дрогнула лицом. Только сердце стукнуло невпопад. Не такую судьбу она прочила Сеши - маленькой веселой плясунье. Тринадцать лет всего, кто вообще придумал тащить ее сюда?

- Отчего она умерла? - спокойно спросила жрица.

Рени оглянулась на подруг, сжала кулачки и выступила на полшага вперед.

- Несколько дней назад она стала сильно кашлять. Было холодно... и, наверное... сэхэр[¹⁰⁰]. В свитках сказано, от него быстро умирают.

- Наверное - что? Ты сказала не то, что собиралась, девочка. Не обманывай меня, я слишком устала сегодня.

- Я думаю, это из-за танцев во дворе каждый вечер, - отчаянно выпалила Рени.

Посмотрела прямо в лицо мокро блестящими глазами и опустила голову.

Серкетхеб кивнула.

- Понятно. Значит, танцы. Для увеселения храбрецов и самого Великого, я полагаю. Похвально, похвально. А днем, если я верно услышала, много работы. Скажите, девочки, а кто у вас старшая?

Хесси, вертевшаяся под ногами в надежде на внимание и ласку, вдруг кратко и часто, будто увидев мышь, замявкала. На галерее второго яруса, у перил, стояла Хенемет.

- Как ты посмела! - пронзительный голос Хенемет дрожал от ярости.

Серкетхеб очень широко, во все зубы, улыбнулась.

- Иииу, Хени! - приветливо воскликнула она. - Ты чего так орешь, палец прищемила? Спускайся к нам, я что-то с годами слышать стала плоховато.

- Что у тебя на плечах, безродная?!

- Абу-сем. А что, Хени? Холодно же, чуть не околела по дороге. Вон какая погодка, не иначе - Апоп на землю выскочил, - с деревенским звонким цоканьем отозвалась Серкетхеб. - Не к тебе ли в гости?

- Как ты смеешь! - Хенемет величественно двинулась вниз по ступенькам, держа безукоризненно прямую осанку, как подобает ирипатет благородного рода. - Ты украла ее! Воровка! И если богиня не отобрала у тебя последний ум, запомни: мое имя - Хенемет!

Серкетхеб простецки, как торговка на рынке, расхохоталась.

- Да с чего вдруг, Хени?! Гляньте на нее! Украла! Да вы в Пер-Басте со страху все побросали, и меня, и вещи, и шкуру эту - скажи спасибо, что вообще нашлась. Кстати, Хени, не помнишь, кто ее нес?

Хенемет споткнулась на последней ступеньке, ухватилась за перила.

- Ложь! Ты ее у меня украла и сбежала! Нарочно осталась, чтобы украсть! Тебя будут судить! Я доложу...

- Смотри, как княгиньку-то разбирает! - Серкетхеб подбоченилась. - Хени, ты, никак, хенкета перебрала. Я - шемайет, забыла? Я вернула храму абу-сем, которую ты обронила, а теперь виляешь тут собачьим хвостом, пусторукая!

- Пусторукая?! - Хенемет подскочила и тоже уперла руки в бока. - Я - ирипатет древнего рода! А ты... Да у тебя с глиняных пяток грязь твоей Ксои до конца жизни не отмоется!

- Ой, только не завидуй так громко, Хени. Глиняными пятками куда как удобно в танце подстукивать, если вдруг, скажем, бубен случилось уронить. Хеттскому купцу прямо под ноги.

Она лукаво подмигнула и скорчила обидную гримаску.

За спиной Серкетхеб послышались смешки, кто-то, не сдержавшись, громко фыркнул.

- Молчать! Бездельницы, бехеси[¹⁰¹]! А ну пошли по местам, работать! Я с вами разберусь еще! - совсем не по-княжески гаркнула Хенемет.

- Тише, Хени, тише. От крика кровь к голове приливает, так и заболеть можно. Даже, знаешь, и умереть. Мы, конечно же, разберемся, не сомневайся. Про абу-сем больше вопросов нет? Кто потерял, кому Бастет ее вернула?

- Кощунница! - прошипела Хенемет. - Ты оправдываешь свой проступок пустыми словами!

Серкетхеб воздела руки к потолку и в полный голос, как на храмовой службе, воскликнула:

- О великая Бастет Пламенная! Услышь, как твою волю назвали пустыми словами!

Через весь зал с огромной скоростью промчалась кошка. Опрокинутая жаровня, разбрасывая угли, покатилась по глинобитному полу. Девчонки с визгом шарахнулись в стороны, Хатхор и Нуб принялись быстро затаптывать жар.

В дверном проеме появился юноша-вестовой.

- П-почтенная мать Серкетхеб, - пролепетал он, оглядывая разгром. - Сэмэруати Инерхау и имир Агрон велели передать... комнаты в аа-хенет[¹⁰²]. Чтоб почтенная мать соблаговолила осмотреть и... и высказать пожелания!

Серкетхеб обернулась к нему, добродушно хмыкнула.

- Ишь ты, какой почет деревенской старухе! Обожди, красавчик, мне тут кое-что закончить надо.

Она резко шагнула вперед. Твердый палец уперся между многоярусными золотыми ожерельями.

- Послушай меня внимательно, Хенемет. Я скоро вернусь, и мы поговорим обо всем наедине. Обсудим, почему семь танцовщиц не могут даже встать и приветствовать старшую сестру, почему одна из лучших лежит теперь в земле. Придумаем, как себя развлечь после недолгой, но такой утомительной разлуки.

Хенемет молчала, словно завороженная низким мурлыкающим голосом, откуда напрочь исчезли грубые деревенские нотки.

- Рени, - окликнула Серкетхеб, не поворачивая головы. - Пойдешь со мной. Поможешь с вещами.

Комната, которую в иные времена занимали знатные путешественники, была роскошной. Поменьше дома градоначальника в Менфе, но мастера, работавшие здесь над убранством, знали свое дело лучше: росписи отличались утонченным изяществом, приглушенные синие, зеленые, золотистые оттенки навевали умиротворение, резные скамьи и сундуки чинно и удобно занимали свои места в глубоких нишах. Красиво расставленные золотые безделушки на инкрустированных перламутром столиках не кричали о богатстве, а сдержанно его подчеркивали. Широкую низкую кровать окутывал прозрачный полог из настоящего царского льна. Все дышало чистотой и свежестью, звало насладиться покоем.

Серкетхеб не наслаждалась и умиротворения не испытывала. Она расхаживала по мягким коврам, сгибаясь, вытягиваясь и напрягая в особой последовательности мышцы. Движения были привычны с детства - так храмовые танцовщицы начинали и заканчивали каждый день. Тело трудилось, не отвлекая разум.

Неожиданная стычка с Хенемет могла плохо закончиться. В перепалке Серкетхеб победила легко - еще бы нет, в состязании на словах ее вообще мало кто мог одолеть, недаром прозвали Скорпионьей Радостью. Но сестрица Хени всегда была опасной противницей: не способная в силу природной туповатости признать поражение, она каждый пустячный спор превращала в затяжную войну и не успокаивалась, пока не добивалась своего. Сестры в Пер-Басте старались просто не связываться, предпочитая сразу соглашаться с любой нелепостью, лишь бы отстала. Не слишком одаренная в искусстве пения и танца, Хенемет отлично управлялась с обширным храмовым хозяйством, за что ее по праву ценили старшие жрицы. Но они сейчас заняты обустройством в Саути, а Хени осталась единовластно распоряжаться здесь. Где некому мягко осадить, отвлечь работой и решить дело миром, зато хесит можно безнаказанно гонять и бить за непослушание.

Серкетхеб почувствовала, как каменеет лицо, и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы изгнать мешающий мыслям гнев. Она сама была несдержанна на руку, раздавала подзатыльники направо и налево, если ученицы отлынивали или сверх меры проказничали. Но колотить до синяков? И за что - за ответ на вопрос, заданный имиром-эн-хетем!

Почему владычица кладовых и метелок так взволновалась из-за сущей мелочи? Не могла же она испугаться, что сэмэруати близко к сердцу примет смерть девочки, которая ему не дочь. В храме Бастет берегут способных детей, но темные твари Дуата всегда вьются у колыбелей, и не каждый ребенок рождается для жизни - печально, но неизбежно, боги дали - боги и забрали...

Рени уверена, что Сеши умерла не по воле богини. Конечно, юным нелегко было сменить веселый город на суровую крепость, готовую к осаде. Вместо музыки, танцев и любви - бесконечные грязные котлы и возня со скотиной, а по вечерам, когда от работы уже ноги не держат, без всякой радости плясать на холодных камнях, услаждая взор отважных, но, надо признать, грубоватых парней. С одной стороны - это небольшая плата за возможность показаться самому хему, но не после же уборки навоза!

Серкетхеб фыркнула. Да если бы ее только посмел кто-то заставить доить коров, а после идти танцевать! Быстро бы получил надетый на голову подойник и тимпаном сверху! Как бы там ни было, но это необходимо прекратить. Пусть Хени хоть наизнанку от крика вывернется - либо девочки помогают лекарям и ходят за скотом, либо пляшут, одно из двух. Ясно, что имир выберет первое: ему нужно здоровое сытое войско, сам бы он и не подумал приказывать еще и развлекать каждый день своих болванов. Рени сказала - это придумала почтенная мать Хенемет, добиваясь благосклонности Великого и сэмэруати, чтобы тот выдавал с военного склада лекарства в потребном количестве.

Постой-ка. Но зачем? Раненых в крепости нет, всех, кого тяжело искалечили в битве за Пер-Рамзес, отправили дальше на юг или схоронили. Обычные хвори вроде зубного червя, несварения или грудной боли не требуют бесконечно пополнять запас снадобий, здесь не хилые старики собрались воевать. А Рени говорит - часто бегают на склад со списками, приносят в уанут пунтийскую смолу, ладан...

Как интересно. Или этот сэмэруати Инерхау и впрямь такой скряга, что надо пользоваться каждым подвернувшимся случаем, чтобы не встретить раненых с пустыми руками, или... Или он просто ни на медный дебен не смыслит в искусстве исцеления. Разбираться ему недосуг, других забот хватает - война как-никак.

Серкетхеб завершила ритуал восхвалением богини и выглянула из окна. Просторный двор был полон народа: новобранцы под крики геру тыкали копьями воздух и шагали в ногу, шустро сновали вестовые, полуголый парень в схенти тянул на веревке упирающегося навьюченного осла.

По краю площади, придерживая длинный подол, семенила Хенемет. Возможно, свиток, который она сжимала в руке, содержал удивительную и захватывающую историю о похищении абу-сем у стаи гиен на пристани Пер-Баста.

Серкетхеб отошла от окна, подхватила трость и поискала глазами кошку. Хесси мирно посапывала на кровати, подмяв край полога, где уже виднелись крошечные дырочки от когтей.

-- Ладно, отдыхай, заслужила. А я пойду поймаю мышку.

Абу-сем и волнистые узоры татуировок на обнаженных руках избавили Серкетхеб от необходимости объяснять, кто она такая и зачем идет в обиталище сэмэруати: стражник, уважительно склонив голову перед урет-шемайет[¹⁰³], отступил в сторону.

- Имир Агрон внутри?

- Да, почтенная мать. Войди и сверни направо, увидишь лестницу. На первой галерее отсчитай третью дверь. Имир Агрон там.

Серкетхеб прошла под нависающими решетками между двумя высокими башнями и очутилась во внутреннем дворе пер-меджат. Деревянная галерея в три соединенных лестницами ряда обвивала кирпичные стены. Следуя наставлению стражника, она поднялась по правому всходу и заглянула в комнату.

Внутри было прохладно, сухой воздух пах папирусом и воском. Агрон лежал на узкой койке у стены, но еще не спал.

- Эй, - окликнула Серкетхеб.

Агрон одним текучим движением оказался на ногах.

- Мать? Что еще стряслось? Мне сказали, ты уанут пыталась поджечь. Подробностей не сообщили, побоялись тебя расспрашивать. Восхищен твоим трудолюбием, только, может, отдохнем все-таки сначала? Не разбегутся твои девчонки до завтра. Наберешься сил, потом хоть головы виноватым режь, я помогу, но сейчас дай поспать, а?

Серкетхеб прошла в комнату, прикрыла дверь за собой.

- Мудрость твоя бесценна, красавчик. Напомни после войны, дам совет, как шемсу командовать. Вижу, ты способный к этому делу!

Агрон фыркнул и потер ладонями лицо.

- Ладно. Так что у тебя?

- Мне нужен один из твоих парней. Эфи, нубиец. Знаю, все устали, но до Саути и обратно он на колеснице быстро обернется, а потом не до того будет. Сам ведь сказал, всего два дня осталось.

Агрон по-собачьи потряс головой, пытаясь сообразить, к чему идет разговор.

- Ты хочешь уехать? Это правильно, Эфи тебя отвезет, но почему вдруг передумала оставаться?

- Дала бы тебе палкой по шее, да годы уже не те, чтобы гонять молодых мужиков. Не уеду я, даже не мечтай. Надо абу-сем отвезти и проводить кое-кого. Почтенная мать Хенемет должна отправиться к старшим сестрам и не потеряться случайно по пути.

- Да что случилось-то, объясни толком, не темни!

Серкетхеб шумно вздохнула, но ничего не ответила.

Агрон выругался вполголоса и, окончательно расставшись с мыслью об отдыхе, закружил по комнате. Серкетхеб молчала.

- Ты меня убиваешь, - наконец сообщил он. - Хорошо, дам тебе бойца и колесницу, но не думай, что сможешь оставить при себе свои тайны. Сэмэруати Инерхау требует списки всех изношенных схенти и пересчитывает камешки, которые израсходовали на кидание в реку. Пропажу целой жрицы от точно с рук не спустит. Говори уже!

Серкетхеб обернулась, окинула взглядом стол у окна. На краю лежала стопка глиняных черепков-нехет для записей, а рядом - эн-сеш[¹⁰⁴]. Она подошла, достала из пенала кисть, макнула в чернила.

Агрон метнулся к ней, заглянул через плечо. Серкетхеб прикрыла черепок ладонью, не отрываясь от письма.

- Погоди, - буркнула она.

- Мать, да что там?!

Наконец она выпрямилась, отложила кисть, осторожно присыпала чернила песком. Подождала, пока высохнут. Сдула песок и протянула нехет Агрону.

- На. Прочти уж, все едино докопаешься, око ты неусыпное. Надо вот это почтенным матерям в Саути передать. Вместе с Хенемет.

Агрон пробежал глазами послание. Лицо его вытянулось. Потом нахмурилось. Он присвистнул.

- За такое полагается работа в каменоломнях. А то и смерть. - Он поднял взгляд на Серкетхеб. - Надо бы судить ее.

- Разве Бастет причинила тебе какое-то зло? За что хочешь покрыть позором ее служительниц? Ущерба крепости нет, мышь прогрызла мешок, но зерно съесть не успела. Просто дай шемсу, чтобы он отвез ее в Саути. А уж сестры там разберутся... поверь.

Агрон помолчал. Взгляд скользнул по нехету, вернулся к Серкетхеб.

- Это преступление, мать. В моей крепости. При хеме.

- Великий, несомненно, будет счастлив отвлечься от скучных дел войны и заняться настоящей опасной преступницей. - Серкетхеб чопорно поджала губы. - Агрон. Поверь мне. Так будет лучше.

Шемсу задумчиво пощелкал ногтем по зубам, будто призывая в советчики своего грозного покровителя. Пристально заглянул в глаза жрице. Та смотрела серьезно и твердо.

- Сам не верю, что делаю это, - пробормотал Агрон. Развернулся к двери, рявкнул: - Эфенанх!

Вскоре на галерее раздались тяжелые шаги. Дверь распахнулась. В проеме показался Эфенанх - огромный, широкоплечий, лоснящийся, как отполированная темная бронза. Голова нубийца почти касалась потолка гладко выбритой макушкой. Он уставился на Серкетхеб, широко улыбнулся.

- Почтенная мать, - пророкотал он густым басом. - Чего не спишь-то?

Серкетхеб подмигнула.

- Мышь в комнату заползла. Пошли со мной, юнец, поможешь ее вышвырнуть.

От ворот пер-меджат идти было недалеко, поэтому жрица без промедления принялась наставлять своего спутника:

- Открой уши пошире, Эфи, и делай все в точности как я скажу. Идем в пер-хенкет. Там сейчас много красивых девчонок, но ты молчи, не улыбайся, просто шагай за мной. Потом встанешь у двери и будешь стоять, пока не позову. И постарайся выглядеть так, чтобы все любопытные за десять шагов понимали - не надо сюда соваться. Никто не должен услышать, о чем я буду говорить с почтенной матерью Хенемет. После отведешь ее к конюшням, велишь конюхам подать колесницу. На вопросы отвечай: приказ имира. Да они, поди, и спрашивать не станут, у тебя, вижу, скарабей на шее висит. Отвезешь почтенную мать в Саути... Ты бывал в Саути?

- Бывал. Мы охраняли Великого, когда он посещал Уасет год назад.

- Хорошо, значит, не заплутаешь. Смотри только, чтоб почтенная мать не выпала нечаянно в кусты по дороге. В Саути сдашь ее старшим жрицам Бастет. Вот это тоже передашь, скажешь, что от меня, - она показала обвязанный лоскутом нехет.

- Понял, почтенная мать.

Серкетхеб остановилась.

- А ну-ка, сделай сейчас злое лицо!

Нубиец послушно выпучил глаза, сморщил нос и оскалил ровные белые зубы. Серкетхеб прыснула.

- Экий красавчик! Нет, Эфи, это слишком страшно, хотя и похоже на запор. Хенемет должна все же доехать живой и не оскорбить ноздри почтенных сестер при встрече. Покажи, как вы, шемсу, смотрите на пойманных разбойников.

Эфенанх показал.

- Вот, вот так хорошо - особенно этот тяжелый взгляд. Нипочем не догадаться, что ты веселый добрый парень и не сердишься на вздорную старуху, которая вытащила тебя из постели и гонит снова в дорогу. Но дело и впрямь важное, клянусь Бастет.

Эфенанх, не меняя сурового выражения лица, кивнул.

- Я все хорошо понял. Буду молчать.

Серкетхеб благодарно погладила могучее плечо великана.

Слух о ссоре почтенных матерей уже разлетелся, и во дворе уанута, под навесами, где раньше проезжие купцы оставляли ослов и лошадей, собрались побросавшие работу девушки. Как еще издали поняла Серкетхеб, здесь были почти все старшие хесит храма - около пятидесяти человек. Они грызли уах, перешептывались - должно быть, бились об заклад, которая из старух победит. На осунувшихся лицах читалось живое любопытство. Значит, она поступает верно: служительнице Бастет подобает изгонять тоску. Внушать же певицам богини отчаяние и тупую покорность - оскорбление Радостной и попрание маат.

Серкетхеб расправила на плечах леопардовую шкуру и ускорила шаг. Сзади топал Эфенанх. Грозный вид шемсу заставил все разговоры смолкнуть. Девушки, как вспугнутые котята, порскнули в стороны. У входа осталась только Рени.

- Она там? - вполголоса спросила Серкетхеб, приблизившись.

- Да, почтенная мать. Уже давно вернулась, поднялась к себе и не выходит. Велела не беспокоить, мол, сами свою работу знаете. А мы и коров подоили, и воду принесли, и похлебку давно приготовили, и...

- И довольны своей простой деревенской жизнью, а как же. Лекарь осмотрел больных?

- Да, и сказал, что опасности нет, только надо давать им вино с пряностями и мед с луком и чесноком, а она сказала - нельзя, потому что станут толстые и вонючие...

Серкетхеб закатила глаза, отстранила Рени с дороги и вошла.

- Нет таких слов, сестра, чтобы поведать о моем разочаровании. Ведь я надеялась, что тебе хватит ума выдернуть руку из пасти льва, прежде чем она захлопнется.

Серкетхеб говорила с изысканным столичным акцентом, плавно жестикулируя и удерживая на лице приятное выражение. Хенемет, еще не отдышавшись после начала разговора, происходившего громко и бурно, сидела на краю ложа и зло посматривала снизу вверх. Утративший безупречную гладкость парик сполз на затылок, ожерелья на груди выглядели слегка помятыми. Рядом с ней на полу стоял открытый сундук, наполовину заполненный льняными мешочками и небольшими каменными сосудами. В комнате стоял оглушительный аромат смол и пряностей.

- Видишь ли, Хенемет, мне вовсе не хотелось, чтобы на храм богини легла тень от проступка одной из нас. Уходя, я оставила дверь приоткрытой и дала тебе достаточно времени, но ты отчего-то - увы, я догадываюсь, отчего - им не воспользовалась.

- Не понимаю, о чем ты, Мерит. Всегда была выдумщицей, если не сказать больше. Все это знают.

Серкетхеб безмятежно улыбнулась.

- Все также знают о твоей необычайной любви к богатству... В детстве есть с тобой за одним столом было очень забавно - ты так смешно пихала за щеку лучшие куски, а мы гадали, когда же ты подавишься. Возможно, ты еще не поняла, но это наконец случилось. Обвиняя меня в воровстве, ты говорила о себе, Хенемет.

- Вздор! Я уже сказала: все это я берегла для воинов Кемета. Инерхау скуп, мне надо было приготовить запас. Так я скажу и шемсу, которого ты привела, и самому Великому. А ты пожалеешь, что позволила грязным словам выскочить из лживого рта.

- Что ж, если ты настаиваешь... Пока я схожу за имиром Агроном, придумай заодно, почему здесь пахнет как в доме бальзамировщика, а в этом славном сундучке нет льняных полос, кешета, черного нечери и хесеба[¹⁰⁵]. Ничего, кроме дорогих снадобий, которые с радостью купит любой мастер ароматов. Так я ухожу? Нубиец тут пока за дверью постоит.

Уверенность Хенемет дала трещину, глаза забегали, но сдаваться она не собиралась.

- Неужели ты решила, что ирипатет кто-то осмелится судить?!

- О боги, Хени, я иногда просто не в силах удержаться от зависти: мне всю жизнь не хватало такой веры в свою неуязвимость. Немного утешало, что взамен мне дали чуть побольше ума. Ну сама подумай, почему бы владыке двух земель вдруг не осмелиться судить пятую дочь ирипата из Иуну? Военные склады, да будет тебе известно, принадлежат лично Великому, за такую кражу могут и в костер кинуть. Так что поезжай-ка лучше в Саути, старшие сестры помнят твои заслуги и, возможно, проявят милость. Если будешь как следует раскаиваться.

Хенемет вскочила. Голос сорвался на крик:

- Нет! Я никуда не поеду!

- Поедешь. Клянусь Радостной, я сама затолкаю тебе в рот тряпку, свяжу и велю шемсу отнести в повозку! И добавлю в послание сестрам совет припомнить, как двадцать лет назад кто-то посыпал помост толченым стеклом, и моя подруга осталась хромой на всю жизнь! Виновницу тогда не нашли, а я до сих пор себе простить не могу, что побоялась ошибиться и не сказала, как ты улыбалась во весь рот, когда Исет уносили к лекарям!

- Это была не я!

- Ты всегда видеть не могла, как кто-то танцует лучше тебя! Тогда Исет, сейчас Сеши! Признаюсь - у меня не так уж болит сердце за склады Джерет-Гор, от кражи десятка дебенов мирры земля не перевернется, но надругательства над богиней я тебе не прощу. Ты украла у нее радость и пыталась погасить огонь тех, кто славит ее!

Выкрикнув эти слова, Серкетхеб вдруг успокоилась и ехидно ухмыльнулась:

- Кроме того, ты попросту глупа как ослиная задница, Хени. И этого достаточно. Все, хватит, побереги слова для старших матерей. Эфенанх!

Огромный нубиец шагнул через порог. Серкетхеб сняла с плеч абу-сем, нарочито медленно сложила в ровный прямоугольник и протянула его Хенемет.

- Вот, подержи напоследок. Я не стала упоминать, где ее нашла, сама что-нибудь соври. Только не потеряй опять, Эфенанх присмотрит. Прощай, сестра.

Хенемет прижала к груди сверток.

- Мне надо собраться, взять одежду, - тихо сказала она.

Эфенанх подтолкнул ее к двери и мрачно прогудел:

- Все причитающееся дадут в Саути. Вперед, не разговаривать.

Серкетхеб прикусила щеку, но сумела удержать смех и не испортила сцену.

Когда тяжелый топот нубийца и скрип ступеней стихли, она высунулась в окно.

- Эй, котята! Сбегайте кто-нибудь в аа-хенет за моим узелком! И кошку принесите! Я тут жить остаюсь.

Потом подошла к кровати, рухнула и почти сразу заснула.

36. Врата Процветания, Джерет-Гор. 18 день 1 месяца Ахет

Дозорные подали сигнал в полдень. Шел четвертый день ожидания, кое-кто из недавних рыбаков и земледельцев уже начинал робко надеяться, что враги насытились грабежом дельты и отправились восвояси, за Великое Море. Быть может, их напугал холод, вернувшийся в долину Хапи после короткого лета, или поразил гнев богов, или тоже одолела тоска по мирной жизни на родной земле... Но правы были те, кто не обманывал себя утешительными выдумками.

На островной башне взметнулись сарэты, в цитадели медными голосами взвыли шенебы: паруса на горизонте! Шерданы идут!

Бак застыл посреди двора, сжимая древко копья обеими руками и глядя на него так, будто желал за ним спрятаться. Неши сглотнул. Во рту было сухо. Вчера он рассуждал за ужином, что неизвестность хуже боя. Изрезанный шрамами ветеран, сидевший рядом, беззлобно потрепал его по загривку. «Сынок, неизвестность не старается выпустить тебе кишки наружу. Пей свой хенкет и радуйся, пока можешь». Теперь Неши отдал бы что угодно за возможность подождать еще денек-другой.

- Идем, - буркнул он хрипло. - Нам вроде как пора... ну, туда.

Бак кивнул. Вокруг сновали люди: редкие пятерки мешау в бронзовой чешуе, многочисленные некхас, одетые в льняные доспехи. Имиры отдавали отрывистые команды, геру Сенусерт уже гневно взмахивал рукой, заметив стоящих без дела меджаев. Они двинулись к лестнице, ведущей на северную стену. Бак на ходу задел кого-то плечом. Послышался низкий смешок.

- О, знакомые!

Бак обернулся и похолодел. Имир шемсу Агрон ласково улыбнулся, щуря нелюдские прозрачные глаза.

- Жизнь, здоровье, процветание, друзья мои! Помню, как вы отважно защищали дворец в столице. Здесь, к сожалению, дворца нет, но Рамзес вон там, в цитадели. Она поменьше, не заблудитесь... Какие-то вы неразговорчивые сегодня, бледные. Ну, не буду отвлекать, еще увидимся.

Страшный человек развернулся и волчьей трусцой направился к приземистой кирпичной громадине, скрывающей спуск в подречный ход.

- Бежим, - выдохнул Бак. - Бежим, пока он...

Они сорвались с места. Обгоняли, толкались, путались в суматохе спешащих по двору в разных направлениях отрядов. Лестница - не та. Проход - не тот. Неши дернул Бака за рукав, они свернули направо, потом налево, взбежали по узким ступеням и оказались на верхней площадке мену-ра над воротами. Здесь у парапетов уже выстроились защитники. Бак окинул их взглядом - и сердце ухнуло вниз.

Их было меньше сотни... нет - гораздо меньше сотни. Половина отряда - крепкие деревенские мужики, уверенно сжимавшие оружие в привычных к тяжелому труду руках. А вторая половина... Один дышал так тяжело, словно только что пробежал до Менфе и обратно. Другой - сморщенный сутулый старик. Левый глаз третьего закрывало бельмо. Четвертый, тощий как тростинка юнец, едва удерживал щит... Не веря своим глазам, Бак завертел головой, но картина не изменилась: по сторонам площадки растянулась тонкая цепочка бестолковых крестьян и убогих калек. И десяток мешау в отливающей тусклым золотым блеском бронзе - по трое на каждую сторону. Бак смекнул, что оставаться тут не надо, но было поздно.

Мешау с плохо зажившим рваным шрамом на лбу хмуро оглядел новоприбывших:

- Вы кто?

- Меджаи... то есть... - начал Неши.

- Неважно. Становитесь там, - геру кивнул в сторону реки. - Камни бросать по команде. Вопросы есть?

- Н-нет, - выдавил Бак и покосился на Неши.

Тот едва заметно мотнул головой. Напарники понимали друг друга без слов. «Мы попали!».

- По местам! По местам! - зычно крикнул геру. - Головы наружу не высовывать, укрываться за зубцами!

Некхас послушно развернулись, но удержаться и не выглянуть было трудно. Бак украдкой вытянул шею.

Вдали, ниже по течению, причаливали корабли. Тяжелые ойнио с высокими бортами, длинные черные наусы. Люди - темные точки - спрыгивали на узкие полоски песка и карабкались вверх по крутым склонам. Их было много. Очень много.

Часть вражеских судов, миновав подходящие для высадки пляжи, продолжала движение к крепости. Северный ветер благоволил гребцам. Кормчие знали, что здесь им не грозят отмели и подводные камни - корабли стремительно приближались.

Старик, стоявший бок о бок с Неши, помянул павианов Дуата.

- Встречайте гостей - вон те точно к нам нацелились, - он показал скрюченным пальцем на повернувший к западному берегу широкогрудый ойнио, где команда уже спускала парус.

- Пасть закрой, финик сушеный! - зло одернул его геру.

Все понимали, что старик не ошибся: рядом с первым кораблем поворачивали еще два ойнио и черный наус. Высокий берег не давал увидеть, что происходит на мелководье. Неши переступил с ноги на ногу, вытер вспотевшие ладони о подол. Лучше не смотреть. Может, тогда враги выберут другие ворота.

Геру быстро выглянул в проем между зубцами. Поднял свободную руку.

- Готовьсь!

Некхас согнулись над пирамидками крупных булыжников.

- Ох, лучников бы нам - вырвалось у кого-то.

- Еще слово - до конца дней будешь моченый хлеб через тряпку сосать! Молчать и приготовиться сказано было, лягушкины дети!

Бак обхватил камень, прижал к животу. Руки тряслись.

- Разом - бросай! - геру шагнул к проему, замахнулся, швырнул камень вниз.

Некхас метнулись к парапету. Слева от Бака в проеме выпрямился во весь рост долговязый парень. Тощий, с перекошенным от страха лицом. Он вскинул камень над головой обеими руками, широко расставив локти.

Бросить не успел. Над выступающим костлявым кадыком вдруг выросли перья - пущенная снизу стрела вошла под челюсть. Выпавший камень разбил юноше лицо, но уже не причинил боли. Тело, сотрясаемое жуткой дрожью, завалилось на камни.

- Не высовываться, утки безмозглые! - заорал геру. - Из-за зубцов кидать!

Бак, чувствуя, как рот наполняется горькой слюной, распластался по кирпичной кладке, нащупал край проема. Швырнул наугад. Неши, не отрывая остановившегося взгляда от убитого, деревянно шагнул боком. Его камень безвредно ударился о землю у самой стены.

Другим повезло больше: снизу сквозь боевой рев донеслись вопли покалеченных. Бак снова рискнул выглянуть.

Толпа - назвать отрядом вразнобой бегущих к воротам не поворачивался язык даже у портового меджая. Но что толку от умения держать строй, если врагов впятеро больше? Рогатые шлемы, гребни, высокие шапки пиратов-лукка - само Море дотянулось волной с севера и несло своих свирепых сыновей прямо на стену, где съежился Бак. Камни убили не больше десятка, остальные бежали вперед и были уже совсем рядом. Они тащили лестницы.

-- Ах ты сетхова отрыжка! - неустрашимый дед то ли пропустил мимо ушей приказ не разговаривать, то ли по старости лет просто не расслышал. - Клянусь Имхотепом-строителем, они не ошиблись с длиной! Ну, держись, сейчас начнется...

Лестницы взметнулись вверх. Одна. Вторая. Третья. Еще, еще - не счесть. Грохот со всех сторон - спереди, слева, справа. Крюки, высекая кирпичную крошку, цеплялись за парапет...

-- Чего стоишь, рот разинув? Хватай ломик, помогай! - старик протянул Баку толстую тамарисковую палку с плоским бронзовым наконечником, выбрал из приготовленной охапки другую и принялся несуетливо загонять ее под крюк.

-- Ломы взять! Лестницы сбрасывать! Копья наизготовку! - надсадно орал геру.

Краем глаза Бак заметил, как двое некхас ловко подцепили крючья, налегли и с победными возгласами оттолкнули лестницу. Вой падающих врагов немного развеял пелену страха. Бак ткнул своим ломиком. Наконечник соскочил и с веселым звоном упрыгал куда-то вниз.

-- Неши! Неши, подай другой лом! Скорей!

Бака отпихнул воняющий потом мужик. Раздался скрежет, старик залихватски ухнул - лестница сорвалась, нападающие завопили.

На освободившееся место почти сразу грохнула новая пара крюков.

- Копья вздеть! - гаркнул геру.

Враги уже там и тут лезли через парапет. Завязался бой.

Бак отступил к зубцу, вжался спиной в кирпичи. Ужас трепыхался в животе огромной холодной рыбой. Мешау, орудовавший копьем у проема, охнул, сложился пополам и упал под ноги Бака. Мертвый.

И тогда он увидел руку.

Она появилась между зубцами - огромная мозолистая ладонь, толстые волосатые пальцы унизаны медными кольцами. Рука медленно потянулась вверх, желтые ногти шкрябнули по облупленной штукатурке. Как в дурном сне Бак рванулся, но тело не послушалось. Заорать он тоже не смог.

Над краем парапета показался какой-то котел ножками вперед. Нет! Это был огромный шлем с парой длинных рогов. Потом обветренное лицо с высокими скулами, прямым носом. Квадратный подбородок гладко выскоблен, длинные намасленные усы блестят в лучах выглянувшего наконец солнца.

Шердан поднялся еще на ступень, оперся левой рукой о зубец и на миг замер, оценивая схватку на площадке чуть правее от проема. Прижавшегося к зубцу Бака он не заметил.

Подмышка открылась. Совсем близко, так, что Бак отчетливо чуял тяжелый запах. Копье будто само рванулось вперед. Острие ушло в плоть под рукой, глубоко впилось между ребер. Шердан молча завалился на бок. Бак с усилием выдернул копье, отбросил его и попытался скинуть убитого со стены - почему-то ему показалось, что это необходимо сделать.

- Неши! Неши, помоги!

Неши качался из стороны в сторону. Губы шевелились беззвучно.

- Неши, насри тебе осел в кашу!

Неши моргнул. Взял труп за пояс и ворот, как хватал портовых воришек, приподнял, перебросил через парапет. Посмотрел, как тело падает вниз. По лестнице ползли еще трое.

Он наклонился, взялся за верхнюю перекладину, дернул.

Ничего.

Дернул еще раз. Крюки держали.

Неши зарычал. Напрягся, вцепился так, что побелели костяшки, и рванул что есть мочи. Жилы на шее вздулись. Лицо налилось кровью. Он заорал - нечленораздельно, яростно. Крюки соскользнули, лестница полетела прочь от стены.

Неши больше не медлил: он развернулся и побежал к следующему проему. Там уже лежали мертвые - пятеро ополченцев, мешау с раскроенным черепом и трое врагов. Через парапет лез еще один. Неши замахнулся и ударил голым кулаком в лицо какого-то бледного хасута с ярко-синими глазами.

Удар пришелся в переносицу, Неши жестоко ободрал кулак о край шлема, но не заметил этого. Хасут с воем улетел вниз, а Неши нагнулся, схватил, рванул - теперь крюки соскочили легче - отбросил.

Потом побежал дальше. Геру прикрыл его щитом, и нож лукка ушел в сторону. Неши не заметил, он думал только о том, что надо спешить. Нагнулся. Поднял. Швырнул. И еще к одной.

А дальше были шерданы. Он не успел. Враги в рогатых шлемах хлынули на площадку, легко прорубаясь сквозь неровный строй некхас. Мешау сдерживали натиск, но их осталось всего трое. Шерданы окружали.

Бак догнал напарника. Они встали плечом к плечу - одно копье на двоих. «А он был прав насчет бабкиного проклятия, - мелькнула в голове Бака одинокая мысль. - Тут нам и конец».

Огромный шерданский воин взмахнул широким мечом, но вдруг запрокинулся, перевалился через ограду надвратного колодца и рухнул во двор. Бак обернулся - со стороны крепости молча неслись лучники.

За считанные мгновения вокруг не осталось живых врагов, при этом дети Нерет в свалке даже не поцарапали ни одного своего воина. Очистив площадку, педжет заняли позиции у проемов и принялись пускать стрелы вниз.

Там кто-то закричал - коротко, резко. Видимо, это была команда отступать: нападающие развернулись и побежали прочь, не заботясь о раненых и убитых, бросив лестницы.

Стрелы настигали бегущих - один упал, хватаясь за бедро, второй полетел кубарем...

Те, кто успел отбежать дальше, тоже начали падать. Но не от стрел Кемета.

Некхас с бельмом на глазу высунулся в свободный проем, силясь разглядеть, что там происходит.

- Никак они своих бьют? Это зачем?

Мешау, залитый своей и чужой кровью, сплюнул.

- Как же мне срать на это, приятель. Трусов, наверное, не жалуют.

Бак не слышал их. В ушах звенело. Он опустил взгляд - рукав шедета разрезан, на плече глубокая царапина, кровь еще сочилась. Не помнил, когда успел получить.

- Сенусерт меня с говном съест. Только третьего дня новый шедет выдали...

Кроме них выживших осталось немного. Десять ополченцев, трое мешау. Геру нашел взглядом Неши. Молча кивнул.

Остальные тоже смотрели на него.

Неши стоял посреди площадки, тяжело дыша. Правая рука в крови, костяшки содраны до мяса. Капли шлепались на кирпичи, собирались в яркие лужицы. Он сообразил, что все чего-то ждут. Похоже, от него.

- Вот мы их! - хрипло выдавил он первое, что пришло в голову, и выбросил вверх сжатые кулаки.

Раскаленные зубы боли впились в поясницу. Он взвыл тоненько, схватился за спину и рухнул на колени, а потом на бок. Бак шагнул к нему, споткнулся. Сел на корточки. Хотел что-то сказать, но язык не слушался.

Внизу, вторя Неши, орал какой-то изломанный шердан. Поднявшийся ветер с дребезгом покатил смятый шлем.

Бак бездумно скользнул за ним взглядом. Бронзовый горшок описал короткую дугу, ткнулся в неподвижную руку тощего мальчишки. По усеянной темными брызгами глине от упавшего камня змеилась длинная трещина. Целую вечность назад Бак прятался здесь за зубцом. Тогда выглянуло солнце и кинуло тень от низкого внутреннего парапета, милосердно скрыв от глаз разбитую голову парня.

Сейчас тень отступила. На две ладони, не больше.

37. Уанут, Джерет-Гор. 18 день 1 месяца Ахет

Первое, что почувствовал Неши, когда очнулся - густой, как в храме, аромат курений, сквозь который отчетливо проступал запах чеснока. Свет узким лучом пробивался откуда-то сверху, серые завитки дыма, поднимаясь к высокому потолку, лениво рисовали в воздухе причудливый узор. Еле слышно жужжала невидимая муха - Неши не сразу понял, что жужжит она у него в голове. Горло саднило. Он глубоко вдохнул, собираясь откашляться - спину рвануло болью, и память ведром холодной воды обрушилась на него. Неши застонал, попробовал повернуться на бок, с нарастающим ужасом понял, что не может. Мало того - под ним было мокро.

Сердце екнуло. «Обмочился! Хатхор-защитница, обмочился как младенец!»

Стыд обжег лицо. Но в следующий миг мысль метнулась в другую сторону. А если это кровь?

Он пошевелил пальцами ног. Получилось. Облегченно выдохнул. Потом снова попытался привстать - и тут же, тихонько поскуливая, повалился обратно.

Стрела. Какой-то недобитый хасут пустил снизу стрелу и...

В горле перехватило. Глаза защипало. Неши зажмурился, стиснул зубы. Калека. Не сможет ходить. Не сможет работать. Кем он теперь будет? Нищим у храма, просящим подаяние? А до храма-то как дойти?..

До его ушей донесся нежный стеклянный перезвон, потом легкие быстрые шаги. Неши осторожно приоткрыл один глаз. Над ним, улыбаясь, стояла Рени.

- Иу! Ну как ты тут, деревенский?

Она была в коротком льняном платье - в том самом, в каком тогда доила корову. Из-под украшенного веселыми пестрыми бусинами парика на плечи свисали золотые серьги. В руках исходящая паром глиняная чаша и свернутая ткань.

Неши дернулся, замычал от боли.

- Лежи, лежи, - быстро сказала Рени, ставя чашу на пол и опускаясь на корточки рядом.

Волна горьковатого тонкого аромата щекотнула ноздри. Цветущие лотосы, солнечные блики на воде, лавка с заморскими пряностями в Пер-Амуне...

- Рени... - выдавил Неши. - Скажи... я сломал спину? Правда? Не смогу больше ходить?

Рени фыркнула.

- Да нет же, глупый. Ты ее просто перетрудил, спину свою. Еще бы - говорят, десятками врагов со стены швырял! Вот и сорвал... Монту-воитель...

- Но я не могу пошевелиться!

- Сейчас уберу подушки, и сможешь. Мы тебя отваром напоили, чтобы поспал спокойно, от него всегда потом как пьяный. Это скоро пройдет... Не бойся, я девять раз спину срывала, пока училась плясать - сначала больно, а через три дня снова колесо крутишь... или корову доишь.

Она тихо засмеялась. Неши молча смотрел на нее снизу вверх. В луче света нежная кожа сияла золотом, озорные ямочки на щеках казались нарисованными тонкой кистью умелого мастера. Чудесный аромат лотоса заставлял сердце биться все чаще...

- Да ты что-то совсем раскис, - озабоченно хмуря брови сказала Рени. - Что ж, давай лечиться. Скажи, как тебя полностью зовут?

Неши моргнул.

- Неши.

- Нет, полностью. Я вот Рени - Рененутет. А ты Неши - и?..

- И все. Имя такое[¹⁰⁶], - объяснил Неши. Он был не особо уверен на этот счет - просто его так звали, и ни в доме родителей, ни в портовой страже другого имени он не слышал.

Рени хихикнула.

- Правда? - она покачала головой. - Ладно. Пусть будет Неши.

Она сняла с пояса небольшой потертый льняной мешочек. Внутри оказался глиняный черепок - чуть меньше ладони, неровный по краям, с убористыми черными знаками на поверхности.

Неши следил за ней, не отводя взгляда. Сердце колотилось. Она так близко. Так...

Рени встала, выпрямилась, выставила вперед ногу и замерла на полушаге. Черепок зажала в левой руке. Правую руку подняла и торжественно простерла над ложем больного. Улыбка сменилась серьезным, сосредоточенным выражением.

- Сказано было боли: не будь в спине Неши. Не связала.. - заклинательница запнулась, скользнула глазами к черепку, продолжила звучным и каким-то не своим голосом: - не сковала она мету[¹⁰⁷] Неши...

Снова косой взгляд вниз.

- ...не взяла его силу! Развязался узел, отпустил его сухожилия! Как Исида связала члены Гора и укрепила его позвоночник, так связаны и укреплены члены Неши. Охладился жар; пришло его ка в порядок! - закончила Рени и выдохнула, опуская руку.

Сунула черепок обратно в мешочек, крепко затянула шнурок.

- Так, это сделали. Теперь я разомну тебе поясницу, надо повернуться. Сам не шевелись, просто не мешай мне.

- Рени, не надо! Я...

- Надо. Лежи смирно!

Она собрала подпиравшие его с боков тугие подушки, вытащила из-под колен свернутое валиком покрывало. Придерживая затылок, завела руку Неши под голову и двумя ловкими движениями перекатила его сначала на бок, потом на живот.

Недовольно цокнула сквозь зубы.

-- Припарка совсем остыла. Надо было раньше к тебе прийти, но тут раненых перевязывали, а ты еще спал. Ну ничего, я горяченькую принесла...

Неши изумленно молчал. Ничего подобного он не испытывал за всю свою жизнь: девушка вертела его как тряпичную куклу - это было странно... и приятно.

Твердые теплые ладони уперлись в пульсирующую напряженную спину. По коже побежали сладкие мурашки, и Неши про себя горячо возблагодарил богов, что лежит ничком.

Северный ветер снаружи разыгрался не на шутку: трепал полотняные навесы, забрасывал дворы и галереи мелким колючим песком, трубно гудел в проемах. Но в большом зале пер-хенкет было тепло. Ярко рдели угли, пыль в косых лучах дневного света клубилась под ударами сквозняка, сыпалась на низкие столики, уставленные корзинами, кувшинами и горшочками. На это неудобство никто уже не обращал внимания, как и на запах - смесь лука, чеснока, пота и перегара - который усиливался с каждым опустошенным кувшином. А меньше их не становилось: имиры разрешили всем, кто защищал северную стену и выжил, пить сегодня вволю. Назначенные подавальщиками некхас деловито сновали между пивоварней и залом, меняя пустые сосуды на полные.

Раскрасневшийся Бак сидел на низеньком стульчике у стола посреди зала. Он размахивал руками, щедро орошая хенкетом пучки латука, и бесконечно повторял свой рассказ:

- ...и тогда я копьем пырнул его, да так удачно - прямо насквозь! А там за ним еще один рогатый ублюдок полз - и получил в горло, поняли? Одним ударом! Оба сразу полетели, клянусь Монту, сам не ожидал! За ними еще один, я его топором по рогам, он копыта кверху и сдох, к-козел вонючий!

Кто-то в углу фыркнул. Плечистый мешау, получивший в бою множество неглубоких порезов и теперь обмотанный бинтами как мумия, ухмыльнулся, покачал головой.

- Брось выдумывать-то, - укоризненно сказал некхас с бельмом на глазу. - Я там был. Откуда у тебя топор взялся?

Бак замер, моргнул.

- Топор? А, топор! Подобрал! У этого, который первый лез. Я схватил - хрясь! - и голову долой! Прямо вот так!

Он широким жестом изобразил свой подвиг, локоть задел кувшин. Бак едва не слетел с табуретки, пытаясь поймать драгоценный сосуд.

- Ой, хвала Менкет[¹⁰⁸], что все выпили...

Слушатели поддержали его одобрительным свистом и хохотом

Бак выпрямился, потер лоб ладонью. Язык заплетался, слова выскакивали сами:

- А потом... а потом мешау меня втроем держали! Я хотел их всех п-пинками гнать до моря, со стены уже прыгнуть собрался, поняли? Со стены! Геру не пустил. Кричал: «Постой, безумец! Ты же погибнешь!». А я, слышь, прямо со стены хотел... хотел...

На циновке шевельнулся старик-некхас, протянул Баку маленький глиняный горшочек, откуда шел ароматный мясной пар.

- На, закуси уже, парень. Третий кувшин вылакал.

Бак вспомнил, что этот мятежный дед не слушался приказов геру, поэтому строго покачал головой и отмахнулся. Старик пожал плечами, поставил горшочек обратно на пол у своих ног.

- Да что вы понимаете! Д-двадцать человек на одной лестнице! Как муравьи! Я кулаком - ннна в челюсть! Зуб вылетел, поняли? И со стены вверх ногами!

Слова лились сами. Он понимал, что врет, что несет чушь - но не мог остановиться. Каждая фраза тянула следующую, и еще, и еще. Становилось легче дышать.

Он потянулся к большому кувшину на полу - там еще оставалось. Обхватил обеими ладонями, наклонил над своей чашей. Лил долго и мимо. Поправил. Налил до краев. Сделал глоток. Дымный зал, люди, столики, зеленые ладошки латука - все медленно плыло, но в то же время оставалось на месте. Это очень успокаивало. Бак умильно улыбнулся и попытался извлечь из корзины чесночную дольку. Сообразил, что чаша мешает, повернулся поставить ее на стол...

Прямо перед его носом покачивались безупречные складки схенти. Бак медленно поднял взгляд.

Сенусерт недобро смотрел на него сверху вниз. Прищуренные глаза и скрещенные на груди руки явно не сулили ничего хорошего.

- Геру, я... - начал Бак, вскакивая на ноги и стремительно трезвея.

- Сенусерт! - окликнули от двери.

В дверном проеме стоял воин в бронзовой чешуе. Сенусерт молча развернулся и пошел к выходу.

Остановился у порога. Мешау что-то сказал вполголоса. Сенусерт ответил так же тихо, но резко. Его собеседник покачал головой, указал пальцем куда-то вверх.

- Но он же...!

Мешау оборвал его коротким жестом, сдвинул брови, произнес еще несколько неслышимых в общем гуле слов. Сенусерт склонил голову.

Мешау кивнул и вышел.

Сенусерт постоял еще немного, сплюнул на пол и вышел следом.

- Ха! Вот так, видали? Не тронула Бака буря... - пробормотал Бак.

Схватил чашу, осушил в два длинных глотка, хлопнул по столу глиняным донышком.

Тепло разлилось по груди. В голове снова приятно поплыло, ноги мягко подкосились.

- Неши, сходи налей еще...

Он осекся.

- Неши. Проклятье. Неши же... - Бак нахмурился, покачал головой. - Вот дурила. Все пропустил. Надо бы ему... - он посмотрел на кувшин. - Надо кувшинчик снести.

Он попытался встать. Пошатнулся, сел мимо стула на циновку, изумленно уставился на стенную роспись[¹⁰⁹], которой раньше не замечал. Нарисованный человечек валялся на земле, в одной руке сжимая кувшин, другой обнимая перемазанную грязью хрюшку. На картинке ярко светило солнце, человек и свинья весело подмигивали, явно вполне довольные друг другом. Бак решил, что не прочь был бы оказаться сейчас с ними рядом, подальше от всей суеты и ужасов войны. Только сначала надо навестить раненого друга...

- Потом. Посидим тут, отдохнем... и... потом...

Бак свернулся калачиком и захрапел.

- Ну вот, - сказала Рени, в последний раз скользнув остренькими костяшками от поясницы к лопаткам, - Теперь подождем, пока масло впитается. Я сейчас принесу хесеб - надо еще руку тебе намазать, чтоб не загнила. Никуда не уходи!

Неши усмехнулся незамысловатой шутке. Мышцы перестало сводить мучительной судорогой, осталась только тяжесть. Если не шевелиться - как будто ничего и не было.

Легкое постукивание сандалий говорило, что Рени зачем-то ходит из стороны в сторону. Не может вспомнить, где у них снадобья хранятся? А, наверное пошла проведать какого-нибудь лежащего без памяти бойца. Сказала же, что раненых перевязывали...

Шаги и звон приблизились. На поясницу Неши шлепнулась что-то горячее и мокрое, пахнуло пряными травами. Он охнул от неожиданности.

- Да ладно, не может быть, чтоб обжигало, я же проверила!

- Нет-нет, все хорошо. И не болит уже совсем, хвала Рени-целительнице! - вовремя вспомнил наставления Бака Неши.

Девушка довольно хмыкнула.

- Вот и хорошо, что хорошо. Давай-ка повернемся на спину. Ногу сюда, руку выпрямляем... иии...

Неши снова поразился, как легко она управляется. Мимолетная мысль не задержалась в его голове. Потому что плеча коснулась тонкая ткань, под которой было... были... Это длилось всего мгновение, но его хватило, чтобы сердце снова принялось выстукивать частую барабанную дробь.

- Что? - спросила она, стоя на коленях и с веселым любопытством заглядывая ему в лицо.

- Я... нет, ничего.

У нее блестели губы - наверное, она вымазала их медом. Сладкий запах смешивался с речным ароматом лотоса и еще чем-то незнакомым, но таким, что хотелось вдыхать бесконечно. Неши надеялся, что щеки у него пылают не очень ярко и она не заметит. Вообще ничего не заметит.

- Знаешь, - задумчиво сказала Рени, - мы забыли еще кое-что проверить.

Маленькая ладонь легла ему на грудь, медленно поползла вниз.

- Рени, что ты...

- Я ведь тогда сильно ударила тебя. Могла что-нибудь поломать... вот здесь.

Ее рука миновала живот, зацепила схенти - и нырнула под ткань.

Неши задохнулся.

- Рени, я... я не могу. Спина. Я не смогу двигаться, не смогу...

Пальцы коснулись, скользнули, обхватили. Неши застонал - не от боли.

- Просто не шевелись, здоровяк. А то я упаду и синяков себе наставлю, - мурлыкнула Рени.

Она выпрямилась, убрала руку. Взялась за край его схенти, распустила узел. Стянула через голову платье и вместе с париком отбросила в сторону. Серьги покачивались, звенели, разбрасывая крошечные золотые искры...

- Рени!..

Она коротко ахнула и, щекоча дыханием ухо, ласково шепнула:

- А ты крепкий...

38. Речной порт, Джерет-Гор. 18 день 1 месяца Ахет

Ахет - время, когда на залитых водой болотах дельты собираются огромные стаи диких птиц. В конце сезона разлива люди выходят с палками, сетями и луками, чтобы запастись мясом на целый год.

Нижний ярус причалов походил сейчас на болото, где побывали охотники. Но добычей их были не утки.

Полузатопленные пирсы и камни набережной почти скрылись под телами - гиганты шерданы, светловолосые ахейцы, закованные в тяжелую броню харки, вычурно разодетые лукка... Мертвые лежали кучами на ступенях, висели на планширах собственных кораблей, бревнами покачивались в мутной бурой воде. Тишину нарушал только плеск волн да изредка раздающиеся стоны - исполняя приказ имира, лучники оставили нескольких врагов в живых. Тех, кому не повезло умереть сразу, меткие стрелы пришили к доскам палуб, бортам и мачтам.

По набережной неспешно двигались геру педжет. Они переговаривались вполголоса, придирчиво вглядывались в помеченные узкими полосками краски древки.

- Хенсай! Гузно ты утиное, почему твоя стрела у самой башни?! Ты должен был кромку закрывать! А потом что? Промахнешься?! Еще поговорим после! - гневно гаркнул в сторону меннеджеса один из геру, рассмотрев метку.

С верхнего яруса послышались голоса, и по каменной лестнице спустились трое: впереди - Рамзес, следом Забуб и Агрон. Хем выглядел довольным - на губах играла улыбка. Он осмотрелся, задерживая взгляд на особо живописных завалах.

- Хорошо, очень хорошо. Дети Нерет достойно показали себя. Я сам сбил десятка два - надо проверить, - сказал он, наклоняясь над ближайшими покойниками.

- Вот это моя. Прямо в сердце, даже щит не успел поднять.

Забуб по щиколотку в воде молча стоял у края причала. Он ожидал успеха, но не такого. Две трети убиты первым залпом, остальные - следующими. Никто не дошел даже до выхода из порта. Ловушка сработала безупречно: шерданы ворвались в гавань, бросились наверх, разбили строй в спешке - и в этот миг с меннеджеса, с башен, с противоположного берега ударили педжет. Он сам, Агрон и лучшие шемсу ждали в укреплениях, готовые к рукопашной, но им не пришлось обнажить мечи - все решили лучники.

Тириец покачал головой, глядя на кучи мертвых:

- Не думал, что настолько хорошо выйдет.

Агрон хлопнул его по плечу, весело ответил:

- Знаешь, там, откуда я родом, водится похожая на змею рыба. Ее сложно поймать - сильная, скользкая и вертлявая. Но иногда она слышит зов моря, собирается в стаю и валит вниз по течению. Ничего не боится. Если ручей пересох - ползет по земле, прыгает по камням... Отважная рыба. Мои родичи тогда набивают полные корзины. А этих поманило золото - и вот они в наших корзинах. Несложно бить того, кто перестал соображать...

Рамзес расхохотался:

- Верно сказано! И умнее они уже не станут.

Некхас, терпеливо ожидавшие, пока геру закончат оценивать работу лучников, получили знак и вышли на пирсы. Орудуя острыми ножами, принялись извлекать бронзовые наконечники.

Забуб шевельнул ногой тело шердана - рослого воина с пробитым животом и глазом. Лицо мертвеца застыло в оскале ярости. Тириец хмыкнул:

- Крепко обиделись за нашу шуточку в Менфе, а? Рожа злее моей.

- Пожалуйся павианам Дуата, приятель, - заботливо предложил убитому Агрон. - Или кто у вас там встречает свернувших шею по глупости.

Рамзес, поднимая на ходу брызги, подошел к другому трупу. Присел, качнул стрелу с золотой полоской.

- И эта моя. Отличный выстрел - прямо под ключицу. Он, похоже, пытался прикрыться, но я взял правее...

По лестнице спустился Инерхау в сопровождении троих писцов с дощечками и двух помощников. Остановился, окинул груды тел ничего не выражающим взглядом, затем повернулся к писцам:

- Восемнадцатый день первого месяца Ахет. Отряд народов моря напал на порт, был уничтожен са педжет. Начать сбор бронзы. Панцири, шлемы, наручи, поножи, мечи, копья, кинжалы. Все снять, описать, отправить для переплавки.

Сеши сделали отметки в табличках.

Инерхау обернулся к помощникам:

- Пусть ведут ослов и приступают.

Помощники поспешили к верхней лестнице. Вскоре послышался мелкий цокот копыт. Погонщики вели ослов осторожно, следя, чтобы животные не поломали ноги на скользких ступенях. Следом шли некхас с инструментами. Инерхау подозвал старшего:

- Разбирайте и проверяйте тщательно. Плохое - в пер-биа[¹¹⁰] шесть и семь, хорошее - в четвертую. Сведущие должны осматривать металл, остальные раскладывать сообразно указаниям.

Старший, ушедший в ополчение из кузницы в Менфе, молча поклонился. Инерхау выдернул из-под тела шердана меч - длинный, с прямым клинком. Повертел, подставляя под неяркий свет скрытого облаками солнца. Тусклое лезвие было сероватым[¹¹¹]. Инерхау резко опустил его на камень - меч треснул и обломился у рукояти

- Проверка не составит труда. Начинайте.

Работники рассыпались по набережной, бронза заскрежетала о камни. Чешуйчатые доспехи шердан, круглые ахейские шлемы, мечи, топоры - все валилось в быстро растущие кучи.

Пожилой некхас взял рогатый шлем, повертел в руках, опустил на камень и ударил молотком. Чистый звон. Поднял - вмятины без трещин. Посмотрел на свет - золотистый теплый блеск. Одобрительно крякнул, опустил шлем в корзину, отмеченную красной лентой.

Карийская поножь. Удар. На ободке появилась тонкая трещина.

- Опять дрянь, - пробормотал он. Поножь упала в корзину без ленты.

Рядом молодой парень, подражая имиру, колотил меч о камень. На третьем ударе лезвие треснуло и разлетелось осколками. Мастер злобно обругал неосторожного.

Грохот, поднявшийся над портом, разносился по воде. Корзины наполнялись. Писцы царапали по воску, считали вслух:

- Шлемы - восемь хороших, двадцать три плохих...

- Мечи - четыре целых, девятнадцать с трещинами...

- Панцири чешуйчатые - шесть годных, тридцать один негодный...

Инерхау прошел вдоль причала. Заглянул в корзину с красной лентой - она была полупуста.

- Плохого значительно больше, - сухо отметил он и черкнул в табличке.

- Трупы-то куда девать? Много их. В Реку, что ли?

Забуб задумчиво пнул ногой мертвого шердана, затем недобро улыбнулся Агрону:

- Зачем портить воду падалью? Можно вернуть их обратно. Корабли у нас есть - вон, двенадцать красавцев стоят. Десяток утопим, уат[¹¹²] нам еще очень нескоро понадобится. А парочку набить по самые борта, заклинить рули, пусть вниз по течению плывут.

Рамзес кивнул:

- Недурно. Им понравится. Согласен. Инерхау, что скажешь?

- Судно без команды пройдет по уату не менее пяти хет, после чего течение направит его к восточному берегу. Считаю долгом заметить, что отдавать противнику суда неразумно. Предлагаю погрузить сосуды с земляной смолой и поджечь. Кхем[¹¹³] дает чрезвычайно густой, дурно пахнущий дым. Запас в количестве девяти мен и пяти аа-мен[¹¹⁴] есть на складах порта.

Единственный глаз Забуба сверкнул восторгом:

- Огонь! Да, это лучше. Пылающие корабли, набитые мертвыми. Прекрасный подарок Малскуру - он, верно, любит такое.

Рамзес мальчишески сморщил нос и тут же скомандовал:

- Многоценный имир-эн-хетем! Прикажи готовить послание шерданам.

Инерхау махнул рукой помощникам; когда те подошли, отдал распоряжения.

Приказ разлетелся от помощников к имирам, от них - к геру, и работа закипела. Некхас стаскивали тела к бортам, раскачав, швыряли на палубы, сбрасывали в трюмы. Густеющая кровь чертила на камнях широкие темные полосы. С ближнего склада приволокли две кадки кхема и несколько кувшинов лампового масла.

Херихау, знающие Реку, как собственные ладони, поднялись на борта. Низко сидящие тяжело нагруженные корабли медленно отвалили от пирсов. Течение подхватило их, понесло на север. Гребцы убрали весла, рулевые закрепили кормила. Затем в облитые маслом кадки были опущены зажженные лампы, а люди резвыми лягушками попрыгали через борта и быстро поплыли к берегу.

За уходящими на север кораблями потянулись хвосты черного дыма.

На берегах раздались крики:

- Жизнь, здоровье, процветание Великому!

- Славься, Нерет!

Рамзес стоял у воды, глядя, как уходят пылающие суда, и хищно улыбался. Он поднял руку - солдаты заорали громче.

Забуб вполголоса сказал Агрону:

- Начало положено хорошее. Но это только начало.

Серкетхеб в третий раз выглянула на галерею. Возня внизу стихла, теперь оттуда доносилось позвякивание: должно быть, девчонка встряхивала парик в надежде таким способом его расправить. Молодость!

Она покачала головой и громко кашлянула, прежде чем выйти к лестнице.

- Ты закончила, Рени? Поднимись ко мне!

Из полумрака зала на нее наверняка сейчас смотрели две пары испуганных глаз. Серкетхеб усмехнулась - вот хороший урок не отдаваться порыву безоглядно. Жаль, что понимать это начинаешь не сразу, а когда и порывов-то уже никаких не остается.

По ступеням торопливо зашлепали босые ноги, Рени взлетела на галерею и стукнулась коленками об пол.

- Жизнь, здоровье, процветание, почтенная мать Серкетхеб, - робко мяукнула хесит. Парик спутанной куделью болтался у нее в кулачке.

- Вставай, вставай. На колени надо опускаться плавно и медленно, а то, кхм, синяков наставишь. Подниматься служительнице богини тоже следует изящно. Вы что, успели позабыть, чему вас учили в храме? Хотя бы о том, как избежать несвоевременного зачатия, ты вспомнила, я надеюсь?

- Да, почтенная мать! Я взяла умми, льняное масло, помет крокодила[¹¹⁵]...

- Хорошо. Почтенной матерью можешь меня не звать, это не в наших обычаях. И перестань комкать парик, другого тут тебе не сплетут, будешь дикаркой ходить, подругам на смех.

Рени забавно сложила губы утиным клювом и часто заморгала ресницами.

- Серкетхеб, как ты здесь оказалась? Я проверила все комнаты, прежде чем мы начали!

- Ох, Рени, не огорчай меня. Я пришла после того как вы начали, только и всего. Жрица Бастет должна быть внимательной и замечать, что происходит вокруг. Чем бы она ни занималась - запомни это хорошенько. Суть нашего служения не только в том, чтобы дарить радость, а тебя уже скоро назовут шемайет... Ты же не оставишь храм ради этого увальня?

Девушка не ответила сразу, задумалась. Наконец неуверенно произнесла:

- Н-нет... Наверное, нет. Но с ним так хорошо, и я не знаю... Надо обязательно выбрать, да?

- Нет, разумеется. Наслаждайся, если парень по душе и если не хочешь взять в дружки кого-нибудь поинтересней. Хотя кого тут сейчас возьмешь... Только, Рени, хема, да будет он здоров и благополучен, постарайся ногами не бить, прошу. Это не пойдет на пользу нашему храму.

Шутка была опасно дерзкой, но Рени прыснула, звонко колотя ладонями по голым бедрам.

- Хорошо, это решили. Я хочу, чтобы ты отнесла списки снадобий в пер-меджат. Вот, держи. Отдай самому сэмэруати или его сешам. Но сразу не уходи, поброди там, послушай, что говорят. Сделай вид, что ищешь кого-то. Все, что узнаешь, запиши и принеси мне. Это твой урок на сегодня.

Хесит почтительно приняла свиток и повернулась к лестнице.

- Погоди. Еще одно. Ты читала слова исцеления без должной подготовки. Счастье, что это было всего только простое благопожелание, без сложных движений и пения. Запинка на других заклинаниях вызовет серьезные последствия, Рени. Тебе они не понравятся. Хека[¹¹⁶] нужно долго учиться, девочка!

- Я поняла и запомнила, Серкетхеб. Спасибо за науку, - склонила голову Рени.

Серкетхеб строго смотрела на нее некоторое время, потом с любопытством спросила:

- Как ты раздобыла этот нехет?

- А я пошла к лекарям Имхотепа и сказала, что почтенная мать Серкетхеб просит для отважного воина, который спину повредил в бою, - виновато, но с притаившейся в уголках губ улыбкой созналась девушка.

Жрица одобрительно кивнула:

- Ты не безнадежна. Когда-нибудь из тебя выйдет хорошая служительница. Теперь ступай и не забудь принести вечером записи.

39. Дозорная башня Джерет-Гор. 19 день 1 месяца Ахет

- Сегодняшний приступ мог увенчаться успехом, - Индар говорил тихо, но племенным вождям отчетливо слышался голос грядущей бури. - Мы едва не взяли ворота. Еще немного - и на этой башне красовалась бы голова щенка Рамзеса.

Пока верхнюю площадку дозорной башни украшали только высокие деревянные рога. Индар приказал втащить их сюда напоказ засевшему в крепости войску хема, а после решил собрать здесь совет. С высоты было хорошо видно и лагерь народов моря, и укрепления Джерет-Гор. Сюда не поднималась пыль равнины, только холодный ветер едва не валил с ног - но никому и в голову бы не пришло счесть это чем-то заслуживающим внимания. Причина, по которой военачальникам хотелось поскорей покинуть башню, была иной.

- Так почему я не вижу здесь бритой головы хема? Неужто он научил своих собак кусаться? Нет! Я дал приказ высаживаться, бить по воротам и стенам, а двенадцать кораблей пошли на гавань! Погнались за легкой добычей! Мы уже могли пировать в крепости и кормить Тура сердцами врагов, если бы хоть половина этой дюжины понимала, что решаю здесь я. Это понятно?

Сумингар сжал пальцы на рукояти топора. Два месяца без настоящей битвы - и снова, снова болтовня вместо сечи.

- Мы все видели, Хуррен-Ахоца, - хрипло отозвался бородатый Рувассас. - Все видели, что случилось с ослушниками.

Индар благосклонно кивнул, вертя в пальцах подвеску - лазуритовый полумесяц на золотой цепочке.

- Тур дал урок. Урок для всех, кто думает, что может действовать самовольно в моем войске.

Вожди согласно забормотали, каждый на свой лад заверяя, что более такой оплошности никто не допустит. Промолчал только Арицган. Он с трудом вскарабкался по длинной лестнице и еще не отдышался. Обширное брылястое лицо соргина не отличалось подвижностью, но сейчас на нем угадывалось беспокойство. Выпуклые черные глаза смотрели остро и настороженно.

- Однако сегодня мы многое узнали, - продолжил Индар. - Лучники Рамзеса сильны, но в честной схватке их воины ничего не стоят. Почему же они осмелились стянуть всех своих стрелков в гавань?

Он указал рукой на крепость - такую близкую и недоступную. Пока недоступную.

- Там есть ход. Подземный ход между берегами. Поэтому лучники, перебив всех на реке, так быстро оказались над воротами. А где есть один ход - там их может быть и больше.

- Значит, можно ждать вылазки, - мрачно заключил Теламон, наматывая на палец крутой соломенный локон. Он послал брать ворота четверть своего отряда - ахейцы, несомненно, бились славно, но полегли все до единого, и винил он в этом только себя.

- Да, - согласился Индар. - Но мы к ней готовы. Через несколько дней, если Иктинон не подведет, прибудут осадные башни. До того нам нужно засыпать ров.

Щебень, добытый в разоренных селениях вдоль Реки, уже выгружали из трюмов на берег. Индар объяснил, как будут работать: ночами, под прикрытием щитов, мешок за мешком забрасывая кирпичную крошку в широкую канаву перед стенами.

- Потери будут, - сказал он прямо. - Даже ночью их проклятые лучники нас достанут, не сомневайтесь. Колдовство царя помогает им видеть в темноте.

Сумингар дернулся, словно хотел прыгнуть отсюда прямо на крепость, но сдержался. Индар заметил движение и чуть улыбнулся:

- Сумингар, на приступ ты пойдешь первым. Обещаю.

Могучий шердан пробурчал что-то невнятное, но одобрительное.

- Еще, - Индар шагнул к парапету. - Вон там, где кусты, и там, где большой камень, насыплем валы. Это прикроет от стрел.

Арматалли-Змееглаз, предводитель лукка, переступал с ноги на ногу. Его люди опозорились сегодня, и теперь нужно было что-то делать, пока речь снова не зашла о нарушенных приказах. Узкие желтые глаза тарсийца встретились с темными. Индар смотрел холодно - он, разумеется, не забыл, чьи корабли первыми пошли на гавань и кто первым побежал от стен.

Арматалли поправил узорчатый пояс, как всегда делал перед прыжком на борт торгового судна.

- Хуррен-Ахоца, на этой голой земле нет леса. Думаю, поэтому ты не приказал ослаблять огнем решетки. Но смотри: на том берегу много сухого камыша. Он горит быстро, но жарко. Сгодится не хуже хвороста, и можно будет таранить...

Индар перестал сверлить морского удальца взглядом.

- Хорошо, Змееглаз. Пусть твои люди и займутся. Только объясни им, что на этой голой земле нет леса и негде нарезать палок для спин ослушников. Поэтому в ход сразу пойдут мечи. Ты меня понял?

Арматалли истово затряс головой. Индар обратился ко всем:

- Слушайте и передайте своим. Работы будет много. Очень много. За драки, самовольные отлучки, за любое непослушание - смерть. Приказы исполнять немедленно и беспрекословно. Мы должны действовать быстро и без ошибок, тогда возьмем крепость, убьем колдуна и овладеем Кеметом. Во славу Тура!

- Во славу Тура! - дружно гаркнули вожди.

- А что, если осада затянется? - негромко спросил харки.

Индар помрачнел. Вопрос был неприятный, но неизбежный - никому не хотелось застрять под стенами на месяцы, пока не кончатся припасы, не разбегутся союзники. Под Вилусой это едва не произошло, и только твердая рука Малскура тогда смогла удержать войско в повиновении.

- Не затянется, Рувассас, - сказал он жестко. - Если будем воинами, а не стадом баранов. Идите к своим людям и растолкуйте им это.

Вожди кланялись и один за другим спускались по узкой лестнице. Задержался только Арицган.

- Что тебе, старик? - спросил Индар.

Соргин тяжело сопел, шевелил толстыми пальцами, будто ловя ускользающие слова.

- Ну, говори. Ты все эти дни смотрел на меня, как сопляк на невесту. А я ждал, что ты захочешь объяснить, почему в Менфе среди воинов пошла гулять байка о злых крокодилах и знаках погибели. Не всякий сказитель такое выдумает!

- Тем, кто славит Великого Быка, чужие боги не страшны, ибо Тур сильнее. Так я говорил воинам, Хуррен-Ахоца, - смиренно ответил Арицган. - Маловерные услышали лишь то, что хотели услышать. Сегодня Тур покарал их, и вера остальных укрепилась. Да славится Тур!

- Да славится. Но ты хотел сказать что-то еще.

- Да, Хуррен-Ахоца, - соргин протянул руку и указал Индару на грудь. - Камень, что ты носишь. Известно ли тебе, кто носил его прежде, или ты взял его в лавке купца?

Индар недоуменно сморгнул. Он ожидал от толстяка чего угодно, но не такого вопроса.

- Зачем ты спрашиваешь? Какое тебе дело до того, где твой вождь добыл золото?

- Это неподходящее украшение для мужчины. Амулеты, подобные луне...

Индар побледнел от гнева.

- Убирайся! - процедил он. - Еще одна нелепая сказка - клянусь, я вышвырну тебя отсюда в реку и скажу, что Тур, или огромный крокодил, или маленькая птичка забрали тебя в страну богов живьем!

Арицган поклонился, ничего больше не сказал и зашаркал вниз по ступенькам, грузно опираясь на посох.

Индар остался один. Северный ветер гудел в узких прорезях на верхних ярусах башни, ерошил волосы на голове. Даль, уходящая до горизонта, скрывалась за сумрачной дымкой. На юге, в крепости ремет, зажигались вечерние огни. Недолго им осталось гореть.

Сегодня был хороший день. Войско очистилось от слабых и ненадежных. Он узнал о противнике все, что нужно. Вожди видели, чем кончается неповиновение.

Индар поднял ожерелье, посмотрел на лазуритовый полумесяц.

- Что, тварь, умылась? - негромко проговорил он. - Сиди во тьме и не высовывайся. Кемет все равно будет моим.

Ветер разогнал облака, и в небе впервые за долгое время появились священные рога Тура. Индар был доволен.

40. Пер-меджат, Джерет-Гор. 19 день 1 месяца Ахет

После того, как горящие корабли ушли вниз по течению и схлынула первая опьяняющая волна восторга, хем Рамзес собрал имиров в пер-меджат, где на нижнем уровне нашлась достаточно просторная, хотя и выстуженная сквозняками комната.

Много было сказано о великих победах прошлых лет, о том, что слава Кемета еще не угасла и воссияет вновь. Воодушевление, охватившее всех, согревало холодный зал.

Окончив речь о прошлом и будущем, Рамзес обратился к насущному.

- Имир Забуб, теперь твое слово. Что думаешь делать дальше?

Забуб поднялся на помост, где в простом, но удобном деревянном кресле сидел хем.

- Сегодня мы преуспели, Великий. Дети Нерет уложили пять сотен врагов в гавани, еще у стен не менее двух. Но даже если убивать столько каждый день, понадобится не меньше месяца, чтобы покончить со всем войском Малскура. А повторить такой успех не выйдет, мы должны это понимать. Шерданы призадумаются и в другой раз поведут себя умнее, не побегут прямо под стрелы.

- Мы были бы рады и на ночь не опускать луки, чтобы закончить это дело поскорей, - отозвался со своего места имир педжет. - Но ты говоришь верно: второй раз они не попадутся, если только боги не поразят их безумием.

Забуб согласно наклонил голову и продолжил:

- Со стен видели, как шерданы расстреляли своих, когда те побежали. И по лестницам лезли все подряд: ахейцы, лукка, харки, при этом рогатых не так-то много. Я думаю, это были чем-то провинившиеся перед Малскуром, которых послали на убой, чтобы проверить нашу оборону. За день положили на это больше половины тысячи, глазом не моргнули. Кто так легко платит, может и проторговаться, но у нашего купца кошель набит туго. Они даже лестницы не стали спасать - значит, их в избытке. К слову, о лестницах...

Он махнул рукой стоящему за рядом сидений вестовому. Тот вышел к помосту, подал зазубренный бронзовый крюк с остатками перекладины. Забуб поднял крюк над головой, давая имирам рассмотреть его устройство.

- Этот коготь цепляет намертво, быстро такую лестницу не сбросить, а потом уже бывает слишком поздно. Выход я вижу только один: сбить парапеты.

Собрание зашумело. Имиры спорили, кто-то выкрикнул слова одобрения, другой возразил. Перепалку прекратил Инерхау, подав знак замолчать.

- Имир Забуб, твой замысел услышан. Следует признать, что угроза подъема противника на стену таким образом будет устранена. Однако значительно повышается опасность со стороны лучников шердан. Без защиты парапета наши потери кратно возрастут.

Забуб напряженно вслушивался - он до сих пор не слишком хорошо разбирал особенный язык мицраимских сешей. Уловив суть, тириец невольно улыбнулся - не смыслу сказанного, а тому, что он его понял.

- Крепостные стены возводят не ради красоты, все их части для чего-то да нужны, тут имир-эн-хетем прав. Но пусть вспомнит и о том, что стена защищает, покуда враг с другой стороны. Когда шерданы окажутся внутри крепости, погибнут и те, кого спасли парапеты.

Сэмэруати прикрыл глаза, принимая возражение. Оба вопросительно посмотрели на хема.

- Будь это другая война и другой враг, я не позволил бы разрушать то, что хорошо построено. Но другого способа не дать им влезть на стены я тоже не могу придумать... Приказ са педжет: провести учения, стрельба от зубцов. Приказ имирам мешау и некхас: обучить людей прикрывать лучников щитами. Всем уметь находить безопасные места и не мешать при том друг другу. Предписание каменщикам крепости: начать разбирать парапеты внешних стен.

Писцы зашуршали тростниковыми ар, перенося слова владыки на папирус.

Забуб выждал, пока они закончат и передадут записи вестовым.

- Осадных башен пока не видно. Эта задержка ясна - Хапи низок, а Малскур ожидал сражения в Менфе и воображал, что управится и так, поэтому оставил башни в Пер-Рамзесе. Теперь тем, кто грабит сейчас дельту, придется разбирать и грузить их на ойнио. Понадобится время на то, чтобы приспособить их к суше - раньше башни ставили прямо на кораблях. Но время это - не слишком долгое...

Имир мешау с досадливым недоумением перебил тирийца:

- Я никак не пойму, Забуб, почему эти хасуты оказались столь сведущими в осаде и устройствах для нее? Мы помним шердан, которые нанимались охранять наших торговцев. Они были пригодны только махать топорами и спорить, кто из них сколько голов срубил. Дело кончалось дракой - считать-то никто не умел...

Инерхау снова поднялся, с легким неодобрением оглядел мускулистого воина и ответил на его вопрос:

- Недостаточное знание о противнике порождает прискорбные и опасные заблуждения. Не прошло и двух сотен лет с тех пор, как народ острова Сарда изрядно преуспевал в строительстве и военном искусстве. Согласно записям, их умения были соразмерны умениям многих известных нам народов Ретену. Если бы прадеды нынешних дикарей открылись Маат, шерданские корабли сейчас несли бы сюда товары для прибыльной торговли. Но они выбрали не ар, а топор, и потому утратили многие знания. Предводитель Малскур, как можно предположить, разумно использовал доставшееся от предков наследство, а недостающее взял у соседей. Не следует преуменьшать угрозу.

Плотную тишину, окутавшую зал после ровного, будто зачитанного с папируса рассказа сэмэруати, вновь нарушил Забуб:

- Разумный Малскур наверняка сейчас ищет способ, как обложить крепость с юга. Пока Река с той стороны открыта, мы можем не думать о припасах, а шерданы не смогут дождаться, когда мы умрем тут от голода. Значит, им нужно искать проходы в скалах или через восточные болота. Если отыщут - накопят силы для штурма южных стен, где укрепления слабее. Или возьмут нас в осаду, чего тоже нельзя допустить. Надо собрать отряд из тех, кто хорошо знает здешние тропы, учредить дозоры.

Поднялся Агрон:

- Еще вот что. С востока болото кое-где обмелело, камыш засох на корню. Шерданы могут пробовать поджечь ворота.

- Для воспрепятствования поджогам над каждой решеткой в стене имеется резервуар с водой. Более значительную угрозу представляют попытки засыпать ров, которые противник, несомненно, предпримет. Опасаясь лучников, будут действовать в темноте. Чтобы лишить их защиты Нут, предлагаю освещать ров. С нашей стороны также есть возможность набрать вязанки тростника. Их легко сбрасывать со стены и поджигать при необходимости.

Имир лучников кивнул:

- Поставим три сотни на смену. Охота гулять по ночам у рогатых быстро пропадет.

- Значит, дозоры в горах и на востоке, триста педжет на стену, подготовить запас тростника, - заключил Рамзес. - Записать, отправить людей. Похоже, мы ничего не упустили... Или нет?

- Великий, нам необходимы глаза в лагере противника, - подсказал Инерхау. - У меня есть человек, как нельзя более подходящий для такого задания.

- Благодарю, многоценный. Отправь этого лазутчика сегодня же - чтобы Малскур не успел ничего сделать тайком.

Хем поднялся на ноги. Имиры вскочили со скамей, замерли. Рамзес обвел взглядом ряд устремленных на него лиц и произнес торжественно:

- Этот день был добрым для Кемета. Враг понес тяжкие потери, мы устояли. Амон-Ра взирает на нас благосклонно и не оставит Та-Мери. Павшие защитники крепости будут погребены с должными почестями.

Сеши торопливо покрывали свитки аккуратными значками.

- Имирам надлежит составить списки отличившихся. Награды от имени моего выдать щедрые, сообразно деяниям.

Рамзес выждал мгновение, потом добавил:

- Повелеваю имирам Забубу и Агрону, верным, у трона стоящим друзьям моим, после совета пройти со мной в мои покои.

Прочие имиры переглянулись - быстро, почти незаметно. Молодой сеш замер с изумленно приоткрытым ртом, но быстро опомнился и застрочил с удвоенным прилежанием.

Спины телохранителей, сопровождавших владыку, скрылись за изгибом широкого коридора. Агрон замедлил шаг и с добродушной насмешкой спросил вполголоса:

- Забуб, ты хоть понял, что сейчас сделал хем?

- Нет, - отозвался тириец. - А что он сделал?

Агрон остановился, вынуждая товарища последовать его примеру. Улыбка на лице эквоя грозила разрезать лицо пополам.

- Да так, морячок, сущую малость. Просто ты теперь «друг Великого хема»[¹¹⁷]. Не каждый, кто выпивал с Рамзесом, может рассказать об этом в пер-хенкет, а тебе такое право дано. Ну и все, что к этому прилагается: девки млеют, ирипаты бледнеют от зависти, никто не смеет обзывать хасутом - разве что шепотом и за спиной. Большой почет!

Забуб пожал плечами, шагнул дальше, равнодушно бросив:

- А, вот оно как. То-то мальчишка-сеш едва челюсть не уронил в свои чернила.

Агрон покачал головой. Потом, вспомнив что-то, хлопнул себя по бедру, обогнал Забуба и снова остановился, загораживая дорогу.

- Да постой ты, вино у Рамзеса так быстро не кончится. Знаешь, кто сегодня отличился в бою?

Забуб терпеливо вздохнул.

- Лучники. Пойдем уже, здесь сквозит как из кузнечных мехов.

- О, ты должен это выслушать! Помнишь тех стражников в Пер-Амуне, которые не хотели тебя пропускать? Их вместе с другими меджаями призвали на защиту столицы. Там эти ослы испугались шердан и забрались прятаться, ты не поверишь, во дворец хема...

Лицо тирийца перестало напоминать погребальную маску. Глаз удивленно расширился.

- Брось! Не могли же они...

Аргон захохотал в голос.

- А вот смогли! Они же в Пер-Рамзесе никогда раньше не были. Подумали, видно, что это мастерские или вроде того - на задах, где кладовые и рабочие дворы, немудрено и перепутать. Если бы знали - не полезли бы, казнь за вторжение в великий дом страшнее боя... Слушай дальше: там они, разумеется, заблудились и нашли выход ровно в тот момент, когда рогатые теснили твой отряд к воротам. Боец, которого я расспросил, сказал - очень удачно выскочили за спинами шердан. Те заметались, думая, что попали в засаду. Твои не стали ждать, пока они разберутся, положили всех, а тебя, приятель, унесли на руках. Понял?

Забуб остановился как вкопанный.

- Выходит, я обязан жизнью...

- Да! - Агрон утер намокшие от смеха глаза. - Это еще не все. Сегодня хитрые меджаи сдуру перепутали посты и оказались в самом месиве на Вратах Процветания. И что ты думаешь? Снова оказались кстати! Геру мешау говорит - явили доблесть, один так и вовсе изрядно отличился, выиграл нашим немного времени, пока туда бежали педжет. Вот уж любят боги подшутить!

- Теперь я должен отблагодарить их, - серьезно сказал Забуб.

- Выходит что так. Вольно или невольно, но они тебя спасли.

Они двинулись дальше. Впереди показались двери покоев хема, по обе стороны застыли на страже шемсу. Один толкнул створку. Забуб и Агрон вошли.

Рамзес стоял у окна с чашей в руке. Обернулся, когда дверь закрылась, жестом указал на низкий столик, где ожидали еще две чаши и кувшин.

Агрон налил вина себе и Забубу. Оба молча ожидали слов хема.

- Я сомневался в твоей затее с гаванью, Забуб. Считал ее опасной. Но она удалась и успех ее превзошел все ожидания. Ты достоин награды, друг мой. Проси чего желаешь.

Забуб поклонился по обычаю своей родины - прижав опущенные руки к бокам.

- Я хочу уничтожить шердан, хем. Это и будет моей наградой. Вот разве что... доспех тирский был бы кстати. Привычнее.

Рамзес усмехнулся:

- Не знаю, найдется ли. Но Инерхау такой скопидом, что на его складах наверняка есть и такой. Подберут. Но этого недостаточно. Позволь мне отблагодарить как подобает Гору на земле.

Забуб помолчал, отпил из чаши, поставил ее на стол.

- Есть одно. В Пер-Рамзесе меня спасли двое воинов из порта Пер-Амуна. Я должен отдать долг чести. И сегодня один из них отличился на воротах. Их стоит наградить отдельно. Я думал подобрать им хорошие копья...

Рамзес поднял брови:

- За спасение жизни имира и моего друга... Дарую им земли в дельте. За ними и их потомками будут закреплены наделы. Большие, пригодные для земледелия. Пусть пока дельта под властью шердан - это еще больше укрепит решимость сражаться и победить.

Он наполнил чашу до краев, поднял ее и торжественно вымолвил:

- Так и будет.

41. Джерет-Гор. 20 день 1 месяца Ахет

Имир шемсу знал свое дело крепко, поэтому ожидал, что много от пленных не узнает: вряд ли Малскур, отправляя отряд в почти безнадежную битву, заранее поведал кому-то из обреченных, как думает воевать дальше. Но иногда самая незначительная малость - имя, случайно услышанный разговор, спор при дележке добычи - могла послужить рождению успешного замысла. Не говоря уже о прошлых сражениях и осадах, откуда войско народов моря выходило победителем: то, что хорошо получилось восемь раз, всякий предводитель захочет повторить и на девятый.

Чего Агрон не ожидал, так это того, что пленные вообще ничего не скажут. Нет, они, конечно, не молчали. Но почти все это шемсу, случись ему попасть в руки врагам, мог и сам повторить на языке любого народа обитаемого мира - даже такого, о каком раньше и не слышал.

Смывая после безуспешного дознания кровь и плевки, Агрон пытался вспомнить, не упустил ли он среди криков и проклятий чего-то важного.

Народы моря ведет великий вождь, его зовут Хуррен-Ахоца. Сеш сказал, это значит - голос тура. Прозвище, достойное воина и честно заслуженное: глотки у рогатых и впрямь бычьи, а главный, поди, должен уметь орать громче всех.

Добычи, взятой в городах дельты, довольно, чтобы сделать каждого богачом, выкупа и дани Хуррен-Ахоца не примет. Он ведет храбрецов в битву с колдуном, щенком старого пса Сетнахта, который сломал солнце и землю. Весть о том, что шерданы пришли воевать не столько с ним, сколько с его покойным родителем, несомненно, очень утешит Рамзеса, но означает это только одно: Малскур твердо вознамерился сражаться до полной победы. И его люди не разбегутся, утомившись разбивать головы о стены Джерет-Гор - вождь дал им цель, за которую они пойдут на смерть точно так же, как воины Кемета.

Города Ретену пали, потому что поклонялись ложным богам. Великий Тур дарует верным удачу. Тут умирающий с переломанными ребрами шерданский паренек не соврал: даровать удачу двадцати тысячам крепких бойцов любому богу под силу. Встань бодливый бычок на сторону не ждущих нападения земледельцев и ремесленников - вот это было бы и впрямь чудо.

Царь-колдун умрет, народ Кемета расплатится за его козни, злые боги будут повержены, он сам, белоглазый ничтожный недомерок, проклят навеки и не увидит весны. Обидно, но ничего нового.

Из двух десятков пленных в живых осталось девять. Хорошее число.

Агрон натянул чистый шедет, прихватил сделанные сешем записи и отправился докладывать о своей неудаче Великому.

Перед Вратами Процветания, посреди большой площади, где в годы мира торговали купцы Верхнего и Нижнего Кемета, за ночь выстроили помост.

Размытое белое пятно полускрытого облачной завесой солнца поднялось над стенами Дежерет-Гор и залило площадь странным, не рождающим теней светом. Ставший привычным утренний холод уже не мог заставить людей отсиживаться у огня - когда на рассвете ударили большие та[¹¹⁸], обитатели крепости, закутавшись в накидки и плащи, заполнили пространство перед помостом. Те, кому не хватило места, поднялись на стены и крыши.

Долго ждать не пришлось: вскоре в низкий рокот ножами врезались медные ноты шенебов. Из цитадели выволокли девятерых пленных, подняли на помост. Тысячи людей на площади пришли в движение, стараясь разглядеть - каковы они, страшные враги, заставившие отступить великое войско хема и забравшие половину Кемета?

Те, кому повезло оказаться ближе, видели, что теперь бояться нечего: жизнь едва теплилась в них. Локти пленников были жестоко связаны за спиной так, что израненные тела выгибались дугой, бледную кожу укрывала только запекшаяся кровь. Поставленные на колени, они упали бы на устилающий помост песок, не удерживай каждого стражник.

Пение меди и пульсирующие удары та заглушали все прочие звуки: шум ветра, хлопки сарэтов, разговоры и стоны. Торжественные голоса шенебов взлетали все выше, глухая дрожь кожаных перепонок пробирала до костей.

Когда напряжение сделалось почти нестерпимым, на площадь вышла процессия.

Впереди - рослые воины с шета Амона-Ра и Монту. За ними - одетые в белое жрецы, поводящие сенетчер[¹¹⁹]; дым благовоний поплыл над площадью. Следом - имиры, по случаю торжества сменившие простой лен на цветные одежды. И наконец - Рамзес.

Он ступал медленно, величественно. На голове - хепреш, увенчанный золотым уреем. Золотой шаат[¹²⁰] плотно облегал торс, усех, выложенный лазуритом и сердоликом, подчеркивал мощные плечи. В правой руке хем легко удерживал увесистый хедж[¹²¹] с округлым навершием из твердого черного камня - древнее оружие владык Кемета.

Рамзес взошел на помост. Жрецы отступили в стороны. Шенебы протрубили последний раз.

Великий простер хедж над помостом.

- Услышали воины Кемета! Услышали боги неба и земли! Исфет пришел на землю Та-Мери на стрелах Девяти Луков! Они попрали маат, пролили кровь невинных! Они нарушили порядок, установленный Ра в первый день творения!

Слова хема неслись над площадью. Никто не смел шевельнуться, осквернить малейшим звуком речь владыки.

- Но я - Гор Могучий! Я - Бык Верный, защитивший Кемет! Я - тот, кого Амон-Ра избрал! Я попрал исфет! Я сокрушил врагов! Я восстановил маат! Я разбил головы тех, кто восстал против Двух Земель! Их имена стерты! Их кости смешались с прахом! Их ка не нашли покоя в Дуате!

Снова затрубили шенебы, ударили та. Ритм был знаком всем с детства. Жрецы начали песнопение, славящее Монту. Воины, ополченцы, работники пивоварен и мастерских подхватили:

Бык Монту могучий, Уасета владыка,
Врага разящий в день битвы, грозный,
К победе ведущий, трона опора!
Пламя, что катится во главе войска,
Сотрясение, что рушит чужие страны!

Рамзес шагнул к первому пленнику.

Это был шердан. Высокий, широкоплечий. Челюсть ему сломали сразу после допроса, чтобы прервать нескончаемый поток проклятий. Почерневшее и вздувшееся от побоев лицо было лицом мертвеца. Но глаза горели - яростно, упрямо. Он дернулся, пытаясь последним усилием встать, стражник с трудом удержал его. Рамзес занес хедж. Удар пришелся точно в темя.

Толпа взревела.

Агрон, стоящий в ряду имиров рядом с помостом, бесстрастно наблюдал за казнью. Он знал, как цари Кемета вершат суд и расправу над вождями враждебных племен, и один раз, еще при Сетнахте, видел казнь мятежных ирипатов. Это было правильно - божественная власть и должна внушать трепет, приводить противников к покорности через страх, а сердца союзников укреплять зримым свидетельством силы. Но здесь не было вождей - простые мечники, идущие в бой по приказу и ради воинской славы...

Ахеец. Молодой, с курчавыми волосами цвета бронзы. Он выпрямился, насколько позволяли веревки, что-то твердо произнес на языке дайнен и посмотрел хему в глаза за мгновение до того, как череп раскололся под ударом, а тело повалилось на потемневший песок.

О намерении казнить пленных по древнему обычаю Рамзес заявил накануне. Он ждал от своего шемсу-мер одобрения - и получил его. Посягнувшие на жизнь хема должны были умереть, а если тот решил оказать им честь и отправить к праотцам своей рукой - что ж, это его право. Агрон старался поменьше вмешиваться в запутанные дела кеметских жрецов и богов. Но что-то подсказывало: Рахонсу, когда вернется, будет очень недоволен...

Харки, которому стрела пробила бок, на дознании только булькал и пускал изо рта кровавые ручейки. Странно, что дожил до утра. Удара хеджа он не заметил.

Рамзес двигался величественно, без спешки. Усех Великого покрылся красными брызгами. Кровь врагов на одеждах победителя - знак мстящего Гора...

Седьмой пленник - снова шердан - попытался плюнуть в убийцу. Хем не изменился в лице, но ударил сбоку в висок.

Агрон перевел взгляд на воинов. Может, он и не прав, а Рамзес поступает верно. Людям явно было нужно что-то такое - не важно, вожди шердан умирают сейчас у них на глазах или не вожди. Все они враги, их смерть означает, что Кемет победил в бою. После позорного поражения в столице, долгого отступления - считай, бегства - войско охватило отчаяние. Теперь от отчаяния не осталось следа: лица горели воодушевлением, глаза сияли. Да, пожалуй, напрасно он сомневался. Хем знает, что делает...

Девятый - морской разбойник, лукка. Левый глаз заплыл и превратился в узкую щелку. Казалось, парень весело подмигивает. Вчера он говорил без умолку - про летающих рыб, огромных змей, обвивающих корабли, жарких девчонок далеких земель и сады, цветущие в глубине вод. Но ничего о войске Малскура...

Хедж опустился в последний раз. Победно взревели шенебы, площадь затопило шумное ликование. Рамзес под восторженные крики величественно сошел с помоста.

Агрон повернул голову, ища Забуба. Нашел его взглядом - неподалеку, среди имиров. Он не кричал, просто неотрывно смотрел на помост.

Губы кривила улыбка - застывшая, жадная, страшная.

42. Лагерь народов моря. Ночь с 20 на 21 день 1 месяца Ахет

Нут страстно обнимала землю, когда Шуви[¹²²] выбрался из тесного лаза в трещине у основания огромного валуна. Старая Черепаха - так звали этот камень. Шуви знал много имен.

Его ладонь коснулась гладкого гранитного бока. Раньше Черепаха до рассвета дышала солнечным жаром, но теперь мир изменился - камень был холоднее речной воды. Труднее будет сохранять неподвижность, отводя взгляды пришедших на эту землю чужаков, но все сущее имеет обратную сторону: в темноте исходящее от живого тела тепло вовремя предупредит об опасности.

Шуви издал едва слышное цоканье и почти сразу почувствовал щекотное прикосновение. Ка и Теджемет двигались бесшумно и незаметно, как влага, которая выступает на скалах пустыни ночью и тает в первых лучах солнца. Лазутчик на ощупь погладил меховые спинки носящих иной облик. В ответ на ласку оба ша[¹²³] довольно засопели - будто младенец засмеялся во сне.

- Брат идет впереди, сестра - сзади, - шепнул Шуви. - Смотреть и слушать. Тихо. Охотиться нельзя.

Троица разведчиков двинулась по узкой расщелине к берегу Реки. Ветер вздыхал и стонал, блуждая в каменном лабиринте, редкие звезды выглядывали в прорехи облачного покрывала и подмигивали друзьям с неба. Непроглядная тьма каменного коридора не мешала Шуви - его босые ступни помнили и сами выбирали дорогу.

Расщелина вывела на неровный нависающий над водой карниз. Здесь Шуви остановился. Огладив себя руками, он удостоверился, что смесь глины, песка и пепла ровно лежит на коже, а в ножнах, закрепленных на плече, по-прежнему находится тонкое лезвие. Больше при нем ничего не было - он привык обходиться малым.

Костры покрывали берег огромной рваной циновкой. Между большими и малыми островами света лежали полосы темной земли, но прохода на север чужаки не оставили: неровные ряды огней тянулись от реки до скал, широко выплескивались на равнину. Десяток костров горел на песке восточного берега; светились и прорези в кирпичной кладке башни на острове.

- Не муравьи одного гнезда пришли сюда. Львица, шакал и гиена хотят разделить добычу, - заключил Шуви, осмотрев становище чужаков.

Карниз почти отвесно обрывался на самой границе темноты, но Шуви, распластавшись по камню, незамеченным проскользнул мимо бдительно глядящих в ночь дозорных и ящеркой пополз вглубь лагеря. Большие шатры, хорошо различимые в свете самых ярких огней, казались ему логовом львов, среди которых надо было отыскать главного и посмотреть на него хотя бы издали.

Он преодолел половину расстояния до намеченной цели, когда справа раздались громкие голоса. Шуви не знал языка, на котором говорили, но понял, что старший что-то скомандовал своим людям. Вспыхнули факелы, воины побежали к реке.

От острова к берегу подошли три лодки. Слегка раздвинув пахучие стебли давшей ему укрытие полыни, Шуви наблюдал сверху, как на песок выпрыгивают рослые чужаки. Среди них выделялся один: широкоплечий, ладно сложенный, в богатом бронзовом доспехе. Четыре высоких рога на шлеме отличали его от прочих - на их шлемах была только одна пара рогов. Воины, прибывшие с четырехрогим, сразу окружили его тесным кольцом, встречающие почтительно выстроились позади.

Вот он - тот, кто призвал львицу, шакала и гиену вместе напасть на буйвола. Кто же он сам - лев или гиена?

Отряд поднялся по вырубленным в крутом глинистом откосе ступенькам и направился к большим шатрам. Люди, сидевшие у костров, поспешно вскакивали на ноги, замирали, согнувшись в поклоне. Те, что окружали вождя, шагали так, словно вовсе не замечали никого вокруг. Как стража, всюду сопровождающая владыку Рамзеса.

Огибая пятна света, Шуви проворно и бесшумно полз вслед за отрядом.

Впереди, в темной полосе между двумя становищами, послышались звуки ссоры. Шуви на мгновение зажмурился, гася под веками отблески факелов, и посмотрел в темноту краем глаза.

Спорили двое - один высокий, светловолосый, другой приземистый, с черной, заплетенной косицами бородой. Светловолосый ударил бородатого в лицо. Тот пошатнулся, выхватил нож. На ругань с разных сторон подбежали товарищи драчунов. Бородатого схватили за плечи, но одетые как его противник люди громко орали и, казалось, тоже вот-вот схватятся за оружие.

Место схватки осветилось - вождя тоже привлекли крики. Шуви с интересом ждал, что будет делать четырехрогий.

Тот не стал делать ничего. Выслушал объяснения светловолосого, уронил два коротких слова - голос был густой и шершавый, как смола на песке - зашагал дальше.

Четверо его людей остались. Разделившись попарно, они заломили руки обоим нарушителям порядка и потащили куда-то в темноту, осыпая на ходу ударами.

Шуви продолжил следовать за предводителем чужаков. Было уже ясно, каков этот человек и как держит в повиновении свое войско, но Шуви хотелось взглянуть на других - тех, с которыми вождь пришел говорить ночью.

Лазутчика ждало разочарование: большой шатер, к которому направился отряд, окружало плотное кольцо вооруженной стражи - подобраться было невозможно ни с какой стороны. Перед тем как войти под кожаный навес, предводитель обернулся и посмотрел прямо туда, где слившись с песком лежал Шуви. Не разглядев ничего, четырехрогий шагнул в шатер.

Лев умеет чувствовать взгляд охотника, но охотник умнее и знает, как вовремя сделаться тенью. Он едва не выдал себя, но успел увидеть блеснувший в свете факела синий камень и рассмотреть грубое, будто вытесанное топором лицо с переломанным носом и длинным косым шрамом на правой скуле. Это стоило риска - ведь приметный шлем можно снять.

Шуви решил проползти до северного края лагеря и вернуться к скалам в обход.

Костры, навесы, шатры. Запах жареной рыбы и подгоревшей каши. Где-то пели - непривычно и на незнакомом языке, но красиво. Молодой воин тащил к реке большой котел. Дозорный отошел в темноту помочиться. Его напарник насвистывал сквозь зубы незатейливую мелодию, отбивая такт древком копья...

К северу от лагеря, где берег немного понижался, Шуви обнаружил непонятное: несколько площадок, на которых громоздились кучи битого камня. При свете факелов воины разбирали эти кучи, выбирая и складывая отдельно куски покрупнее.

Он хотел подобраться ближе, но между ним и ближайшей площадкой не было укрытия - только открытое пространство, освещенное кострами.

Шуви тихо щелкнул языком и принялся ждать.

Ничего не происходило. Люди продолжали копаться в щебне. Снизу, от воды, поднялись двое, неся тяжелую корзину. Высыпали на песок новую кучку камней.

Вдруг на дальнем краю раздался пронзительный, почти человеческий визг, под ноги работников выкатился странный шерстяной клубок и заметался по площадке. От неожиданности ближайшие подскочили на месте, другие засмеялись над их испугом. Все с удовольствием побросали работу, наблюдая за дракой зверьков. Кто-то кинул камнем, другой толкнул его в плечо - видно, требуя не мешать потехе.

Теперь Шуви смог приблизиться. И понял, что в кучах лежат битые и целые кирпичи. Бывшие дома, амбары, ограды скотных дворов... Хитрые чужаки решили не тратить силы, ломая крепкие кости скал. Чтобы построить защиту от лучников Нерет, они просто разорили деревни ниже по течению. Хозяин большого дома должен узнать об этом.

Медленно отодвигаясь назад, Шуви щелкнул языком дважды. Сражение мгновенно прекратилось, две серые тени метнулись в темноту. Зрители, ворча и вздыхая, вернулись продолжать свой скучный труд.

Шуви прополз еще немного в сторону, встал на ноги и легкой трусцой побежал на запад. Ка и Теджемет, резво подпрыгивая, скакали рядом. Впереди была еще почти целая ночь игры и охоты.

43. Джерет-Гор. 21 день 1 месяца Ахет

Облака над крепостью разошлись, утреннее солнце, едва показавшись над зубцами крепости, начало припекать. После долгих дней холода одно удовольствие было поработать во дворе под ласковыми лучами.

Неши старательно водил метлой по каменным плитам. Нанесенный ветром песок постепенно перемещался от середины площади к стенам цитадели, укладываясь в ровные одинаковые кучки.

Бак, прислонив свою метлу рядом с новым роскошным копьем, сидел в тени и любовно выглаживал ножичком костяной свисток. Раздобыть на скотном дворе коровью бабку стоило долгих уговоров и медный дебен, но торговаться бывший портовый меджай умел мастерски.

- Хорош уже сор разбрасывать, - проворчал Неши. - Сенусерт увидит - загонит стойла ослов убирать.

Бак не ответил. Провел пальцем по краю, смахнул стружку и на пробу тихонько подул. Звук получился хороший, чистый, без шипения.

Он опустил руку, разглядывая свисток на ладони. В Пер-Амуне у него был точно такой же. Тогда свист что-то значил: приказ, сигнал тревоги, знак, что стража на месте. Воры и пьяницы разбегались, едва заслышав...

- Бак, глянь, это еще что? - громким испуганным шепотом вдруг спросил Неши.

К открытым воротам пер-меджат, изящно подобрав подол, направлялась почтенная мать Серкетхеб. А прямо за ней шел удивительный человек. Невысокий, длиннорукий как павиан, замотанный в какие-то невообразимые бурые лохмотья. Отросшие волосы собраны на затылке нелепым пучком - серые, как будто присыпанные пылью. Таким же пыльным было лицо - не разобрать, то ли нубиец, то ли бродяга-тжехену. Он двигался странно: не шагал, не бежал, не крался. Его словно бы несло невидимое течение.

Бак поднялся, сжимая свисток в кулаке.

- Эй! А ну стоять! - гаркнул Бак.

Жрица изумленно повернула голову. Приподнятая бровь не обещала нахалу приятного разговора. Но человек в лохмотьях не остановился, а почтенная мать даже не посмотрела на него! Спаси Хатхор, колдовство!

Неши в два прыжка одолел расстояние до ворот и попытался схватить бродягу за плечо, но рука провалилась в пустоту, хотя тот, казалось, стоял неподвижно. Бак поднес свисток ко рту.

Из подворотни выскочил встревоженный стражник. Строители, подновлявшие на стене штукатурку, свесились с деревянных подпорок. Наблюдавший за их работой знакомый Баку старик-некхас, размахивая руками, что-то неразборчиво крикнул.

Теперь человек остановился. Бак перестал свистеть и схватил копье.

- Шуви удивлен, - сообщил оборванец с легкой доброжелательной улыбкой. - Кто не видит узора теней, тот замечает за ним охотника. Шуви узнал новое и благодарен!

- Молчать! Кто такой, зачем тут шныряешь?!

- Чего тебе надо от почтенной матери?!

- Что здесь происходит?!

- Прекратите немедленно орать все!

Голос шемайет легко перекрыл шум. В наступившей тишине послышалось шарканье подошв.

- Не сердись, почтенная мать, - подоспевший старик примирительно поднял ладони. - Юнцы хотели тебя защитить. Верно я говорю, парни? Они тут недавно, не знают Шуви. Он служит сэмэруати Инерхау уже лет двадцать, только редко бывает в крепости. Вид у него необычный, сама посмотри. Вот бойцы и перестарались немного...

Стражник, уяснив, что тревога была ложной, беззлобно выругался и убрел обратно в тень. Бак опустил копье, Неши - метлу. Серкетхеб прикрыла рот ладонью.

Напарники переглянулись и одновременно согнули спины в низком поклоне.

- Прости, почтенная мать!

- Все было, как дедушка сказал: я думал, он лазутчик!

Жрица покачала головой.

- В этой крепости даже двор метут шемсу... Он и есть лазутчик! У одной вяленой рыбы ума больше, чем у вас двоих, потому лежит тихо и не свистит без толку! А ты, мордатый, ну-ка, подойди сюда! Как там тебя - Неши?.. Спасибо, что кинулся спасать. Бастет наградит тебя, мальчик. Вижу, как ты сидишь на пороге своего дома, а внуки твои гонят с поля коров. Не омрачают твое сердце мысли о том, что видел закат, ибо истинную радость не ум рождает, но чистота!

Неши, замерев на мгновение, бухнулся на колени. Серкетхеб легонько похлопала его по бритой макушке и величественно удалилась в сторону цитадели.

Когда и куда исчез Шуви, никто не заметил.

44. Гавань Пер-Рамзеса. 21 день 1 месяца Ахет

Прошло время, и опасения, что набег мешвеш повторится, не оправдались. Дозоры на западном берегу не находили следов и не видели никого, кроме слетевшихся на болота уток. Похоже, вожак турша не ошибся - это и впрямь была безрассудная затея молодых воинов.

Жизнь вернулась в размеренную, прибыльную колею. Больше не приходилось думать, как разделить людей между походами в Ханаан, охраной рабов и сбором добычи - пелесет держали слово, исправно возили овец и невольников. Последних теперь не надо было беречь, но смирные пастухи и пахари довольствовались малой частью того, что сами собирали на полях и не бунтовали. Если кто и подавался в бега, это не обращалось убытком. Когда последнее зерно ляжет в амбары, оставшихся ханаанеев можно и вовсе отпустить - возить их в Тарсу выйдет дороже. Неизвестно, когда Индару вздумается вернуться, а потому олово, бронза и прочие ценности должны уходить на Крит прежде всего; трюмы ахейских наусов не так вместительны, чтобы гнаться за малой прибылью, рискуя упустить большую. И без того через каждые двенадцать дней груженные припасом суда отправляются вверх по реке...

Урмос от души пожелал дурному вождю завязнуть в южных болотах по самые верхушки рогов, тщательно протер лоскутом полупрозрачного каменного жука и отнес в сундук, где копились сердоликовые печатки, подвески и амулеты. Поставил на черепке отметку, поворошил угли в жаровне. Как бы лен не начал гнить...

Иктинон вошел, заслонив собою серый свет в дверном проеме, и сразу принялся молоть языком. Заставь замолчать - треснет, поди, как запечатанный кувшин с пивным суслом.

- Что я вижу, Урмос! Лодки из кошачьего города пришли два дня назад, а прекрасные ткани до сих пор валяются тут по углам, подобно гнилой соломе, в которую, несомненно, вскоре и обратятся от сырости еще до того, как будут пожраны мышами. Не узнаю тебя, друг мой, не случилось ли чего?

- Нет здесь мышей, - буркнул харки, злясь на глазастого проныру. - Бритые приваживали ласок. Присмотрись, увидишь, как они по ночам шныряют в амбарах.

- Как раз думал, чем бы заняться ночью. И в самом деле, отчего бы не сходить в амбар...

Данаец заглянул в сундук, пощупал бережно уложенные на деревянных подставках свертки льна и устремился вглубь склада, высматривая что-то на ходу.

- Чего ищешь? Тут сосчитано уже все, завтра грузить. Эрехтей прислал весточку, что нашел хорошего перекупщика на безделушки.

Иктинон, громыхнув чем-то в темноте, вернулся и показал пустые руки.

- Жаровни не все еще продал? Проклятый холод не дает спать, я уже почти решился пробраться к переш и украсть парочку козьих шкур, но вспомнил, что у тебя тут где-то были чудесные глиняные плошки, из тех, что натащили из бедных домов. Если найдется какая-нибудь треснувшая, со сколотым краем...

- Хорошо, Иктинон, я пришлю тебе вечером.

- Кстати, а где мой мисра? Ты не пришиб его, я надеюсь? Он предназначен в дар моей женушке, чтобы не гневалась за долгую отлучку. Рука у нее тяжелая, Урмос! Если вернуться без подарка, Иста погонит меня через всю Аркатаю, да поможет мне Гермес трижды прославленный бежать достаточно резво.

Урмос, представив эту картину, сдавленно закряхтел - смеялся он редко и почти уже позабыл, как это делается.

- Жив твой мальчишка, данаец. Если злой бабе не хватит всего того, что ты уже вывез отсюда и еще вывезешь - умилостивишь ее этим рабом. Толку с него, правда, как с лягушки шерсти, одно только, что счет знает. А то прямо сейчас забирай обратно. Я таких не люблю. Работу сделает, не успеешь новой дать - уже удрал куда-то. Других рабов выспрашивает, какие-де у них песни поют, как богов славят... Третьего дня смотрю - стоит, с вонючими переш лопочет. Такого продавать - перед покупателем стыдно, дурачок ведь.

Иктинон развел руками:

- Других мисра теперь не отыщешь, Малскур всех тут перебил сгоряча. А этого отчего-то невзлюбил Алкатой, поэтому прошу, Урмос, побереги его для меня. Заберу, как станем уходить, надо же привезти домой какую-то памятку о великом походе, пусть даже такую неказистую... Говоришь, Эрехтей прислал весточку? Клянусь бородой Косматого, он не спешил получить свою пятую часть с этой сделки. Пожалуй, ты прав был, друг мой, когда отговаривал с ним связываться.

- В торговых делах я редко бываю не прав, данаец, прожитые годы не прошли для меня даром. Вы зовете нас жадными, это правда. Только моя жадность могла обернуться выгодой для нас обоих, а ты настоял, чтобы товар шел через руки твоего родича.

Покаянное выражение на хитрой роже могло обмануть кого угодно, но Урмос давно знал Иктинона и заподозрил, что эту пятую часть кое-кто позже разделит с критским перекупщиком. Надо подыскать своего и посмотреть, как тогда станет выкручиваться данаец...

- Так не забудь, Урмос - вечером пришли жаровню, а лучше две. И угля. А мальчишку не бей, прошу. Вдруг мне под старость захочется послушать песни переш, годы порой так странно меняют людей...

Отмахнувшись от несущегося в спину ворчания, Иктинон мелькнул в дверях алым плащом и умчался, будто где-то в городе его ждали неотложные дела.

45. Пер-Рамзес. 23 день 1 месяца Ахет

Вдоль берега канала тянуло дымом, свежей кровью и чем-то съестным - из глиняных горшков, что булькали на кострах. Сенкауш остановился у крайних шалашей и огляделся с видом человека, зашедшего на рынок без намерения покупать.

Лагерь напомнил ему окрестности Пер-Баста, где ночевали съехавшиеся на праздник крестьяне, не желающие тратить медь на комнаты в пер-хенкет. Здесь тоже шалаши стояли вразброс, без всякого порядка. Кровлями служили овечьи кожи и тростник, иным строителям приглянулись добытые в покинутых домах ткани. Сенкауш заметил среди разноцветных льняных покрывал и занавесок полосу пурпура и улыбнулся простодушию диких людей. Потом вспомнил, как пытался сложить жилище на острове и укорил себя: найдись тогда в разбитой лодке царский лен или расшитый золотом женский шедет - пустил бы в дело, не думая о цене...

Троица длинноволосых хасутов у воды разделывала конскую тушу. Один копался в груде потрохов, отделяя жир и съедобные куски, двое других снимали с костей мясо. Шкура, уже выскобленная и натертая золой, сушилась на кольях рядом. Сенкауш достал из поясной сумки уголек и нехет. Никто не обращал на него внимания. Это его устраивало.

Переш взялись резать лошадей, что взяли у ливийцев. Нож у старшего - каменный, хорошей работы, рукоять обмотана кожей. У других - бронза, взятая в Городе. Работают умело, видно, что привыкли охотой жить.

Он дописывал вторую строку, когда краем глаза уловил движение. Тадхьят, прижимая к бедру закопченный горшок, шла к берегу. Сенкауш махнул рукой. Девушка помахала в ответ, и от этого сердце легонько подпрыгнуло, а губы снова начали разъезжаться. Сенкауш строго напомнил себе, что пришел сюда делать работу сеша, а не зачем-либо еще. Не затем, чтобы высматривать кого-то среди хасутов.

Она подошла, зачерпнула в горшок воды, поставила мокнуть. Темная прядь выбилась из тугого пучка на макушке, упала на раскрашенное белыми и красными полосами лицо; Тадхьят мотнула головой и фыркнула, сдувая волосы.

Сенкауш смотрел на нее и думал, что захватчики - шерданы, дейнен, все прочие народы этого странного войска - понятия не имеют, с кем делят добычу, и что у переш не только мужчины воины. Тайна была нехитрой, да и не тайной вовсе - просто никому не приходило в голову присмотреться. Юноша мысленно усмехнулся и решил, что в записи это обязательно попадет.

- Делаешь колдовство? - спросила воительница. Грубо сшитые козьи шкуры не сходились у нее на груди - там тоже все было закрашено охрой и белой глиной, но как можно было не заметить?..

Сенкауш с трудом заставил себя перевести взгляд на нехет.

- Нет, - покачал он головой. - Не колдовство. Слова.

- Рисовать зачем?

Он помолчал, соображая, как сказать на ее языке - простом и твердом, как каменное лезвие, что торчало из-за пояса.

- Это память, - подобрал он наконец слово. - Твой народ делает одежду, шалаш, еду. Я смотрю, хочу рассказать моему народу. Мой народ далеко. Меня могут убить, глину не могут убить. Я нарисовал слова, человек посмотрит - увидит одежду, шалаш, еду.

Тадхьят смотрела на значки. Лицо у нее было непроницаемое, но взгляд метался по глиняному черепку.

- Кто посмотрит? - спросила она.

- Не знаю, - сказал Сенкауш честно. - Человек. Меня не будет, он родится, вырастет, посмотрит. Слова на глине отдадут ему мою память.

Девушка опустилась рядом на корточки. От нее пахло дымом костра, потом, козьей шерстью. Ничего похожего на лотосы, но отстраняться и зажимать нос почему-то совсем не хотелось.

- Говоришь с тем, кто не родился. Ты колдун.

- Колдун может убежать от врагов. Я не могу. Не колдун.

- У тебя лицо голое. Не боишься духов. Как Рогатый, он тоже не рисует узор. Он великий дух. Ты великий дух?

Сенкауш невольно уставился на полоску раскрашенной кожи под шкурами. Тадхьят это ничуть не смутило, она вообще, похоже, не заметила, куда он смотрит. Ей просто было интересно, что он ответит.

- Индар? Он не великий дух, он человек. И я человек.

Почему из всех, кто не мажется краской, она выбрала в боги только его и предводителя шердан, Сенкауш уточнять не стал - вопрос был слишком сложным для тех, кто и так едва понимает друг друга.

- У амаска, - сказала Тадхьят, - было два великих духа. Югра и Юба.

Сенкауш записал. Она подождала, пока уголек дочертит значки - значит, хорошо объяснил... Амаска, вот как они себя называют.

- Югра поспорил с Рогатым, - продолжила она. - Кто будет главный. Рогатый его убил.

- Понятно, - сказал Сенкауш осторожно.

- Ты враг Рогатого. И жив.Ты умеешь делать колдовство.

Сенкауш открыл рот. Потом закрыл. Возразить по сути было нечего - действительно ведь не друг вождю Девяти Луков. И при этом жив. Объяснять, что он младший сеш из архива храма Тота, сын торговца тканями, ни разу не державший в руках меча, дважды чуть не утонувший и один раз почти съеденный крокодилом, - объяснять все это на языке, в котором для понятия «жрец» есть только слово «колдун», казалось предприятием заведомо обреченным.

Он убрал черепок в сумку и решил, что лучше будет поговорить о чем-то другом.

- Зачем режете лошадей? Плохая еда, - сказал он.

Мускулистая охотница прыснула как девчонка, которой простоватый ухажер преподнес вместо цветка дохлую лягушку. Ну да, у них, наверное, любое мясо хорошая еда.

- Они сильные, быстро бегают. Сесть на спину, быстро бежать. Положить добычу на спину, легко идти. Польза.

Тадхьят смотрела на него несколько мгновений.

- Врешь, - сказала она недоверчиво, но в глазах вспыхнуло любопытство. - Покажи.

Сенкауш подумал, что уже в который раз обманулся, принимая короткую речь за короткий ум. Нет, если признаться, что он сам не умеет, силком она заставлять не будет, но... А, ладно. Крокодил не съел, а лошадь - это ведь тот же осел, только повыше.

Они обогнули стойбище, прошли по берегу канала и через несколько хет оказались у выходящих к дощатому причалу ворот. Раньше здесь торговали папирусом, теперь по просторному двору бродили лошади, которых по приказу надзирателя Урмоса долго ловили на западном берегу рукава Сену. Наловить удалось немало, но от негодного корма часть передохла, а тех, что невольники из Ретену приучили к ячменю и осоке, начали потихоньку уводить и забивать на мясо переш. То есть амаска.

Тадхьят вскарабкалась на забор, Сенкауш, стараясь двигаться так же уверенно, перелез следом за ней. Стадо шарахнулось, но одна кобыла доверчиво потянулась к людям. Косматая бурая шерсть с проседью, спина провисла посередине - лошадь была старая, и, должно быть, прежний хозяин обращался с ней хорошо.

Сенкауш, убеждая себя, что езда на этой огромной скотине мало отличается от езды на осле, достал из сумки половинку припасенной с утра лепешки и еле успел отдернуть пальцы - длинные желтые зубы клацнули как тяжелая крышка короба. Кобыла задвигала челюстью и одновременно принялась пихать Сенкауша широким лбом в плечо. Он торопливо скормил ей оставшуюся половину и показал пустые ладони. Старушка вроде бы поняла, встала смирно, смешно подергивая ушами.

Узды нет и взять негде - бережливый надзиратель собрал все на продажу, но сворачивать тут некуда, можно, наверное, и так обойтись... Сенкауш примерился, осторожно взялся за жесткую гриву. Лошадь шумно вздохнула. Юноша понимал ее как никто другой, но отступать было поздно. Бормоча под нос молитву, он уперся свободной рукой в костлявый хребет, подпрыгнул, навалился животом и сам не понял, как оказался верхом. Словно разом вырос на три тефаха.

Кобыла вывернула шею и с легко читаемым на морде насмешливым удивлением осмотрела всадника. Сенкауш робко похлопал ее по плечу. Видно сообразив, что главная тут она, лошадь переступила ногами и побрела через двор наискосок. Конская спина была горячей, качалась, как лодка на высоких волнах, клочковатая шкура щекотала голые ноги; все это напоминало медленный полет во сне. Юноша приободрился и, подражая храмовому гонцу, лихо толкнул пятками в бока. На свое счастье, гриву он не отпустил.

Когда стаду во главе со старой, но все еще очень резвой кобылой надоело носиться по двору, Сенкауш каким-то чудом был жив. Мало того - счастлив, и кажется даже орал от восторга, подобного тому, какой он испытал после близкого знакомства с крокодилом. Почувствовать себя стремительной птицей стоило нещадно отбитого зада, но младший сеш храма Тота не жалел ни о чем. Надо просто приспособиться, постараться сидеть как-то иначе, чтобы не подбрасывало так высоко. Завтра, когда выпадет свободное время, он придет сюда и снова попробует...

- Ты соврал, мисра, - послышался голос откуда-то сбоку. Тадхьят. Как он не подумал, ее же могли затоптать!

Сенкауш повернул голову, ожидая заслуженной выволочки. Девушка сидела на заборе, болтала ногами и смотрела вовсе не сердито. По правде говоря, можно было по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз девушки смотрели на него с таким интересом. Если быть совсем честным, хватило бы и одного пальца.

- Ты сказал правду про лошадь. И ты соврал - ты колдун и великий дух.

46. Где-то на Реке. 24 день 1 месяца Ахет

На середине Хапи шесты перестали доставать дно. Движение каравана замедлилось, но вскоре молитвы гребцов достигли слуха небес: поднялся ветер и позволил поднять паруса. Плоты, идущие за судами, течением сносило к плавням восточного берега - это беспокоило Араму и заставляло до боли в глазах всматриваться в бурые воды. Бдительность не помогла, река обманула: бревна зацепили дно, задний плот вздрогнул, накренился вправо, налетев на мель, как на обух разбойничьего топора из засады.

- Толкай, толкай! - гаркнул старшина на бегу, увлекая за собой команду головного плота.

Налегли шестами, но коварная илистая отмель держала крепко. Канаты лопнули, в воду сорвалась корзина с зерном.

Арама замахал над головой руками. Ойнио, тянувший оставшийся на плаву плот, спустил парус, развернулся на веслах поперек течения. С палубы донеслись проклятия. На соседних судах брань поддержали, присовокупив обещания утопить криворуких, от коих проку меньше, чем от песка в трюме. Плотовщики свирепо отругивались.

Это была не первая задержка: Река таила мели в самых неожиданных местах, и миновать их без помощи местных жителей не смог бы и самый опытный мореход. Но сейчас остановка была особенно досадной. Солнце уже касалось края земли, вот-вот упадет за горизонт, погружая мир во тьму. Возиться по грудь в холодной воде ночью, в чужой враждебной стране, на болотах, где над зарослями вились тучи кровососов, а за каждой кочкой чудился притаившийся лучник - совсем не об этом мечтали воины, оставившие дом в погоне за славой и золотом.

Ссора разгоралась, данайцы обвиняли турша, те - карийцев, все вместе - команды плотов. До драки не дошло - усталость от затянувшегося похода брала свое. Капитан каравана, хромой толстяк Муватас, положил конец перебранке:

- Встаем на ночь! - с досадой крикнул он. - К берегу! А вы, на плоту, сидите и вспоминайте, как работать шестом. Утром вытащим вас, если мошки не съедят! Не убережете груз - оставлю кормить крокодилов в этом жидком дерьме, клянусь молнией Тархунта!

Внушив плотовщикам должный трепет, Муватас распорядился сгрузить им с ойнио жаровни и несколько захваченных в Пер-Рамзесе бронзовых треног для установки факелов. Опыт подсказывал капитану, что тишина и безлюдье берегов могут оказаться столь же обманчивы, как речная гладь - на месте кеметских землепашцев он не упустил бы случая наведаться в брошенные хозяевами дома и пополнить хозяйство позабытой утварью; застрявший плот был тем более соблазнительной приманкой.

Суда повернули к западному берегу, где виднелись тростниковые крыши и глинобитные стены деревни.

***

Тревога не отпускала Муватаса - место ему не нравилось. Берег здесь поднимался высоко, кто угодно мог издалека заметить, что дома не пустуют, а бойцов у него была неполная сотня. Да и то не единый отряд, а косо смотрящие друг на друга разноплеменные ватаги. Он приказал жечь огонь скрытно и недолго, только запах дыма, голоса и движение не спрятать, как ни старайся. Кариец назначил себе стражу перед рассветом, но сон не шел. Муватас стоял у низкой ограды и вслушивался в ночь.

С реки тянуло промозглой сыростью. Круглая луна изредка выглядывала из-за облаков, бросала неверный холодный свет на равнину, рождала подвижные обманчивые тени. Где-то вдали завели свою рыдающую песню шакалы, над самой головой низко пролетела сова...

Муватас начал задремывать и уже собрался вернуться под крышу, когда с реки долетел крик дозорного.

- На борт! - заревел разом проснувшийся кариец, скатываясь с обрыва. Вслед за ним бежали выскочившие из домов данайцы, ахейцы и турша, которым чутье тоже помешало крепко уснуть.

С левого берега, из зарослей папируса, выходили крашеные в черный цвет лодки, Муватас насчитал полдесятка. Каждая несла шестерку оборванцев - двое толкали легкое суденышко шестами, остальные, вооруженные чем попало, от плотницких топоров и охотничьих копий до крестьянских мотыг, уже нацелились прыгать на увязший плот. Речные пираты, лишившиеся привычной добычи и, видно, потерявшие от бескормицы последний страх.

- Балки! Балки не дайте им свалить в воду! - надрывался Муватас, пока его команда поспешно толкала к воде наполовину вытащенный на берег ойнио. Рядом со скрежетом ползли по песку остальные два.

На плоту тем временем завязалась драка, опрокинутая жаровня лизнула пылающим языком темную воду, поднялся клуб пара. Следом полетели сцепившиеся как страстные любовники ахеец в бронзовом панцире и лохматый разбойник в знававшем лучшие времена хедже. Взбаламученный жирный ил с плеском сомкнулся над ними, чтобы через мгновение извергнуть молотящие друг друга кулаками полностью покрытые грязью фигуры. Было уже не разобрать, кто из них кто.

Прочие налетчики, издавая для устрашения звериные вопли и визг, напролом лезли к середине плота, где высились сложенные тюки и корзины. На преграждавших путь к вожделенной добыче караульных со всех сторон сыпались удары. Разбойники, казалось, не замечали, как падают убитыми и ранеными их товарищи - каждый дрался за себя, не страшась боли и смерти. Нескольким удалось прорваться к поклаже - они рубили веревки, тащили к лодкам все, что подворачивалось под руку.

От берега до берега в этом месте реки было не более двух перестрелов, и спущенные на воду ойнио быстро достигли отмели. Воины спрыгивали в жидкое месиво, взбирались на плот и вступали в бой.

Факелы давно погасли, опрокинутые и затоптанные в свалке, лунный свет и рваные тени облаков мешали чужих со своими, визг и улюлюканье сверлили уши. Грабители и дрались, как звери - один, уже истекающий кровью из раны в боку, впился в поразившую его руку зубами, заставив Араму уронить меч. Оба, взметнув тучу брызг, свалились с плота.

Но перевес был на стороне бойцов народов моря. Бездумная отвага не могла сравниться с воинской выучкой и опытом многочисленных сражений. Ряды нападавших стремительно таяли.

Своей смертью увлекшиеся битвой грабители подарили более осмотрительным возможность улизнуть с добычей: две нагруженные лодки отвалили от плота и быстро скрылись в зарослях.

Недолго кипевший бой окончился. Равнодушный лик ночного разбойничьего светила смотрел с высоты, как погружаются в воды Хапи и уплывают вниз по течению тела камышового народа.

Муватас, запалив факел, осмотрел груз. Громовержец был милостив: грязные шакалы растащили только часть корзин с ячменем и пшеницей да несколько тюков льняной ткани. Главное - кедровые балки и брусья разобранных осадных башен - было цело и невредимо.

Раненых наскоро перевязали и сосчитали убитых. Шестеро погибли, обороняя плот, еще троих не нашли ни живыми, ни мертвыми.

***

Утром, когда солнце поднялось над горизонтом, воины вырыли неглубокую яму на берегу, в стороне от деревни. Тела павших сложили рядом, завернув в плащи. Чтобы не облегчать гиенам жизнь, разбили несколько стен в деревне и обломками завалили могилу.

Солнце поднималось выше. Муватас скомандовал сниматься.

Застрявший плот разгрузили, заново укрепили канаты, перебросили концы на ойнио. Суда пошли вниз по течению, веревки натянулись, десять самых сильных бойцов уперлись в топкое дно шестами. Ил с чавканьем и поднявшейся отвратительной вонью выпустил плот.

К полудню, работая без передышки, караван собрали заново. Муватас, тяжело хромая после бессонной ночи, прошел по палубе к левому борту. В пузырящейся гнилой жиже у мели покачивались три полузатопленные пиратские лодки.

- Вычерпать воду и по четверо в каждую, - приказал капитан. - В деревне я видел весла. Пойдут впереди, измерять глубину. Довольно садиться на каждую кочку в этом смрадном болоте.

Индар, рубивший головы и за меньшие провинности, ждал штурмовые башни. Задерживаться больше было нельзя. Путь предстоял еще долгий.

47. Уанут, Джерет-Гор. Ночь 23 дня 1 месяца Ахет

От звука распахивающейся двери Серкетхеб вскинулась на кровати, напугав дремавшую в ногах кошку.

- Мать, вставай. Надо говорить.

Серкетхеб подслеповато сощурила глаза на светильник в руке Агрона.

- Лет двадцать назад сказала бы, что рада тебя видеть, красавчик. Но ты, верно, не за тем разбудил меня среди ночи. У нас пожар? Только не говори, что просто придумал наконец, как отомстить, я ж пешком по Реке убегу со страху...

- Забуб, - коротко бросил Агрон и присел на сундук у стены. - Он хочет идти на остров. К Малскуру.

- Прямо сейчас? Свяжи его или стукни по голове мешочком с песком, я-то тебе зачем?

- Не знаю когда. Скоро. Может, сегодня ночью, может, послезавтра. Он сам не свой с тех пор, как узнал, что тогда, в Тире, это был вождь рогатых... А сейчас стоит на восточной башне, смотрит на север и молчит. - Агрон сжал кулаки на коленях. - Я пытался сам - у меня один раз получилось в Менфе. Но теперь он со мной не спорит, и меня это... пугает.

- И ты хочешь, чтобы старая женщина вернула ему разум? - Серкетхеб, старательно кряхтя, сползла с ложа, нашарила в изголовье вышитую накидку. - Я уже объясняла тебе: мне не по силам тягаться с мертвой возлюбленной.

- Должна попробовать, - жестко сказал Агрон. - Ты не жалуешь Забуба, но не станешь спорить, если я скажу, что его смерть пользы не принесет. Подарить Малскуру голову имира, который всякий раз уводит от него победу - ничего глупее и выдумать невозможно. Нет и тени надежды обменять свою жизнь на жизнь шерданского вожака, иначе я первый бы помчался на этот островок, клянусь Небом!.. Мерит, ты мне должна. За Хенемет. Я молчал, когда не обязан был. Теперь твоя очередь говорить, когда ты не обязана.

Серкетхеб сложила на груди ладони и терпеливо начала:

- Агрон, послушай...

- Нет, ты послушай! Сегодня я был у него. Сидит над картами, растрепанный, воняет как павиан. Он никогда раньше не позволял себе такого, я его с детства знаю... с моего то есть детства... Ты же сама видела - в Менфе он мылся как все, барана своего на голове чесал. Жрал как мужику положено. А тут вино рядом стоит, нетронутое. Похлебка остыла. До этого тоже еду приносили - завяла на столе... Теперь на башне торчит как статуя. Что происходит, Мерит? Что надо сделать?..

- Для начала - надавать по заднице Эфи за болтовню. Хватит называть меня Мерит, я не стану от этого сговорчивей. И перестань метаться как пес в камышах, поняла уже, что не отстанешь...

Она подошла к низкому прикроватному столику, налила в глубокую миску воды из кувшина, умыла лицо.

- В Менфе его отделяли от врага многие итеру. И... я не уверена, но быть может, он иногда воображал, что живым прошел суд Осириса и обрел покой. В пустом городе мы все что-то такое чувствовали, правда? Это приглушило его боль, хотя и не исцелило полностью. Но вот убийца жены рядом, и кровь снова требует мести. Простые радости уже не помогают.

- Да, - Агрон помолчал, потом невесело усмехнулся. - Хотел было сказать, хорошо, что ты красотку к нему послала. Умно. Жаль, не сработало...

Жрица, до того степенно вышагивающая по комнате, резко метнулась и нависла над сидящим, округлив глаза и вздернув брови. Агрону показалось, что он слышит вой сцепившихся в драке котов. Но это был ветер за окном, а Серкетхеб сварливо переспросила:

- Красотку? С чего ты взял, что я подсылаю одноглазому каких-то красоток?

Агрон моргнул, несколько озадаченный.

- Ну... кто еще-то, если не ты. Твоя же, других тут нет. Нубийка, высокая, очень красивая.

- Расскажи, как все было.

- Пришла под вечер. Принесла еду и кувшин хенкета. Была одета так, что вернее сказать - раздета. Лилиями запахло еще до того, как вошла, - доложил Агрон.

- Нуб, ну конечно, - вздохнула Серкетхеб. - Сешен[¹²⁴]... Учишь их, бестолковых, а они будто еще дурнее становятся. И не накажешь ведь - и так работают целый день...

- Эй, мать, погоди, - примирительно вскинул руки Агрон. - Я был уверен, это ты придумала. Отвлечь его, напомнить, что жизнь продолжается...

- Я придумала?! - гневно воскликнула Серкетхеб. Хесси шарахнулась в угол. - Послать молоденькую дурочку к леопарду, у которого стрела в боку торчит?! К побитому богами мужику, который спит со своим мечом?! Который шестой месяц оплакивает покойницу и не думает прекращать?! Агрон, ты... А, ладно. Забудем это.

Она уселась на кровать и насупилась.

- Я не понял... она сама?

- Конечно, сама, - буркнула Серкетхеб. - Рассказывай дальше. Что она делала? И чем закончилось?

Шемсу потребовалось всего несколько мгновений. На лице проступило озабоченное и слегка виноватое выражение.

- Да ты уже сама догадалась. Она явно хотела его... увлечь. Наклонялась с кувшином, сиськи ему чуть не в нос совала, бедрами вертела. А он злился. Сначала отворачивался, потом, знаешь, посмотрел так. Она и ушла.

Серкетхеб прикрыла глаза:

- Он хотел ударить, но сдержался?

Агрон досадливо сморщил нос.

- Ты что, в щель подсматривала? Я заметил, какое у него стало лицо, сказал, иди, мол, красотка, оденься потеплее, вся уже просом пошла, как утка ощипанная. Она убежала. А он и тут промолчал. Не улыбнулся, богов не помянул. Знаешь, как он обычно? «Проклятье! Дери вас Сетх туда и сюда!» Нет, даже Сетха не вспомнил. Это плохо?

- Очень. Но он сдержался. Хорошо, я сделаю, что ты просишь.

Агрон медленно поднялся.

- Спасибо, мать. Он на восточной башне.

- Не благодари раньше времени, - сухо ответила Серкетхеб. - Обратись лучше к богам, каких славишь, чтобы явили чудо. Тебе пока не понять, но мертвые сильнее живых: кого они зовут к себе, удержать нельзя. Но я попытаюсь, да. Иди, последи пока за ним - если поплывет сейчас, в воду не полезу, уж прости. Скоро приду, оденусь только, чтобы не быть щипаной уткой на этой башне.

Агрон ушел, прикрыв за собой дверь. Серкетхеб осталась сидеть на кровати, задумчиво глядя перед собой. Хесси мяукнула, требуя внимания.

- Да, девочка, - пробормотала жрица. - Они уверены, что надо всего лишь кого-нибудь убить, и тогда Маат восторжествует. Если бы все было так просто.

Забуб стоял в проеме между зубцов. Неподвижный силуэт был едва различим в чернильной темноте - ладья Ра[¹²⁵] уже давно скрылась за краем земли, а усеянное звездами тело богини окутывало облачное покрывало. Серкетхеб поежилась и стянула на груди края своей накидки, сожалея, что не догадалась запастись горшком с углями. Дозорным, видно, полагалось терпеть изгоняющий дремоту холод и спасаться движением - парочка воинов в смутно белеющих шедетах бойко расхаживала у дальнего края крыши. Если не орать в полный голос, слов они не разберут.

Она одолела последние ступеньки и выбралась на площадку. Стало видно, куда безумный хасут нацелил свой последний глаз: невдалеке сквозь ночь пробивались огни захваченной шерданами сигнальной башни. И впрямь - кажется, рукой подать. Должно быть, невыносимо видеть логово убийцы так близко, особенно если нарочно смотреть, не отрываясь... О Бастет Милостивая, помоги своей певице, укажи верный путь...

- Жизнь, здоровье, процветание, имир, - приветливо сказала Серкетхеб. - Как странно молчит земля - не слышно ни цикады, ни птицы. Только ветер и бессонные мысли. Кажется, что и рассвет больше не настанет, верно?

Забуб покосился через плечо.

- Зачем пришла, Серкетхеб? Я не жрец, чтобы попусту рассуждать о цикадах... Тебя прислал Агрон - так скажи ему, чтобы занимался своим делом, и сама иди спать.

- Хорошо, имир, я передам твои слова имиру шемсу, и он, думаю, немедленно займется чем-нибудь полезным. Но я - жрица, и уже лет тридцать не припомню, чтобы кто-то посылал и отсылал меня с поручениями. Чаще просили призвать милость богини или отвратить ее гнев... Впрочем, тебе, чужестранцу, это не интересно. Я пришла повиниться перед тобой и просить прощения.

Он наконец оторвал взгляд от огней на острове и повернулся.

- Ты? Просить прощения? Вот это странно. И за что ты хочешь повиниться?

Серкетхеб улыбнулась про себя и шагнула ближе - так, чтобы он вдохнул дурманящий аромат ладана и видел ее лицо, на котором написано искреннее раскаяние.

- За мою хесит, что приходила к тебе сегодня. Это было весьма опрометчиво, признаю.

- Так это ты подослала ее? - уже не так равнодушно спросил одноглазый. В остывшем пепле показались первые искорки.

- Нет, ну что ты. Я слишком уважаю прославленного имира, чтобы пытаться так грубо спасать. Девочка по глупости хотела пробудить тебя к жизни, а я не сумела ее вовремя остановить, за что и прошу прощения. Больше такого не повторится, если только сам не пожелаешь. Этого или... другого.

- О чем ты? Я не понимаю. Чего - другого?

Серкетхеб чувствовала, что выбрала верную тропу. Но она была узкой и вела над обрывом. На изуродованном лице мелко подергивались мышцы - хасут вряд ли сам осознавал это, как горожанин, сидящий в лодке, не замечает известных лодочнику отмелей на реке. Сейчас следовало бы просто уйти и ждать, только вот башня, где засел рогатый, никуда не уйдет... А, ладно. Не станет же он убивать старуху.

- Когда лекарь видит, что дыхание жизни не вернуть, он должен прекращать страдания больного тела. Скажи мне, Забуб, чего ты больше хочешь: отомстить и умереть или просто - умереть, чтобы догнать душу твоей Адинаты? Если ей не терпится увидеть тебя среди мертвых, а ты готов бежать, желание можно исполнить, только дай знак...

Он стиснул челюсти, с хрустом смял в кулаке свиток, который держал.

- Не смей... Слышишь? Не смей никогда говорить такое! Что ты можешь знать обо мне... о ней?!

Действительно, откуда бы ей знать о том, что происходит с начала времен. Но пусть гневается, гнев отделяет живых от мертвых.

- Ничего. Я не знала ту женщину, которую ты любил. Но чувствую, что она здесь - ты носишь ее с собой. Ту, что давно умерла. Так ведь?..

Под обрыв посыпались камешки. Сейчас или тропка обрушится, или он начнет говорить.

Забуб зажмурился. Лицо сморщилось, свиток в кулаке дрожал.

- Ты не знаешь. Не знаешь, каково это. Я нашел ее... в нашем доме. На полу. Он... Малскур... он разрубил ей лицо топором. Я видел. Видел, что он с ней сделал.

Серкетхеб молчала.

- Каждый день, - продолжил Забуб хрипло, - каждый миг я вижу это. Вижу ее... Не надо пугать меня смертью, которая это прекратит. Не надо, слышишь?!

- Слышу и повторяю: ты хочешь уйти за ней?

- Да! - выкрикнул он срывающимся голосом. - Я хочу!

- Для этого достаточно всего лишь прыгнуть отсюда вниз головой, - мягко заметила Серкетхеб. - Вовсе не обязательно воевать, строить замыслы, отнимать победу над Кеметом у того, кто убил Адинату. Он, верно, и не помнит уже ее...

Из горла Забуба вырвался короткий болезненный звук, будто слова ударили его под дых. На мгновение показалось, что она ужасно ошиблась, но одноглазый не прыгнул. Спрятал лицо за согнутым локтем, прижался к зубцу. Плечи вздрогнули.

- Как? - глухо выговорил он. - Как мне жить, когда каждый миг я вижу ее мертвой? Не могу... Я не могу вспомнить ее живой, я не помню уже... вижу то, что нашел тогда. Днем, во сне, постоянно...

Серкетхеб осторожно придвинулась ближе.

- Забуб! Вспомни ее голос. Сейчас!

Ветер запускал холодные пальцы под накидку, заставлял тело сжиматься, но Серкетхеб усилием воли сохраняла дыхание глубоким и ровным и запрещала зубам постукивать. Надо было молчать и ждать.

- Она любила цветы, - наконец прошептал он. - По утрам приносила их в дом, много, в кувшин не лезли. Ставила у окна. Так день начнется правильно, она говорила. А я говорил, что она пчела. А она смеялась и кружилась...

- Цветы. Видишь их? Чуешь, как они пахнут? Смотри на цветы!..

На башне сменилась стража. Нут родила луну, и густая тьма посерела. Серкетхеб утерла нос рукавом - надо будет разбудить кого-нибудь и послать за теплым хенкетом и утиными яйцами, иначе с голосом можно попрощаться.

- Как ты это сделала? - спросил Забуб.

- Что? Ты сам все сделал, не выдумывай, - гнусаво буркнула Серкетхеб. - Щебетал тут как ласточка, пока умные люди спали в теплых постелях. Я уже и забыла, зачем сюда пришла. А, ну да. Хесит. Прошу, имир, не держи на девочку зла. Агрон сказал, ты едва не бросился на нее с кулаками...

- Что?! Агрон так сказал? Ну, если кто и будет бит, так это один мелкий болтливый шемсу... А ты поверила, да? Неужели ты думаешь, что я настолько...

Он осекся, не договорил. Развернулся и зашагал к лестнице, унося на лице живую мальчишескую обиду. Не попрощался даже.

Серкетхеб, задумчиво водя языком по пересохшим губам, слушала, как гремят его шаги вниз по лестнице. Стало тихо. На дальнем берегу Реки, в плавнях, подала одинокий голос какая-то отважная утка.

- Хвала Бастет милостивой, не так-то все оказалось и страшно. Поживет еще, Агрону на радость... ох и получит он у меня все же палкой по хребту...

48. Лагерь народов моря. 25 день 1 месяца Ахет

Индар, скрестив на груди руки и постукивая пальцами по плечу, угрюмо разглядывал укрепления. От рва у стен крепости его отделяло не более трех хет. Полтысячи шагов - и на каждом мертвое тело, из которого, как колосья побитого градом ячменя, торчали оперенные древки. Лучники Кемета били метко, тратили по две, редко три стрелы на одного воина.

- Хуррен-Ахоца, - негромко сказал адзаррак за его спиной, - Может, послать еще людей подобрать раненых?

- Днем? Ползи, если хочешь тоже там остаться. Заберем в сумерках.

Он сплюнул. Две ночи работы, и что? Ров засыпан от силы на треть в тех местах, где он наметил подвести башни. В первую же ночь бритые недоноски сбросили со стен и подожгли промасленные вязанки сухого тростника. Большинство ползущих по полю с мешками щебня не успели даже понять, что происходит - едва темнота отступила, педжет выкосили весь отряд.

На вторую ночь действовали осторожней: заходили с разных сторон, прикрывались щитами. Стрелы все равно находили цели. Если не убивали сразу, то ранили, оставляя воина долго орать в ночи. Те, кого отправили вытаскивать подстреленных, полегли рядом с ними... Если к вечеру снова натянет облака, можно попытаться использовать короткое неверное время между светом и тьмой, но вряд ли на поле кто-то до этого доживет.

Индар поморщился, прислушиваясь к доносящимся оттуда слабым звукам, и двинулся к берегу, где была привязана лодка. Адзаррак молча последовали за ним, выстраиваясь на ходу защитным кольцом.

Остров, куда направлялся верховный вождь, был небольшим - узкая, едва в половину полета стрелы, песчаная коса, поросшая кривыми акациями, камышом и низким кустарником. В центре возвышалась кеметская сторожевая башня, очертаниями напоминавшая древние крепости Сарды. За это сходство, а еще за хороший обзор и надежные стены Хуррен-Ахоца и предпочел ее шатру в лагере.

На середине протоки от островка долетел стук топора. Индар велел грести быстрее. Когда лодка зацепила носом песок, он спрыгнул в воду и быстро пошел к пришвартованному на южной оконечности «Ботери».

Тревога оказалась напрасной: на расчищенном от зарослей пятачке у воды сидел на корточках Харц и колотил по доске. Грохот не заглушал усердного сопения.

Привычный, как деревянная ложка за поясом, много лет следующий за своим вождем Харц был известен двумя вещами: преданностью и совершенной тупостью. Он хорошо умел работать топором - и только это не давало всем, кроме Индара, называть его глупцом прямо в глаза.

- Что это ты делаешь?

Харц молодцевато вскочил на ноги. Широкое, обветренное до красноты лицо при виде Индара сделалось похожим на восторженную собачью морду.

- Хуррен-Ахоца! Охраняю корабль, как ты приказал! Никто не приближался, все тихо.

- Хорошо. А это что такое?

Харц почесал затылок, замялся, выбирая из немногих знакомых ему слов подходящие, наконец ответил:

- Это? А это будет вроде как щит. Не такой, а чтоб лучники со стены не того... не достали чтобы. Вот так вот если тут... Другой щит, понимаешь?

Индар подошел вплотную и присел, разглядывая изделие.

Перед ним на песке лежало нечто вроде основы большого сундука, который начал собирать не очень трезвый плотник - одна стенка с узкой стороны была вставлена в пазы косо и выступала наружу. Изнутри ко дну были приделаны две толстые, обмотанные кожаными ремнями скобы.

Это выглядело нелепо.

- И как, по-твоему, оно должно работать?

Харц оживился и принялся сбивчиво объяснять:

- Смотри, вождь, вот тут вот... двое берут здесь, так? Прячутся, головы под этой доской. Идут, а стрелы-то и того - все в нее. И с боков тоже прикрыто. Спереди я там вон еще простые щиты у ахейцев взял, привязал, чтоб уж наверняка.

Индар страдальчески заломил брови.

- Харц, нет. Эта штука на весах тебя перетянет. Люди не смогут дотащить до рва.

- Смогут! - адзаррак неожиданно горячо возразил, и Индар удивленно посмотрел на него. Харц никогда ни с ним не спорил. - Индар, я сам попробовал! Вдвоем можно. Медленно только. Но... это... главное ведь живым остаться, да?

Индар встал.

- Главное - засыпать проклятую канаву. Мало дойти, надо еще мешки с камнями нести. Сомневаюсь, что это получится.

- Я хочу показать! - Харц тоже поднялся. - Мой вождь, позволь, я покажу. Пойду прямо сейчас. До рва и обратно. Увидишь!

Индар еще раз осмотрел уродливый короб. Жаль потерять верного бойца, но особой беды от этой потери не будет. Если же он преуспеет...

- Вот прямо сейчас? Днем? Хорошо. Покажи.

В предприятии Харца вызвался участвовать молодой адзаррак по имени Киру. Они наполнили битым кирпичом четыре попарно связанных мешка, закинули на плечи и двинулись к стенам крепости, держа перед собой дощатое сооружение.

Индар внимательно наблюдал за ними.

Первая стрела вонзилась в доски почти сразу. Потом вторая. Третья. Нелепый сундук обрастал древками со всех сторон, как соломенное чучело, на котором молодые воины учатся попадать в цель.

Харц и Киру продолжали идти.

Чем ближе они подходили к стене, тем сильнее становились удары. Щит качался, вздрагивал, грозя опрокинуть храбрецов. Но они упорно продвигались вперед.

Мешки упали на дно рва.

Обратно шли медленнее - хотя теперь на плечах не висел груз, шагать приходилось вслепую, задом наперед. Стрелы летели непрерывно, но вонзались по большей части в землю: лучники пытались попасть по ногам через узкую щель снизу. Им не удалось - адзаррак вышли на свою сторону.

Харц, тяжело дыша, опустил громоздкий ящик на землю и торжествующе посмотрел прямо в глаза своему вождю.

- Ты видел? Вот оно так вот... работает.

Индар подошел к ним, провел ладонью по серым перьям. Кое-где наконечники пробили доски насквозь, торчали изнутри на палец или два. У Харца с предплечья сочилась кровь - стрела задела руку, но неглубоко.

- Мы сходим еще раз, чтобы ты убедился, Хуррен-Ахоца. Во славу Тура!

-- Во славу Тура. Ты уже убедил меня.

Индар положил руку на плечо Харца.

- Медведь[¹²⁶], - сказал он негромко, - Ты умнее, чем я думал.

Харц смущенно засопел, взъерошил пятерней волосы. Лицо осветилось простодушной детской улыбкой.

Индар скомандовал отряду адзаррак:

- Приказ всем малым вождям. Пусть собирают такие щиты. Везде, по всему войску. Пусть плотники работают днем и ночью. Нам нужны сотни таких штук. Немедленно!

Пятерка воинов отделилась от отряда и побежала обратно к лодкам.

- Киру. Тур смотрел на тебя сегодня. О твоей храбрости узнают люди. А ты, Медведь, научи их делать как надо. И вот что: соберите все шкуры и кожи, что не пошли на шатры. Обмотайте доски. Так щиты продержатся дольше. Не хватит - разбирайте и шатры тоже. Во славу Тура!

49. Пер-Меджат, Джерет-Гор. 26 день 1 месяца Ахет

За дверью послышался звук торопливых шагов. Забуб отложил в сторону доспех, который натирал лоскутом, и ухмыльнулся - в стране, где последний нищий ступал несуетно и важно, только Агрон мог двигаться настолько стремительно. Наверняка эта его привычка не раз спасала каких-нибудь заговорщиков, если только имир не посылал вперед других шемсу...

Дверь распахнулась, в комнату бесцеремонно ворвался Агрон. От него так несло гарью, что Забуб невольно закашлялся.

- Я что-то пропустил? - радостно воскликнул эквой. - Какой-то праздник в крепости? Инерхау женится на своей дощечке для записей? Или ты просто свалился с лестницы в реку, и тебя постирали вместе с другими грязными схенти? Велю выдать парням по два кувшина секертепа за усердие и отвагу - вижу, они и побрили тебя заодно, и даже волосы причесали!

- По крайней мере, один из нас выглядит как воин, а не как погорелец, - вернул подначку Забуб, стряхивая невидимую соринку с плеча.

Агрон рассмеялся и плюхнулся на стул напротив. Сажа пятнала его лицо, зеленый шедет в нескольких местах прогорел.

- Зато какой пожар мы устроили! Ты видел зарево? Всю ночь пылало! Низина выгорела подчистую.

- Видел, - кивнул Забуб, наливая вино в чашу и протягивая другу. - Бедные уточки лишились своих гнезд, а шерданы - подстилок под задницы и топлива для костров.

- Однако пришлось же нам потрудиться, чтобы завернуть огонь на север и не пустить на юг, - Агрон жадно выхлебал половину чаши. - Для этого ждали, когда ветер уляжется, но все равно дело едва не кончилось скверно: еще немного, и нам бы пришлось отсиживаться в реке, как бегемотам... И корабли снова не задело. Впрочем, это мы еще обдумаем...

Забуб взял свою кружку и сделал небольшой глоток. Агрон удивленно округлил глаза.

- Смотри-ка - сидонская чаша с ручкой! Впрочем, чего я удивляюсь, у Инерхау наверняка и плащ из крокодиловой шерсти[¹²⁷] где-нибудь залежался...

- Да, всякого добра там изрядно скопилось. Можно заглядывать в сундуки и воображать, что идешь на корабле по всем портам мира - разложено как на карте... Зачем в крепости сидонская посуда - одному Мелькарту известно, но кружку я у сеша выпросил, когда увидел. Она в точности такая, как была у нас дома.

Оба помолчали, вспоминая каждый о своем.

- Дай угадаю, о чем думаешь, - вдруг сказал Агрон. - Такая необычайно мирная и добрая рожа у тебя делается, когда ты говоришь со своей дочкой. О Нами подумал, верно?

Забуб усмехнулся:

- Угадал! Когда хем выгонит тебя со службы пинками, сможешь зарабатывать предсказаниями на рынке... Я волнуюсь, друг. Как она там, одна в чужой стране?

Агрон налил себе еще вина из кувшина.

- Ну-ну, друг, не так все печально. Она не одна, с ней надежные люди. Должно быть, уже добралась до Пунта и беседует сейчас с царицей Македой как вот мы с тобой. У них там тепло, пальмы шелестят, красивые девчонки таскают подносы с угощением, и никаких шердан под боком.

Тириец вздохнул.

- Не знаю, правильно ли поступил, отослав ее. Может, стоило оставить при себе... под защитой... А пальмы в стране Македы не растут, невежа.

Агрон поперхнулся.

- При себе? - просипел он, едва прокашлявшись. - Это когда ты глаза лишился - тогда она была бы под защитой? Или здесь, накануне нового приступа?! Ладно, пусть не пальмы, но что-то же там должно шелестеть, а шердан так точно нет. Я слышал от тебя слова и поумнее!

- Ты прав, - согласился Забуб. - Но все равно...

- Все равно без толку сейчас думать, что было бы, если бы, - рассудительно заметил Агрон, утирая капли вина с подбородка. - Мы здесь, она там. Может, и парня себе уже нашла...

Забуб удивленно уставился на товарища.

- Она еще молода для этого.

- Конечно, - протянул эквой. - И через десять лет ты скажешь то же самое.

- Уж точно не отдам ее за первого встречного, - проворчал Забуб.

Агрон торжествующе ткнул в него пальцем:

- Так и знал, что ты ужасный отец и намерен до старости отгонять от бедной девчонки женихов! Но попомни мои слова: ничто не остановит красавицу, которая решила выйти замуж. Поэтому хороший отец выбирает мужа для дочери заранее, чтобы не обнаружить себя вдруг родней бродячего сказителя!

Забуб расхохотался, впервые за много дней.

- Да ты знаток, как я погляжу!

- О женщинах никогда всего не узнаешь, но у меня три старших сестры, - объяснил Агрон, состроив на лице скорбную гримасу. - Я ведь поздно появился у родителей. Ты не представляешь, как я был счастлив, когда сыграли три свадьбы подряд. Чего нельзя сказать об отце - он был в ярости, но что-то менять было уже поздновато. Не уследил. Старик, как ты помнишь, любил выпить, а в последние годы так и вовсе...

Забуб с некоторым сомнением оглядел кувшин, но все же наполнил свою кружку и дал знак Агрону, чтобы тот подставил чашу.

- За старину Ашваса, да будут милостивы к его душе ваши боги!.. А про Нами не болтай глупостей, она совсем не такая.

- Ну еще бы, она вся в тебя. А уж ты-то известен покорностью и смирением на всех берегах Великого Моря, - подмигнул слегка захмелевший Агрон. - Нет, дружище, даже не думай, что сможешь удержать нашу кобылку в стойле... может, она уже сейчас с кем-нибудь там...

Забуб прищурился:

- Нашу кобылку?

- Ну, твою, твою, конечно... Не слушай, я действительно глупости болтаю.

Агрон нашарил на столе луковицу и откусил сразу половину.

- А знаешь, что я думаю о нашем многоценном сэмэруати? - невнятно спросил он, сочно хрустя.

- О ком? - не понял тириец.

- О Инерхау. Ну, есть тут такой высокочтимый сеш, он еще говорит непонятные хасутам слова. Вот кого точно в мужья не выберут, а если и да, то удивительная будет та женщина.

Шемсу втянул щеки и похоже передразнил глухой голос имира-эн-хетем:

- Госпожа моя, если расчеты верны, наилучшее время для объятий наступит в первый день третьего месяца перет, когда луна поднимется над горизонтом на три ладони!

Забуб фыркнул и пискляво возразил:

- Нет-нет, милый, в твоих расчетах ошибка: луна должна подняться на четыре ладони!

- Твои слова услышаны, дорогая! Относительно другого дела: не желаешь ли выслушать донесение о портовых сборах за сезон Ахет?

- О, конечно, муж мой! Когда ты читаешь записи, я сразу достигаю... э... правильного результата!

От хохота на столе зазвенела посуда.

- Ладно, довольно зубоскалить, - сказал наконец Забуб. - Может и найдется такая подруга для многоценного - женщины, знаешь, способны удивить... Когда мы уходили из Тира, поднялась буря. Я послал Нами вычерпывать воду из трюма и велел петь, чтобы я ее слышал. Ушам своим не поверил: моя девочка завела песенку, от которой иной моряк покраснеет! Многого мы о них не знаем, тут ты верно подметил...

- Нами? Моряцкую песню? Это какую же?

Вместо ответа тириец пропел, хлопая ладонью по кружке:

Волна морская бьется в борт,
Хэй! хэй! йохоро-хэй!
Корабль наш заходит в порт,
Хэй! хэй! йохоро-хэй!

Агрон немедленно подхватил:

На берегу красотки ждут,
Вознаградим себя за труд,
Шэхоло-хала, ахой!
У моряка мачта крепка,
Шэхоло-хала, ахой!

Их голоса слились, наполняя маленькую комнату мелодией далекого моря:

Выпьем до дна,
Нипочем глубина,
Шэхоло-хала, ахой!
Прочь тоска от моряка,
Шэхоло-хала, ахой!

50. Пер-Рамзес, Ах-мену. 26 день 1 месяца Ахет

Тот, кто задумал и выстроил в Пер-Рамзесе жилище царей, не иначе как претерпел от них некую тяжкую обиду и выводил запутанные коридоры, втайне надеясь, что однажды владыка Кемета потеряется по пути к отхожему месту. Урмос ежедневно посылал людей на поиски всего мало-мальски ценного, но немало комнат и коридоров оставались нетронутыми - их просто не нашли за потайными дверями и двойными стенами. Иктинон нисколько не удивился бы, обнаружив затаившихся в глубинах огромного дворца никем до сих пор не замеченных бритых воинов. Возможно, даже с боевыми колесницами.

Он поднес факел ближе к облупившейся краске и разглядел отметку. До него здесь кто-то уже проходил. Впрочем, догадаться об этом можно было и по дырам в стене, откуда выломали бронзовые светильники. Иктинон потер ладонью висок, пытаясь таким способом призвать к порядку спутавшиеся мысли.

Два дня без вина - это не беда. Хуже были следующие за днями бессонные ночи. И еще зарядивший бесконечный мелкий дождь, который наводил тоску и не давал согреться. Пора, видно, все же привыкать к пиву, его по крайней мере теперь достаточно, хоть топись - когда рабы приноровились к устройству здешних пивоварен, кувшины с этой отравой, цветом и вкусом подобной содержимому ночного горшка, каждое утро начали появляться у него на столе вместе с корзиной лепешек... Вот странно: лепешки, в отличие от пива, весьма хороши, а ведь из того же зерна.

Коридор вывел его в зал, где пламя факела сразу сделалось почти прозрачным в сером дневном свете. Скрытое облаками солнце проникало сюда сквозь какие-то хитро прорезанные оконца - Иктинон поискал их на стенах и потолке, но не нашел. Что ж, спасибо неведомому строителю, можно оглядеться. А посмотреть здесь было на что - такого он прежде не видел нигде, даже во дворце ванакса.

Иктинон неспешно двинулся вдоль разрисованной стены. Процессии мисраимских звероголовых богов, лучники на колесницах, стоящие на коленях связанные пленники... Здоровый мужик в похожей на корзину голубой шапке заносит над головами побежденных короткую дубинку - видно, сам царь. Недаром его изобразили великаном вдвое выше обычного человека. Данаец хмыкнул, разглядывая могучую фигуру, вырезанную в камне так убедительно, что казалось - вот-вот спрыгнет со стены и пойдет крушить забравшихся в его дом ничтожных людишек. Стену напротив грозного воина кто-то не поленился изуродовать - то ли искали тайники, то ли картина там была еще более величественной, совсем уж невыносимой для глаз незваных гостей. Жаль, не успел зайти раньше.

Он провел пальцем - на краске появилась полоса. Сырость проникла и сюда, скоро от трудов рисовальщиков следа не останется. Резьба сохранится подольше, а потом вода проточит крышу, стены обвалятся, и не будет больше ничего... Данаец сплюнул и шагнул в следующий коридор.

Тяжелую кедровую дверь он потянул из чистого любопытства: сборщики здесь побывали и почему-то не вытащили такую ценность. Рассмотрев, как устроены петли, и поняв, что без стенобитных молотов дверь не снять, Иктинон собрался двигаться дальше, но по привычке все же сунул нос внутрь. Ухмыльнулся при виде низкого ложа - покрывала и занавески Урмос давно переправил на Крит, но ширина и отделка занимающей добрую половину комнаты рамы не оставляли сомнений насчет того, чем тут занимались. Должно быть, сам хозяин дворца или кто-то из приближенных - даже разграбленная, комнатка выглядела богато. Известное дело, на то он и царь, чтобы не кувыркаться с девчонкой в стогу.

Иктинон обежал взглядом росписи и вдруг заметил в стене неровность, похожую на неплотно прикрытую дверцу. Неужели упущенный Урмосом тайник? Быть того не может.

Он подошел ближе и ковырнул ножом. Дерево разбухло от влаги, но открыть удалось без особых усилий. За потайной панелью обнаружилась глубокая ниша, в которой тесным строем стояли узкие кувшины.

Не веря такой удаче, Иктинон взял один, вытащил затычку и осторожно понюхал. Не виноград, но определенно что-то похожее... Гранатовое. Не совсем то, о чем он мечтал, но кому бы пришло в голову кривить губу, когда тюхе дарит дюжину кувшинов вина - очевидно, последних оставшихся в целом городе и на много схойн[¹²⁸] окрест? Кроме того, гранатовое он пил однажды на Крите и ничего, жив.

О яде мысль появилась. Появилась и ушла - вряд ли у правителя Кемета столько врагов среди наложниц, чтобы делать такой запас. Впрочем, из осторожности пить сразу много Иктинон не стал, отхлебнул разок на пробу и еще два раза, чтобы определить, нравится ему или нет.

Оказалось неплохо. Как уже было сказано - на то и царь.

Притворив дверцу, Иктинон несколько раз толкнул ее бедром, прижимая покрепче. Вроде незаметно. Вечером надо прийти сюда с кем-нибудь из рабов, пусть перетаскает к нему на остров, пока Урмос не спохватился. Скупердяй вполне мог уже знать про этот тайничок, но бежать к несносному харки за дозволением было бы неразумно. В другой раз не станет сообщать, что вина больше нет, с таким видом, будто последним кораблем ему привезли послание из разрушенной Хаттусы, где выбирали нового царя и остановились на Урмосе.

Иктинон взял кувшин под мышку, вышел в коридор и легким шагом направился к выходу.

Логово Урмоса пустовало - должно быть, недоверчивый скряга, презрев холод и дождь, вылез присматривать за разгрузкой. Уходить за добычей в последнее время приходилось все дальше, и команды собирались большие, готовые к встрече с гиенами и речными бандитами, о которых доносили те, кто возил припасы в южный лагерь. Вдали от бдительного начальственного ока соблазн пристроить за пояс золотое колечко становился, надо думать, непреодолимым, а полсотни поясов - это полсотни колечек, и стерпеть такой убыток харки не мог. Как он добивался от своих людей раскаяния, Иктинон примерно догадывался, но лезть в эти дела не хотел. К чему понапрасну огорчать славных парней? Если Урмос не опасается случайной стрелы из темноты - пусть сам торчит на причале и пугает сборщиков...

Убедившись, что подельник не околачивается поблизости, Иктинон прошел склад насквозь и оказался во дворе, окруженном бывшими мастерскими. Здесь суетились рабы - таскали под навесы корзины и угловатые, побрякивающе металлом мешки. На краю этого шумно бурлящего моря сидел мисра Сенкайос, прилежно водя палочкой по глиняному черепку. Иктинон с умилением вгляделся в сосредоточенную рожицу мальчишки. Совершенно напрасно Урмос зудит - вот же, ни с кем не лопочет, работает, даже хозяина не заметил.

Он когда-то сам был таким старательным сопляком. Значки выводить не умел, а потому пас чужих овец, ковырял мотыгой жесткую рыжую землю, бегал за водой к источнику и тоже думал о своем между делом. Чтобы в голове навсегда не поселились эти овцы...

- Эй, - сказал он наконец.

Мальчишка поднял глаза, подскочил, рассыпав с перепугу стопку черепков, сложился в поклоне.

- Чего испугался? Я не сумею разобрать твои закорючки, даже если ты назвал там кого-то старым вонючим козлом.

Недорослый служитель мисраимского бога уже умел не пускать на лицо отражение мыслей, но было видно, что намек его позабавил.

Иктинон опустился на скамью, с которой встал мисра, вытащил из кувшина затычку и отпил. С каждым глотком гранатовое нравилось ему все больше. Больше, чем пиво, во всяком случае.

- Урмос встречает лодки?

- Да, господин мой. С севера вернулись, из Пер-Амуна. Привезли много хорошей посуды и медь из пер-биа... из кузниц.

Иктинон покивал:

- Добрая весть. Сядь, это надо отметить. Вот, пей.

Сенкайос осторожно присел на корточки и взял протянутый кувшин.

- Не поверишь - нашел в покоях вашего царя... Да ты пей, пей. Не выскочит же он из-за угла отбирать. Когда еще рабу выпадет такое попробовать, а гермайон[¹²⁹], знаешь ли, упускать нельзя, не то отпугнешь удачу навеки.

Иктинон удостоверился, что мисра одолел робость и пьет. Некая мысль, связанная со служителями богов Кемета, давно мелькала в голове, но для начала надо было сделать так, чтобы мальчишка перестал бояться и дал волю языку.

- А заходил я поглядеть рисунки на стенах, пока не осыпались. Мастера здесь жили изрядные, все как живое... Но вот скажи: для чего у ваших богов звериные головы? И про царей любопытно было бы послушать, раз уж мы с тобой пьем их вино. Если рисовальщики не наврали, славные тут бывали битвы...

Сенкайос замялся.

- Господин надзиратель Урмос велел опись взятого закончить к вечеру, - сказал он наконец. - Если не успею...

Иктинон засмеялся:

- Господин... как ты сказал - надзиратель? Ну да, Урмос надзирает. Правлю здесь я. И хозяин твой - не старый жадный харки, хотя признаю - он необычайно грозно топорщит бороду и рычит. Рассказывай, мисра, Урмосу я прикажу не бить тебя.

Юный служитель немного помолчал. Потом ссутуленные плечи расправились, и в глазах зажглось нечто, что можно было бы назвать... достоинством, пожалуй.

И он говорил. Про богов - как их много, как один держит небо, другой ведет солнечную ладью через ночь, третий взвешивает сердца мертвых на весах, как они враждуют между собой и мирятся, как цари становятся богами, а боги сходят в мир людей в образе животных или в образе света. Про войны - как один великий царь сражался против войска вдесятеро больше своего, и выстоял, и потом велел высечь это на камне, чтобы знали. Рассказывал вперемешку, перескакивая с одного на другое - то ли за долгое время кеметские жрецы так и не удосужились выстроить истории по порядку, то ли просто вино было слишком крепким для мальчишки.

- Жутко, должно быть, смотреть, как твое сердце кладут на весы, - заметил Иктинон, когда Сенкайос запыхался и остановился перевести дух. - И того хуже - всю жизнь об этом думать. У нас иначе... но ты, говорят, выспрашивал тут всех, поэтому и сам уже знаешь. Тебе кто-нибудь рассказывал, как в наших землях раньше хоронили? Молодые не помнят, наверное. Сейчас тела сжигают, а кости и пепел запирают в бронзовый сосуд. В прежние времена в Микенах рыли для покойников пещеры, очень глубоко - чтобы легче было добраться до страны мертвых, я думаю... Земля у нас твердая, новый обычай проще, если под рукой достаточно леса. В Кемете дерева мало, как вы обходитесь?

Вино действительно было крепким - Иктинон позабыл следить за лицом и уставился на рассказчика с жадным интересом. К счастью, мисра в это мгновение снова присосался к кувшину.

- Нет, нет, - сказал он, утирая подбородок, - у нас не сжигают. Вот послушай. Если человек богатый, ему долго делают гробницу - роют глубоко в земле или режут в скале... Еще при жизни того, кому она предназначена, понимаешь? Когда умирает - приходят... такие особые люди... и сохраняют тело от тления разными смолами... А внутренности запечатывают в горшки.

Данаец ощутил подступающую к горлу тошноту, но прерывать сбивчивую речь мальчишки не стал. Воистину, о некоторых обычаях чужих земель лучше бы и вовсе не знать, но надо дослушать до конца.

- Потом тело обертывают льном и укладывают в каменный ящик - его тоже вырезают заранее, мастера дорого берут... Опускают в самый низ, сверху закрывают плитой. Над ней комната, там вещи, которые нужны в другом мире: еда, оружие, всякие украшения, чтобы душа и там оставалась богатой... слуг вырезают из дерева, они когда надо оживают и делают за покойника всю работу... Эту комнату со всех сторон закрывают камнем, оставляют узкий лаз для строителей, и его потом сверху тоже закрывают плитами. А на самом верху Дом Души, Пер-Ба, куда живые приходят принести дары и помолиться, и куда приходит Ба усопшего, если душа захочет навестить родичей ... Кто победнее - тех попросту закапывают, ни пещер, ни гробниц не делают. А в Уасете владыкам строят большие храмы[¹³⁰] - в таком храме люди могут поклониться душе великого, а могила его в западной пустыне, и место это тайное...

Слова у Сенкайоса и вино закончились одновременно. Иктинон одним глазом заглянул в кувшин, перевернул и вытряс последние капли на землю.

- Изрядно ты меня развлек, парень. Хорошо рассказываешь. - он похлопал его по костлявому плечу, вручил пустой кувшин и кивнул в сторону дворца. - Иди отнеси это куда-нибудь подальше от Урмоса и поспи там, пока запах не выветрится. Я скажу господину надзирателю, чтобы не искал и не смел пороть.

Потайной лаз в комнату, где жирная душа богача перебирает свои сокровища. Если вдруг захочет.

51. Лагерь народов моря. 27 день 1 месяца Ахет

С высоты западный берег Хапи казался плоским и ровным. Толкни колесо посильнее - покатится до самого небосхода. На деле торчащие тут и там зубы гранитных выступов и сменяющие твердую глину рыхлые песчаные дюны делали равнину непроходимой даже для легкой повозки.

Задолго до прибытия речного каравана из Пер-Рамзеса Индар отправил разведчиков искать место для сборки башен и лично выбрал из нескольких подходящих одно. Обширная, не слишком занесенная песком площадка лежала в четверти итеру к северу от лагеря. Далеко, но берег здесь полого уходил в воду, а дорога была совсем рядом. Хуррен-Ахоца не выпускал из головы и опасность вылазки кеметских лазутчиков через какую-нибудь подземную нору: достаточно одного отчаянного смертника с кувшином масла, чтобы поджечь и, возможно, непоправимо испортить балку. Заменить будет нечем, а башен и так осталось всего девять. Лучше уж потратить лишний день, но действовать наверняка.

Такое решение, однако, требовало отказаться от старых испытанных колес - они были надежны, но слишком малы и долгий путь по каменистой дороге преодолеть не смогли бы.

Когда Муватас привел свои ойнио, на площадке уже выросли груды стволов акации и досок - все это набрали в покинутых жителями деревнях и городках ниже по течению.

Кедровые кости башен сложили отдельно, приставив многочисленную, не смыкающую глаз днем и ночью стражу.

Мастера, которыми Индар заменил убитых в Тире рабов, долго сбивали и подгоняли куски древесины. Работа была сложной - плотники народов моря привыкли полагаться на катки, сейчас же от них требовалось собрать огромные, в человеческий рост, диски, способные выдержать вес башни. Но мореход, не способный быстро сообразить, как использовать все, что боги послали, - мертвый мореход. В ход пошли толстые доски, короткие крепкие шипы, сваренный тут же, на площадке, клей из овечьих жил и костей. Тайком вознося хвалу кузнецам ремет, вырезали и отшлифовали мощные втулки. Через три дня колеса были готовы.

Для испытания Индар приказал соорудить из бревен квадратную раму с настилом. Колеса набили на оси, проверили ход. Начали грузить камни. Пирамида валунов едва поднялась до пояса, когда ось треснула и переломилась.

Индар, пнув покосившуюся раму, велел сделать еще два колеса и расточить втулки, чтобы вставить оси потолще.

При следующем испытании трещина пошла по колесу. Взбешенный вождь жестоко избил данайца, пропустившего негодные доски, распорядился уменьшить диски на локоть и сделать их толще.

Новая конструкция унесла переложенный в камни вес башни, но при попытке выволочь ее с площадки на каменистую дорогу безнадежно застряла...

Поиски завершились успехом на седьмой день: невиданная повозка на четырех осях увлекаемая полусотней воинов тяжко, но ровно проползла по дороге тысячу шагов. Теперь оставалось собрать еще восемь таких же, возвести на них башни и дотащить до стен. А там короткая веселая битва - и царь бритоголовых мертв, путь на Уасет открыт, Кемет лежит у ног победителей.

Работали без перерывов, днем и ночью. Из лагеря, сменяя друг друга, приходили свежие отдохнувшие помощники - таскали балки, тянули пропущенные через блоки канаты, под началом мастеров обшивали каркасы досками и шкурами. Просветлевший лицом Индар был скуп на похвалу, но обещание увеличить самым усердным долю добычи подогревало старания работников.

Недавно пополнивших ряды войска Тура бойцов обучали тут же: опытные командиры гоняли новобранцев по узким лестницам вверх и вниз, добиваясь быстроты и умения не мешать друг другу. Над площадкой висела густая ругань, грохот опускаемых и поднимаемых мостков; обильно сыпались оплеухи и зуботычины.

На рассвете девятого дня башни выдвинулись на дорогу.

52. Джерет-Гор. 29 и 30 день 1 месяца Ахет

Серкетхеб миновала два внутренних двора храма Амона-Ра. Впереди по каменным плитам, вспрыгивая на постаменты статуй, бежала ее длинная размытая тень. Усилившийся к вечеру северный ветер раздувал холодное пламя заката, рвал с плеч накидку. Храмовый служка кинулся было остановить незваную гостью, но натолкнулся на безмятежную уверенность как на стену и отступил, кланяясь.

О возвращении Рахонсу не объявили, и это было странно. Хесит, принесшие весть, сказали, что колесницы въехали в южные ворота чуть ли не тайком: шенебы не трубили, на стенах была только обычная стража. Распорядиться о такой скромной встрече могли двое: хем, да будет он здоров и благополучен, и сам Первый Пророк. Оставить это без внимания было никак невозможно.

Внутри храма теплились огоньки масляных ламп. Света они давали мало - как звезды, указывающие путь в темноте. Серкетхеб свернула к дальнему проходу.

У порога святилища она остановилась, прислонилась плечом к колонне.

Внутри, в узком пространстве между стенами, на коленях стоял Рахонсу. Она различала только светлое пятно его шедета, но хорошо слышала неровное свистящее дыхание. Не требовались долгие годы обучения у служителей Имхотепа, чтобы понять, что означают эти звуки.

Над Рахонсу возвышалась статуя Амона-Ра. Темно-синяя кожа бога едва проступала из полумрака, таинственно мерцало золото облачения. Сквозняк трепал пламя светильников, отчего казалось, что жезл уас в правой руке изваяния раскачивается, но каменное лицо под солнечным диском было невозмутимо спокойным. Тому, кто видит разом прошлое и будущее, не о чем тревожиться. Рождение владык и гибель их царств, разливы и засухи, годы мира и битвы - все лишь блики на темных водах вечности, и мимолетные страдания смертных не омрачали божественный лик...

Рахонсу положил последний поклон и окончил молитву. Медленно, цепляясь рукой за стену, поднялся на ноги. Дыхание сорвалось, старик замер, согнувшись, но устоял. Обернулся.

- Мерит. Хорошо, что ты пришла.

Она ждала язвительного замечания о неподобающем вторжении в джесер[¹³¹] - что-нибудь о бродячих кошках Бастет, разгуливающих по ночам в храме. Рахонсу молчал. Шагнул через порог святилища, и она отстранилась, пропуская его. Он держался прямо, но Серкетхеб заметила испарину на лбу и бескровные сероватые губы. Она пошла следом, не спрашивая разрешения.

Покои верховного жреца Амона-Ра не поражали простором и роскошью: в комнате с трудом помещались две ровно горящие лампы на бронзовых подставках, ложе у дальней стены, низкое кресло с подушками, открытый сундук и шкафчик для свитков. Ряд маленьких глиняных сосудов на узкой полке в нише. Рахонсу устремился прямо к ней и провел рукой, выбирая горшочек.

Достал горсть темных шариков размером с крупную горошину.

Серкетхеб принюхалась.

- Что, плохо? - спросила она.

Рахонсу проглотил снадобье, вернул горшочек на полку и опустился в кресло, откинувшись на подушки. Закрыл глаза, размеренно вдохнул и выдохнул несколько раз.

- Да, - наконец ответил он. - Много крови и огня. Десятки голов... сохнут на пиках в Уасете. Но Маат восстановлена. Власть Сехетепиба укреплена... волнения улеглись, когда люди... получили зерно... сообразно справедливости...

- Никто и не сомневался, что злой кенер нагонит страху, - непочтительно перебила Серкетхеб. - Я спрашиваю не о волнениях в Уасете, а о тех, что заставляют тебя пригоршнями глотать уаху-эн-ибу[¹³²]. Не припомню, чтобы ты раньше жаловался на сердце.

Рахонсу открыл глаза. На лице промелькнуло выражение, с которым несгибаемый старик наставлял молодого владыку и гонял посохом дерзких жрецов. И пропало. Рахонсу только тяжело вздохнул.

- Мерит, я устал - произнес он. - Очень устал. Я старше всех живущих на этой земле... только великий Рамзес прожил дольше. Если Амон-Ра будет милостив... успею увидеть бегущие Девять Луков. А нет - я и так сделал больше, чем... чем любой человек... Там на углях настой, подай его.

Серкетхеб сняла с погасшей жаровни теплый кувшин, обмакнула и лизнула палец. Как она и предполагала, вино было горьким.

- Мне сказали, Рамзес сам казнил пленных именем Монту...

- Тебе не солгали. Войско ликовало так, будто эти враги - последние, а прочих на копьях сбросили в Море.

Старик, морщась, сделал несколько глотков, поставил кувшин на пол у ног.

- Несложно понять, для чего он так поступил. Только малая выгода может обернуться бедой... жертва должна быть достойна бога, иначе... гнев его падет на всех нас. Напрасно юный владыка поддался соблазну.

- Что будет потом, то и будет. Сам ведь знаешь, что бывшее небывшим ты не сделаешь, а сожаления тебе сейчас не на пользу...

- Ох, перестань, Мерит, - слабо махнул рукой Рахонсу. - Мне надо поспать... Завтра буду говорить на площади... ты лучше предупреди своих хесит, если они умеют... знают, что делать...

Язык его начал заплетаться.

Серкетхеб вышла не попрощавшись.

Утром следующего дня Джерет-Гор встречала Первого Пророка. Перед храмом Амона-Ра собрались воины, сеши, работники пивоварен, скотных дворов, кузниц и мастерских. Люди стояли плечом к плечу даже на прилегающих к площади улицах, откуда невозможно было ни увидеть, ни услышать происходящего: всем хотелось как можно быстрее узнать хотя бы в пересказе, не оказалась ли крепость зажата между шерданами на севере и мятежниками на юге.

На помост, раскачивая курящиеся благовонным дымом сенетчер, вышли младшие жрецы. Вслед за ними поднялся Рахонсу. Отдых преобразил его. Безупречная белизна одежд и величественная осанка внушали благоговейный трепет - это был не тот согнутый непосильным бременем лет и забот старец, каким он предстал вчера перед певицей Бастет, но истинный Первый Пророк, голосом которого вещают боги.

Рахонсу поднял руку. Гул на площади стих мгновенно. Над застывшим морем людских голов поплыл торжественный медленный речитатив:

- Слушайте слова Хемнечер-Тепи Амона-Ра! Да будет известно воинам, да будет известно народу:

Маат установлена на берегах Та-Шему.
Исфет повержен к ногам Обеих Земель.
Тот, кто восстал против воли Великого Дома - сокрушен.
Тот, кто смутил сердца ложью - ниспровергнут.
Тот, кто посягнул на справедливость - предан смерти, не живет его имя больше, развеяно его ка.

Власть чати Сехетепиба утверждена.
Беженцы не алчут и не жаждут.
Народ умиротворен под рукой Великого.

Слушайте, люди Кемета: юг замирен!
Слушайте, люди Кемета: мятеж задушен, как змея!
Слушайте, люди Кемета: враг не придет с юга, ибо юг - под десницей Амона-Ра!

Рахонсу опустил руку и, завершая священное речение, сложил обе на груди.

- Сказал вам Хемнечер-Тепи Амона-Ра: да будет так!

Над площадью взметнулись высокие женские голоса[¹³³] - служительницы Бастет, равномерно рассеянные в толпе, первыми начали выкрикивать имя Рахонсу. Через мгновение закричали все. Опасности с юга нет, Кемет вновь един!

Серкетхеб привычно вплетала сильный голос в общий хор. Радости, которую всякий мог увидеть на лице шемайет, она не чувствовала.

53. Сад на восточном берегу. Джерет-Гор. 1 день 2 месяца Ахет

Забуб сверился с начертанием на свитке и свернул в узкий проход между глухими стенами мастерских. В юго-восточную часть огромной крепости он заглядывал не часто - здесь подходы к укреплениям защищало болото, и он не знал способа сделать его еще более непроходимым. Но сейчас ему был нужен Инерхау, которого, как сказал пойманный за рукав сеш, следовало искать в саду.

Несколько крутых поворотов вывели поминающего недобрых богов тирийца к низкой стене из сырцового кирпича. За стеной покачивали кронами стройные финиковые пальмы. Забуб обрадовался им как родным: ему вовсе не хотелось заблудиться в путанице построек, как деревенскому простаку на городском рынке. С удовольствием вдохнув сладко пахнущий незнакомыми цветами воздух, имир толкнул деревянную калитку.

Инерхау он увидел не сразу. Высокочтимый сэмэруати был занят чем-то у непонятного сооружения вроде сложенной из очень толстых обрубков стволов поленницы на дальнем краю сада.

- Жизнь, здоровье, процветание! - громко сказал Забуб, соблюдая обычай мицраимов, когда разглядел наконец мелькающую над рядами странных штуковин голову имира-эн-хетем.

Инерхау то ли не услышал, то ли не счел нужным ответить, но ждать приглашения было некогда. Забуб решительно направился между ровными грядками душистых трав в глубь сада. По мере приближения стало ясно, что поленницу составляют не чурбаки, а глиняные бочонки. Изнутри доносилось глухое гудение[¹³⁴]. Заметив, как из узкой щели в донце выползает пчела, тириец замедлил шаг.

- Инерхау! - снова окликнул Забуб.

На этот раз сэмэруати повернул голову.

- Имир, - кивнул он. - Изволь подождать немного. Я почти закончил. Ты можешь подойти ближе и взглянуть, если желаешь.

Забуб сжал челюсти. Новости о девяти осадных башнях жгли язык, требуя немедленного разговора, но он узнал этого человека достаточно, чтобы понимать: торопить бесполезно.

Инерхау сделал рукой приглашающий жест. Забуб обошел бочонки и встал рядом с ним.

- Посмотри, это любопытно.

В бесстрастном голосе высокочтимого тирийцу послышалось нечто, отдаленно напоминающее обычную человеческую гордость.

Инерхау бережно, двумя руками потянул на себя и снял крышку. Гудение усилилось. Оно было негромким, но густым, заливающим уши как вода. Забуб невольно шагнул ближе. Сквозь открытое отверстие он увидел внутри темный живой шар, состоящий из сотен пчел. Смуглые крылышки с невероятной скоростью трепетали в воздухе - почти неразличимые, как дрожь горячего воздуха над костром. Сами пчелы шевелились вяло, но непрерывно, меняясь местами, отчего весь шар слабо вздымался и опадал, будто билось невиданное мохнатое сердце.

- Холод, - негромко сказал Инерхау. - И кровь одной пчелы не согревает ее. Но общим движением они создают тепло друг для друга и для детенышей. Видишь, имир? Вот польза единства. Теперь закроем их.

Он осторожно вернул крышку на место.

- Помоги мне унести инструменты под крышу. Возьми вот это.

Забуб, перед глазом которого все еще стояло кишение и мерцание, сморгнул и поднял с земли погасший сенетчер. От него исходил запах смолистого дыма и вездесущего ладана. Инерхау подхватил два небольших мешочка и бронзовый нож с изогнутым лезвием.

- Идем туда, - он указал на небольшое строение у стены. - Необходимо успеть, пока угли дают нужный жар.

Под навесом у входа в хижину стоял высокий грубо сколоченный стол, на котором едва тлела маленькая жаровня. Подернутые пеплом угли уже не светились, лишь в глубине слабо теплились последние золотые искры. Рядом с жаровней лежали две деревянные дощечки, соединенные бронзовой петлей. Углубления в створках были выскоблены до белизны.

Инерхау унес мешочки в хижину и почти сразу вернулся, неся в руке плошку, в которой горкой лежали светлые комья.

- Свежий воск наиболее пригоден для записей. Со временем его свойства ухудшаются, - назидательно сообщил сэмэруати, устраивая плошку на углях. - В Хатти такое приспособление для временных записей называют дуббу[¹³⁵]. Чрезвычайно полезная выдумка.

Забуб переступил с ноги на ногу. Приугасший было зуд нетерпения снова начал донимать его.

- Инерхау, - начал он, но имир-эн-хетем поднял руку, не отрывая взгляда от жаровни.

- Чрезмерный жар испортит воск. Если перегреть - станет темным и ломким. Тут крайне важна мера.

Он прихватил плошку за край сложенной тряпицей, наклонил и медленно, тонкой струйкой начал заливать воск в углубление створки. Жидкость текла густо, ложилась ровным слоем, заполняя углы. Когда воск кончился, Инерхау отставил плошку, развернул ткань и аккуратно положил рядом с дощечками.

- Необходимо проложить после остывания воска, - пояснил он.

Забуб с трудом удержался, чтобы не выругаться.

- У меня новости, - резко бросил он. - Я не могу ждать, пока воск остынет.

Инерхау наконец перевел на него взгляд:

- Тогда проследуем в дом.

В сумраке после яркого света дня комната казалась еще меньше, чем была на самом деле. Большую ее часть занимал стол с разложенными ровными рядами свитками и прибором для письма.

- Мне известно о возведении осадных сооружений, имир. Лазутчики не даром получают жалование. Шерданы завершат постройку башен через три-пять дней, если не случится чего-либо непредвиденного.

- И что ты предлагаешь? - Забуб оперся о стол сжатыми кулаками. - Наши стены - слабая защита от их башен...

- Возможно, тебе известно, что земляную смолу добывают там, откуда ты родом - в Ханаане, - начал Инерхау издалека и, как сперва показалось Забубу, невпопад. - Торговцы иных стран скупают ее у сборщиков и везут продавать. Сюда уже десяток лет смолу привозят баари Нехеби - это весьма состоятельный торговец. Он проживал здесь, в крепости. Последний его груз оказался в порту Джерет-Гор незадолго до исхода на юг. Нехеби выразил крайнее неудовольствие, когда я приказал изъять товар, но теперь у нас есть значительные запасы как жидкой земляной смолы, так и твердой.

- Кхем? - Забуб нахмурился. - Поджечь им башни? Да, горит он жарко, но шерданы будут ждать, что мы используем зажженные стрелы. Воды в Реке много...

- Не просто стрелы. Я немного изменил свойства смолы. Показать будет проще, чем объяснить. Пойдем на двор, где учатся молодые педжет.

Ветер пах пылью и близким болотом. На узком выступе закопченной стены было выставлено чучело из тряпья и тростника в рост человека. В полусотне тефахов под навесом лежали несколько глиняных сосудов разного размера.

- Встань чуть дальше, имир. Это может быть опасно, - велел сэмэруати с таким отсутствующим выражением, что Забуб подчинился беспрекословно.

Инерхау взял маленький, с кулак, округлый горшочек, вставил под плотную крышку промасленную тряпицу, скрутил кончик и осторожно поднес к нему огонь принесенной с собой лампы.

Глиняный шар описал в воздухе дугу и разбился о чучело с легким хлопком.

- Гнев тварей Шахара... - ошарашенно выдохнул тириец.

Добротно сплетенный тростниковый воин, стойко принимавший удары стрел, вспыхнул и скрылся в облаке пламени. Через несколько мгновений чучело рассыпалось. На месте, где оно стояло, осталась неровная огненная лужица, испускающая густой черно-багровый дым. Казалось, горит сама земля.

- Это простая смесь, - сказал Инерхау с тем же пугающим спокойствием. - Растопленный кхем с древесной смолой и кое-что из моих запасов. Не требуется большого мастерства, чтобы изготовить и использовать.

Он снова сходил к навесу, откуда принес продолговатый кувшин, обмотанный по горлышку веревкой.

- Чтобы сделать смесь, подходящую для башен, пришлось подумать. Как ты и сказал, имир, кхем горит жарко - это известно всем. Если просто поджечь такой сосуд, не останется времени, чтобы бросить. Убьет тебя раньше, чем отлетит на тефах. И удлинить запал нельзя - погаснет в воздухе. Поэтому считают, что от земляной смолы нет пользы в битве, кроме как обмакивать стрелы и поджигать ими соломенные крыши. Но ты уже видел, что это не так. Теперь смотри дальше.

Он отошел на два десятка шагов, поджег ткань и с помощью веревки метнул сосуд в деревянный истыканный стрелами щит.

Огонь выплеснулся из разбитого кувшина, стремительно охватил щит сверху донизу. Дымный пылающий столб, завиваясь жгутом, с гулким ревом поднялся выше стен крепости. Древний ужас большого пожара холодной иглой вонзился в живот, но тут же растаял, сметенный волной столь же древнего, невыразимого восторга...

Забуб завороженно наблюдал, как вспухают тугие багровые клубки, совсем не похожие на привычные языки костра. Чудовищный зверь, играя могучими мускулами, раздирал и стремительно пожирал дерево. Инерхау продолжал что-то говорить, но слова не проникали в сознание: темное безмыслие охватило разум, разлилось по телу сладкой отравой. Перед внутренним взором вставали видения, где в жестоком пламени горели не бесчувственные доски... Да, четырехрогая тварь должна сдохнуть вот так...

Невероятным усилием Забуб стряхнул наваждение. Сейчас не время.

- ...песок сделал смесь плотнее, - донесся до него монотонный голос высокочтимого.

- Мокрое дерево этим поджечь можно? - деловито спросил триец, успокаивая участившееся дыхание.

- Если огонь не гаснет, а только разгорается от ведра вылитой на него воды - как я только что сказал тебе, имир - то, полагаю, мокрое дерево он вполне способен зажечь. Впрочем, это подлежит проверке.

- Превосходно. Это должно помочь нам избавиться от башен. Скажи, сколько людей нам потребуется обучить? Хорошо бы подготовить их уже сегодня - шерданы ждать не станут.

Инерхау уткнулся в свою табличку, будто ища записанное там число. Очевидно, так оно и было, потому что ответ прозвучал почти без промедления:

- Двадцати будет достаточно. Предлагаю взять из са педжет, это существенно сократит время учений.

- Займусь немедленно. Ожидай их здесь, - сказал Забуб и быстрым шагом направился к казармам.

54. Южная пристань, Джерет-Гор. 3 день 2 месяца Ахет

Высокий берег поднимался над южной пристанью на два десятка тефахов. Длинный пологий скос вел от причалов к верхней площадке, где некхас под командованием сеша из пер-меджат принимали и уносили в крепость прибывшие с юга припасы.

Забуб и Агрон, направлявшиеся осматривать стены восточной части, задержались взглянуть на разгрузку.

Здесь, как и в большой гавани, разлив подтопил нижний ярус - каменные плиты причалов были залиты водой по щиколотку и грозили вспороть днище корабля, стоило кормчему зазеваться. В этот раз все прошло благополучно: четыре неказистых и ветхих с виду баари ошвартовались без ущерба.

Команды спустились по сходням и принялись за дело, передавая по цепочке корзины, мешки и клетки, в которых заполошно крякали утки. Крепкие, до черноты загорелые женщины, составлявшие большую часть корабельной дружины, работали без суеты, но груды поклажи оседали на глазах.

Подростки, которых матери взяли помогать, с удовольствием шлепали по мелководью, бойко сновали между причалами и верхней площадкой, стремясь проявить расторопность и тем доказать свое право называться взрослыми.

Агрон, чья неистребимая привычка присматривать одновременно за всем не давала ему долго стоять на одном месте, оставил Забуба любоваться мирным трудом корабельщиков, а сам пошел заглянуть в табличку сеша. Как следовало из неудобочитаемых закорючек, на одном из баари прибыли бронзовые наконечники для пополнения убывающего запаса стрел. Шемсу немедленно отправился проверить лично.

Перед ним к причалам спускались двое молодых некхас, судя по выговору и повадкам - сыновья городских мелких чиновников.

- Ты не туда смотришь, - сказал один. - Поверни голову - вон та, которую ты ищешь.

Второй помахал рукой кому-то внизу.

- Не понимаю, как ей удалось завладеть твоим сердцем... у нее лицо как подгоревшая лепешка и плечи как у каменщика, - кисло заметил его приятель.

- У тебя и такой нет. Жди еще девять лет, пока родители сговорят тебе невесту, а я время терять не хочу, - весело откликнулся счастливый любовник и побежал навстречу поднимающейся женщине.

Отобрал тяжелую корзину, лихо вскинул на плечо. Парочка не спеша двинулась к верхней площадке.

Агрон ухмыльнулся. Воистину, боги любят подшутить: быть может, кому-то из них всего лишь вздумалось свести столичного повесу и рыбачку из Саути, а для этого пришлось нагнать из-за моря шердан... Мимолетную игру воображения прервала поднявшаяся внизу суматоха: какой-то мальчишка от излишнего усердия взвалил на себя сразу две клетки с птицей и, не видя дороги, растянулся на мокрых плитах. Освобожденные из плена гуси с победным гоготом вперевалку помчались к реке, помогая себе крыльями. Такое веселье невозможно было упустить.

- Я ждал от тебя подмоги, а ты торчал тут как изваяние! - сурово напустился на товарища Агрон, отряхивая шедет.

- Кто-то ведь должен был созерцать твою славную битву с гусями, дабы поведать летописцам обо всех подробностях. Ты был хорош! - ответил Забуб и бережно снял с головы Агрона пушинку.

- Ну, должен признать, девчонки на этих баари проворные. Я так и не понял, кто из них старшая, но отступить к воде противнику они не позволили как опытные воины. Ни один не ушел!

- Так и доложу Инерхау, пусть сделает запись и хранит вечно... Пока ты воевал с птицами, я все думал, как укрепить здесь подходы. Почему юг так слаб? Северные стены меня бы вогнали в уныние, вели мне их штурмовать. А эти...

- Крепость строили против либу, до того, как дед Рамзеса отбил у них желание ходить в гости, - ответил Агрон. - Они приходят с северо-запада. Там все и укрепили как надо. С юга разве что какой мятежный ирипат с парой сотен воинов прибежит на радость лучникам. Здесь ведь еще два конных двора, колесницы выйдут очень, очень быстро. Не было нужды поднимать стены выше.

Забуб снова посмотрел на стену и поморщился. Кладка добротная, блоки плотно пригнаны, но высота... Высота была недостаточной.

- Если, не приведи боги, рогатые обойдут нас, - негромко сказал он, - эту стену они только что с разбегу не перепрыгнут. Оборонять ее будет крайне сложно.

Агрон кивнул. Задорная ухмылка сбежала с его лица.

- Я собираю отряды из тех, кто долго служил здесь, знает болота и скалы. Нам остается только не дать рогатым собрать силы на юге. На узких тропах они уязвимы, там и будем их бить. Но оставлять крепость сейчас боязно, надо сначала понять, что задумал Малскур...

Какое-то время оба смотрели вниз, где выгружали последние связки чеснока и кувшины льняного масла.

- К слову, все никак не спрошу, - прервал молчание Забуб. - Ты сказал - изваяние. Должно быть, спутал меня с вон тем страшилой. Я повсюду в Кемете вижу его. Расскажи, что это за бог такой - не хочу прогневить его своим невежеством.

Агрон посмотрел в ту сторону, куда указал тириец. На прямоугольном постаменте, испещренном рядами иероглифов, сидела пузатая кривоногая фигура. Широкие львиные лапы на месте ступней и странное, обрамленное то ли курчавой бородой, то ли гривой лицо притягивали взгляд. Плоский нос, круглые выпученные глаза, разверстая пасть с торчащим наружу языком - все это разительно отличало истукана от строгих и величественных изображений прочих богов ремет.

- Он не гневлив, - улыбнулся Агрон. - Это Бес.

- Бес? - переспросил Забуб, разглядывая уродливую морду. - Никогда даже не слышал о таком. Он бог?

Агрон пожал плечами.

- Не знаю точно. Да и никто уже, наверное, не помнит, кто он и откуда взялся... Жрецы и знать его не слишком жалуют. Говорят, что это для простонародья, не для храмов. Но закрывают глаза. Люди его чтут - вот что важно.

- Чем же он так важен?

- Бес дает защиту, а взамен не требует ничего - ни гимнов, ни приношений. Хранит от духов болезни, от всякой мерзости - от всего дурного. Чтобы беда в дом не вошла, сон был спокойным. Или чтобы женщина родами не умерла. Его и в кузницах ставят - беречь пальцы молотобойца, а тут он следит за кораблями и грузом... Везде, где люди хотят отогнать неудачи, есть такое изваяние.

- Так вот кто помог тебе ловить гусей! А ты и не поблагодарил его. Видно, он и правда добрый, этот Бес. Другие боги даром помогать не станут... да и жрецы такого не допустят, - вполголоса добавил Забуб.

- Поэтому народ его и любит, - также негромко отозвался Агрон. - Других таких нет. А со жрецами у него, должно быть, уговор: они ему не мешают, он их не трогает, а то и помогает заодно. Не будешь ведь молить о помощи великих богов всякий раз, когда гуси разбегутся.

Забуб снова оглядел каменного уродца - теперь с большим уважением.

- Буду знать. Нам ничья помощь лишней не будет. Только уповать на богов мало, поэтому пойдем-ка все же взглянем на эту стену поближе.

Внизу загремел ворот - суда отвалили от пирсов и медленно двинулись на юг.

НЕСЕР • ПЛАМЯ

55. Стена на западном берегу. Джерет-Гор. 6 день 2 месяца Ахет

Инерхау приказал обмотать лица мокрой тканью. «Согласно записям, природа дыма враждебна дыханию и влечет болезнь», - объяснил он. Влажный плотный лен не давал как следует вдохнуть, а в опасность дыма на вольном воздухе Забуб не очень верил. Но делиться своими мыслями не стал - все равно в бою эти тряпки продержатся недолго.

Осадные башни, еще вчера показавшиеся на дороге, за ночь подошли совсем близко. Теперь они очень медленно, но неуклонно тащились от реки вдоль северной стены Джерет-Гор. Несколько дней назад там кипела работа: шерданы растаскивали и дробили камни, засыпали щебнем ямы, вколачивали вешки, означающие края расчищенного пути. По этим колышкам было легко понять замысел вражеского вождя, но Малскура это, очевидно, совсем не волновало: защитники слишком малочисленны, чтобы суметь использовать преимущество знания.

Забуб стоял в проеме между зубцов и смотрел, как мимо ползет огромное уродливое сооружение - уже третье. Всего башен у шердан насчитали девять. Со стен Тира эти громады казались вихрями, что падают из грозовой тучи в море и за мгновенья разносят в щепки неудачливые корабли. Здесь, на каменистой равнине, укутанная шкурами башня напоминала злого великана - из тех, которыми матери пугают непослушных детей. Дряхлого, едва переставляющего ноги, но все еще способного раздавить человека как мошку. За господином топали его слуги - сотни деревянных сундуков. Забуб знал, что под ними укрываются обычные живые люди, но придуманная только что сказка немного отвлекала от мучительного ожидания.

- Смотри, вон та застряла, - сказал стоящий рядом Эфи.

Забуб выглянул вслед за нубийцем. Следующая башня, четвертая, заметно накренилась. Вокруг с длинными кольями суетились воины народов моря, старались приподнять и выправить махину, но почти сразу оставили попытки - видно, поломка оказалась неизлечимой. Одной заботой меньше.

У соседнего зубца сменились пращники - на стены вышли с рассветом, надо было давать метателям отдых, чтобы руки не тряслись от усталости. Заступивший на стражу педжет повернул голову и шевельнул ладонью, приветствуя имира.

Забуб узнал Неб-Хепера - не по замотанному под самые глаза лицу, а по росту и гордому развороту широких плеч, за которые юнца назначили изображать в Менфе Рамзеса. Тириец вспомнил, как парень ужасался святотатству, и тихонько ухмыльнулся. Если пращой скромник владеет не хуже, чем луком, славно, что он оказался рядом.

Забуб отвел взгляд, снова устремив его на поле перед крепостью. Пятая башня протиснулась краем расчищенной полосы и сворачивала по вешкам к стене. Приступ начался, почему нет сигнала?

Отвечая на невысказанный вопрос, взвыли шенебы.

По стенам прокатилась волна перешептываний. Многие уже мысленно прощались с жизнью.

- Ободритесь, дети Та-Мери! - голос Рахонсу разнесся среди воинов. - Сехмет наполнила ваши сердца яростью!

Кто-то в отдалении завел гимн Монту. Забуб, уже начавший немного разбираться в кеметских хитростях, заподозрил, что это какой-нибудь младший жрец, но слова мгновенно подхватили все. Старинная песнь, с которой ходили в бой еще воины Тутмоса Завоевателя, поднялась навстречу гулу морских раковин и кличу шердан.

- По щитоносцам! - крикнул геру лучников, и тысяча стрел разом взвилась в воздух.

Соединенные удары сбили с ног десятки наступающих. Тех, кто невольно открывался, выбираясь из-под тяжелых досок, настигала следующая стрела. Но за первым рядом щитов двигался второй, за ним третий. Потери бесследно тонули в безликом деревянном море. Башня съехала в засыпанный ров.

Еще двадцать тефахов. Пятнадцать. Десять. Сейчас!

На верхней площадке начали опускаться мостки - великан разевал щелястую пасть, мысля укусить такой беззащитный с виду бок крепости, сожрать маленьких человечков...

В проеме встали четверо: педжет раскачивали на веревках чадящий горящим маслом продолговатый сосуд, двое одетых в броню мешау прикрывали их щитами от стрел.

Челюсть людоеда грохнула о кирпичи.

- Прочь! - деловито бросил педжет.

Мешау расступились.

Горящий кувшин влетел внутрь башни, как тряпичный мячик мальчишки в дверь купеческой лавки. Щиты сомкнулись, в них ударились несколько стрел.

А потом знакомый торжествующий рев огненного зверя сказал тирийцу, что с этой башней все получилось как надо.

Столб дымного пламени взлетел над зубцами сарэтом великого гневного бога. Мешау и педжет отшатнулись, сгибаясь пополам от кашля. Снаружи стремительно набирал силу визг горящих заживо.

Забуб подхватил выпавшее из рук мешау копье и шагнул к проему. Тириец говорил себе, что воинская удача могла уберечь кого-то из рогатых, что надо попытаться откинуть мостки, пока злой огонь Инерхау не вошел по ним на стену...

Ему просто необходимо было на это взглянуть.

Между зубцами лениво набухали жирные черные клубы. Непроницаемая завеса дыма не давала разобрать, что происходит за ней, но вдруг по мосткам прокатился пылающий клубок и рухнул под ноги едва успевшего отскочить Забуба.

Шердан - наверное, это был шердан, рослый и сильный - метался, скручиваясь как проткнутый острогой спрут в какие-то несвойственные человеческому телу узлы, пытался сбить огонь. Выл и хрипел затухающим сорванным голосом.

Тириец замер, жадно вглядываясь в умирающего. Запредельная мука жестокой смерти, рвущаяся из горла врага, горячей волной смывала бесконечную непрекращающуюся боль. Адината, эта тварь поет для тебя. Они все поют для тебя.

Свет в глазу Забуба начал меркнуть. Он понял, что слишком надолго задержал дыхание и рывком втянул воздух. Чудовищная едкая вонь, смесь горящего кхема, кожи, волос и человеческой плоти врезалась в легкие. Забуб, с трудом сдерживая рвоту, крепко зажмурил глаз.

И увидел Нами - последнее, что ожидал здесь увидеть. Видение мелькнуло в темноте под веком и рассыпалось белыми искрами, оставив обжигающий след. Отец, кем же ты стал?

Тириец утер слезящийся глаз рукавом, примерился и резко опустил копье. Вой оборвался.

Почти одновременно башня с треском обрушилась внутрь себя.

Забуб с трудом проморгался, завертел головой, ища прорвавшихся на стену врагов. Ни одного вблизи не оказалось, только дым, отчаянно кашляющие мицраимы и согнувшийся у зубца Эфенанх. Желудок нубийца, извергнув все, что в него попало утром, содрогался всухую.

Имир выглянул в проем. Восемь столбов дыма, догорающие трупы под стенами - много, это хорошо. Оставшихся в живых, впрочем, было куда больше. Пока они не вспомнили, что у них есть лестницы, следовало продолжать начатое, а геру педжет, похоже, наглотался отравы сверх меры. Забуб откашлялся и выкрикнул команду.

Пращники заняли места, раскрутили над головами кожаные петли. Круглые горшочки сорвались в полет, волоча за собой огненные хвосты. Крики ужаса и боли внизу развеяли все сомнения тирийца: с пращами педжет управлялись ничуть не хуже, чем с луками. Похоже, обнажить меч ему сегодня не придется.

Забуб криво усмехнулся, прислушиваясь к воплям. Крадущего разум удовольствия он больше не чувствовал, но тот неожиданный укол стыда, который заставил добить горящего шердана, теперь казался неуместным. Эти люди пошли добывать славу, а нашли страшную смерть? Прекрасно, так часто случается на войне...

Справа свистнула стрела.

Он резко обернулся - как раз вовремя, чтобы увидеть, как Неб-Хепер, уже зажегший очередной малый сосуд и готовый метать, дернулся. Тяжелая стрела, пущенная наудачу, проскочила между расходящимися щитами и вошла глубоко в глазницу.

Горящий горшочек выпал из мертвой руки, брызнул огнем. Забуб прыгнул в сторону, но капли его достали.

Из-за соседнего зубца выскочил плечистый некхас. Он быстро и бесцеремонно повалил имира подсечкой, высыпал песок на впившиеся в кожу зубы багрового зверя, обстоятельно прихлопнул сверху свернутой тканью опустевшего мешка.

Откуда появился Инерхау, Забуб не заметил - было не до того. Просто широкая губастая ряха землепашца вдруг превратилась в сухое, слегка озабоченное лицо сэмэруати.

- Не стоит твоего беспокойства, высокочтимый, - с трудом выдавил сквозь стиснутые зубы тириец.

- Услышано. Однако не принято за истину. Было бы крайне неразумно утратить хорошего военачальника до завершения войны - таким образом, мое беспокойство не лишено основания.

Он осторожно разгреб песчаную кучку. Забуб был почти уверен, что сейчас многоценный достанет откуда-нибудь табличку и начнет упоенно вносить ценные заметки, но Инерхау, мельком осмотрев ожоги, только беззвучно шевельнул губами и подозвал некхас.

- Отнести имира в пер-уанут. Сказать лекарю: поражение смесью из малого сосуда. Вернуться на стену.

- Я могу сходить к лекарю сам. Здесь есть другие, которых надо нести, - твердо сказал Забуб.

- Согласно моим наблюдениям, для передвижения необходимы две ноги. Этот человек поможет тебе, если желаешь идти сам.

От каждого движения на кожу словно плескали кипятком, но Забуб упрямо отстранил протянутую руку некхас и встал. В проем было видно, что войско народов моря отступает. Хотелось бы посмотреть сейчас на их главаря, а лучше - на покрытый копотью четырехрогий шлем в груде обгоревших костей, но просить у богов еще и такого подарка тириец не осмелился.

Припадая на правую ногу, он двинулся к лестнице. За спиной раздавалось шумное сопение и шлепанье сандалий - некхас, получивший приказ имира-эн-хетем, шагал следом, готовый подхватить непослушного хасута, если тому вздумается сверзиться со ступенек. Забуб прочистил горло и сплюнул черную слюну. Не помогло - рот по-прежнему драла едкая горечь.

Большой зал пер-хенкет был преображен до неузнаваемости - ничто не напоминало об удалых пирушках, которые закатывали здесь купцы, празднуя удачную сделку. Юные жрицы Милостивой, лишенные дома и храма, обустроили все на свой лад. Вместо низких столов и скамеек - хрустящие свежей соломой тюфяки вдоль стен, в больших кувшинах охапки каких-то сушеных трав, чей терпкий аромат истребил дух пивоварни и смешался с плывущими от маленьких курильниц облачками ладана.

Картинки, позорящие невоздержанных пьяниц, скрылись под пестрыми циновками, а кое-где проказницы украсили свободные участки штукатурки собственноручно, угольком и как-то раздобытыми красками. Среди пышных лотосов и кособоких котят попадались и куда более занятные изображения - видно, почтенная мать Серкетхеб смотрела на подобные забавы благосклонно.

Тириец, оказавшийся в уануте впервые, с ухмылкой разглядывал стены - других дел все равно не было, только прислушиваться к долетающим из высоких окон победным песням. Из уважения к имиру его поместили подальше от других раненых, а вставать и тем более ходить скупой на слова лекарь настрого запретил.

Забуб провел ладонью по льняным повязкам, скрывающим ногу от ступни до середины бедра. Под пропитанной бальзамом тканью прощупывалась деревянная палка, не дающая согнуть колено и на два дня превратившая здорового мужчину в колченогого старца. Забуб вздохнул и снова уставился на призывно изогнувшуюся в танце обнаженную фигурку.

Созерцание прервал звук торопливых шагов. Полог, отделяющий место заточения тирийца от общего зала, откинулся.

- Каковы они, зубки Сехмет, на ноге? - весело поинтересовался Агрон. - Не отравил ли ты нашу львицу своей хасутской задницей?

- Как видишь, меня выплюнули обратно. Пустяк. Через день встану.

- Не убей только лекаря, друг. Они с виду хилые, но биться за здоровье и благополучие драгоценного имира будут насмерть. Так что лежи-ка лучше сколько сказано и не давай воли своему тирийскому упрямству... Ну, что тебе рассказать?

- Рассказывай все. Я едва застал начало веселья, а красоток Бастет, которые всегда все знают, наша свирепая старушка Серкетхеб ко мне, похоже, не пускает. По твоей вине - не надейся, что я забыл... Так что давай, выкладывай, что у нас происходит.

Агрон выглянул в зал, тщательно свел края полога и приволок от противоположной стены тюфяк. Устроившись на нем со скрещенными по обычаю своего народа ногами, он уважительно осмотрел повязки, присвистнул, выражая сочувствие, и принялся излагать.

Забуб узнал, что шерданы потерпели полный разгром и отступили в беспорядке - как и наступали, но что взять с дикарей. Раненых забрали с собой, а мертвых бросили вонять под стенами. Не меньше тысячи, но точно не счесть - валяются вперемешку с головешками башен, все одинаково черное. Опытные воины уже выпрашивают у подружек-хесит пахучие масла и просят Анубиса призвать со скал побольше шакалов. Рамзес весьма доволен, слуги сбились с ног, таская вино. Рахонсу...

- Так что Рахонсу?- спросил Забуб, когда Агрон неожиданно замолчал.

Шемсу встал и еще раз выглянул за полог.

- Мне не нравится, как он дышит. То ли нанюхался «гнева Сехмет», то ли... Впрочем, я не лекарь и зря болтать не буду. Забудь, что я сказал.

Забуб кивнул.

- Гнев Сехмет - это так теперь называют огонь Инерхау? Не припомню, чтобы в саду сэмэруати трудилась женщина с львиной головой...

Агрон улыбнулся, одновременно закатывая глаза:

- Тебе не понять, хасут. Ты в Кемете, здесь все совершается волей богов... Да и какая теперь разница - горючей смеси осталось разве что задницу Малскуру подпалить. Жаль, полезная выдумка, но Инерхау говорит, что запасы кончились и других взять негде. Не то беспокоиться об исходе войны пришлось бы шерданам, а не нам с тобой. Хотя и у нас многие будут рады, что больше не придется жарить рогатых.

- Почему? Неужели они не понимают...

Агрон досадливо махнул рукой:

- Новобранцы и некхас начали роптать. Говорили, боги покарают за содеянное, огонь - порождение Дуата, и нам не следовало этак немилосердно обходиться с врагами...

- Да как же?!. - Забуб, напрочь позабыв о предписании лекаря, подскочил на своем тюфяке и попытался встать.

Агрон легким тычком в грудь усадил его обратно.

- Не спеши объяснять волю Маат малоумным. Лучше, чем у Рахонсу, все равно не выйдет. Старик обошел всю северную стену, успокоил людей. «Гнев Сехмет» - это он придумал. Растолковал всем, кто еще не понял, что спаслись они сегодня только благодаря этим огненным горшкам, что шердан осталось вполне достаточно для того, чтобы по примеру славных предков протыкать их копьями... Теперь все рады и празднуют победу. Хотели даже последнюю башню спалить - ту, что застряла. Инерхау запретил - нет, сказал, такой необходимости, превышающей опасность. Может, он и прав. Пусть торчит там и напоминает рогатым, как пахнет жареным...

Забуб, все еще клокоча возмущением, пробурчал что-то о тварях Шахара.

56. Лагерь народов моря. 6-7 день 2 месяца Ахет

Дым расплывался в небе облаком черной едкой жидкости, которую испускает потревоженная каракатица. Отвратительный запах преследовал войско народов моря до самого лагеря. Боевые песни, наполнявшие сердца чистой радостью сражения, сменились криками обожженных, глухими стонами умирающих. Кашель выворачивал нутро, валил с ног сильных воинов - и не все поднимались...

Но громче всего звучали разноязыкие проклятия и угрозы. Лишь небольшая их часть была обращена на голову кеметского царя.

Индар, которого судьба уберегла от смерти, переломив разом две оси и заставив задержаться у поврежденной башни, все еще не мог решить - верно ли он поступил, когда дал приказ отходить? Действуя быстро, можно было взять крепость и при помощи лестниц, пользуясь тем, что ядовитый дым заволок стену и не давал лучникам целиться наверняка. Но страх снова оказался союзником бритоголовых. Еще немного - и люди побежали бы без приказа... Так они, по крайней мере, вернулись к шатрам, а не туда, где стоят у берега корабли.

Осталось только сказать им... Укрепить сердца, объяснить, как проклятым недомеркам удалось... Как, во имя Тура, им удалось сжечь разом восемь башен?!

Перекошенные страхом и злобой, измазанные черной копотью лица малых вождей и воинов плыли перед глазами Индара, как мрачные духи могил. Тугой обруч сдавил затылок, вонзился шипами пылающей боли в виски...

Борясь с острым желанием выхватить мечи и разметать столпившихся вокруг, Хуррен-Ахоца поднял руку. Ближайшие рты захлопнулись, но в дальних рядах шум нарастал.

- Сыны!..

Горло рванул кашель. Индар сплюнул черным и срывающимся голосом начал снова:

- Сыны Тура! Великий Тур... Великий Бык Войны сказал мне... Послал нам испытание! Дабы мы...

- Тур оставил нас! - бросил в лицо вождю шерданский воин; щека вздувалась огромным пузырем ожога, налитые кровью слезящиеся глаза излучали ненависть. - Это была западня!

- Нас жгли, как овец на жертвеннике! - подхватил лишившийся половины своих бабских кудрей предводитель ахейцев. - Надо уходить, пока все не сгорели!

Остальные разразились согласными криками. Адзаррак за спиной Индара перестроились, образуя полумесяц, чтобы прикрыть вождя с боков. Он поискал глазами Сумингара - если и этот требует отступить, бой проигран. Сумингара среди орущих предателей не было. Убит? Тяжело ранен?..

Индар снова поднял руку, призывая к тишине, но возмущенные голоса не умолкали.

- Молчать! Трусливые бабы, шакалы! Испугались огня, как животные!..

Оскорбления бессильно падали в бушующую толпу.

- А что нас ждет завтра? - выкрикнул Змееглаз. С виду главарь лукка совсем не пострадал, но вопил чуть ли не громче всех. - Что делать с огнем, который не гаснет?

- Будь у меня такой огонь, я не сидел бы за стенами. Как защитим лагерь, если они придут? - поддержал его Рувассас.

- Довольно!

Все головы повернулись. Арицган, тяжело опираясь на посох, протискивался сквозь толпу. Амулеты на его необъятной груди позвякивали в такт шагам. Он дошел до середины круга и встал напротив Индара, лицом к воинам.

- Вы хотите знать правду? - проговорил соргин, и в его голосе была та уверенность, которой не хватало Индару. - Тогда слушайте!

Арицган вскинул посох. Налетевший с севера порыв ветра оттеснил запах гари. Люди изумленно притихли.

- Тур позволил колдуну явить себя! Показать свою мерзкую силу сейчас, чтобы мы увидели - с чем сражаемся! Чтобы укрепились духом... или сломались!

Он медленно обвел взглядом лица воинов.

- Вы думаете: отступим, спасем жизни, вернемся по домам и будем жить мирно и в достатке... Так шепчет вам страх, сыны Тура?

Посох соргина грохнул о камень.

- Не будет мира! Не будет и жизни! Отступим сейчас - беда пойдет следом, и дома ваши рухнут в огонь, и жены и дети ваши сгорят в пламени! Поля занесет горьким пеплом! Реки перестанут течь, и птицы упадут на землю, и лес не зашумит весной! Вы сами видели, что замышляет колдун! Кто усомнится в том, что он желает нам смерти - ты? Или ты? Или, может быть, ты?

Рогатое навершие посоха поочередно указывало на мятежных вождей. Те бледнели, толпа в благоговейной тишине внимала грозному пророчеству.

- Но есть предел злой власти! Тур призвал храбрецов на битву, так будем же достойны называться сынами его! Того не коснется колдовской огонь, кто верен Быку, а слабым не место среди нас! Пусть убираются прочь маловерные, да сгинут они в страхе и ничтожестве своем! Отважных же примет к себе Великий Бык и дарует беспечальную жизнь на пастбище небесном! Да славится Тур!

- Да! - закричал кто-то. - Верно говорит соргин! Да славится Тур!

- Арицган! - подхватили другие. - Да славится Тур!

Индар стоял, глядя на торжествующего толстяка, и чувствовал горькую смесь благодарности и унижения. Арицган сделал то, чего не смог он сам - успокоил войско, вернул им веру. Теперь воины смотрели на соргина как на истинного вождя...

Тяжесть и жжение в голове сменились знакомым тонким звоном. Он шел откуда-то из толпы, справа. Индар обреченно посмотрел в ту сторону, уже зная, кого увидит.

Убитая им в Тире женщина оказалась между Амарталли и Рувассасом. Хотя бы не тростниковое чучело, хмуро подумал Индар. Есть на что взглянуть. Вот бы так и стояла молча, как подобает хорошей жене...

- Отчего ты не падаешь ниц перед вождем народов моря, Индар? Он ведь может разгневаться и покарать тебя, а ты не должен умереть... пока не должен...

Индар стиснул зубы и отвернулся, делая вид, что внимательно слушает Арицгана.

Теперь она проказливо выглядывала из-за плеча старика. Яркие глаза весело щурились, полные губы смеялись.

- О да, притворяйся, что меня нет, это же так разумно. Нет, мой Индар, мы с тобой не расстанемся. Ни сейчас, ни потом. Я твоя верная спутница навеки... Перестань крутить головой и подумай. Ты понял, что сказал этот новый вождь? Ты понял, что надо сделать?..

Арицган между тем завершал речь:

- Новый день принесет нам славу! Колдун ждет, что мы дрогнем - не бывать тому! Отвага сердец наших сломит проклятье, мы возьмем эту крепость! Да славится Тур!

Индар встретился взглядом с мертвой тирийкой. Та одобрительно опустила веки, легко наклонила голову и пропала. Пожалуй, неплохо, что она заглянула - не важно, чего хотела на самом деле. Истинная сила вождя в умении все обернуть на пользу.

Он терпеливо выждал, пока стихнут последние возгласы, и только тогда заговорил. Голос звучал с прежней силой, слова текли словно сами собой:

- Вы слышали, воины Тура! Верховный соргин не ошибается и не лжет, ибо слух его обращен к Великому Быку! Я же говорю вам его голосом: завтра покажем кеметским псам силу народов моря! На рассвете, под светом нового дня, две сотни храбрейших пойдут к стенам и отвагой сердец сломят злое колдовство! Песни сохранят имена их навеки! Так сказал Арицган, так говорит вам Хуррен-Ахоца, так повелел Тур!

Новый рев одобрения прокатился по толпе. Воины потрясали оружием, выкрикивая обещания идти первыми. Индар поднял руку:

- Небывалое предстоит совершить вам! Но сила Быка будет с вами... вас поведет верный, которому не страшен огонь!

Длань верховного вождя опустилась, указывая на соргина.

Арицган обернулся. Он мгновенно понял, в какую ловушку себя загнал. Выхода из нее не было. На лице Индара играла еле заметная улыбка.

Воины ликовали еще громче. Услышать, что сам верховный соргин поведет их в бой против колдовства - это окончательно развеяло страхи.

- Хуррен-Ахоца! Арицган! - ревело войско.

Соргин медленно кивнул. Его лицо оставалось спокойным, только пальцы крепче сжали посох.

- Готовьтесь! - крикнул Индар, перекрывая шум. - На рассвете колдун узнает, что его колдовство бессильно пред яростью Тура!

Толпа начала расходиться. Теперь, когда мир снова стал понятным, надо было позаботиться о раненых, смыть вонючую копоть, приготовить похлебку. На выкрикнувших свои имена храбрецов смотрели с почтением - они были здесь, живые, а тень славной смерти уже легла на них и проложила невидимую черту между ними и остающимися...

Арицган задержался, явно собираясь что-то сказать, но Индар уже повернулся спиной и в окружении адзаррак направился к берегу, где ждала лодка.

За ночь огонь догорел, удушливую гарь ветер разметал и унес к югу. На рассвете небо было чистым, над болотами восточного берега поднималось румяное солнце; в прозрачном воздухе еще виднелся тонкий серп ущербной луны.

Лагерь народов моря пробудился до восхода - многие и вовсе не смыкали глаз. Не спали кузнецы, оружейники, плотники: собирали и подгоняли лучшие доспехи, укрепляли бронзовыми накладками щиты, острили мечи и короткие копья.

В большом шатре соргинов всю ночь курились травы и раздавались протяжные песнопения на древнем языке Сарды - слов никто из ныне живущих служителей Тура не понимал, но каждый бережно хранил в памяти наследие предков. Это были могучие заклинания - пусть и пришедшие из тех времен, когда прадеды шердан славили ложных богов. Теперь сила, заключенная в песнях, принадлежала верным, а значит, могла послужить оружием против колдуна.

Пели и в становище ахейцев - большая часть тех, кто вызвался заплатить своей жизнью за победу, клялись грозным именем Эниалия и поминали Косматого.

Шерданские храбрецы, составлявшие меньшую часть отряда, предпочли плотно поесть и проспать до первых проблесков зари.

Едва алое солнечное колесо выкатилось из подземного мира и осветило земли живых, к стенам кеметской крепости двинулось торжественное шествие. Впереди шагали высокие воины в рогатых шлемах, прикрывая тяжелыми щитами товарищей, несущих лестницы. За ними плотным строем выступали ахейцы. Среди щитоносцев шествовал Арицган, вооруженный лишь увешанным амулетами посохом.

За отрядом на почтительном расстоянии следовало войско.

Первые ряды остановились у вешек, отмечающих расчищенную для башен дорогу. Дальше начинались владения смерти - поле, усеянное телами погибших при первом штурме и засыпке рва.

Арицган высоко поднял посох. Рога Великого Быка показались над щитами и нацелились на убежище колдуна.

- Вперед, сыны Тура!

Много лет миновало с тех пор, когда он водил в бой свою ватагу удальцов, но кровь старого воина не остыла. Если выскочка Индар ожидал, что утром найдет оставленный без охраны шатер верховного соргина опустевшим - он заблуждался. Когда-нибудь молодому вождю придется сполна уплатить цену безверия, и рядом уже не будет того, кто отведет беду... Но сейчас главное - вернуть народам моря надежду, не дать позорному страху отравить сердца. Арицган сделает это.

Хриплый голос соргина полетел над полем, спугнул пирующих стервятников. Древнюю песнь подхватили несколько шердан, ахейцы тянули мелодию без слов.

Отряд переступил черту.

Индар напряженно всматривался в проемы на стенах крепости. Первые стрелы ударили оттуда не сразу, и их было не много. Хорошо. Как он и думал, башни сожгло не колдовство, а какая-то очередная выдумка кеметских умельцев - и ядовитый дым в равной мере ослабил и тех, кто швырял накануне проклятые горшки. Осталось узнать, велик ли запас.

Наступающие почти беспрепятственно миновали поле и засыпанный ров. Первые потери начались, когда поднимали лестницы - лучники по-прежнему безошибочно находили уязвимые места в лучших доспехах. Но стрел все еще было мало. И ни одного огненного сосуда.

Индар заколебался: если приказать броситься на приступ сейчас, они почти наверняка возьмут эту крепость, даже с той половиной бойцов, что не выхаркивает легкие в кашле...

Он уже совсем было решился, но тут песня Арицгана оборвалась.

Грузная фигура качнулась и рухнула наземь. Вокруг тела суетились уцелевшие воины, но было ясно - верховный соргин мертв.

Стрелы полетели гуще, смельчаки падали один за другим. По рядам за спиной Хуррен-Ахоца пронесся взволнованный ропот.

В голове стремительно складывались и рушились планы, пока не стало совершенно ясно, как выстроить из обломков вчерашнего поражения будущую победу.

- Адзаррак, за мной! - рявкнул он и выхватил меч.

- Хуррен-Ахоца, там смерть! - в страхе за вождя воскликнул Харц.

- Возьми щит и за мной! - повторил Индар и бросился вперед, подхватив на бегу песню Арицгана:

- Великий Тур, Бык черный, Бык грозный!

В обмотанные кожей доски застучали стрелы. Без Харца пришлось бы худо - в одиночку Индар не удержал бы в руках содрогающийся под ударами тяжелый щит. Бритые собаки явно продрали наконец глаза и погнали на стены всех, способных удержать лук. Сзади кто-то коротко вскрикнул, раздался шум падения. Упали и бегущий слева молодой Киру с напарником. Прикрыть, чтобы смогли встать? Нет. Потом, все потом, сейчас нужна туша старика...

Он добрался до тела Арицгана, подхватил его под мышки. Волоча тяжелый труп, Индар двинулся обратно, а уцелевшие адзаррак прикрывали отход.

Они выбрались к вешкам, когда в щель между краем шлема и высоким наплечником почти отвесно клюнула стрела. Правую руку от плеча до кончиков пальцев хлестнуло болью. Индар выругался, подавляя вскрик, но не выпустил тело. Не смертельно. Не сейчас...

На ровной, окруженной высокими валунами площадке сложили огромный погребальный костер.

Десять чудом оставшихся в живых после вылазки ахейцев молчаливо и торжественно пронесли тело Арицгана через весь лагерь. Заходящее солнце вызолотило доспехи и шлемы, резкими штрихами теней превратило лица в суровые лики небожителей. Люди падали на колени, тянулись прикоснуться - не каждый день по земле ступают те, о ком сложат песни...

Костер вспыхнул, соргины тихо запели, языки пламени потянулись к первым проступившим в сумеречной синеве звездам.

Индар стоял у костра, его голос звучал над притихшим войском:

- Великое деяние увидели сыны Тура! Арицган принес в жертву Быку свою жизнь и призвал его милость! Верховный соргин сломил злые чары, колдовской огонь не имеет больше силы! Теперь Бык Войны принимает верного на своем пастбище! Мы же отныне укрыты от колдовства и сможем продолжать битву так, как бились наши деды и прадеды! Не посрамим же память предков - вскоре последняя крепость Сетнахтова отродья падет! Во славу Тура!

- Во славу Тура! - согласным хором грянули сотни голосов. Им ответили тысячи.

57. Скалы к западу Джерет-Гор. 11 день 2 месяца Ахет

После боя потянулись дни затишья. Испытав на себе силу огненного гнева Сехмет, шерданы больше не пытались взять крепость приступом. Но и не отступили: огромное войско по-прежнему стояло лагерем на равнине между берегом Хапи и скалами. Ряды шатров и навесов, дымящие костры, приносимые ветром песни и звон походных кузниц - случайному страннику издалека могло показаться, что под стенами Джерет-Гор мирно разбило становище многолюдное кочевое племя.

В крепости понимали: шерданы не признали поражения. Они решились на осаду, полагаясь на приходящие с севера корабли с припасами и пополнением. Стоять у ворот народы моря могли долго и бессмысленно: до тех пор, пока кольцо не сомкнется на юге, все необходимое будут получать также и защитники крепости. Значит, как не раз уже обсуждали, Малскур пошлет разведчиков искать для войска проходы через болото и скалы.

На очередном совете Агрон заметил, что его шемсу в крепости делать почти нечего - не требуется большого ума, чтобы понять, где засели враги хема, достаточно просто не быть слепым и глухим. Гораздо больше пользы умелые бойцы принесут на берегах Реки, пополнив отряды тех, кого отправили встречать чужих лазутчиков в расщелинах и камышах.

Настоящая причина, по которой Агрон так рвался из крепости, была проще: ему стало до отупения скучно. На второй день передышки он отправился разыскивать по казармам припрятанные кувшинчики бражки - строжайше запрещенной, но всеми любимой. Обнаружив очередной тайник, он вытаскивал сосуды, чертил угольком иероглиф Себека и убирал обратно, старательно прикрывая все как было.

Развлечения хватило ненадолго: в этой игре простым воинам было далеко до шемсу. Неизвестно, какие еще способы укрепления маат в крепости могли прийти в голову изнывающему от безделья имиру - об этом опасались даже думать. Ко всеобщему облегчению, хем разрешил вылазку.

Светлая радость, написанная на лицах провожающих его отряд за ворота, согревала сердце эквоя, когда в узком горном распадке он смывал с кожи засохшую грязь, которой вымазался по примеру местных лазутчиков. Вода в бурдюке была холодной, как чешуя Апопа, но Агрон улыбался воспоминаниям.

- Эй, Касау, плесни-ка мне на спину, - окликнул он сидевшего рядом у костра сухощавого шемсу.

Боец принял бурдюк, поднялся на ноги и присвистнул:

- Ого! Никак ты льва одолел? Или, может, львицу? А, знаю! Тебя поймала яростная кошечка Бастет, но ты вырвался. Шкуру она тебе исполосовала изрядно, славные будут шрамы... Завидую, командир!

- Завидуй, только лей осторожней - щиплет же, - ухмыльнулся Агрон. - Надо бы не забыть принести ей какую-нибудь безделицу в подарок. Иначе она мне на память нос откусит или еще чего похуже... Хорошо бы поймать рогатого, которого не обошла удача, когда делили награбленное.

- Двух удачливых, - уточнил Касау. - Я тоже хочу рискнуть. Не знаю только, с которой из них...

Агрон, припомнив что-то, вздохнул.

- Попробуй с нубийкой. Но будь осторожен, брат. Очень тебя прошу - мне не хотелось бы тебя потерять.

На рассвете следующего дня следопыты доложили: малый отряд идет на запад по ущелью. Подходящие для засады места наметили уже давно, поэтому долго размышлять Агрону не пришлось, как и тратить время на объяснения: все и так знали, что надо делать.

Для разведки шерданский вождь выбрал бывалых воинов: два десятка крепких мужчин двигались осторожно и почти бесшумно. Не было слышно разговоров, не бряцало оружие, только каменное крошево хрустело под ногами. Возглавлял отряд невысокий широкоплечий бородач, напоминающий причудливый бронзовый бочонок, прикрытый крышкой шлема с двумя гребнями.

Распластавшийся на скальной полке Агрон заметил блеснувшую в черных волосах искорку золота, довольно улыбнулся и вскинул руку, подавая сигнал.

С уступов полетели камни. Доспехи защитили разведчиков, но пятеро остались лежать. Остальные с проклятьями заняли оборону, прижавшись к стене под каменным карнизом. Отступать им было некуда: позади и впереди на дно ущелья спрыгивали шемсу.

Агрон лихо нырнул в самую гущу завязавшейся свалки. Развернулся на полусогнутых ногах, ушел от взмаха топора и, не прерывая движения, подсек шердану коленное сухожилие. Упавшего добил Касау. Агрон чиркнул кончиком клинка сбоку по приоткрывшейся шее высокого мечника, пригнулся под свистнувшим в воздухе лезвием, рубанул мускулистую волосатую ляжку, перехватил вооруженную длинным ножом руку непонятно как затесавшегося в разведчики лукка и раздробил ему лицо рукояткой меча. На этом ближайшие противники неожиданно закончились.

Эквой быстро огляделся, ища предводителя. Бородатый обнаружился неподалеку: прижатый к стене ущелья, он проворно вертелся, как обложенный псами медведь, отбиваясь от наседающих шемсу. У его ног лежало неподвижное тело в зеленом шедете

- Эй, золотой харки! - крикнул Агрон на хеттском. - Иди сюда, покажу кое-чего!

Люди Агрона расступились. Командир вражеского отряда обернулся и вскинул тяжелое копье, принимая поединок. Широкий наконечник длиной почти в локоть блеснул на солнце.

Он нанес удар первым. Агрон отскочил влево, бронзовое жало прошло опасно близко, едва не задев бок. Харки тут же перехватил древко и полоснул наискось. Эквой отвел наконечник мечом, металл звякнул о металл, на лезвии копья появилась заметная щербина. Владелец прорычал что-то не совсем понятное, но, похоже, нехорошее. Длина копья позволяла ему держать Агрона на расстоянии, и он явно не собирался подпускать вертлявого эквоя близко.

Агрон зашел справа, харки развернулся следом, ткнул наконечником в грудь. Шемсу уклонился, пнул под ноги противнику подвернувшийся камень. Грузный коротышка переступил его не глядя, быстро ударил сверху вниз. Агрон прыгнул вперед, на волосок разминувшись с лезвием, и попытался достать излишне умелого копейщика мечом. Однако резвый бородач вовремя отступил на шаг.

Кончик древка мазнул эквоя по губам, заставив отшатнуться и потерять преимущество. Но хриплое дыхание харки подсказывало, что бой дается ему нелегко. Агрон сплюнул кровь и продолжил пляску.

Тяжелая броня замедляла и стесняла движения - даже самый могучий боец не сможет бесконечно сохранять с таким грузом необходимую скорость. Помня об этом, Агрон заставлял противника непрерывно двигаться и наконец добился своего: харки не успел перестроиться. Он снова попытался ударить пяткой копья, но на этот раз эквой был слишком близко.

Лезвие меча вошло под нагрудный диск неглубоко - опытный воин откинулся назад. Будь позади него чуть больше места, он бы и сейчас остался невредим. Защищавшая спину скала не позволила избежать удара в живот.

Лицо харки побелело, дыхание сорвалось. Понимая, что бой проигран, он отшвырнул копье, зажал рану и рванул с пояса нож. Шагнул вперед. Закричал только один раз - когда клинок разрубил ему локоть.

Уже опуская меч, имир подумал, что при должном старании такой пленник мог рассказать и побольше предыдущих. Но сдерживать руку не стал.

Бой окончился. Агрон, глотая холодный воздух, вытер с лица пот и кровь.

- Кого потеряли? - отрывисто спросил он.

- Ранены Хети, Неферхотеп, Маху и Пахэнси. Хаэмвасу этот кабан пробил глотку, было не спасти, - отозвался Касау.

- Проклятье, - Агрон снова сплюнул, ощупал языком разбитую губу. - Бородатый мне сразу не понравился. Зря я его так быстро добил.

- Нехтсенеб со своим луком был бы сегодня кстати... Может, переманим к нам какого из педжет? Есть же среди них хоть парочка смышленых, - предложил Касау.

Агрон быстро шевельнул пальцами, сотворяя защиту от недоброго.

- Ты болтаешь лишнее, брат. Ни слова больше - спугнешь удачу тех, кому она нужнее. Давай лучше взглянем, что нам сегодня досталось.

Он подошел к телу харки, присел рядом. Пригляделся к серьгам - золотые полумесяцы с тонкими зубцами по внешнему краю. Несколько было обломано.

- Смотри‑ка, - хмыкнул Агрон. - Наш кабан знавал лучшие времена, раз пришлось отламывать золото, чтобы за выпивку расплатиться. Хорошо, что он не был пьяницей - осталось больше, чем успел потратить.

Шемсу вытащил нож и двумя короткими движениями отрезал оба уха.

- Надеюсь, Иса обрадуется. В конце концов, золото есть золото.

Касау уставился на него:

- Прямо так и будешь дарить? С ушами?

Агрон задумался.

- Вообще-то я хотел вынуть серьги, но ты подал мне хорошую мысль, Касау.

- Тебя еще в детстве покусал бешеный шакал, командир. Ты безумный, вот что я тебе скажу!

Агрон беззаботно отмахнулся, выпрямился, поискал взглядом копье убитого. Подобрал и задумчиво взвесил на руке.

- Вот что, - сказал он. - Мы отрежем им головы. И воткнем на их же копьях перед шатрами наших рогатых друзей. Кому не хватит копья, повисит чуть пониже на древке.

Шемсу и следопыты переглянулись.

- Ты безумный, - повторил Касау. - Но мне нравится - значит, пойдем.

К полуночи вышли на невысокий увал, с которого хорошо просматривался лагерь шердан. Между возвышенностью и лагерем была полоса открытой земли не больше трехсот шагов.

- Вот здесь, - негромко сказал Агрон, указывая туда. - Оставим подарки так, чтобы с утра все сразу увидели.

- И опять говорю: безумный. Нас заметят раньше, чем эти головы. Укрытий нет...

- Значит, добавим к этим головам свои, - хмыкнул Агрон. - Но вряд ли, новолуние же.

Достигнув подходящего места, Агрон первым воткнул в щель между камнями копье с насаженной головой вожака.

Когда все было закончено, перед лагерем выросла небольшая рощица. На каждом тонком стволе созрело по два-три страшных плода. Голова харки возвышалась над остальными. Из уважения к мастерству копье оставили владельцу в единоличное распоряжение.

- Готово, - шепнул Агрон, глядя, как ночной ветерок шевелит густую черную бороду. - Теперь уходим.

Отряд растворился в темноте.

58. Конюшня, Джерет-Гор. 12 день 2 месяца Ахет

- Соскучилась, сердце мое? Только о тебе думал, все мысли мои о тебе, радость моя! - Агрон нежно провел пальцами по гладкой щеке. - Прости, не мог вернуться раньше. Вот, смотри, что я принес... любишь такое, да?

Он достал из поясного кошеля сверток. Теплое дыхание шевельнуло коротко остриженые волосы эквоя. Он засмеялся.

- Ну подожди, сейчас развяжу и дам, не спеши так!

Кобыла нетерпеливо толкнула его мордой в плечо, заскребла копытом соломенную подстилку.

- Ах, Кивойр, если бы ты знала, как я тебя люблю... Вот, ешь скорей.

Агрон скармливал лошади вываренные в меду орешки, почесывая свободной рукой шелковистую гнедую шкуру.

- Эти люди хорошо заботились о тебе? Я им сказал, что их жизни стоят меньше, чем твоя. А ты...

Дверь конюшни распахнулась и грохнула о косяк.

- Ты!

Иса стояла на пороге, уперев левую руку в бедро. Указательный палец правой целился в лоб Агрона как стрела педжет.

- Два дня! Два дня я жду, мелкий засранец! А ты куда сразу? К лошади!

Агрон схватился за сердце

- О боги! Великая Яххотеп[¹³⁶], тебя ли я вижу!

- Он еще смеет надо мной насмехаться! - Иса стремительно шагнула внутрь, сорвала висящую на стене скребницу - Я ждала, что ты выйдешь из пер-меджат, а ты сразу помчался к своей кобыле! Владыка, может, простит такое, но не я!

Агрон, прикрывая голову руками, увернулся от летящей в него скребницы.

- Пощади! Я же только вернулся!

- И к кому ты вернулся? - Иса схватила корзину харува.

Агрон грудью принял удар, защищая морду Кивойр. Кобыла меланхолично захрустела рассыпавшимися стручками.

- Кивойр меня любит! Она не пытается меня убить корзинкой!

- Она скоро детей тебе родит!

Пустой кувшин с треском разбился о подпирающий кровлю столб. Кивойр оторвалась от угощения, подняла голову и злобно прижала уши. Шумно выпустила из ноздрей воздух, предупреждая, что происходящее ей не нравится. Агрон похлопал ее по шее, тихо сказал что-то на родном языке. Кобыла для острастки всхрапнула еще раз и снова задвигала челюстью.

Иса, освоившись со скудным освещением конюшни, подхватила прислоненные к стене деревянные вилы.

- Я же безоружен!

- Вот и прекрасно! - девушка вскинула вилы, подражая копейщикам.

Агрон юркнул под брюхо лошади и перекатился на другую сторону.

- Прощай, Кивойр! Она меня сейчас убьет!

Иса бросилась за ним - пока она на почтительном расстоянии огибала круп Кивойр, Агрон метнулся обратно. Воительница попыталась обойти лошадь со стороны морды. Это была серьезная ошибка. Кивойр, получив приказ, не стала бить напавшую на хозяина девушку копытами - она просто вытянула длинную шею, брезгливо приподняла верхнюю губу и осторожно сняла с ее головы парик.

- Отдай немедленно! Агрон! Отбери у нее! Иди сюда, трус, и помоги уже!

- Я не трус! Я имир шемсу! Но кто скажет, что испугаться сразу двух разъяренных женщин постыдно?

Иса отшвырнула вилы и сжала кулаки. Агрон вскинул руки над головой.

- Все, все! Сдаюсь! - Он шагнул из-за Кивойр, мимоходом освободив слегка пожеванный ворох черных косичек. - Подожди. Я же тебе подарок принес.

- Да быть не может! Правда принес?

Агрон развязал кошель.

- Вот.

Несколько долгих мгновений девушка разглядывала протянутый на ладони дар. Агрон с любопытством наблюдал за ней, но прочесть что-либо на лице старшей хесит эн-Бастет не мог даже имир шемсу.

Уголки сурово сжатых губ дрогнули и расплылись в широкой улыбке.

- Уши, - восхищенно прошептала Иса. - Мне никто еще ушей не дарил.

- Если хочешь, я вытащу серьги.

- Нет, что ты. Оставь так, я должна показать это девчонкам. Им-то никто такого не принесет!

Иса протянула руку. Серьги качнулись, тускло поблескивая в желтом свете масляной лампы.

- Представляю, как они рыдают от зависти.

- Я рад. Ну что, ты снова меня любишь?

Она уронила уши, схватила Агрона за плечи, притянула. Облако соломенной трухи поднялось к потолку. Кивойр нашла в подстилке последний сладкий стручок.

59. Лагерь народов моря. 15 день 2 месяца Ахет

Солнце спряталось в скалах, превратив их на краткое время заката в чудесные сияющие жилища богов. Прихотливая игра света и красок манила взор, но не в силах была развеять тяжелые размышления вождя.

Индар стоял на верхней площадке башни. Только что закончился совет - теперь Хуррен-Ахоца собирал их ежевечерне, желая узнавать обо всем, что произошло за день в лагере народов моря. Сам он стал реже появляться на западном берегу после того, как соргины донесли о новой напасти. Хотя кровавый понос не был чем-то диковинным для войска - прежде гнилая вода и скисшая на жаре каша не однажды добавляли трудов тем, кому выпало рыть отхожие ямы, - радости встреча со старым знакомцем не принесла. Воздух в лагере тоже не стал чище, потому возможность отгородиться от дурной хвори протокой и высотой башни дорогого стоила. Только от глупости людской это все равно не спасало.

Индар горестно заломил брови, перебирая в памяти все сказанное малыми вождями. Воистину, недолго уверовать в тюхе, о которой любил вспоминать Иктинон - лишь злосчастная судьба могла окружить его вместо надежных соратников бестолковыми детьми, какими все чаще виделись ему предводители племен. Вот и нынче: вместо того, чтобы про себя благодарить Тура, повелевшему ветрам на этой равнине дуть только с севера на юг и никак иначе, Теламон снова начал повторять сказки о ходячих покойниках. Дескать, воины опасаются, что умершие и оставшиеся лежать без погребения от обиды восстанут и будут мстить живым[¹³⁷]. Индар с трудом удержался, чтобы не сломать ему что-нибудь, и очень терпеливо объяснил: жаждущие мести начнут, конечно, с тех, кто отнял у них жизни, а этого бояться никак не следует, напротив - о такой удаче можно только мечтать. Не говоря уже о том, что за время, прошедшее с начала осады, падальщики изрядно потрепали мертвое воинство.

В ответ на его мысли под стенами крепости робко затявкал шакал, напоминая птицам, что время их пиршества закончилось. Черная стая, отрывисто перекликаясь, поднялась в густеющую синеву и на миг скрыла небо огромным рваным плащом. К первому шакалу присоединился второй, потом голосов стало больше - ночные твари манили свою союзницу-тьму...

На поле между лагерем и крепостью вспыхнул высокий костер. Не веря глазам, Индар на несколько мгновений остолбенел, уставившись в ту сторону. Новая хитрость осажденных? Не могли же его воины настолько ополоуметь!

Он сбежал по деревянной лестнице вниз. Адзаррак, ожидавшие в нижнем ярусе башни приказов вождя, едва успели подхватить щиты и помчались следом за ним к лодкам...

Уже взбираясь по крутому откосу западного берега, Индар вспомнил: он сам сегодня приказал Рувассасу выбрать самых крепких землекопов и начать рыть глубокие узкие канавы, где проще будет укрываться от стрел. Кто-то всего лишь проявил усердие не по разуму.

Ярость, требующая немедленного кровопролития, улеглась, верховный вождь замедлил шаги и подошел к костру уже почти совершенно успокоившись.

Навстречу шагнул низкий и широкий, как все харки, Карагос. Индар помнил этого мастера: он со своими людьми быстро превратил каменистую целину в хорошую дорогу для башен. Таких людей следовало беречь.

- Кто разрешил? - отрывисто осведомился он.

- Хуррен-Ахоца, для работы нам нужен свет...

- Кто разрешил костер? - прошипел Индар, медленно сгребая в горсть расшитый горскими оберегами ворот. - Стрела из кеметского лука бьет на три хет. Этот костер светит как береговой маяк на Крите. Ты стоишь здесь, прикрытый одной тонкой тряпкой. Вздумал лишить меня умелого работника?

Свитая множеством толстых жгутов борода харки вздрагивала. Бронзовые бусины, покрытые сложным узором, звенели в такт словам.

- Отвечай: с чего ты вдруг решил указать бритым место, где они вскоре легко смогут перебить всех твоих людей?

- Прости, господин, но свет был нам нужен, - тихо, но твердо сказал Карагос. - Когда тебе начнут служить летучие мыши и совы - вели им копать в темноте. На закате ты приказал начинать немедленно и работать быстро - так мы и сделали. Чем заслужили твой гнев?

Индар разжал пальцы.

- Залейте костер! - бросил он через плечо. Перепачканный глиной землекоп кинулся к реке с кожаным ведром.

Индар смотрел харки в глаза. Тот был напуган, но взгляда не отводил. Гордый народ. Почти как шерданы.

Воин вернулся, плеснул водой.

Раздалось шипение, взметнулось облако пара и пепла... Камень, валявшийся на краю костровища, вдруг треснул и развалился на три части. В темноту свистнули крошечные осколки.

Карагос вздрогнул и вскинул руку прикрыть глаза. Индар присел, разглядывая камни.

- Интересно, - процедил он.

- Господин, это из-за жара и холодной воды, - осмелился пояснить Карагос. - Здешний белый камень быстро не выдерживает...

- Я знаю, - перебил его Индар. - Получше, чем неграмотный каменотес, поверь... Ты ведь еще ничего не понял, Карагос...

Хуррен-Ахоца поднялся на ноги и посмотрел в сторону едва различимой в темноте крепости. По лицу вождя блуждала странная пугающая улыбка, в руке он сжимал закопченный обломок.

- Этот камень здесь повсюду, Карагос. Основание Джерет-Гор тоже из белого камня, - медленно произнес он. - В точности такого же, как этот.

60. Джерет-Гор и Саути. 22 день 2 месяца Ахет

Света на дно ущелья падало мало - сияющую синевой прореху высоко наверху скрывали тяжело нависшие бока скал. Да и назвать ущельем эту извилистую змеиную нору язык с трудом поворачивался - от стены до стены можно рукой достать. И темно вдобавок. Харц не любил, когда темно.

Он сидел на низком выступе, скрючившись так, что колени почти касались подбородка. В задницу немилосердно вгрызались тупые каменные зубы, но надо было терпеть - здесь любое движение рождало странные долгие шорохи, а когда твой отряд невелик, лучше прислушиваться, чем шуметь самому.

Харц беззвучно, но с большим самодовольством ухмыльнулся: хороший воин остается хорошим и на море, и на суше, и даже вот в таком нелепом месте, которое боги сотворили не иначе как с перепою. Хуррен-Ахоца Индар правильно сделал, что отправил адзаррак искать путь на юг. Харки, может, и знали камень получше, только здесь-то недостаточно просто увернуться от обвала и не полететь с обрыва. Первые отряды разведчиков ушли и не вернулись. Индар посылал других - грязеедов-лукка по восточному берегу, харки сюда. И все исчезали без следа. Ну а потом, когда кеметские псы выкинули ту шутку с отрезанными головами, вождь разгневался и наконец разрешил лучшим показать себя.

Они и показали: три дня вслед за взятым в проводники бородатым коротышкой скрытно петляли по скалам на запад, потом два дня на юг... на головорезов все равно налетели, но шерданы легко справились с возомнившими о себе бритыми недомерками. Их было-то всего два десятка - смешно, что раньше им удавалось расправляться с разведчиками. Просто раньше не сталкивались с настоящими бойцами.

Впрочем, один был неплох - высокий здоровенный нубиец. Харц долго рубился с ним - топор против меча - и все никак не мог достать. Его полусотня уже добивала последних раненых, а они с командиром бритых все прыгали по камням... Да, хороший был парень.

Харц дружески похлопал по шершавому от засохшей крови тряпичному свертку. Индар наверняка обрадуется и прикажет выставить голову нубийца в поле перед воротами крепости...

Стук падающих камешков отвлек от приятных воспоминаний. Адзаррак повскакали с мест и притаились за камнями, держа оружие наготове. Но это оказались не враги, а харки, который уходил вперед искать подходящий для всех, а не только для горных баранов путь.

Новая расщелина оказалась еще уже: здесь временами приходилось протискиваться бочком, то и дело в полной темноте обдирая локти о каменные выступы.

Хвала Туру, продолжалось это недолго. За очередным поворотом в глаза ударил веселый солнечный луч. Горец, хвастливо выпятив подбородок, ткнул пальцем вперед. А то без него бы не заметили.

Харц толкнул бородатого к стене, протиснулся мимо, осторожно раздвинул заплетающие выход колючие ветки и выглянул.

Он смотрел на обширную каменную осыпь, полого уходящую вниз. Внизу был город.

Так далеко на юг Кемета Харц раньше не забирался - здесь даже дома выглядели иначе, чем в Пер-Рамзесе и Менфе. С высоты были видны плоские желтые крыши, кривые улочки, завешанные тряпками щели вместо дверей и окон. Харц поначалу не сообразил, зачем дверей в домах так много, потом догадался: узкие постройки вплотную лепились друг к другу боками. Меньше кирпича, дешевле обходится. Внутри человеку, поди, и вздохнуть тесно, но бритым как раз...

Прикрываясь от яркого солнца приставленными ко лбу ладонями, он крутил головой, разглядывая маленькие дворы, сочно зеленеющие огороды, разложенное на утрамбованных площадках зерно. Привязанных под тростниковыми навесами ослов. Большие глиняные кувшины, откуда тощие мальчишки черпали воду. Пальмы, обмелевшие каналы, неровную линию холмов на горизонте за городом.

Ничего напоминающего военный лагерь и войска кеметского царя.

Простых людей в городке было много - Харц насчитал целых шесть десятков огородников, скотников и бездельников, слоняющихся по улице просто так. И это только на окраине. Вот куда бритый щенок Рамзес угнал своих землепашцев и... Харц вгляделся получше. Ну да, точно. И баб. Издали трудновато различить, но вон та, и вон та, и, пожалуй, та - точно не мужики.

Наконец он заметил вооруженных людей: из-за угла вывалились недомерки с копьями и щитами. Харц хрюкнул от восторга: расскажи кому - и не поверят, что так бывает. Те, кого сотнями резали в Пер-Рамзесе, отчасти походили на воинов: бились храбро, оружие в руках держали крепко и не в первый раз. А эти, что сейчас стадом овец пылят по улице, они же со страху перемрут, стоит крикнуть погромче - видно ведь, что еще вчера в грязи копались. Разве что колдун попляшет перед ними и превратит сухогрудых недокормышей в хороших бойцов. Если успеет...

Цезэнгар за спиной Харца негромко заметил:

- Это Саути. Должно быть. До крепости отсюда - четверть итеру.

Харц дернул плечом. Что бы это ни было - оно к югу от крепости.

- Отходим? Хуррен-Ахоца ждет, а мы и так припозднились. Ахейцы запачкают ляжки, когда нас увидят - решат, что мертвецы пришли мстить...

Эхо одобрительного гогота побежало по расщелине вглубь скалы. Харц хотел было одернуть весельчаков, но сразу передумал: кого тут опасаться? Не этих же с копьями. Они начнут подозревать неладное не раньше, чем их головы покатятся с плеч под шерданскими топорами.

- Не. Успеем... теперь путь не надо искать, - рассеянно ответил он Цезэнгару.

Мысли, как большие рыбины на глубине, ходили в голове, показывая то брюхо, то плавник.

- А городишко-то - того... - пробормотал Харц сам себе, но парни, как оказалось, думали о том же.

- Бойцов не видно, - поделился со стоящими в глубине расщелины Цезэнгар, - Только какие-то мелкие кривоногие бабы с копьями.

- А с прямыми ногами есть? И без копий? - с большим интересом уточнил Бэле, чем вызвал новую волну смеха.

Харц осторожно, стараясь не изодрать лицо колючками, выбрался на осыпь и махнул рукой остальным. Адзаррак быстро выстроились рядом.

- Приказано было возвращаться сразу, как узнаем дорогу, - напомнил Айскор. Он ходил в адзаррак еще у Малскура и до сих пор не смирился с тем, что командовать разведкой поставили не его. - Хуррен-Ахоца не любит, когда нарушают приказ.

- Еще больше он не любит, когда убивают его людей, - зло бросил молодой Лур. Киру, которого подстрелили у стен крепости, был его другом.

- Бритые псы уже позабыли, как бежали от нас, поджав хвосты... Неплохо бы напомнить, - поддержал его Цэзенгар.

- Но приказ...

Харц поднял руку, обрывая спор.

- Оцо, Хайзэ, Айскор - на дорогу. Если там покажется кто - дадите знать. Алуц и Сухарги - здесь. Остальные - за мной в город, ты, борода, тоже. Заслужил пиво и девку... По-быстрому только. Сигнал дам - сразу все назад, ясно? Чтоб из крепости прибежали, а никого.

- Ай, у шердан тоже есть страшный колдун! - кривляясь и подражая мисраимскому выговору пропищал Бэле.

Пробрало даже Харца. Морщась от смеха, он повел отряд по осыпи вниз.

Колесницы мчались вдоль южной стены. Стрелы мелькали проворными рыбками: дружно взмывали вверх, почти замирали в высшей точке и вдруг все разом поворачивали острые носы к земле. Через долю мгновения серые перья дрожали в груди соломенного чучела.

Возница Рамзеса прикрикнул на коней - сейчас упряжка войдет в крутой поворот. Хему нравилась эта часть: тут надо было стрелять сильно откинувшись, почти лежа спиной на низком бортике. Взлетающие у самой головы копыта следующей упряжки придавали остроты обычным учениям, и пусть телохранители потом сколько угодно глядят с укоризной...

Стрела сорвалась с тетивы - прямо в цель! - колесница выровнялась, возница плавно набрал поводья. Это был десятый круг, пора уступить двор другим и возвращаться в пер-меджат, слушать ежедневный рассказ Инерхау о расходе стрел, зерна и латука.

Лошади перешли на шаг, Рамзес еле слышно вздохнул и принял подобающий владыке невозмутимо-величественный вид. Колесница подкатила к воротам, конюхи распростерлись ниц, нубийцы выступили вперед, готовясь сопровождать хема.

Неожиданный визг шенеба прервал церемонию. Все головы одновременно повернулись на юг. Сигналы сарэта с приземистой надвратной башни и ползущая вверх решетка говорили, что опасности нет. «Должно быть, дозорные вернулись кружным путем», - подумал Рамзес, но тут же понял, что ошибся.

В проеме показался бегущий со всех ног мальчишка. Пыль покрывала его от босых пяток до локона юности, по худому лицу катились капли пота и слез.

- Саути! - срывающимся голосом выкрикнул он, едва увидев людей. - Шерданы! Убивают всех!

Юные служительницы Бастет, которых словно сама богиня влекла туда, где хоть что-нибудь происходило, сдавленно ахнули. Одна хесит выронила корзинку с зеленью, вторая в страхе за сестер прижала к щекам сжатые кулаки. Броситься к мальчишке и вызнать подробности вперед хема, да будет он здоров и благополучен, было никак невозможно, оставалось только подслушивать разговоры.

Рамзес спрыгнул с колесницы.

- Поднимись, дитя, и отвечай. Сколько их?

- Ничтожный слуга Великого не видел... С горы пришли... Геру сказал бежать, не оглядываться... Ничтожный бежал...

Если шерданы уже в Саути, кто-то должен задержать их, дать крепости время... Рамзес обернулся. Тридцать колесниц. Прадед обходился меньшим.

- Юг открыть полностью! Во имя Эштарет, за мной! Немедленно!

От южных ворот до окраины Саути конного хода было меньше, чем требовалось времени, чтобы сжевать пшеничную лепешку.

Рамзес держал лук наготове, но вопреки ожиданию дорога оказалась пуста. Однако мысль о безумии, поразившем ребенка, не успела родиться: рассыпавшаяся в пыли охапка полыни и сдавленные женские крики с заросшей обочины мгновенно указали, чем занят вражеский дозор.

Стрела, не задев отчаянно брыкающиеся темно-смуглые ноги, вонзилась в тугой обросший волосами загривок и рассекла хребет. Почти одновременно свалился второй насильник - тот, что удерживал женщину за плечи. Третий, поджидающий своей очереди, кувырком откатился в кусты. Он успел вскинуть руку и умер: пущенная в упор стрела пробила кисть, накрепко пришивая ее и зажатую в ней раковину к губам сигнальщика...

Колесницы, не сбавляя хода, влетели на главную улицу. Грохот и вопли доносились справа. Из проулка впереди выглянул коренастый бородач - шарахнулся при виде летящих колесниц, швырнул под копыта козью тушу, которую волок на плече, скрылся между домами.

Рамзес, не задумываясь о ширине проезда, окликом и жестом приказал сворачивать. Ступица левого колеса чиркнула по штукатурке, хлопнула тетива. Возница круто осадил упряжку: тучное тело не успевшего удрать любителя козлятины легло поперек проулка.

Шум сражения слышался уже совсем рядом. Рамзес понимал, что винить себя не за что - сейчас возница оттащит труп с дороги, тем временем их нагонят остальные. Остановиться все равно было надо, глупо кидаться в бой в одиночку. Но задержка раздражала, как попавший между пальцами камешек. Хем спрыгнул с колесницы.

Он не успел поднять лук: огромный как бык шердан возник в проулке бесшумно и невесть откуда. Занавешенный грязными тряпками дверной проем непривычный к тесноте бедняцкой застройки Рамзес даже не заметил. Он прянул в сторону, уклонился от взмаха топора. Еще полшага и можно стрелять...

Удар пришелся по бедру.

Боль вспыхнула почему-то под ребрами и в голове: белая, раскаленная, сжигающая воздух. Рамзес беззвучно открыл рот, задохнулся и упал на спину, изумленно наблюдая, как гаснет яркое небо. Пальцы соскользнули по спицам колеса, заскребли пыль.

Как валится пронзенный разом шестью стрелами шердан, он не увидел. Гора на Земле, Быка Верного, Владыку и Заступника Двух Земель поглотила тьма.

Весть о постигшей Кемет беде опередила колесницу хема на несколько тефахов - и лишь потому, что возница, страшась растрясти рану, не гнал во весь опор. Никогда прежде служители Имхотепа не готовили пер-анкх[¹³⁸] с такой быстротой и тщанием.

Когда нубийцы внесли пребывающего в беспамятстве Рамзеса в светлый просторный зал, младший жрец закончил натирать гладкую черную поверхность стола и отскочил в сторону. Второй жрец проворно набросил льняное покрывало.

У Забуба, который вбежал следом за телохранителями, перехватило дыхание и заслезился глаз: пронзительный запах смешанного с медом и сывороткой винного уксуса мог поспорить со знаменитым ароматом мастерских тирийских красильщиков.

Раненого осторожно водрузили на стол. Суну[¹³⁹] Джехутмессуи жестом велел носильщикам удалиться. Присущий опытным лекарям взгляд подкрепил приказ - нубийцы, вознамерившиеся ожидать исхода лечения за спинами целителей, послушно направились к выходу.

Забуб пошел было следом, но в дверях обернулся и заметил Рахонсу. Старик стоял у противоположной стены рядом с пер-нечер, где в нише безмятежно улыбался каменный Имхотеп. Первый Пророк пальцем указал имиру на свободный от сундуков и полочек угол. Тириец шмыгнул туда и замер столбом, стараясь дышать потише.

Рахонсу, совершая необходимые движения жезлом, принялся творить хека:

- Утихла Сехмет! Успокоила сердце свое львица великая....

Джехутмессуи кивнул помощнику:

- Снять повязку.

Лекарь справа точным движением разрезал насквозь мокрую бурую ткань. На стол обильно потекла темная кровь.

Джехутмессуи наклонился, пощупал края раны, заглянул внутрь.

- Кость разбита. Но бедренная жила цела. Иначе он бы уже истек. Можно бороться[¹⁴⁰], - заключил суну.

- ...Так говорила Исет, великая в чарах...

Голос Рахонсу журчал как вода - не перекрывая слов лекарей, но не прерываясь ни на мгновение.

- Прижать ниже раны, - велел Джехутмессуи.

Помощник положил кулак на бедро, надавил сверху ладонью. Кровотечение ослабло.

- Держать. Чистую ткань.

Получив требуемое из рук второго лекаря, Джехутмессуи промокнул рану. Кровь перестала течь струей, только сочилась.

- ...Имхотеп, Владыка Целителей...

- Промыть.

Запах перекисшего вина усилился. Забуб дышал ртом.

- Натрон.

Рамзес застонал. Суну оттянул веко Гора на земле, всмотрелся в божественный зрачок.

- Держите его. Приходит в себя, сейчас будет больно.

- ...Так исцелил он владыку, как исцелил он Гора в Хеммисе...

Помощник взялся за плечи Рамзеса, второй прижал здоровое бедро. Третий обхватил раненую ногу под коленом.

- Тяни.

Джехутмессуи нащупал выступающий осколок, надавил. Осколок сместился внутрь. Рамзес дернулся всем телом, вскрикнул. Глаза широко распахнулись.

- Сильнее, - раздраженно бросил старший целитель.

Лекарь тянул. Джехутмессуи нащупал второй осколок, попытался совместить его с первым. Пальцы скользили, осколок не поддавался. Джехутмессуи надавил левой ладонью на правую.

Рамзес взвыл, выгибаясь дугой. Помощники навалились всем весом, но его оказалось недостаточно - хем был сильнее двух молодых жрецов.

- Держа-а-а-ать! - шипел сквозь зубы Джехутмессуи, не отрывая пальцев от раны.

- ...Ра воззвал к Нуну, и боги явились из уст его...

Владыка двух земель бился и орал.

Забуб понял, что пора вмешаться. Он выбрался из своего закутка, протиснулся между кряхтящими лекарями, уперся руками в грудь хема.

- А ну лежи смирно, если жить хочешь! - страшным голосом гаркнул тириец, припомнив, как юнцом ходил в городских стражниках - обычно подчинялись даже самые здоровенные и злые нарушители спокойствия. Как оказалось, работало это заклинание и с раненым кеметским царем.

Джехутмессуи надавил еще раз. В бедре хрустнуло, осколок встал на место.

Рамзес замолчал. Голова владыки бессильно откинулась.

Джехутмессуи выпрямился, стряхнул с пальцев красные капли.

- Можно шить, - сказал он прежним негромким голосом и отошел от стола, посматривая на другую ногу - ту, где еще хорошо были заметны следы ожогов.

Забуб поспешил убраться в обжитый угол.

- Кровь, кровь, кровь, остановилась!
Кровь, кровь, кровь, вернулась в свои мету!
Я - Джехути, который сказал слово, и кровь встала.
Я - Исет, которая сказала слово, и кровь Гора остановилась.
Не течешь ты, мятежная, из этого тела,
ибо Ра повелел, чтобы он жил!

Забуб беззвучно вздохнул. От долгого неподвижного стояния ныла поясница, и тириец укорял себя за слабость - древний старик не выказывал ни малейших признаков усталости. Лекари трудились, сменяя друг друга как мастерицы, плетущие драгоценный ковер, а Рахонсу все это время неутомимо призывал благословение кеметских богов и заклинал рану. Как ему удавалось не сбиться и даже не кашлянуть ни разу - ведал, наверное, только его покровитель Амон-Ра...

- ...Кости срослись, плоть соединилась, как соединил Анубис члены Осириса...

- Мазь и умми.

Помощник подал глиняный горшок, источающий приятный смолистый аромат.

- Меду[¹⁴¹].

Две длинные планки улеглись на подложенные свертки льна от паха до лодыжки.

- Все. Мотай, - великодушно разрешил самому младшему лекарю Джехутмессуи.

- ...Мету умиротворились, огонь угас, Властью Ра, отца богов...

Лекарь прилежно, виток за витком, накладывал повязку. Суну прижал пальцы к бьющейся на шее хема жилке.

- Когда очнется - дать выпить отвар. Зовите стражу, пусть несут в покои.

Он повернулся к Рахонсу и медленно, почтительно поклонился, коснувшись окровавленными пальцами каменных плит.

61. Джерет-Гор. 30 день 2 месяца Ахет

Несколько дней в крепости готовились к нападению с юга. Инерхау распорядился углубить ров, согнав на работы всех, кто держал кирку уверенней, чем копье. Между Джерет-Гор и Саути, где начали спешно возводить стену, по реке непрерывно сновали вестовые на легких лодках.

Отряды горных разведчиков и шемсу прочесывали скалы, но встречали только птиц, змей и шакалов - то ли из прорвавшейся полусотни шердан никто не вернулся рассказать Малскуру о найденной тропе, то ли враги выжидают, усыпляя бдительность воинов Кемета. Неизвестность приводила Агрона в бешенство - переживать неудачи ему доводилось и раньше, но он по крайней мере точно знал, что предпринять, чтобы противник радовался не слишком долго. Теперь же оставалось только снова и снова обшаривать каждую расщелину и стараться не думать, что будет, если хем не выживет. Или выживет.

На седьмой день, окончательно убедившись в бесполезности протирания шедетов о камни, имир расставил на тропах дозоры и увел остальных в крепость. Пора было дать людям передышку и похоронить павших.

В пер-меджат, куда Агрон первым делом отправился доложиться, он столкнулся с Забубом. Тириец, уткнувшись на ходу в свиток, озабоченно бормотал что-то себе под нос, до того напоминая погруженного в подсчеты сеша, что Агрон невольно заулыбался.

- И как у нас дела с заготовкой вяленой рыбы? - строго поинтересовался шемсу, ловя товарища за плечо и готовясь уворачиваться.

Потасовки не случилось - Забуб мгновенно вынырнул из глубины размышлений на поверхность.

- А, это ты, дружище. Шутки по-прежнему глупые, но, если тебя так уж волнует рыба, пойдем в пер-хенкет, я как раз туда собирался. От разговоров с многоценным почему-то голод всегда нападает.

- Вот как? Тогда мне тоже надо сходить к нему. Иначе, боюсь, кусок в горло не полезет.

Забуб внимательно оглядел эквоя. Тот, как обычно, скалился, но без прежнего задора. Потемневшее от усталости лицо прорезали складки, веки тяжело набрякли, в серых глазах не мелькал озорной огонек.

- Еще что-то случилось?

- Ничего нового. Нашли Эфенанха и его отряд, на дальнем кладбище уже копают для них могилы. Небольшие такие. Шакалы побывали в том ущелье раньше нас.

Тириец молча склонил голову. Терять людей привычно для любого командира, но когда смерть не оставляет даже последнего достоинства, привычка не помогает. Забуб начал подбирать нужные слова, но не успел открыть рот.

- Имир Агрон! Тебя гонец ожидает на южной пристани! - выпалил ворвавшийся в пер-меджат бегом вестовой. - Из Уасета! Требует главного шемсу, говорит, донесение важное и тайное!

У затопленного причала покачивалась стройная уиджа, ловя полированными бортами солнечные блики. Гребцы, свесив ноги с нависающих над водой пирсов второго яруса, передавали друг другу принесенный из ближнего пер-хенкет кувшин. Гонец - молодой, едва успевший расстаться с локоном юности паренек - нетерпеливо топтался на верхней площадке в окружении стражи. Ему хотелось присоединиться к гребцам, но приказ есть приказ: прежде всего надо было передать послание имиру. Едва завидев бегущих к пристани людей, один из которых был в зеленом, хотя и очень пыльном шедете, он извлек из кожаной сумки два запечатанных сехеда и шагнул навстречу.

- Жизнь, здоровье, процветание, многочтимый...

- Говори, что знаешь, - перебил Агрон. - Быстро.

На лице юноши отразилось удивление, но перечить шемсу он не решился и, косо поглядывая на незнакомого одноглазого хасута, коротко доложил:

- Две сотни воинов из Пунта вошли вчера в Уасет, многочтимый. Пешими, по караванному пути через пустыню. Будут здесь через три дня. Их царица собирает большое войско, оно пойдет морем. Когда прибудет - о том не ведают, но клянутся своими богами, что ждать долго не придется.

Забуб ощутил, как в груди разливается тепло. После того, как Македа прислала два корабля с припасами - словно подачку докучливым попрошайкам - надежда на подмогу Пунта почти угасла. Никто не говорил об этом вслух, разве что Рахонсу наедине с хемом, но догадаться было несложно. Что-то убедило царицу передумать. Или... кто-то?

- Передай чати, что имир шемсу тобой доволен. Давай послания и можешь бежать пить хенкет.

- Вот, имир, - гонец с поклоном подал на вытянутых руках богато украшенный резьбой, золотом и лентами костяной цилиндр, - Это для Великого, да будет он здоров и благополучен. А этот для имира... э... Забуба. Сказано, от его дочери.

Заметно повеселевший Агрон ухмыльнулся.

- Держи, младший Гор, - он протянул сехед тирийцу. - Это тебе.

Пальцы Забуба сомкнулись на гладкой кости. Он отвернулся, отошел на несколько шагов. Руки дрожали - чуть-чуть, почти незаметно. Крышка поддалась с тихим щелчком.

«Отец...»

Забуб сморгнул, сжал челюсти, огромным усилием загоняя обратно готовую пролиться слезу - не хватало еще разрыдаться на глазах у мальчишки. Да и над чем он собрался плакать? Нами жива...

- Ну ты-то куда смотрел? - голос Агрона донесся словно издалека. - Они все... Отец-Небо, за что?

Забуб обернулся. Агрон, уставясь на прозрачные перья облаков, потрясал зажатым в кулаке свитком.

- Что там? Гонец напутал, войско не придет?

Агрон резко выдохнул.

- Нет, с этим даже лучше, чем мы ожидали. Македа собирает всех, кто способен держать лук и копье, и сама идет с ними. Видно смекнула, что Рахонсу написал чистую правду: если Кемет падет, то и Пунту не устоять в одиночку... Не знаю, кто ее убедил - из всех моих братьев пустыню одолел один Нехтсенеб... и умер на руках каких-то стражников у самой границы, только послание успел передать. Остальные не дошли.

Тирийца не связывали с погибшими узы крови и клятвы, но он вдруг на мгновение как будто слился с душой друга - и содрогнулся от терзающей ее боли.

- Их смерть не была напрасной, - сказал Забуб. - Такую жертву боги не смогли отвергнуть. Твои братья спасли Кемет ценой жизни.

- Ценой жизни, - эхом отозвался Агрон.

Бесконечно долгие мгновения его неподвижно застывшие глаза смотрели куда-то за пределы мира - черная пропасть, поглотившая мертвых, отразилась в зрачках.

Потом на лицо вернулась кривая улыбка.

- Ладно. Хем должен узнать. Это... добрая весть. Пойдем порадуем владыку, одноглазый.

Забуб кивнул, пряча письмо Нами обратно в костяной чехол. Прочесть можно ночью, когда крепость уснет.

Мускулистые слуги со всеми предосторожностями миновали узкий проем, стараясь не задеть носилками края. Замыкающий процессию нубиец прикрыл дверь.

Серкетхеб, тихо и незаметно ожидавшая этого момента, выбралась из мягких подушек кресла в углу покоев и подошла к изголовью постели. Следом неслышно ступала кошка.

Разговор с хемом отнял у Рахонсу последние силы. Старик дышал плохо, постанывал, с трудом проталкивая в грудь воздух сквозь приоткрытые посеревшие губы. От уаху-эн-ибу толку было, что с козьего помета.

Серкетхеб шагнула к жаровне, где томился на углях горшок с маковым отваром, плеснула белесую жидкость в чашу, отмерив на глаз нужное количество.

- Давай-ка, выпей это и спи, - сказала она. - Не тянись, прольешь. Я тебя напою.

Рахонсу слабым движением оттолкнул руку Серкетхеб.

- Нет, Мерит. Мне надо... говорить с тобой. Не спать.

Шемайет возмущенно фыркнула и снова поднесла чашу.

- Пей, говорю тебе. От боли не придумано ничего другого, а боль тебя сейчас убивает. Не зли меня, старик, иначе волью это тебе в рот и заставлю проглотить.

Губы Рахонсу дрогнули в улыбке:

- Мерит... Годы тебя не изменили... Меня убивает старость... не отогнать ее...

Край чаши настойчиво приблизился ко рту больного. Рахонсу глотнул.

- Все, довольно. Хочу видеть... до конца.

Серкетхеб поставила недопитый отвар на низкий столик в изножье. Хесси потянулась, цепляя коготками циновку, и вспрыгнула на кровать. Потерлась щекой о неподвижно лежащую поверх покрывала руку, устроилась рядом. Рахонсу шевельнул пальцем, щекоча пушистый кошачий бок.

- Упрямый осел, - буркнула Серкетхеб. - До конца еще дня три, а то и больше. Хочешь все это время мучиться? Поспал бы лучше, станет легче, тогда поговорим. Если бы не таскался по всей крепости, а лежал, как лекари велели...

- Знаешь, Мерит, я недавно заглянул к Инерхау. Он строит новые стены... показал чертежи и расчеты...

Рахонсу замолчал. Снадобье выровняло его дыхание, смертельная бледность сошла с лица, но говорить по-прежнему было тяжело.

- И что с того? Думаешь, без тебя этот зачатый в плошке с чернилами не посчитает, сколько кирпича потребно? Для этого слуги каждый день таскали твой уатес[¹⁴²] в пер-меджат?

- Я ничего не понял в его записях, - прошептал Рахонсу. - Понимаешь, Мерит? Разум покидает меня. Последние годы я больше всего боялся... этого.

Серкетхеб прикусила губу и глубоко вдохнула.

- С великим, да будет он здоров и благополучен, ты говорил сейчас вовсе не как выживший из ума, - спокойно возразила она. - Владыка ловил каждое твое слово... Я и смолоду не знала, как строить стену - мне тоже, что ли, ложиться помирать?

- Хенему хороший правитель, - вдруг сказал Рахонсу. - Хочет походить на прадеда... но никто не Великий.

Серкетхеб промолчала.

- Но все же, - окрепшим голосом продолжил верховный жрец, - он несомненно лучше своего отца, вздорного выскочки Сетнахта.

Она вздрогнула. Так о владыках не говорят даже наедине. Если надеются прожить еще день.

- Теперь слушай очень внимательно, Мерит. Пока никто не знает, куда склонится чаша весов. Чтобы отстоять Кемет, ему нужен каждый из вас. Хенему с детства любил повторять, что он простой человек, как все, но если боги пошлют ему победу, он изменится...

- Уже начал меняться, - со вздохом вставила Серкетхеб, догадываясь, к чему идет разговор.

- Да. Хем - это бог. Гор на земле. Он вспомнит об этом. Ты не глупа и, верно, сама понимаешь, что несладко придется тем, кто видел хема... другим. Тот мальчик, Неб-Хепер - боги любили его и даровали славную... легкую смерть. До прочих мне нет дела, пусть спасаются сами, если выживут и если хватит ума. Но ты... ты дорога мне, Мерит.

В голове мелькнула мысль: сказать? Признаться? Но она тут же отбросила ее. Незачем умирающему знать о красном колдовстве в Менфе. Пусть уходит спокойно.

Вместо этого она выплеснула остывший отвар и снова наполнила чашу.

- Пей. Хватит болтать.

Рахонсу тепло улыбнулся. Так, как улыбался когда-то очень давно.

- Погоди. Мне не настолько больно. Я еще не все сказал.

Он помолчал, пристально глядя ей в глаза.

- Рамесснахт. Разумный юноша. В Уасете я говорил с ним.

Серкетхеб моргнула. Пятидесятилетний юноша Рамесснахт, Второй Пророк Амона-Ра. Понятно. Благодарю тебя, злой кенер.

- Помоги мне подняться, - попросил Рахонсу.

- Что? Ты столько не выпил, чтобы бредить. Лежи, куда тебе подниматься-то? Горшок подам, если надо...

- Помоги. Прошу, не отказывай.

Серкетхеб, ворча о невыносимом упрямстве стариков, обошла кровать. Приподняла больного, закинула бессильную холодную руку себе на плечо.

Рахонсу сполз с постели, часто дыша ей в ухо.

- Туда, - проскрипел он, указывая пальцем.

Серкетхеб подумала, что смогла бы, пожалуй, дотащить исхудавшего Первого Пророка на закорках, но, разумеется, промолчала. Это битва, не дело женщины вмешиваться.

Рахонсу медленно, шаркая и волоча ноги, двинулся к стоящему напротив двери простому деревянному креслу. До него было всего несколько шагов. Идти предстояло целую вечность.

Наконец мучительная прогулка закончилась. Рахонсу мягко отстранил шемайет и сам опустился на плетеное сиденье. Откинул голову, сдерживая стон.

Серкетхеб молча вытерла мягким льняным лоскутом обильный пот, выступивший на лбу верховного жреца Амона-Ра.

- Открой... - едва слышно выдохнул Рахонсу.

Она метнулась к двери, распахнула, впуская в комнату лучи заката.

Старик широко открытыми глазами с улыбкой смотрел на солнце.

- Хороший был...

Кто был хорошим, Серкетхеб так и не узнала.

62. Кладбище, Джерет-Гор. 3 день 3 месяца Ахет

Кладбище начиналось сразу за малыми воротами на западе. Скалы окружали ровную глинистую площадку со всех сторон; других дорог сюда не вело.

Между каменных столбиков вились тропки, уже начавшие зарастать ползучей горной травой. Кое-где темнели пятна возлияний, высохшие, но еще различимые - родичи приезжали помянуть умершего вдали от дома бедного странника. Прочие могилы были давно заброшены: низкие насыпи, покосившиеся камни с начертаниями имен - или вообще ничего, только холмик, который ветер постепенно ровнял с землей, освобождая место для следующего одинокого постояльца.

Девятнадцать свежих могил выделялись - не тронутые еще песчаными бурями обелиски стояли как шеренга невысоких воинов. Весь горный дозор Эфенанха.

Здесь же, словно возглавляя построение, возвышалась новая граненая стела. Грубо вырезанная из желтоватого местного камня, без украшений, но крупнее других. По обращенной к тропинке грани шли ряды пустых углублений.

Агрон и все свободные от дозора пришли сюда на закате. Кто-то уже успел обойти место упокоения товарищей: камни блестели от вина и хенкета. Остальные шемсу негромко переговаривались.

Агрон мимолетно вспомнил, как с утра тело Рахонсу торжественно отправили вверх по Реке, и Рамзес сидел в носилках на берегу, пока барка не скрылась из виду - мрачный, будто у него стало на одну тень больше.

Молодому владыке было от чего впасть в уныние. Имир шемсу и сам теперь не очень понимал, как и кем заполнить прореху в строю хранителей Кемета, но в одном по крайней мере он не сомневался: зловредный кенер прожил долгую жизнь и в Дуате уже избил всех павианов. Несомненно, боги не рискнут подвергнуть грозного старца суду Маат, которого страшится всякий умирающий, и сразу препроводят в поля Иалу. Следовало позаботиться о людях попроще. Братьях...

Агрон вытянул из-под плаща сверток и развернул его на плоской каменной полке перед стелой. Семнадцать маленьких деревянных фигурок, свежеокрашенных, пахнущих льняным маслом и стружкой. Он сам рисовал лица, и вышло недурно - смотрелись почти как живые.

- Имир, - сказал Неферхотеп, - а у этого глаз кривой.

- Это ж Сехемхет, - невозмутимо ответил Агрон, поворачивая куколку. - Он как всегда с перепою.

Неферхотеп фыркнул, следом засмеялись остальные - кроме тех, кто уже начал угощаться завернутым в лепешки жареным мясом.

О судьбе гонцов в Пунт знали все. Знали, что из семерых шестеро пропали без вести, а Нехтсенеб дошел - и умер сразу после. Еще одиннадцать фигурок должны были послужить в загробном мире телами для тех, кто недавно наведался на восточный берег пощупать новый маленький лагерь. Лазутчики говорили, что незаметно подобраться невозможно - и оказались правы. То, что осталось от отряда Аменнахта, шерданы выставили на кольях под стенами. Появляться в таком виде перед богами ремет было попросту неприлично.

Но живые смеялись - потому что мертвые, как учат жрецы Кемета, иногда приходят незримо постоять рядом. Агрон добавлял к этому: и не годится огорчать их постными рожами. Так верил его народ, и шемсу давно согласились, что это правильно: с чего бы лихим братьям вдруг полюбить слезы, не с такой же малости, как смерть.

Агрон взял первую фигурку и поставил ее в нишу.

- Тахарка, - сказал он. - Вечно делал вид, что ему все равно, а сам считал дни до свадьбы. Вырезал на колчане имя невесты.

- И говорил, что это «метка мастера», - добавил Пахэнси.

- Метка мастера вранья, - уточнил Касау, и смех прокатился снова, а на камень полилось вино.

Следующий ка-ушебти занял свое место в углублении.

- Вспомним Нехтумена, который решил послать родителям весточку и пришел выпрашивать у сеша папирус как раз в то время, когда там собрались заговорщики. Видно, тогда и потратил всю свою удачу...

- Расплатился за всех - мы ведь никак не могли тех заговорщиков выследить. Пей, брат, еще сочтемся!

Третьим под руку попался угрюмый Ахотеп - молчаливый, страшный в бою, избегающий как вражды, так и дружбы.

- Хоть кто-то мог тебя завалить, имир, - невнятно выдавил жующий шемсу.

- До сих пор ревнуешь, Мерисехмет? - приподнял бровь Агрон - и едва не лишился еще одного бойца. Но стоящий рядом Касау вовремя стукнул подавившегося куском лепешки Мерисехмета между лопаток.

Вино в очередной раз пошло по кругу. Передавая бурдюк имиру, Пахэнси особым образом шевельнул пальцами. На губах шемсу плясала улыбка, поэтому Агрон не стал выхватывать меч, а как бы невзначай полуобернулся и скосил глаза.

В дальнем конце кладбища двое работников, прислонив метелки из жестких полынных стеблей к могильным столбикам, таращились на сборище.

- Похоже, мы смутили честных прислужников дома мертвых, друзья, - заметил эквой. - Я не слышу, что они говорят, но читаю на их лицах порицание. Давайте вспомним о чем-нибудь возвышенном - к примеру, как Дешри впервые садился верхом...

От громового хохота со скал поднялась устроившаяся на ночлег воронья стая.

- Ну вот, теперь мы их напугали, - печально сказал Агрон. - Метелки брошены, подметальщики поспешно удаляются прочь от нечистых богохульников, дорожки к дальним могилам заносит песком... Неужели так сложно было ржать чуть потише? Мне же удается, хотя я лучше вас всех запомнил, как этот длинноногий кузнечик перепрыгнул кобылу, вместо того чтоб запрыгнуть ей на спину...

- Еще бы не запомнил - ты ведь стоял там, куда он свалился, и чуть было не прокатил старину Деши верхом на своей спине, - выдавил сквозь смех Касау.

- Боги покарают тебя за привычку возводить напраслину на своего имира, а пока сбегай-ка за этими робкими, дай им пару дебенов... Не хочу, чтобы камни покосились и рухнули, когда нас здесь уже не будет.

Касау отхлебнул из бурдюка и помчался догонять служителей.

- Вот Имерисенеб прямо отлично получился, - одобрил работу Агрона Хети, разглядывая куклу. - Похож на себя.

- Потому что Имерисенеб тихоня был, - немедленно ответил Агрон. - И когда я красил, не разевал рта...

Вместилища ка погибших одно за другим занимали свои места в камне. О каждом потерянном брате было сказано несколько слов, в которых добродушная насмешка переплеталась с потаенной скорбью.

- Если боги позволят, надо бы к Нехтсенебу съездить, - сказал Мерисехмет.

Агрон кивнул.

- Да, счастливчик в Земле Богов похоронен, - ответил он. - Походатайствовать сможет. Кто живой останется, непременно съездите.

- Нехтсенеб не скучал, надеюсь, на своих похоронах - там ведь были Нехси, Монтунефер, Панеб и Хаи. Расстарались, должно быть, проводить достойно...

- Об этом спросим у него попозже. Лучше скажи, Касау, тебе удалось настичь подметальщиков и объяснить, что шемсу бывают в этой крепости чаще, чем нерадивые родичи тех, кого тут обычно хоронят? Никогда не видал кладбища в таком запустении, новые могилы не отличить от старых... Тут ведь еще Неб-Хепер где-то зарыт, его бы тоже неплохо было обиходить.

Касау, торопливо наверстывая пропущенное, между глотками коротко доложил, что в меру суровое внушение, подкрепленное золотом, обеспечит братьям присмотр и заботу, но вот про Неб-Хепера он, увы, сказать не догадался.

Шемсу, решительно осудив такую оплошность, наперебой принялись предлагать отправиться на поиски могилы доблестного педжет, которому боги поскупились отмерить ума, но зато сделали славным парнем и метким стрелком. Агрон не возражал и первым устремился в ту сторону, где камни, как ему казалось, стояли ровнее прочих.

Последнее земное пристанище Неб-Хепера обнаружил обладавший завидным даром не поддаваться вину Пахэнси. Столбик с именем молодого лучника оказался неподалеку от могил Эфенанхова дозора и отнюдь не выглядел заброшенным - песок и глина вокруг хранили следы обильных возлияний, а камень лоснился от масла. Это не помешало собравшимся вокруг шемсу добавить приношений от себя и со смехом припомнить, как юноша учился подражать великому владыке.

Лицо Агрона вдруг посерьезнело.

- Еще кто-то знакомый? - спросил Касау, заметив, что имир смотрит куда-то в сторону.

Агрон не ответил и шагнул к могиле, которая привлекла его внимание. Его люди потянулись следом.

- Неферсешенет... эн-Бастет, - прочел Пахэнси, присев на корточки.

Шемсу молча разглядывали маленький песчаный холмик. Камешки, обрамлявшие его, чья-то заботливая рука выложила красивым волнистым узором, напоминающим татуировки жриц Радостной. Голубая стеклянная миска стояла в головах, рядом - крошечный пестрый сосудик, в каких женщины хранят ароматные масла. Зеленые ветви тамариска и акации, перевитые яркими лентами, глиняная фигурка кошки, бронзовая бусина, горстка медовых орешков...

- Да это же дитя совсем, как же так? - с горьким недоумением пробормотал Касау.

Шемсу молчали. Стало слышно, как в скалах ворочается поднявшийся к ночи ветер. Вдалеке завыл, заплакал шакал.

Агрон снял бурдюк с плеча, сделал короткий глоток и бережно наполнил маленькую миску.

В тишине, опасаясь нарушить покой незнакомой девочки, вернулись к своим.

- Ладно, - наконец сказал сказал эквой, беря лепешку. - Касау, а расскажи, как Нехтсенеб учил павиана стрелять из лука? Так и не смогли потом найти, куда тварь спрятала полный колчан...

Вино снова пошло по кругу.

Если душа и правда еще рядом - пусть слышит не только стенания. И пусть уходит не в одиночестве, а в шуме голосов, в тепле круга, в уверенности, что ее помнят и будут помнить.

Золотая ладья Ра опустилась в подземный мир, солнечный бог вступил в извечную битву со змеем, чтобы победить и вновь принести миру утренний свет. Агрон вылил остатки вина из последнего бурдюка на камень перед стелой.

- За вас, братья, - сказал эквой тихо, почти про себя. - Я упрошу Отца Небо, и он, возможно, отпустит меня вас навестить. Славная будет пьянка...

63. Некрополь к западу от Пер-Рамзес. 5 день 3 месяца Ахет
9 день 2 месяца Ахет (луной ранее)

Лето было в разгаре, но обиженные боги Кемета так и не смирились с поражением и мстили чужакам - после недолгих теплых дней сырой туман вернулся, неся с собой осенний холод. Он наползал с севера под утро, заливал гибнущий город грязным молоком, в котором медленно растворялись глинобитные стены и таяло солнце. К полудню туман редел, можно было ходить не спотыкаясь, но одна беда сменялась другой: сочащийся сквозь низкие облака серый свет даже стойбище крикливых переш превращал в страну мертвых. Что уж говорить о некрополе на западном берегу - среди осыпавшихся холмиков и торчащих гнилыми зубами каменных столбов и в ясный день поневоле переносишься воображением на ту сторону Ахерона...

Иктинон помял пальцами правую кисть. Тупая ноющая боль стала привычной, но все равно раздражала. Если солнце когда-нибудь вернется, это пройдет. Наверное. Или придется до конца дней держать меч и кормило левой рукой... Впрочем, зачем богатому человеку меч и кормило? Пусть этим будут заняты другие, а важно поводить пальцем господин Иктинон сможет и с больным запястьем.

Данаец ухмыльнулся и обратил взгляд на работников - не пора ли важно раздать несколько зуботычин, а то что-то давно уже не слышно грохота...

Он долго не мог найти людей для исполнения замысла. Команду «Псефоса» исключил сразу: эти воины связаны с ним родством и тем, что важнее родства, ни к чему подбивать их на неверное дело. Алкатоевы гетайры, отважные в битве, смурнели, стоило завести речь о могилах. И так добычи довольно, говорили они. В этой земле не знают обряда, чужие мертвецы лежат смирно, пока их не трогают - вот и не надо трогать. Сам Алкатой, наслушавшийся где-то страшных сказок, отговаривал чуть не со слезами. Пугал проклятиями, наложенными на гробницы, - от них покровитель мог бы и уберечь, а вот слова о ловушках заставили призадуматься. Падающие на голову камни и песок Гермес не удержит, тут надо самому беречься.

Иктинон почти уже решил отказаться от вылазки в некрополь, как вдруг Урмосу, дери его молнией Тархунта и веслом заодно, вздумалось отправиться на Крит. От верного человека данаец узнал причину: старый скряга заподозрил Эрехтея в нечистой игре и хочет заменить перекупщика. Пренебречь столь явным знаком Иктинон не мог - когда еще навестить усыпальницы дорогих предков Сенкайоса, как не в отсутствие того, кто стал бы главным препятствием? В том, что Урмос начнет возражать, сомнений не было, как и в том, что скрыть от подельника такое предприятие не получится.

Решив, что управится и без воинов, Иктинон направился к вождю переш. И столкнулся с таким решительным отказом, что едва не переменил мнения о поедателях крокодилов. Зверообразный Юба вдруг заговорил по-человечески и долго рассказывал, как дурно и опасно обижать мертвых. Бледность не скрывал даже толстый слой краски на лице, и никакие уговоры, посулы и угрозы не помогли.

Оставались мешвеш - те двадцать парней, которых он выбирал из толпы пленных, выискивая приметы невеликого ума. Палки надсмотрщиков и тяжелый труд немного потрепали эту дружину, но, как он и думал, впитанная с детства неприязнь к народу Кемета оказалась неистребимой. Осквернить вражеские могилы, получить за это свободу и награду в придачу - какой же воин откажется от такого? И мешвеш согласились, даже не вспомнив, кто их пленил и обратил в рабство. Удивительное свойство людского разума, не первый раз игравшее на руку Иктинону.

Из тех, кто выжил и кого не забрали работать в городках выше и ниже по течению, ломать гробницы ремет вызвались все. Повезло пятерым самым крепким - как бы ни хотелось управиться побыстрее, данаец был не настолько самоуверен, чтобы уединяться на кладбище с отрядом недавних воинов и вручать им тяжелый инструмент. Кеметский лук, взятый на случай встречи с гиенами, не слишком хорошая защита от метко брошенного молота; на Алкатоя, который в последний момент все же решился сопровождать базилевса, надежды мало - после того удара по голове ахеец так и не оправился, утратил сноровку и в десяти шагах уже не мог отличить человека от могильного столба... Кстати, а где он?

Иктинон удостоверился, что мешвеш прилежно ковыряют ломами разбитую плиту, и выглянул за ограду. Алкатой, прикрыв глаза, сидел на кирпичах, обрамляющих причудливо обрезанный куст тамариска. Не иначе - слагал очередную кошмарную песню. Ладно, если гиена начнет отгрызать ему что-нибудь - очнется и позовет, лишь бы не начал снова убеждать бросить начатое и вернуться в город. Иктинон и сам уже подумывал об этом - третий день возни, а толку никакого. Для мертвых тут строили куда прочнее, чем для живых, вскрыть каменный пол оказалось непросто. Возможно, следовало не жадничать и выбрать гробницу победнее, но уж очень соблазнительно выглядел этот изящный домик и его расписные стены. Красотки с цветами, слуги с гусями, корзинами и снопами пшеницы - похороненный здесь мисра жил, ни в чем себе не отказывая, и наверняка взял на ту сторону много всего хорошего...

- Хозяин! Находить!

Мешвеш безжалостно калечил слова, но сейчас мог бы орать и на родном языке - по голосу было понятно, что причиной крика послужил не упавший на ногу камень.

- Ты, принеси веревки и факел, - велел Иктинон, ткнув пальцем в первого подвернувшегося, а сам осторожно заглянул в пролом.

Там было темно, клубилась пыль, и в этой пыльной мгле что-то едва различимо, но многообещающе отсвечивало желтым металлом.

Мешешер протиснулся в узкую щель, скользнул по веревке, ловко спрыгнул и огляделся. Свет из дыры в потолке падал косо, ложился на изрезанную надписями стену неровным пятном. Тьму, царящую в подземелье, этот слабый луч не столько рассеивал, сколько раздвигал, отчего та делалась только плотнее. У освещенной стены переругивались двое спустившихся первыми, пытаясь высечь искру и запалить факел. Мешешер не знал их имен - пленников держали порознь, да и желания брататься с сыновьями чужой семьи у него не было. В деле добывания огня из камней помочь он не мог, а потому присел на корточки и начал ощупывать то, что оказалось поблизости - поскорее бы найти золото, которое желает получить дейнен, и выбраться из затхлой ямы.

Чернеющие на границе света кучи оказались ветхими корзинами. Трогать их он не стал, догадавшись, что кроме истлевших сто лет назад лепешек и фиников внутри ничего нет. И ничего не шевелится в углу, просто тучи ползут по небу и бросают тень... Скамья. Шершавый бок глиняного горшка. Это... Это когда-то было тканью и мягко рассыпалось в прах под пальцами, мертвец лежит не здесь... А что поблескивает там, впереди?..

Темнота уже не казалась непроницаемой. Мешешер встал и мелкими шажками двинулся на блеск. Вот оно: деревянная рама, а на ней рядами висят ожерелья и бусы! Издав радостный возглас, молодой воин принялся торопливо срывать и нанизывать на согнутый локоть драгоценные плоды, дарующие свободу. Сверху сердито кричал дейнен - кажется, хотел взглянуть на находку и бранил тех, с факелом. Спускайся сам, коли так невтерпеж... Вот бы и впрямь потерял от жадности осторожность, не помогли бы ему ни лук, ни меч...

Ожерелья начали оттягивать руку. Мешешер снял последнее и остановился, размышляя - поискать еще или сначала отправить наверх что есть?

В этот момент вспыхнул огонь.

Пышное убранство верхнего яруса могилы открылось разом: ларцы из черного дерева, сундуки, украшенные перламутром и слоновой костью, золотые чаши и сосуды; молочное сияние оникса, пламенеющие сердолики, небесная синева лазурита...

Мешешер не видел сокровищ. Потому что у стены стоял человек и смотрел прямо на него. В упор, не мигая и не шевелясь, внимательно и насмешливо. В свете факела на неподвижном лице блестели живые глаза.

Иктинон, изнывающий на краю лаза, увидел, как раб с диким воплем летит спиной вперед и валится в наставленные посреди гробницы корзины. Потом внизу плотным облаком поднялась черная пыль и заорали уже все трое. Факел прочертил яркую полосу, лязгнул бронзой о камень и погас. Вой сменился кашлем, кто-то громко блевал, в луче падающего через пролом света мелькали и толкались. Веревка бешено задергалась.

Иктинон выругался. Двое стоящих рядом рабов испуганно переводили взгляды с него на дыру в полу и обратно.

- Тяните, раздери вас Косматый надвое! Отойди, Алкатой, клянусь гнилыми утробами, породившими этих безруких кривоногих тюленей - здесь нет ровно ничего, годного для песен!

На поверхности показалась голова отчаянно плюющегося и кашляющего раба. Ему помогли выбраться, бросили веревку следующему.

Иктинон, продолжая поминать матерей, отцов и богов, обнажил меч. Просто так, чтобы успокоиться. И на случай, если за третьей пыльной головой вдруг появится еще одна.

Но глиняный двойник хозяина гробницы не умел дышать и в свежем воздухе не нуждался. Он остался стоять на страже, терпеливо поджидая новых гостей.

Западный край неба обложило тучами - тяжелыми и беспросветными, как слитки свинца. Вечернее солнце упало за край темной завесы, мир погрузился в тревожный багровый сумрак, словно в чашу разбавленного вина. Одинокий закатный луч, найдя в облаках прореху, пылал у самого горизонта прищуренным глазом похмельного гиганта и порождал в голове Иктинона неприятные воспоминания. У тех троих, что спускались в гробницу, тоже покраснели и заплыли глаза...

После неудачной попытки добыть золото мертвеца данаец разрешил натерпевшимся страха рабам отдыхать весь следующий день в доме служителей некрополя, а сам вместе с Алкатоем вернулся в город. Вслух он не говорил, но надеялся, что даже туго соображающие мешвеш поймут - им дают возможность сбежать к своим. Пусть без обещанной награды, но ведь и прибыли никакой не было, а за старание одной свободы более чем достаточно. Иктинон опасался, что, возвращенные в город, они начнут трепать языками, пойдут множиться слухи, начнутся волнения и придется со всем этим разбираться вместо того, чтобы неспешно извлекать добро из вскрытой усыпальницы. Если же случится так, что рабы проявят неслыханную верность господину и не сбегут, это тоже неплохо: самому лезть в заплесневелую яму хотелось не слишком, за такую работу можно и заплатить.

Разумные мысли не смогли, однако, погасить огонь нетерпения, поэтому Иктинон не стал дожидаться утра и отправился на западный берег. Кроме неотвязного Алкатоя он взял с собой двух бойцов с «Пирифои» - подышав денек вольным воздухом, мешвеш могли снова возомнить себя внуками славных дедов и наделать каких-нибудь глупостей.

Предосторожность оказалась излишней.

Сперва ему показалось, что кричат те мерзкие с виду, но безобидные птицы, которые во множестве населяли город мертвых и каждую ночь донимали кладоискателей неблагозвучными песнями. Потом к однообразному звону сотен пернатых чеканщиков добавились иные звуки.

Иктинон почувствовал, как по спине ползет холодок. Мешвеш не развели костра, не засветили масляную коптилку - дверной проем и оконные щели под тростниковой крышей дома оставались темными. Но пленники не воспользовались случаем бежать. И, похоже, вовсе не желание выслужить горсть серебра стало тому причиной.

Слышать подобное Иктинону доводилось и раньше - когда тонущих удавалось вытащить из пасти моря. Те, кому повезло, извергали залившую горло соленую воду и жили дальше, неустанно благодаря богов и надежные руки товарищей. Другие умирали. Вот так - заходясь тяжелым воющим кашлем, словно море уже наложило на обреченных печать и не давало вдохнуть... Но вряд ли рабы побежали топиться, дабы нанести урон благосостоянию господина, это было бы слишком глупо даже для самого глупого глупца. А значит...

- Проклятие лежало на этой могиле, - взволнованно сказал Алкатой. - Миазма[¹⁴³]! Говорил я тебе - не надо тревожить мертвых!

- Говорил, и возразить нечего, - признал Иктинон. - Проклятие, болезнь или отрава - что-то там, несомненно, лежало, это прямо-таки слышно. Дай мне факел.

Будь данаец один, он на полет стрелы не приблизился бы к этому дому. Но базилевсом делает не излишняя осторожность. Постукивая пальцами по оголовку меча, он решительным шагом подошел к дверям и посветил внутрь.

Нет, в том, что глаза порадуют его не больше, чем уши, Иктинон не сомневался. И как убивает человека удушье, видел неоднократно - иной раз очень близко, на расстоянии протянутой руки. Однако зрелище, открывшееся в красном дрожащем свете, намного превосходило ожидания.

Двое рабов трепыхались на циновках, как пойманные рыбы - выгибались дугой в тщетных попытках набрать воздуха, драли ногтями кожу на груди, разевали перекошенные рты, откуда вместе с мокрым хрипом и кашлем летели темные брызги. А третий полз к выходу и был уже в двух шагах от него и от застывшего на пороге данайца. Сильное тело блестело от пота, кожа из смуглой сделалась сине-багровой, подернутой вздутыми черными жилами... Запредельным усилием мешвеш приподнял голову. Из-под мокрых прядей волос на Иктинона уставились широко распахнутые в предсмертном страхе глаза. Пламя факела в них не отражалось, и слезы, текущие по лицу, были красными. Миг он слепо смотрел на далекий уже берег жизни, а потом изо рта хлынула пузырящаяся кровь, руки беспорядочно задергались, и скрюченные пальцы всего на волосок разминулись с краем алого плаща.

Иктинон отскочил как ошпаренный, и только оказавшись в пяти шагах от входа решился перевести дыхание. Теперь на него таращились ахейцы. Но эти хоть кровью не плакали, просто ждали, что он решит. Впрочем, решений оставалось всего два, и с выбором он не колебался.

- Несите хворост. Тут у каждой ограды кусты, наломайте побольше. Найдете доски - их тоже тащите. Все, что горит. В лодке кувшинчик масла, сходи за ним, Алкатой.

Иктинон проводил взглядом уходящих в темноту. Бросил через порог факел, снял с плеча снаряженный лук.

- Опять ты соткал обман, Хитрец. Что ж, я не в обиде - даром твоим было сомнение, что не дало мне сунуться за отравленным золотом. Оно теперь твое, испытывай им кого пожелаешь.

Он наложил стрелу и поморщился от дернувшей запястье боли.

64. Джерет-Гор. 9 день 3 месяца Ахет

Забуб вырос в городе многолюдном и тесном, где на улицах порой было не протолкнуться, а шум не утихал ни днем, ни ночью. Здесь, в мицраимской крепости, никто не хватал за рукав, не совал в лицо снулую кефаль, выдаваемую за свежую, не вопил пронзительно, нахваливая заморский товар, и не несся сломя голову от стражи с мешком краденого. Но не было здесь и того, чем обладал в Тире каждый горожанин: двери, которую можно запереть за собой и хоть на время укрыться от чужих глаз...

Уютный закоулок между складами Забуб приметил, когда в первый раз плутал по южной стороне в поисках сада Инерхау. Разросшиеся кусты тамариска стояли плотной стеной, за которой скрывался маленький пятачок незастроенной земли - то ли признанный рачительным имиром-эн-хетем ни к чему не пригодным, то ли нарочно приготовленный для нелюдимых хасутов, ищущих уединения.

Тириец сидел у нагретой солнцем кирпичной стены и смотрел в небо. В неизмеримой выси медленно ходил кругами коршун.

«Шерданы перестали посылать разведчиков, - думал Забуб, рассеянно следя за птицей. - Дозоры который день не встречают врага. Попытка убедить нас, что опасность для юга миновала? Или впрямь отчаялись найти проход и роют свой дурацкий подкоп в надежде, что на стенах стоят слепцы? То-то будет забавно, если так... Сельский стражник с дубиной перебьет все войско, когда они по одному начнут высовывать рогатые головы из ямы, а многоценный уже посчитал, где она будет, и строит укрепление... Но один раз они вышли к Саути, а теперь могут готовиться обойти крепость с востока... лагерь на восточном берегу - только ли для защиты землекопов?.. Земля скверная, грязь по пояс и голые холмы, хороший военачальник не стал бы держать там людей без причины...»

Он потер виски, приведя волосы в окончательный беспорядок. Хорошо бы стать сейчас этим коршуном - ни тревог, ни забот, знай высматривай поживу да набивай брюхо...

- Чем это ты тут занят? - раздался веселый голос; в узкий просвет между ветвями бочком протиснулся Агрон.

Забуб вздрогнул от неожиданности.

- Я не помешал? Ты, верно, притворялся падалью, чтобы раздобыть ужин?

- Помешал, - хмуро отозвался Забуб, но уголки его губ дрогнули. - Ладно, раз уж коршуна ты все равно спугнул - говори, с чем пришел.

Агрон против обыкновения не ответил сразу. Присел у стены рядом и некоторое время, щурясь на свет, смотрел в небо.

- Мне не нравится это затишье, Забуб, - сказал наконец шемсу.

- Вот как? А по мне так пусть тянется подольше. Пока шерданы учатся у гиен раскапывать землю, войско Македы приближается. Или ты думаешь, рогатые нашли новую тропу на юг через болота? Я как раз решал, не поставить ли сотню педжет в Саути...

- Вот именно - Саути! - с неожиданной злостью перебил Агрон. - Ты думаешь, там просто положили две сотни некхас и горожан? Нет, друг, все куда хуже.

Он сорвал с куста тонкий красноватый побег, пожевал и сплюнул.

- Самое поганое после шердан и вопросов Инерхау про порванные схенти - это слухи. Весть о том, что враги хозяйничают в Верхнем Кемете, добежала до верховьев Хапи и пустила корни. Боюсь представить, что там об этом говорят, но вряд ли возносят хвалу владыке, чье правление началось этак нескучно. У нас больше нет Рахонсу, а Рамзес... Ну, сам понимаешь. Волнения на юге сейчас совсем ни к чему.

Тириец внимательно посмотрел на товарища.

- В Уасете все видели воинов Пунта. Дурную весть побила добрая... Не хочешь же ты снять людей со стен и отправить на юг ловить болтунов?

- Если одолеем шердан, юг станет моей следующей заботой... Или не моей. Но не будем сейчас об этом. Я предлагаю вылазку на север. Откроем ворота...

- Ты выпил?

- Пока нет. Так вот, откроем ворота ночью. Факелы, шенебы, орать начнем погромче - пусть думают, что настало время битвы.

- Ночью?

- Ночью. Мы же злые колдуны-дешеррау, зачем нам солнце. Спросонья должны поверить. Главное, чтобы поверил Малскур.

Забуб с растущим интересом представил, как это будет.

- Ты хочешь выманить его с острова?

- Да! - воскликнул эквой, окончательно сбрасывая маску сурового имира шемсу, озабоченного благонравием Верхнего Кемета. - Кто бы на его месте упустил такой случай? Тоскливо, поди, луну за луной сидеть пауком в башне. А тут - мы выходим, они доблестно сражаются, теснят нас и врываются в крепость... Так он должен подумать.

- И что дальше?..

Агрон радостно оскалился.

- А дальше - некий одноглазый с надежными людьми пробирается на остров, тихонько режет охрану и поджигает корабль Малскура!

Забуб, обычно успевавший за стремительным бегом мысли друга, опешил. Рука невольно потянулась взъерошить волосы на затылке.

- Погоди... Но как...

- От речных ворот до острова несколько хет. Сейчас новолуние. Легкая лодка...

Агрон вдруг замолчал, прислушиваясь. Очень медленно снял сандалию с правой ноги и швырнул в гущу тамарисковых веток.

Куст возмущенно застрекотал. Из него стремглав вылетело нечто, напоминающее мохнатую серо-рыжую змею, и исчезло в просвете между зарослями и стеной.

Агрон сходил за сандалией.

- Богами клянусь - или я схожу с ума, или эта тварь следит за мной.

Забуб фыркнул, потом, не удержавшись, рассмеялся в голос.

- Серьезно? Может, ее манит запах лилий? Попробуй помыться, приятель, пока Иса не начала ревновать...

- Смейся, смейся. Я уже третий день ее гоняю. Шуви, наверное, науськал - говорят, он мастак приручать зверей, а я тут повздорил с ним немного... Люблю гостей, и новости из лагеря шердан люблю, но не когда это все неожиданно появляется за спиной...

Забуб еще раз хмыкнул, но мужественно сдержал рвущиеся с языка слова.

- Возвращаясь к нашему делу. Задумка хороша, только как мы подойдем незаметно и, главное, как вернемся? Плыть не меньше трех хет, да еще против течения. Если нас заметят на обратном пути, мы мертвецы.

Агрон присел на корточки перед тирийцем.

- Не «мы», а ты. Я буду шуметь на суше. А ты пойдешь туда на уидже.

- На уидже? - Забуб поднял бровь.

- Именно. Она легкая, над затопленными кораблями пройдет и не заденет. До острова донесет течением, обратно на веслах. Но тебе стоит прямо сейчас пойти и опробовать ее на воде. Уиджа требует сноровки, без привычки легко опрокинуться.

Забуб обдумал предложение и кивнул, соглашаясь.

- Если ты остаешься пугать шердан, мне нужен будет кто-то из твоих шемсу.

- С тобой пойдет Шуви - если только мы его найдем, конечно. Из моих людей будет Хатнахт, он хороший гребец и, что особенно ценно, видит в темноте как кошка. Еще возьми Гуту - это парень из Пунта. Язык немного знает, объясниться сможете. Я брал его в дозор и могу поклясться, что по части умения быть незаметным он поспорит с Шуви. Главное, что вы все четверо легкие и лодку не перегрузите. Остатки «Гнева Сехмет» Инерхау выдаст, я с ним уже говорил.

- Мне это нравится.

- Я знаю.

- Сначала нужно найти Шуви.

Агрон усмехнулся.

- Насчет всего остального я не беспокоюсь. Но вот это, друг мой, будет непросто.

Ночь перевалила за середину, ветер стих, и Нут спрятала сияние своих ожерелий под тонким облачным пологом. Невидимая во тьме великая Река медленно несла воды на север, увлекая лодку, где под беспорядочно торчащими с бортов пучками акации низко пригнулись четверо мужчин.

На носу уиджи с веслом наготове скрючился зоркий Хатнахт. Он высматривал мачты - хотя шерданские корабли затопили на уате, а лодка шла ближе к восточному берегу, капризное течение могло расставить преграды по-своему. Гуту, как леопард на ветке, распластался вдоль правого борта, Шуви со своими чудными зверьками расположился на корме.

Забуб, сидевший слева, посмотрел через плечо назад. Он точно знал, что лазутчик там, но кроме укрывающих лодку листьев не увидел ничего. Эта удивительная способность исчезать одновременно восхищала и обескураживала: сар-сомерим Тира недурно видел в темноте и не раз ловил ночных грабителей в городских переулках. Силуэт шемсу он различал отчетливо, пунтийца смутно угадывал в темном пятне по легкому дыханию, но Шуви не выдавал себя ни звуком, ни движением. Забуб на несколько мгновений зажмурился и посмотрел снова. Ну да - вот же он, рукой дотянуться можно. Или это ветки?.. Имир вздохнул и сдался. По крайней мере у шердан такого лазутчика нет.

Впереди на воде колебались отражения факелов. Остров Малскура был освещен ярко: пять больших лодок у берега западной протоки, четверо дозорных, похожих в своих уродливых шлемах на двуногих яэлей[¹⁴⁴]-переростков, бродят, отгоняя сон. «Интересно, они когда-нибудь снимают эти штуки? И слышат ли в них что-нибудь, кроме шума в ушах?» - подумал Забуб, старательно заставляя себя не искать шлем с двойной парой рогов. Вряд ли предводитель снизойдет до ночного бдения в дозоре.

«Сехмет Стремительная», подпертая балками, спала на песке неподалеку. Тириец с гневом и жалостью смотрел на высокий рош, некогда украшенный резной головой львицы, а теперь оскверненный рогами. Лучшие мастера Кемета по точным чертежам строили этот корабль из отборных кедров Ретену, ладили крепкие ребра, выводили стройные борта, полировали обшивку... И вот он стоит здесь, словно пленник, ждущий освобождения.
«Или казни за предательство», - пронеслось в голове Забуба.

Хатнахт набросил петлю на торчащую из воды верхушку мачты. Течение перестало сносить уиджу в протоку. Команда приготовилась ждать.

Агрон хорошо рассчитал время: вскоре ночную тишину, нарушаемую только журчанием и плеском волн в прибрежных камнях, вспороли громкие голоса шенебов, боевые кличи и волчий вой. Забуб ухмыльнулся: эквой даже шуметь предпочитал наособицу.

На острове всполошились мгновенно, как будто и не спали вовсе. От башни к берегу побежали люди, послышались команды на цокающем языке Сарды. Забуб до крови прикусил губу, разглядев, кто командует. Неспокойно тебе, тварь, по ночам - доспеха не снимаешь и охране своей не велишь... Подожди, скоро забот у тебя прибавится, глаз не сомкнешь...

Лодки, пеня веслами воду, понеслись к западному берегу.

Пора. Хатнахт сбросил петлю. Уиджа бесшумно двинулась вперед.

Забуб едва успел заметить движение у борта - Шуви нырнул с кормы, не произведя ни звука, ни всплеска. Лодка даже не качнулась. Следом за плывущим лазутчиком струились едва различимые спинки ша.

Десяток тефахов до берега. Забуб поднял весло. Лодка тихо ткнулась носом в песок.

На дальнем краю островка внезапно раздались звуки, напоминающие женскую драку: сверлящий уши визг, шлепки, неразборчивые выкрики. Дозорные, с понятным, но бесполезным интересом уставившиеся на запад, вспомнили, зачем их тут оставили, и резво сорвалась с места.

Хатнахт выскочил из лодки, Гуту и Забуб за ним. Длинноногий пунтиец в несколько прыжков догнал бегущего последним шердана и свалил ударом ножа в шею под край шлема. На шум падения обернулся второй - он, должно быть, успел увидеть Хатнахта перед смертью. Третий не обладал чутким слухом, поэтому не заметил, как ему перерезали горло. Забуб встряхнул нож и обеспокоенно завертел головой в поисках четвертого. Нашел его валяющимся на песке в трех шагах впереди. Шуви снова куда-то делся вместе со своими волосатыми змеями.

Хатнахт осмотрелся - чисто, на башне никого.

Они побежали обратно.

Темный корпус «Сехмет» навис над ними. Забуб с ловкостью бывалого морехода подпрыгнул, подтянулся, уцепившись за планшир, и вскарабкался на борт. Вытянул за руку легкого шемсу. Гуту остался у кормы.

- Я у мачты, ты давай на нос. Поджигаем одновременно и сразу бежим. Береги руки, - повторил много раз сказанное в крепости Забуб, сбросил с плеча просмоленный чехол и достал огневой лук.

Дав товарищам время приготовиться, он захлестнул тетивой каменное сверло, уперся коленом в дощечку. Несколько быстрых рывков, и сухой умми вспыхнул. Забуб щедро, не жалея, подкормил огонек.

- Готовы? Давай!

Увесистый глиняный шар раскололся о палубу в основании мачты. Одновременно хлопнуло справа и слева. Едкая вонь показалась тирийцу слаще аромата лотосов.

- К лодке! - крикнул Забуб, отбегая от объятого пламенем корабля. - Шуви! Уходим, быстро!

Из темноты раздался негромкий благодушный голос:

- Шуви с братом и сестрой еще погуляют.

Забуб выругался сквозь зубы.

- Греби!

Весла ударили по воде. Уиджа набрала ход и помчалась на юг, легко одолевая течение.

С западного берега послышались крики, за кормой шлепнулась и утонула стрела. Забуб, не прекращая грести, обернулся. Он знал, что его лица не увидят, но удержаться от злорадной улыбки не смог.

Вечерний совет в этот раз дался Индару особенно тяжело. Малые вожди словно сговорились: очень почтительно, но с раздражающей настойчивостью твердили о пустячных заботах, будто не слыша, что им говорят. Землекопы уже под стеной, скоро их труд будет окончен, осталось соорудить в конце коридора камору для топлива и выкопать яму, откуда пойдет вода. А значит, пора снова наведаться в те деревушки ниже по течению, набрать еще досок и жердей, срубить деревья, чтобы успели подсохнуть. Сговориться о переправе на восточный берег: когда Сумингар со своим отрядом ворвется в крепость, надо будет быстро прислать ему подкрепление, а подходящих мест, где можно причалить и не завязнуть в грязи по горло, мало... Наделать еще больших щитов на замену тем, что прикрывают сейчас канаву...

Индар полагал очевидным: главное сейчас - закончить затянувшееся стояние у ворот Верхнего Кемета, с падением крепости череда неудач должна завершиться сама собой. Он ждал от предводителей племен совета и помощи, а что услышал?

«В лагере нет чистой воды, Хуррен-Ахоца, люди маются животами...»

«Ночи холодные, великий вождь, дров мало...»

«Зерно кончилось три дня назад, последнюю скотину пустили в котел еще раньше. Почему нет кораблей с севера?..»

Индар едва не удавил Змееглаза за нелепый вопрос, заданный к тому же омерзительно вкрадчивым, сладеньким голоском. Как будто корзины ячменя и овцы вместе с карийскими ойнио спрятаны в башне на острове! Любой, кто не вчера родился на свет, должен понимать: случиться может всякое, особенно на глубокой воде в чужой немирной стране. Когда корабли в срок не вернутся в Пер-Рамзес, Иктинон догадается отправить другие, надо всего лишь подождать несколько дней. А кому так уж надоела рыба, пусть вспомнит - совсем близко есть и зерно, и финики, и скот. Осталось только взять, а для этого следует обсудить замысел, но прежде перестать скулить, как голодные псы!

Индар понял, что орет в полный голос, когда отшатнулся не только лукка, но и ничем не провинившийся Сумингар.

- Утром пять кораблей на север, за деревом, - распорядился верховный вождь, остывая. - Там давно нет людей и охота должна быть хорошая. Если не дождемся от Иктинона припасов, нужна будет вся рыба, которую успеем наловить...

Рувассас и Арматалли быстро переглянулись, а Теламон осмелился открыть рот:

- Воистину, Хуррен-Ахоца, никто не называл меня скудоумным с тех самых пор, как я взял в руки меч. Видно, только лишь из опасения расстаться с жизнью, ибо теперь я не в силах уяснить, как меж собой связаны дерево, рыба и охота...

Хрустнув стиснутыми пальцами, Индар принялся объяснять. Голова снова понемногу наливалась тяжестью, и хотелось одного - чтобы все это закончилось. Но плох тот предводитель, что не умеет превозмочь скорбь своего тела и чужого разума, поэтому сдаваться он не собирался.

Совет затянулся до глубокой ночи, а после того, как малые вожди наконец отправились к своим шатрам, Индар долго не мог заставить себя перестать обдумывать замысел и предаваться сомнениям. Что, если он ошибся в расчетах, и стена не рухнет? Это будет конец всему - и осаде, и, вероятно, самому Гласу Тура...

Визг кеметских труб и ответный низкий гул раковин застал его полностью готовым к бою.

Раковины пели над западным берегом, созывали народы моря на битву. Индар стоял у отмеченной колышками черты и ждал, сдерживая окриками самых ретивых. Поднятые решетки всех трех ворот, за которыми в свете факелов виднелся ряд щитов, манили ринуться на приступ, но в очередной раз попадаться в ловушку было бы просто глупо. Бритые, конечно же, хотят выманить их поближе к стенам и своим дальнобойным лукам. Однако нельзя просто скомандовать воинам возвращаться в шатры досыпать: юг Кемета велик, город царских усыпальниц Уасет мог приготовить для крепости новых копейщиков, а Сетнахтов щенок - решиться дать бой.

Если так, то все складывается превосходно. Рано или поздно Рамзес догадается, что его хитрость не сработала, и выведет войско в поле. Ночь, на которую он, похоже, рассчитывает, не поможет, как и пополнение из вчерашних землепашцев.

Индар усмехнулся, прислушиваясь к вою, который издавал кто-то в крепости. Волк не испугается сотни овец, даже если те тоже мнят себя волками...

Он посмотрел назад, в сторону лагеря, откуда с грохотом, сотрясающим землю, неслась черная река неразличимых во тьме воинов. Редкие факелы обозначали отряды: шерданы, ахейцы, карийцы... Высоких шапок лукка не видно, что странно: этим шакалам привычно орудовать ножами в потемках. Впрочем, их шатры стоят на северном краю, дальше прочих. Еще прибегут и станут, как всегда, требовать большую долю за удальство...

Ну же, мальчишка, где твои недомерки? Или ты набрался храбрости только постоять в открытых воротах?

На востоке вспыхнуло зарево.

Лицо Индара исказилось судорожной гримасой ярости - он понял и осознал все мгновенно. Стискивая зубы, чтобы рвущийся наружу вопль не порадовал кеметских ублюдков, Хуррен-Ахоца до боли в глазах всматривался в пляшущие под стенами огоньки, отчаянно надеясь, что гибель «Ботери» не окажется напрасной. Если они все же решатся выйти, корабль - невеликая потеря...

По бронзовому наплечнику чиркнула стрела, воин, стоявший с факелом в нескольких шагах от черты, вскрикнул и упал.

- Отход! - страдальчески рявкнул Индар сигнальщикам.

Бритые собаки не упустили возможности посмеяться над одураченным противником - выбежали под прикрытием темноты в поле и выпустили десяток стрел, прежде чем снова убраться в свою подворотню.

Приглушенный расстоянием лязг заставил окончательно расстаться с надеждой взять крепость с боя. Решетки всех трех ворот опустились почти одновременно, звуки труб и боевые возгласы оборвались. Глумливый волчий вой долетел из крепости напоследок, и наступила тишина.

Шагая в кольце адзаррак к лагерю, Индар гнал прочь от себя тяжелые мысли, но тщетно: как назойливая мошкара на свет, снова и снова возвращались и вставали перед внутренним взором все неурядицы, постигшие его в этом злосчастном походе.

Каждой можно было избежать. Не позабудь о воинском долге отряд, оставленный стеречь гавань в Пер-Рамзесе, не случилось бы задержки. Настигли бы истекающую кровью армию Кемета в городе кошек и положили конец сопротивлению. И ничего бы не было: ни бегства пелесет, ни предательства Арицгана...

Индар на ходу поскреб ногтем шрам в основании шеи. Без старика стало труднее управляться с войском: никто из соргинов не имеет такой власти над умами. И лекарей таких больше нет... «Быть может, оно и к лучшему», - подумал Хуррен-Ахоца, припомнив, как добыл черные мечи верховного вождя. От глупца, замыслившего недоброе, уберегут разум и сила; от умного врага адзаррак не защитят...

Мысль прихотливо вильнула в сторону. Харц. Всегда казался простым и надежным, как стенобитный молот. И вдруг легко нашел решение, которое ускользнуло от всех - большие щиты. А потом увел отряд лучших бойцов искать обход в скалах и не вернулся. Так ли он был верен и глуп? Не долетит ли через год-другой весть о лихом вожаке Медведе, что держит в страхе купеческие суда на морских путях?..

Индар дернул головой. Нет, Харц, конечно, просто сгинул в горах, как все отряды, посланные раньше. Жаль его и тех, кто погиб вместе с ним - это были проверенные воины, многих он знал еще до того, как пришел в войско Малскура. Не чета новым адзаррак. В них Индар не был так уверен, особенно сейчас, когда нет-нет да и почувствуешь спиной косой взгляд. До открытого недовольства еще далеко, но если корабли с припасами задержатся, пламя может вспыхнуть. Войско, с боем прошедшее половину обитаемого мира, отвыкло голодать и заново учиться не желает.

Остановившись у берега, где ждали лодки, верховный вождь с отвращением посмотрел на догорающий в темноте остов «Ботери» и коротко бросил через плечо:

- Идем к шатрам Теламона.

К чему гадать, если можно отправить гонца. Поторопить Иктинона, заодно распорядиться добавить в трюмы кувшинов масла и свиного сала. Наусы ходят быстро, хотя бы эту заботу выбросить из головы.

С вернувшейся от принятого решения бодростью Индар широким шагом направился вдоль берега на север.

От становища ахейцев доносились громкие голоса и смех. Индар нахмурился. В иное время он и сам посмеялся бы над вождем, который замахнулся на большую победу и остался без корабля, но сейчас ему было не до веселья. Он взялся за рукоятки мечей, прислушиваясь. Нет, показалось. Воины судачили не о нем - родичи неугомонного Иктинона потешались друг над другом: один выскочил на зов боевых раковин в чужих сандалиях, другой сослепу вместо копья выдернул подпирающую навес жердь. Насмешникам припоминали их собственные оплошности. Хорошо. Лучше смех, чем бурчание пустых животов в тишине. Индар уже собрался выйти на свет и отдать приказ готовить гонцов в Пер-Рамзес, когда его негромко окликнули.

- Хуррен-Ахоца! Мы, видно, разминулись. Я искал тебя, - сказал, приблизившись, Сумингар.

«Нашел как раз вовремя, не то испортил бы шутникам посиделки», - усмехнулся про себя Индар, вглядываясь в лицо молодого вождя. Раздутые рубцы недавних ожогов делали его похожим на беспокойного мертвеца из ахейских побасенок. Вслух же спросил:

- Рамзесовы собаки снова гавкают из-под забора? Зачем искал?

- После совета я не сразу отправился на тот берег - пошел к соргинам просить снадобья, чтоб не чесаться до утра. Увидел кое-что по пути. Думаю, следует взглянуть и тебе, великий вождь, и поскорее.

На окраине лагеря, где расположились люди Змееглаза, было темно и пусто. Угли костров остыли, дозорные не перекликались. Адзаррак проверили несколько шатров - никого.

- Говорю тебе, вождь - они все ушли, - нетерпеливо шепнул Сумингар. - Смотри: оружия нет, даже котлы забрали. Если поспешим, может, застанем их у кораблей...

- Мы уже поспешили один раз этой ночью, довольно, - мрачно оборвал его Индар. - Вот что: иди собери людей. Только наших, этого будет достаточно. Веди сразу на берег и не медли.

Сумингар скрылся в темноте.

Индар проводил его взглядом. Разумнее было бы дождаться, но под ребрами уже рос раздирающий нутро ком ярости, а тяжесть, давившая на виски, превращалась в ледяные колючие глыбы. Малскур, должно быть, чувствовал нечто подобное, когда безоглядно отдавался сражению...

Индар глубоко вдохнул. Нет. Малскур слишком полюбил зелья соргинов, оттого и лишился рассудка. Гневаться на трусов, решивших тайком улизнуть, пока остальные вышли на бой - не безумие: нельзя же просто дать им уйти. Пока Сумингар собирает отряд, лукка спустят корабли на воду. Надо задержать, потянуть время, для этого достаточно и двух десятков адзаррак.

Хуррен-Ахоца решительно взмахнул рукой и, ускоряя шаг, двинулся в сторону реки.

Арматалли-Змееглаз давно усвоил нехитрую истину: судьба на стороне того, кто видит ее послания и не пытается идти наперекор. Если на горизонте тучи - спускай парус и правь к берегу, как бы ни был велик соблазн настичь неповоротливое купеческое судно, иначе окажешься на дне богатым, но мертвым. В этом походе он впервые пренебрег ясными знаками, понадеялся на силу шерданского Тура - и, как оказалось, напрасно.

Уходить надо было вместе с перьеголовыми. Сидел бы сейчас в Тарсе на золоте, обнимал красивую девчонку и не гадал, чем накормить людей да как спастись от колдовского огня, когда потерявший удачу вождь снова погонит на неприступные стены... Но море не прощает кормчему ошибок: упустил случай - не жалуйся. Змееглаз смирился с потерей прибыли и ждал только подходящего момента: чтобы все его удальцы одумались, перестали грезить о несметных сокровищах Уасета, а ночка выдалась потемнее.

И вот удача снова улыбнулась. Вожаки спорили недолго - согласились, что пришло время оставить за кормой пыльные скалы и чужую драку. На сборы ушло и того меньше: припасов почти не осталось, шатры, чтобы сбить шердан с толку, пришлось бросить. Вполголоса ворча и переругиваясь, сыны ветра стаей морских птиц снялись с места.

Темнота стала и подмогой, и помехой: опасаясь зажигать огни, команды работали почти вслепую. Корабли один за другим освобождались от подпорок. Не обошлось без ушибленных голов и сломанных пальцев, но пять стоящих ближе к кромке воды ойнио сползли в реку до исхода ночи. Оставалось спустить еще полтора десятка.

Сквозь легкую облачную завесу на востоке начинал по капле сочиться серый предутренний свет.

***

Индар остановился на краю крутого склона. В неверных предрассветных сумерках казалось, что плоская песчаная полоса внизу залита темной бурлящей водой, неспешно волокущей грузные туши ойнио. Не знай он точно, что там копошатся сотни лукка - не поверил бы глазам и ушам: скорые на ссору и драку морские шакалы трудились молча и дружно, слышны были только глухие удары вышибаемых балок, да скрежет днищ по песку. Впору позавидовать Змееглазу: даже Малскуру не удалось в полной мере изменить их обычную повадку...

Пять кораблей уже покачивались у берега, шестой скользнул в воду; мачта описала верхушкой короткую дугу и утвердилась в гнезде. Индар всмотрелся, отыскивая большой ойнио Арматалли. Вот он, все еще стоит, даже подпорки убрать не успели. Видно Змееглаз, вообразив себя истинным вождем своего народа, решил уйти последним.

- За мной. Мечи в ножнах, но будьте наготове, - приказал Индар и, скользя по осыпающемуся под ногами откосу, начал спускаться.

Они шли между работающими людьми без спешки, но не останавливаясь - будто ничего неподобающего вокруг не происходило. На ставший привычным за месяцы осады отряд не сразу обратили внимание. Резкий разбойничий свист раздался слишком поздно: Индар уже заметил Змееглаза и устремился к нему.

- Я слышал, на рассвете хорошо ловить рыбу крючком, - приветливо обратился к предводителю лукка верховный вождь. - Ты ведь на рыбалку собрался, верно? Только что-то не вижу при тебе ни бечевки, ни удилища...

Арматалли медленно обернулся. Костлявое лицо пирата не выражало ничего, кроме легкого удивления. Тонкие губы тронула кривая улыбка.

- Да пошлет тебе великий Тур удачу, Хуррен-Ахоца! Не ожидал тебя так рано... Ты чем-то обеспокоен?

Медовый голос ни на мгновение не обманул Индара: шакал понял, что попался, и тоже пытается выиграть время. Не меньше сотни его удальцов уже побросали работу и подходили, готовые выхватить ножи. За спиной слышался шорох песка - там тоже становилось многолюдно.

- Не припомню, чтобы видел лукка у стен крепости, Змееглаз. Видно, спали вы крепко, если не слышали сигнала.

- Мои люди стояли у стен, великий вождь. Мы отошли, когда увидели... что бой не состоится. Ты ведь сам приказал сигналить отступление.

Ухмылка Арматалли сделалась шире - шакал показал зубы.

- И ты решил отступить подальше?

- Всего лишь выполнял приказ, Хуррен-Ахоца. На совете было тобою сказано: утром на север, дерево, рыба, охота. Я хорошо запомнил слова моего вождя! А он, как видно, забыл. Что-то его отвлекло, должно быть...

Змееглаз был хорошим воином - ловким и сильным. Он мог бы продержаться достаточно долго, давая остальным время напасть. Если бы успел понять, что бой начался.

Индар и сам осознал это только в тот момент, когда мерзкая улыбка, направляемая черным мечом, сошлась на затылке пирата. Половина головы, как крышка котла, отлетела в сторону. Обезображенный труп Арматалли рухнул на песок.

Не останавливая разворота, Индар вспорол горло подобравшемуся слишком близко лукка. Он рубил молча, с неимоверным облегчением чувствуя, как лопаются стягивающие ребра невидимые обручи, и тот жгучий ком, что не давал дышать, разворачивается, теплом окутывая тело.

- Смерть предателям! - выкрикнул кто-то за спиной.

Адзаррак выхватили мечи. Лукка превосходили числом в десятки раз, но истинных сынов Тура не могла остановить такая незначительная помеха. Мгновение назад царившая на берегу осторожная тишина разлетелась вдребезги.

Поначалу опешившие от неслыханной дерзости маленького отряда, пираты быстро опомнились, накинулись со всех сторон со свистом, визгом и напоминающими звериный вой возгласами. Жить верховному вождю оставалось недолго.

Индара это нисколько не заботило. Впервые за долгие месяцы ему было легко и спокойно, в голове переливалась сверкающая звенящая ясность горного родника, мечи взлетали, парировали и опускались безошибочно и словно сами собой.

- Сюда! Защищайте вождя! - снова закричал какой-то горластый адзаррак. Индар не мог вспомнить, как его зовут - да это было и не важно.

Боевой клич Сарды раздался совсем рядом. По склону, поднимая тучи песка, неслись шерданы. Сумингар успел вовремя.

- Больше не делай так - ты ведь мог погибнуть, - с веселой укоризной сказала мертвая тирийка.

Индар пнул ногой в брюхо заплывшего жиром толстяка, которому только что отсек сжимавшую нож руку, и скосил глаза.

Теперь она была в шерданском доспехе. Нелепый светильник, послуживший ей оружием в день встречи, опустился и раскроил голову лукка. Красавица звонко рассмеялась.

- Надо же, а это забавно! Давай убьем их всех, мой Индар!

Мир на мгновение подернулся рябью, как разбитая камнем волна. Индар покачнулся, но устоял. Когда зрение вернулось, женщины рядом не было. Он быстро огляделся.

- Я здесь!

Она смотрела на него сверху, перегнувшись через борт ойнио.

- Ну же, чего стоишь? Поджигай! Помнишь, как красиво горят корабли с мертвецами?

Сражение затухало у кромки воды. Немногие успевшие спастись вплавь пираты отчаянно работали веслами, шесть ойнио уходили вниз по течению. Тех, кому не повезло, безжалостно добивали.

Индар поднял чадящий на песке факел, взмахнул, разгоняя пламя.

- Хуррен-Ахоца! Благодарение Туру, ты невредим! - с искренней радостью воскликнул, подбегая, все тот же смышленый боец. Как же его... Ицас? Илун?..

- Сжечь этот корабль, - прохрипел Индар. Сорванное горло саднило. Разве он кричал?..

- Будет исполнено, великий вождь! Остальные тоже?

Индар посмотрел вверх. Тирийка исчезла. «Корабли с мертвецами» - так она сказала? А что, если... Он благодарно улыбнулся.

- Нет. Этот спалить сейчас в назидание, остальные пригодятся для другого дела. Приведите сюда соргинов, пусть принесут жертвенные ножи.

Чтобы огонь в каморе под стеной крепости долго горел и не гас, нужно сухое дерево и жир. Здесь достаточно и того, и другого.

Рассвет застал Шуви в тесной ложбинке между двумя валунами на краю обрыва. Здесь придется провести весь следующий день - страх и кровь делают людей зоркими, охотника заметят, если он решится покинуть убежище. Добрые камни скроют от солнца и не выдадут.

Шуви смотрел на берег. Ночь получилась хорошая: чужой вождь обиделся на проделку с большим кораблем и утратил спокойствие, а его воины в красивых одеждах потеряли дух. Врагов стало меньше. Можно было не ждать и уходить сразу, как только народ рогатых напал на беглецов, но охотник увидел кое-что интересное и решил остаться.

Шуви не удивило сражение - люди силы всегда легко забывают союзы. Они вроде львов: подросший детеныш должен убежать или вступить в бой с вожаком своей стаи.

Поначалу все шло как положено. Молодой лев показал клыки старому и лишился головы. Но дальше началось странное: вожак, вместо того чтобы грозным ревом внушить остальным покорность, наказать и вернуть в лагерь, принялся выть, смеяться и убивать всех подряд. Шуви заметил, как пришедшие вместе с четырехрогим высокие воины стараются держаться подальше, чтобы не попасть под удары мечей.

За годы, которые охотник провел, служа хозяину большого дома, он повидал много пришельцев издалека. Клинки, защищавшие торговцев в пути, были разными - изогнутыми и прямыми, короткими и длинными. Таких, какие плясали в руках опьяненного убийством вождя, Шуви не видел ни у кого. Неровные темные лезвия рассекали человеческие тела как мокрую глину, не гнулись и не ломались, встречая сопротивление костей, дерева и бронзы. Во всем войске чужаков других таких не было.

Оружие, которое дает силу и власть. Но когти мешают льву развести огонь и напечь лепешек...

Шуви размышлял, как сказать об этом в крепости. Те, кто не видят сквозь тени, редко замечают спрятанное в словах. Узнают, сколько убитых осталось лежать на песке, и обрадуются...

Солнце вынырнуло из болот на востоке, покрыло воду реки сверкающей чешуей. К воинам на берегу присоединились другие люди - одетые для разговора с землей и небом, увешанные маленькими хорошими вещами. Было удивительно смотреть, как они разделывают мертвые тела, но Шуви знал, что обычаи иных племен отличаются от привычных. Должно быть, боги этих чужков не запрещают им есть человеческое мясо и запасать его впрок. Хозяин камней любит узнавать новое, поблагодарит охотника за такой рассказ...

Шуви дожевал хвостик ящерицы и осторожно погладил свернувшуюся во сне клубком Теджемет. Добычи, которой поделилась сестра, как раз хватит, чтобы голод не беспокоил до темноты.

65. Пер-Рамзес. 27 день 3 месяца Ахет
12 день 2 месяца Ахет (луной ранее)

Идти на маленькой лодке сквозь предрассветный туман было жутковато - Сенкауш все время ожидал удара о подводный камень, хотя знал, что этот канал приказано содержать в порядке, чтобы лодки и суда Девяти Луков беспрепятственно могли возить награбленное. Дурные предчувствия питались тем страхом, что он пережил, когда застрял на острове посреди Реки и едва не утонул, пытаясь выбраться. При свете дня воспоминания сидели глубоко, жить не мешали, а тут снова перед глазами как наяву равнодушное лицо Кенамона, говорящего «не повезло»... Сейчас весло в руках у Тадхьят. Он собирался грести сам, но она по обыкновению даже не стала спорить - просто сделала, как сочла правильным.

Сенкауш поискал в сердце обиду и не нашел. Потому что упрямица не хотела соваться в дом чужого бога, боялась, отговаривала - и все равно отобрала весло и теперь ровно ведет лодку по середине канала.

Тадхьят словно почувствовала, что он думает про нее.

- Плохо, Кауш, - буркнула девушка. - Позвал умирать. Великие духи убьют тебя, убьют меня. Надо вернуться.

- Я не позвал, ты сама захотела идти со мной! - возмутился Сенкауш.

- Ха! У тебя даже камня нет кидать в речного зверя. Он съест тебя раньше, чем злой дух.

Сенкауш снова не смог придумать, как опровергнуть очевидное, поэтому повторил сказанное накануне:

- Мой великий дух хочет получить жертву, вот это, - он поднял над головой украденный из запасов надзирателя серебряный сехед. - Тогда не станет убивать и поможет нам.

- Духи теперь гневаются, ты сказал. Люди трогали вещи мертвецов и умерли. Надо убегать и прятаться, не ходить к духам. Жертва плохая, маленькая, будет обида.

- Нет, - твердо ответил Сенкауш. - Это большая, хорошая жертва. Много слов, я четыре луны собирал. Джехути любит слова.

Теперь возразить не смогла Тадхьят. Весло заработало с удвоенной силой, лодка ускорила ход. На востоке поднималось солнце.

Пилоны храма в тумане казались приземистыми серыми скалами. Пальмовая роща, дававшая тень прихожанам, печально шелестела последними сухими листьями - деревья болели, лишившись тепла и света. Но причал был цел и даже подновлен. Видно, не все еще здесь растащили...

- Пойдешь? - мрачно спросила Тадхьят и сама себе ответила:

- Пойдешь. Нужен узор. Я сделаю.

Она положила весло, накинула веревочную петлю на причальный столб и отвязала подвешенные к поясу кожаные мешочки. Сенкауш затаил дыхание - он уже достаточно знал обычаи амаска, чтобы понять важность происходящего. Красные и белые полосы не рисовали чужакам.

Пальцы девушки двигались быстро и уверенно. Служителю Тота полагалось бы про себя посмеиваться над верой хасутки в силу охры и белой глины - без священных речений, без пения, призывающего на помощь богов. Но Сенкауш чувствовал, как вместе с широкими мазками краски на кожу ложится что-то еще. Что-то, над чем смеяться нельзя.

- Все, иди. Я буду здесь.

Сенкауш вышел из лодки, проверил узел на веревке и направился к воротам. Туман поредел. В сером полумраке было уже хорошо видно, как обошлись с храмом двуногие гиены: створки выбиты, от туатов[¹⁴⁵], некогда стоявших у входа, осталась только груда камней. Голова одного изваяния откатилась на несколько тефахов и валялась в раскисшей от дождей глине. Юноша подошел взглянуть.

Это был Рамзес Великий. Двойная корона отбита, нос сколот. Кто-то из воинства Девяти Луков обладал знанием и закрыл душе владыки ход в мир живых. Сенкауш по привычке начал составлять в уме запись, но тут же вспомнил, что папирус уже запечатан в серебре смолой и воском. Хороший папирус, из тех, на которые старшим сешам было позволено заносить только самое важное. Не случись всех этих ужасных событий, еще очень не скоро довелось бы прикоснуться к такому...

Двор был полон обломков. Несколько колонн рухнули, одна поперек двора, другая пробила ограду, оставив прореху, через которую виднелся берег и вода канала. Сенкауш не сразу сообразил, почему тени лежат так странно и неровно, а потом понял. Утренний свет теней не давал, пятна на светлом известняке имели совсем другую природу. За полгода они поблекли, но отмыть их полностью было некому.

Стараясь не наступать, он прошел в усехет[¹⁴⁶]. Пахло сыростью и плесенью - тот запах, один намек на который раньше заставил бы всех слуг и жрецов бегать в поисках источника и причины, чтобы, упаси боги, зараза не успела коснуться бесценных свитков. Сейчас искать не надо - крыша обрушилась в трех местах, увлекая за собой расписные колонны.

Тексты говорили, что усехет - это первозданный лес, из которого возник и на котором держится мир. Здесь осталось стоять не больше половины стеблей изначального тростника. Сенкауш подумал об этом почти равнодушно и пошел дальше.

На пороге джесер он задержался, одолевая сомнение: не разгневается ли в самом деле Джехути, если обнаружит в своем святилище ничтожного уаба? Впрочем, других жрецов в храме и во всем городе больше нет, можно считать, что он теперь старший...

Помещение было маленьким. Уже, чем он ожидал, и ниже. Сешем[¹⁴⁷] увезли на юг, осталось только основание. Сенкауш потянул носом. Кроме плесени, тут воняло чем-то гораздо более неприятным.

Напряг зрение изо всех сил и разглядел, откуда исходит запах... Кем были эти двое? Наверное, грабители подрались из-за добычи, от защитников за столько времени остались бы одни чистые кости. Никто не хватился, не предал земле. Поделом.

Но святилище осквернено. Ниш, на которые он рассчитывал, не было - только рельефы, постамент и разложившиеся трупы у стены.

Он огляделся, жалея, что не захватил с собой факел. По глупости ведь не взял - кто бы ему запретил вносить огонь? Старые привычки пора изживать... Сенкауш зажмурился, сосчитал до ста и открыл глаза. Охотничья уловка сработала: теперь он видел лучше.

Рельеф на правой стене был цел. Рамзес Великий сидит перед священным деревом ишед, а рядом, протянув руку, стоит сестра Джехути, готовится написать имя Великого на плоде дерева... Но младшему уабу отчего-то показалась - рука доброй богини указывает не Рамзесу, а именно ему.

Сенкауш вышел обратно в усехет, свернул налево - в ту часть, которую прежде обходил стороной. Главные хранилища свитков, закрытые для уаба. Резные деревянные двери теперь, должно быть, украшают чей-то дом на Крите...

Здесь царила полная темнота, но юноша шагал уверенно. Если покровительница сешей взялась помогать, сомневаться не надо. Вытянутые вперед руки уперлись в стену. Ведомый наитием, он присел на корточки и почти сразу нащупал выступающий кирпич, будто нарочно оставленный незакрепленным. За ним была пустота - промежуток между двойной кладкой. Сешат не обманула, она никогда не обманывает...

Надежно спрятав сехед, младший уаб Тота еще долго стоял в темноте пустой кладовой, где знакомо пахло деревом, маслом и пылью. В этом храме прошло его детство - в комнатках для учеников, в хранилище, вот в этих стенах. Он носил воду, ел простую еду, переписывал тексты, смотрел, как Небджехути правит его почерк. Однажды разбил сосуд с чернилами - долго ходил с синей от побоев спиной и боялся, что выгонят... А потом все рухнуло и не вернется больше. Сенкауш погладил на прощание полку, где раньше хранились миры, и пошел к выходу.

Тадхьят ждала во дворе у ворот. Полусогнутые в боевой стойке ноги и топор в отведенной руке подсказывали, что безопасную лодку она оставила не для того, чтобы размяться. О том же говорила и свирепая гримаса - горе великому духу, посмевшему покуситься на ее мисра... Или уже ее амаска?

Сенкауш помахал и улыбнулся. Застывший оскал сменился каким-то иным выражением - непонятным, но тоже не обещающим ничего хорошего. Пальцы на рукоятке разжались, топор упал на камни. Она всегда очень берегла его, а сейчас просто бросила, не опасаясь, что выщербится.

- Тадхьят, это я, Кауш! - крикнул он издали. - Вернулся, жив.

Тадхьят сжала кулаки и прищурилась.

- Долго. Очень долго, - процедила она сквозь зубы.

- Искал хорошее место. Не злись.

- Очень. Долго, - повторила она с нажимом.

Он поднял ее топор, протянул рукоятью вперед. Она взяла - резче, чем надо было, с видом человека, у которого слова кончились, но чувства - нет.

Сенкауш подумал, что не каждый вот так пошел бы сражаться с богом, когда можно просто отвязать лодку и сбежать. Если ударит, он потерпит - ей было страшно, а он стоял там и перебирал воспоминания...

- Узор меня спас. Великий дух не разгневался. Ты колдунья!

Тадхьят фыркнула, как лошадь, но перестала пронзать его взглядом.

- Ты глупый и мог умереть. Я умная - почему радуюсь, что не умер?.. Пойдем, нас ждут. Пора уходить.

66. Пер-Рамзес. 30 день 3 месяца Ахет
15 день 2 месяца Ахет.

Возвращение Урмоса с Крита по странному совпадению пришлось ровно на тот день, когда Иктинон отправился вниз по Реке. «Псефос», отвалив от пирса, поприветствовал заходящий в гавань «Горго», и данаец еще долго с удовольствием представлял встопорщенную бороду карийца, обнаружившего, что поведать о несомненных достоинствах нового перекупщика некому. Выслушать все равно, конечно, придется, но рассказу не повредит настояться несколько дней.

Кроме желания сделать ход в игре, не дававшей им с Урмосом заскучать, Иктиноном двигало и другое соображение: не оставлять без присмотра север. Море теперь неспокойно, и глупо было бы упустить момент, когда на побережье заведутся какие-нибудь новые соседи наподобие недавних мешвеш. Отряды, разбросанные по городам и деревням дельты, в Пер-Амун наведывались, но не задерживались надолго - людей едва хватало для сбора и перевозки ценностей.

Была и третья причина: после досадной неудачи с гробницей хотелось попытать счастья в богатой нетронутой усадьбе, а такие оставались только в низовье.

На сей раз покровитель не сыграл с Иктиноном злой шутки - в первый же день нашли на окраине Пер-Амуна заросший бурьяном сад, в котором среди тамариска, смоковниц и чахнущих пальм прятался дом торговца или чиновника, имевшего дело с кузницами. В комнатах мало что сохранилось, кроме сгнивших тряпок, но крепкая пристройка, подозрительно неряшливо заваленная разным хламом, подарила несколько дюжин закопанных под полом оловянных слитков, которые бывший хозяин то ли не сумел вывезти, то ли побоялся обнаружить перед стражниками. Воротные столбы его двора как нельзя более подходили для обращения к Гермесу, и данаец, возлагая на граненую верхушку речной окатыш, от всего сердца пожелал ловкачу вновь преуспеть и нажить не меньше, чем было утрачено.

Следующий день потратили, простукивая стены и собирая в городе все то, что не попалось на глаза другим искателям. Трюм наполнился бронзовым ломом из мастерских, цветным стеклом, резными каменными фигурками и добром попроще: промасленными канатами, кадками корабельной смолы, горшками с затвердевшим медом... Олова больше не нашли, как ни старались - одна помятая миска, укатившаяся в канаву из худого мешка какого-то раззявы, и только.

Шекелеш[¹⁴⁸] встретили уже собираясь в обратный путь - пять длинных кораблей вошли в речное устье с моря. Разглядев людей на палубах, Иктинон велел поднять весло лопастью вверх, знаком мира.

Вожака их звали Дукет. Он взошел на борт «Псефоса», озираясь с тем деланным безразличием, с каким удалец, чьи трюмы пусты, примеривается к чужим полным. Иктинон, радушно улыбаясь, откинул тяжелую крышку. Дукет присел над люком и жадно впился взглядом в сложенные к основанию мачты лоснящиеся серые пластины.

- Опоздал бы ты немного - и не на что было бы смотреть. Последнее, считай. Царек, что тут правил, сбежал со всем богатством на юг и досиживает свои последние дни в осаде, - объяснил данаец, пока разбойного вида молодчику не взбрело в голову разделить содержимое одного трюма на пять частей.

Шекелеш навострил уши - слова о царских богатствах отвлекли его от невзрачной кучки простого металла. Иктинон, как заправский сказитель, принялся расписывать красоты южной столицы Кемета, где дороги вымощены серебром, стены дворцов сложены из чистого золота, девушки ласковы и прекрасны, а младенцам матери дают для забавы самоцветы. Не меньше чем с кулак размером - чтобы не подавились по глупости. Войско великого шерданского вождя уже вот-вот добьет малорослых слабосильных мисра, которые только стрелы пускать горазды, но расстреляли уже почти весь запас, вскоре поневоле пойдут в честный бой и полягут все до единого. И тогда победителям не хватит кораблей, чтобы увезти добычу, да и зачем увозить, если земля тамошняя родит обильно, солнце светит ярко, и засуха не убивает всходы на полях. Кто успеет показать себя в битве, тому до старости не придется прозябать в нужде, только вот охотников много и надо бы поспешить, пока есть время...

Данаец ткал заманчивые узоры гладко и почти бездумно. Таких, как Дукет, он спровадил на юг столько, что уже потерял им счет. Слух о великом походе облетел берега Моря, обрастая вымыслом, маня искателей наживы и славы. Они слетались как мухи на падаль - отрядами и в одиночку, имея при себе только сточенный прадедовский меч да сухой огрызок лепешки. Уходили по реке и не возвращались, а на смену им шли и шли новые, и каждый верил, что уж ему-то выпадет удача. Что их ждет на самом деле, Иктинон хорошо знал, но столь же хорошо знал и другое: начни он рассказывать о тяжком труде, дурных хворях, от которых нутро выворачивается наизнанку, и бесславной смерти на краю отхожей ямы - не станут слушать и обратно не повернут. А потому пусть тешатся сладкими сказками, возят быкоголовому припасы и не путаются под ногами умных людей...

- Если сказал ему правду - почему мы до сих пор здесь? - с укоризной в голосе спросил Алкатой, когда вожак шекелеш убрался на свой корабль.

- Клянусь волосатой подмышкой Косматого, я уже устал повторять. Индар мнит себя новым Малскуром, но черные мечи не добавили ему ни ума, ни тюхе, дали только власть, да и той наш доблестный вождь распорядился не лучше, чем коза сыграла бы на твоей форминге. Упустил Рамзеса, дал ему время собрать людей, теперь впустую положит половину войска вместо того, чтобы укрепиться здесь, в низовьях... Юг возьмет, а что дальше? Наденет царскую шапку и станет править, пока кто-нибудь не зарежет во сне? Ты видел, как он правит, Алкатой? Попомни мои слова: из этой кучи дерьма кроме вони ничего не выйдет. Вот почему мы до сих пор здесь, друг мой.

Иктинон сердито запахнул плащ и пошел вдоль ряда гребцов на корму. Он жалел, что сорвался, но, видят боги, чтобы упрекать его во лжи можно было выбрать день и получше. К примеру, такой, когда против «Псефоса» не будут стоять пять чужих кораблей.

Алкатой догнал, положил руку на плечо.

- Прошу, не держи обиды. Никак не могу привыкнуть, ты всем говоришь разное... Понимаю - так надо. Но тому критянину, что пришел один на дырявой лодке, ты целый вечер рассказывал, как стояли под стенами Вилусы, этому же обещал легкую добычу...

- В глазах критского оборванца мне померещилось что-то похожее на ум, - проворчал Иктинон. - К утру в городе не было ни его, ни лодки, если помнишь. Не думаю, что Индар много потерял, лишившись великого воина, которого мать еще вчера порола хворостиной. А эти пусть идут на юг - возможно, как раз их трупов не хватает нашему предводителю, чтобы взобраться на стены.

Постояли молча, слушая крики чаек и мерный плеск весел. На ойнио Дукета, идущем следом за «Псефосом», затянули песню, гребцы на других судах подхватили.

- Я не был в том походе, но теперь все хочу спеть о нем, - сказал Алкатой. - Будто наяву вижу этот город, корабли... Ты помнишь их имена?

- Веришь ли, в той неразберихе иной раз и свое имя не вдруг удавалось вспомнить. Но это не беда, все равно в живых осталось немного - и насчет них у меня есть некое предчувствие, оно говорит мне, что ты смело можешь положиться на видения. Спой про пять сотен или лучше даже про тысячу славных кораблей - никто не станет нырять и считать обломки, клянусь Гермесом, поверят на слово, повторят за тобой, еще и своих добавят, чтобы песня была подлиннее.

- Но аэды...

- Ты плохо знаешь аэдов, Алкатой.

Надсмотрщик лениво прикрикнул на раба, остановившегося перевести дух. Подниматься с удобной скамейки, нарочно принесенной с собой в гавань, кариец и не подумал, а тяжелая плеть так и осталась за поясом - погрузка шла к концу, кричал он просто для порядка. Ханаанеянин, тем не менее, испуганно подхватил мешок и дробно застучал босыми пятками по сходням.

Четыре корабля шекелеш уже отвалили от причала и выгребали на стрежень, разворачивая носы против течения, на оставшемся закрепляли палубный груз и переругивались с помощником Урмоса, который требовал убрать надежно уложенные кувшины с маслом из овечьего загона.

- И зерно туда валите! - громко посоветовал с берега Иктинон. - Клянусь многорогим шлемом доблестного Индара, когда дойдете до лагеря, похлебка будет почти уже готова, останется только воды плеснуть да шерсть сплюнуть! Хуррен-Ахоца будет рад такой выдумке, не сомневайтесь...

Урмос пихнул его в бок.

- Полно зубоскалить. С Индара станется прислать сюда отряд, если кувшины по дороге побьются.

Данаец отодвинулся на шаг в сторону и пожал плечами.

- Боги наделили тебя даром прорицания, Урмос, вне всякого сомнения. Не обделили и меня - как видишь, долгий спор разрешился победой масла, узреть радость быкоголового никто отчего-то не захотел. А потому, друг мой, позволь и впредь зубоскалить во славу Гермеса, он как-никак покровительствует нашему делу... В трюм «Псефоса» ты уже заглянул?

Урмос покряхтел, нехотя признавая успех Иктинона. Олова в последнее время попадалось все меньше, в основном посуда, испорченная примесью свинца, а проныра исхитрился раздобыть чистые слитки. И впрямь не обошлось без помощи данайского бога... Тут Урмос вспомнил, что в суматохе позабыл две главные новости. Говорить о торговых делах лучше не на людях, но стереть гнусную ухмылку с лица подельника можно и прямо сейчас.

- Не больно-то твой покровитель печется о нашем деле. Пока ты гулял на севере, у нас тут убыль случилась. Переш сбежали.

Вышло по задуманному: Иктинон перестал наконец скалиться и непонимающе вздернул брови:

- Куда, на юг, что ли? Не могли же они пройти мимо нас... Погоди, тут что-то не сходится, с чего ты взял, что они сбежали?

Урмос наслаждался моментом - не часто удавалось вот так застать данайца врасплох.

- Скажу - не поверишь. На лошадях ушли. Надо было сразу в котел, да ты все собирался придумать, как их морем везти продавать. Вот и дособирался.

- Ты, никак, решил научиться шутить? Это опасное искусство, друг мой, прошу, скажи, что не заболел с непривычки, я ведь не переживу такого горя, клянусь бородой Косматого! Не хочешь же ты в самом деле уверить меня, что вонючие варвары вдруг оказались умелыми всадниками?

Урмос, передразнивая манеру Иктинона, развел руками.

- Да уж не знаю, каковы из них всадники, ночью уходили. На запад, через болота. Следопыты вернулись, сказали - не догнать, нечего и стараться. И вот еще что, Иктинон: мальчишка твой тоже пропал. На мясо, поди, захватили дурака. Придется тебе от женушки-то бегом бежать, через всю твою Аркатаю...

Несколько мгновений данаец радовал Урмоса молчанием и отвисающей челюстью. Потом из приоткрытого рта вырвался чаячий писк, Иктинон хлопнул себя по ляжкам и разразился хохотом.

- Совсем рехнулся, - заключил Урмос, на всякий случай отступая подальше. - Тебя, может, водой полить?

- О, ты не понимаешь, друг мой, - простонал данаец, давясь и всхлипывая. - Я выспрашивал сопляка про тайники в храмах, про устройство гробниц... А чтобы не тратить всякий раз вино, и сам ему рассказывал, что успел повидать - ну, ты ведь помнишь, он любопытный был... И про земли мешвеш - он спросил, знаю ли я, что там... Понимаешь, Урмос? Он все это время собирался бежать, и кто кого захватил на мясо - одни боги теперь разберут!

Урмос почувствовал, как в его собственном животе возникает давно позабытое содрогание. Он сграбастал подельника за плечи и отрывисто заухал, перепугав волокущего на борт последнюю корзину невольника.

- Ладно, друг, - неожиданно серьезно сказал Иктинон, когда оба уже обессилели от смеха. - Судьба не часто посылает людям верные знаки, а люди, бывает, смотрят мимо и горько потом сожалеют.

Урмос поскреб в бороде и пристально посмотрел на данайца.

- Думаешь, пора?.. Пожалуй, ты прав. Здесь еще, правда, осталось немало...

- Поверь, я не стану тебя уламывать. Заканчивай дела, если хочешь, но мои корабли уйдут в море, как только все соберутся. Надеюсь, ты уже подыскал себе надежное место, чтобы отсидеться, пока наш бычок будет искать, кому бы отомстить за свои неудачи?

Кариец снова недовольно заворчал, перечисляя большие дела, которыми славился еще до того, как некий аркатайский пастушок украл свою первую смокву в соседском саду, но Иктинон не слушал.

Он смотрел на бегущие к северу волны реки и думал. О припасах, которые надо собрать и погрузить, о том, как миновать опасные воды, где, поговаривают, снова стали появляться недобитые Малскуром мореходы Сидона, Гебала и Тира - встреча с ними добром не кончится, лучше идти до Крита и дальше, к Третьему порту, напрямую, открытым морем... Эрехтей уже должен был выполнить наказ, отправить верных людей, чтобы вывезли туда Исту с детьми, но времени дожидаться послания нет, придется положиться на удачу...

Затылком Иктинон чувствовал взгляд. Не оборачивался, потому что знал - нельзя. Лукавый бог смотрел на него и улыбался.

67. Джерет-Гор. 19 день 4 месяца Ахет

Неши опрокинул корзину и потряс, выгоняя застрявшие между прутьями мелкие обломки. Чихнул от поднявшейся пыли, зажмурился. Этим не замедлил воспользоваться запряженный в волокушу осел.

- Что, опять укусил? - крикнул Бак, расслышав в стоящем на площадке грохоте ругань напарника.

- Сетхово отродье! И так уже схенти как рыбацкая сеть, дыра на дыре, а эта скотина норовит вовсе с голым задом оставить, - пожаловался Неши, подходя.

Бак воткнул лопату в кучу щебня и потер поясницу.

- Да, приятель, это тебе не корова, спиной к нему лучше не поворачиваться...Ты, главное, рыбку в сети береги, а то как откусит - и жрица обратно обратно не пришьет.

- Завидуешь? Вот скажу Рени, не будет на твою долю лепешек класть... Скоро уже должна прийти, есть хочется... А ты грузи давай - велено было до вечера тут все расчистить, - Неши поставил перед напарником пустую корзину.

- Тебе, дурила, только бы пожрать. Тащи пока эти, и за ослом там присматривай...

Неши подцепил пару тяжелых корзин коромыслом и двинулся обратно. Некхас, дробящий оставшиеся на месте снесенной постройки кирпичи основания, опустил молот, давая ему пройти.

Волокуша наполнилась, Неши свистнул сквозь зубы - скотник, вместо того чтобы сдерживать разбойные поползновения осла, снова куда-то запропастился.

- Еще раз заставишь ждать - уши надеру и отправлю обратно навоз грести, - сурово пригрозил меджай, когда бездельник, не особо торопясь, начал отвязывать повод.

- Чего, я отлить бегал, - заныл мальчишка.

- А вот не ври - спал вон за той кучей, у стены. Смотри у меня!

- Я что - дурак, на солнце спать? Заснешь там, как же...

Осел, поупиравшись немного, налег на ремни и со скрежетом потянул груженую волокушу к воротцам мекта. Неши посмотрел на затянутое белесой пеленой небо. Вот же послали боги работничка...

Подхватив лопату, он направился помочь Баку наполнять корзины, но на полпути остановился. А рожа-то у скотника вороватая, не иначе - прятал там что-то.

Неши развернулся, трусцой добежал до стены и заглянул за кучу битого кирпича.

При виде идущих к мекта[¹⁴⁹] хесит погонщик умильно заулыбался, надеясь выпросить горстку фиников, но треск и ругань, ничуть не смягченная нежным голосом, заставили его шарахнуться, а тянущего волокушу осла перейти на рысь.

Рени обернулась. Иса, опустив на землю связку горшков, стояла на одной ноге как цапля и громко перечисляла сложные обстоятельства, ставшие причиной появления на свет скудоумных строителей, из-за которых теперь по дороге пройти невозможно.

- Чего ругаешься? Смотри, ослика напугала!

- Ничего, быстрее работать будет... Камешек под пятку попал, - объяснила Иса, вытряхивая башмак.

- Ты бы не швыряла так. Расколотишь - Хатхор больше уджеха не даст, а то и нас с тобой в котел засунет.

Подруга презрительно скривила рот и вздернула на плечо лямку. Горшки угрожающе загремели.

- Скажу Агрону, он сам из этой коровы уджех сварит.

Рени подняла корзину с овощами и лепешками, устроила на голове.

- И как ты не боишься с ним? Мало что хасут...

- И что? Ну, скажи, скажи. Доносить не побегу.

- Злой и убивать ему нравится, вот что. А если расскажешь - он только посмеется. Нипочем бы с таким не связалась.

Иса самодовольно хмыкнула:

- Ну да, он такой. Так это ведь хорошо, когда война, неужели непонятно? Огради нас Бастет Милостивая, но если враги сюда ворвутся - кто лучше защитит, твой бык деревенский или мой имир шемсу? И потом, вот вы все только работаете, сплетничаете и от старухи поучения слушаете, а с Агроном весело. Помнишь, как он меня позвал ночью, когда рогатым корабль подожгли? Ворота открыли, кругом мешау, педжет - и я. Агрон спрашивает: умеешь выть как волчица? Все заорали, а я давай выть...

Девушки посмотрели друг на друга и расхохотались.

- То-то Девять Луков натерпелись страху! - подначила Рени.

- Нет, но они точно взбесились. И мне нравится об этом думать.

Рени кивнула.

- Ты отчаянная. Тебе и уши мертвеца понравились, а меня чуть не вырвало, когда ты их притащила...

- Еще пожалей того, от кого эти уши отрезали. Сердце у тебя слишком нежное, Рени... А помнишь, на празднике Богини какой-то болван на тебя накричал? Чуть не расплакалась ведь.

- Не расплакалась же. А ты его славно тогда водой облила!

Воспоминание было хорошим, но Иса вдруг перестала улыбаться, шмыгнула носом и быстро зашагала к воротам новенькой, еще небеленой крепостицы. Рени пожала плечами и заторопилась следом.

Воды в кувшинчике, который Рени принесла для Неши, хватило на двоих. Бак смыл с ладоней липкую грязь, принял из рук второй жрицы лепешку с горкой тушеного мяса и отошел в сторону, соображая, где бы устроиться. От склада, что стоял тут раньше, уже ничего не осталось, последние кирпичи он сам сегодня укладывал в корзины. У ворот, где полагалось отдыхать работникам, не протолкнуться - некхас по крестьянскому обыкновению столпились вокруг бочки с водой и загородили скамью. Те, что уже отмылись и получили от служительниц Бастет свою долю, бестолково слонялись по засыпанной мелким крошевом площадке. Всего-то два десятка человек, а кажется, будто на рынке - местечка свободного не найти...

Бак искоса глянул на воркующего с девчонкой Неши. Парочку селяне вежливо огибали, можно было бы на правах старого друга постоять рядом, но не хотелось слушать их болтовню. Когда своей подружки нет, от такого только вкус у еды пропадает.

Взгляд задержался на последней куче обломков. Не самое удобное сидение, но больше-то, похоже, и негде. Заодно и проверить, что там Неши напридумывал.

Обкусывая на ходу край лепешки, Бак неспешно обогнул груду ломаных кирпичей и потрогал стену. Она и вправду оказалась почти горячей.

Усталое недовольство в одно мгновение сменилось настороженностью. Чутье, свойственное каждому меджаю - если он не влюблен без памяти, конечно - внятно подсказывало: опасность. Чем может грозить исходящее от камня приятное тепло, чутье объяснить не могло, просто кричало, что надо побыстрее убираться отсюда. Например, сходить поискать геру и доложить о находке. Бак поступил бы именно так, не будь уже слишком поздно.

Сквозь потертые подошвы сандалий от земли передалась зудящая дрожь, внизу что-то гулко затрещало, будто огромный кедровый ствол сорвался с плеч носильщиков и покатился по мощеной рыночной площади Пер-Амуна, сшибая выставленные на продажу глиняные миски. Бак сунул свободную руку в кошель за свистком, отступил на шаг. Под ногу подвернулся кирпич, и меджай с размаху неловко уселся на твердые осколки, изумленно глядя, как лопается гипсовая обмазка и от основания стены вверх с невероятной быстротой бежит трещина.

Он потянул ко рту свисток, а черная угловатая лоза стремительно оплетала кладку, выпускала побеги, дробила штукатурку в блестящую светлую пыль...

«Мы попали», - последний раз в жизни подумал Бак. Крикнуть он не успел.

Неши обернулся на странный треск. Стена вроде бы шевельнулась?

- Что... - начал он, но вдруг перестал слышать собственные слова, да и вообще что-либо. Как будто рядом распахнулась дверь в бездны Дуата, испуская не предназначенный для людских ушей рев подземных тварей.

Стена вздрогнула, осела, лопнула посередине. Из трещины кровью убитого ударом в живот человека плеснула темная волна, сверху на извержение щебня и грунта с подобающей размеру неторопливой важностью рухнул зубец, а потом все скрыло непроглядное облако пыли. Бездна, поглотившая звуки, насытилась и срыгнула.

От разорвавшего небо грохота Неши невольно присел, закрывая голову руками. В открытый бок на излете ударил острый осколок - очень вовремя, боль выгнала сердце из вязкого болота страха и вернула способность соображать. Враги каким-то образом проломили стену и вот-вот... Бак! Он ведь ушел туда!

Неши дернулся бежать на помощь другу, но тут же им овладела другая мысль.

- Рени! Рени, ты где?!

Ответа ждать не стал, внезапно осознав, что мечущиеся вокруг смутные тени - это люди, и они громко кричат все одновременно, поэтому Рени его попросту не услышит.

С колотящимся от вновь нахлынувшего ужаса сердцем он вслепую зашарил руками, призывая Бастет, Хатхор и всех богов, кому есть хоть какое-то дело до людских бед.

- Рени! Ты цела? - то ли молитва сработала, то ли Милостивая и без того берегла свою певицу - ладонь коснулась обнаженного плеча.

Пыль выедала глаза, но сквозь слезы Неши разглядел лицо девушки. Она тоже плакала и, кажется, пыталась что-то сказать, но не могла, только приоткрывала рот.

- Цела? Надо бежать, скорее! Что?

- Иса, - наконец выдавила она и отчаянно завизжала, перекрывая разом все крики и грохот.

Из пролома в стене ей ответил вой шерданской раковины.

Превышение расхода полотна составило двадцать пять долей, что вызвано не предусмотренным ранее в расчетах строительством укреплений восточной части... снизился расход стрел... три сотни должным образом подготовленных некхас из Верхнего Кемета... расчет дневной выдачи уджеха подготовлен заново... движение лодок противника между берегами...

Рамзес, удерживая на лице маску божественного спокойствия, пытался не потеряться в цифрах и сведениях. Все, что говорил Инерхау, было наверняка важно, но в бедре медленно поворачивался горячий бронзовый лом и сильно отвлекал от доклада. Лодки... Забуба тревожат эти необъяснимые переброски с берега на берег, только пока никому из лазутчиков не удалось подобраться достаточно близко к разбитому на голом холме восточному лагерю шердан и в точности разведать, что они затевают. Скорее всего - пытаются отвлечь защитников, а сами готовят новый штурм на западе. Или, подкопавшись под стену, думают ударить всеми силами там, для этого и возят ночами людей, но где тогда войско? Не в болоте же сидит, дожидаясь приказа Малскура...

- К закату закончим расчистку, три десятка педжет уже на стенах, - сказал имир-эн-иабет[¹⁵⁰]. Должно быть, многоценный что-то спросил, пока мысли хема были заняты другим.

- Отправлю к тебе пунтийцев, Нахтмин. Хочу посмотреть, чего сто́ят в строю с копьями, - к легкому неудовольствию Инерхау встрял Агрон.

Сэмэруати впился в свою неизменную дощечку и принялся нудно рассуждать о дополнительных дебенах зерна, но его речь неожиданно прервал отдаленный гулкий удар.

Агрон, только что сидевший на сундуке по правую руку от кресла владыки, в одно неуловимое мгновение оказался у окна.

- Проклятье!

- Что там? - нетерпеливо похлопал по кедровому подлокотнику Рамзес.

- Предполагаю обрушение участка стены на востоке, - медленно и очень спокойно ответил Инерхау, выглядывая наружу поверх головы шемсу. - Наблюдаю значительное количество гипсовой пыли, что означает крупное повреждение.

- Но... Ты говорил - они не смогут сделать такой подкоп... что основание выдержит! Дери тебя Сетх, Инерхау, а теперь ты предполагаешь обрушение, будто это пустяк какой-то! - воскликнул хем, подскакивая в кресле. Боль, рванувшая ногу, тут же заставила его согнуться пополам и добавила вспыхнувшему пламени гнева несколько полновесных вязанок промасленного хвороста.

- В известных мне записях не содержится сведений о подобном, однако есть основания считать, что Малскур использовал длительный нагрев нижних блоков стены. Это объясняет скрытное передвижение лодок. Перевозили топливо, которое в дальнейшем было заложено в прокопанную под стеной полость, после чего...

- Молчать! Нахтмин, почему ты до сих пор здесь?! Агрон, немедленно найди Забуба, берите людей - и на восток!

- Моя ошибка заслуживает кары, но до того считаю долгом сообщить, что имир Забуб, очевидно, занят сейчас у Врат Процветания, - сухо уточнил сэмэруати.

В подтверждение его слов на северных башнях взвыли шенебы.

- Проклятье! - повторил Агрон. - Они идут с двух сторон, вот в чем был замысел!

Рамзес, сбросив никому не нужную маску невозмутимости, крепко зажмурился и втянул ноздрями воздух. Едва уловимо пахнуло какой-то горелой дрянью - надо думать, от того самого длительного нагрева... Что ж, если всему суждено закончиться именно так - пусть будет так.

Владыка Двух Земель открыл глаза.

- Подать лук, стрелы. Вниз и на северную стену.

- Исполняю, великий! - стоящий у дверей Касау поклонился и выбежал звать носильщиков. Нахтмин уже грохотал подошвами по лестнице.

На хема уставились две пары глаз: ничего не выражающая темная и дерзко прищуренная светлая.

- Нет, - сказал Агрон. - Слушай меня. Ты должен немедленно уходить. В Уасет, сейчас, пока еще есть время...

Рамзес смотрел на него, как на павиана, пробравшегося в святилище и опрокинувшего жертвенник.

- Я - что? Должен? Ты сейчас сказал - должен?!

- Можешь гневаться, но да. Ты должен. Не станет тебя - не останется надежды, Кемет падет. Я должен спасти хема, хем должен жить.

Тишина сомкнулась, как пыточная колодка на запястьях преступника. С востока сквозь повисшее тяжелое молчание пробивались далекие крики.

Рамзес заговорил негромко и почти бесстрастно. Почти как подобает живому богу:

- Имир. Гор сидит перед тобой. Гор ранен, и Гору не хочется слушать, как его слуга велит бежать из собственного дома.

Мощная челюсть владыки заходила желваками, побелевшие пальцы стиснули подлокотники.

- Я не спрашивал совета. Я отдал приказ. Взять шемсу - и на восточный берег. Без разговоров. Немедленно.

Агрон не опустил глаз. Потом коротко ударил кулаком в ладонь - жест, который Рамзес помнил еще с первого знакомства, когда маленький, нелепо светловолосый хасут-наемник весело предъявил двух зарезанных у двери царской спальни убийц.

- Исполняю, великий.

Имир шемсу отвесил глубокий придворный поклон. Через мгновение его уже не было в комнате.

Рамзес послушал, как вниз по лестнице удаляются легкие шаги, вздохнул. Стрелять сидя - хуже не придумаешь. Плечи не развернуть как нужно, левое колено не поставить в упор. На третьем десятке стрел начнет ныть спина. На пятом - сведет предплечье. Нога... про то, что будет твориться с ногой, даже думать не хотелось.

Дверь распахнулась, вбежали четверо рослых нубийцев, за ними, держа на вытянутых руках царский лук, проскользнул Касау.

- И что тебе велел сейчас твой имир? - сварливо поинтересовался хем.

- Беречь владыку, великий! - без промедления доложил шемсу и преданно выпучил бесстыжие глаза.

- Ну конечно. Несите на стену, и побыстрее.

Телохранители привычно взялись за отполированные рукоятки. Подняли кресло мягко, но все равно пришлось стиснуть зубы. Ничего. Скоро все закончится, и он, возможно, снова увидит мать.

По странной прихоти богов пыль от рухнувшей стены набилась в подземный ход и колыхалась удушливой завесой, в которой погасли факелы и перехватило дыхание. Скверно, очень скверно. Отец Небо живот надорвет от смеха[¹⁵¹], глядя сверху, как вместо доброй драки бойцы задорно кашляют на шердан.

Агрон на бегу дернул рукав шедета. Треск рвущейся добротной ткани повторился эхом - братья, в чем он нисколько не сомневался, пришли к тому же решению. Страшно представить, что сказал бы многоценный, окажись он сейчас здесь...

По счастью, мчаться по узкой норе с зажмуренными глазами было недалеко - всего два хет. В лестничном колодце пыль висела уже не так плотно, позволяла поглядывать сквозь ресницы.

Имир остановился, поджидая растянувшийся в проходе отряд. Двадцать шемсу, и еще сотня пунтийцев должна подойти, когда Пахэнси добежит до казармы и растолкует их геру, что делать. Растолковать будет нелегко: Агрон и сам пока не слишком хорошо понимал, как лучше всего поступить. Для этого надо сначала осмотреться - велика ли дыра, сколько своих бычков Малскур пригнал в болото и сколько еще отправит на лодках... Удалось ли Инерхау верно высчитать, где строить новые стены? Если нет, если шерданы уже вошли в восточную крепость, вернее было бы пустить в коридор воду и увозить Рамзеса вверх по Реке, что бы он там ни шипел о богах и слугах... Ладно, об этом пока можно не думать. Станет совсем туго - Касау справится с одноногим упрямцем.

Агрон пропустил на лестницу бегущего последним Неферхотепа, размазал осевшую на лице грязь оставшимся рукавом и рванул вверх по ступенькам.

Оказалось не так плохо, как он опасался. Пыли в воздухе висело не больше, чем в обычный ветреный день - непонятно, откуда ее столько взялось под землей. Шум сражения, который он услышал еще в колодце, доносился изнутри новой мекта - судя по всему, каша там заварилась густая, но на стены пока не выплеснулась. Значит, в то время, когда Нахтмин стоял, разинув рот, и слушал, как пока еще живой Гор орет на Инерхау, какой-то умный геру приказал всем оказавшимся под рукой бойцам встать у пролома. Не дать шерданам навалиться разом на три стены. Поэтому и педжет не видно - собрались поближе к дыре, отсюда не разглядеть. Есть, стало быть, надежда немного продержаться. И если Забуб удержит запад до захода солнца, что-то еще можно будет придумать.

- К воротам! - скомандовал Агрон. - Если рогатые уже внутри - на стены, а там поглядим.

Он побежал, и шемсу побежали за ним. Справа, от назначенного для размещения некхас пер-хенкет, тоже бежали - не так много, как хотелось бы, но и не мало. С юга донеслось конское ржание. О да, колесницы без педжет будут просто невероятно к месту, не забыть бы потом надрать задницу тому, кто это приказал...

У стены мастерской на земле сидела рыдающая девушка. Агрон едва не пробежал мимо - хесит в крепости попадались на глаза постоянно, поэтому привлекали внимание не больше, чем порхающие над головой воробьи и ласточки. Но здесь, пожалуй, ей находиться все же не стоит... Рененутет, подруга Исы.

- Маху!

- Командир?

- Уведи девчонку... а, ладно. Бегите к мекта, ждите меня.

Проклятье, не хватало еще имиру шемсу собирать потерявшихся кошек Бастет. Если получится пережить этот день, злоязыкая бабка Мерит будет крепко должна.

Агрон присел перед девушкой на корточки. Парик она где-то потеряла, выбритая голова измазана светлой гипсовой пылью - эквою на миг показалось, что он смотрит на свою сестру. Та перед свадьбой тоже почему-то плакала.

- Рененутет? Посмотри на меня. Ты ранена?

Она не ответила, только заскулила тоненько, как щенок. Руки в крови, но это не ее кровь, раны не видно. Короткий шедет не разорван, ноги целы. Кого-то убили у нее на глазах, вот почему плачет.

- Слушай приказ имира: беги в уанут, предупреди мать Серкетхеб - скоро будет нужна ваша работа. Не бойся, мы вас защитим, я обещаю...

В одно мгновение зареванное лицо преобразилось. Девушка метнула на шемсу гневно сверкнувший взгляд и сипло процедила сквозь зубы:

- Исе ты тоже это обещал, защитник?

Агрон, не ожидавший такой перемены, осекся.

- Пламенная услышала, как ты солгал! Тебя не было рядом, а Иса... - голос хесит сорвался, она уткнулась лбом в колени и снова горько зарыдала.

От того, что поднялось из глубины души Агрона, мысли испуганно разбежались. Задержалась только одна, порожденная долгом и потому не убоявшаяся тьмы.

- И я тебя услышал. Рени, теперь ты выслушай меня. Чтобы не пришлось больше никого оплакивать, мне нужно знать. Ты была в мекта, когда все произошло? Расскажи, что видела. Призови на помощь богиню и говори, это важно.

Рени подняла голову и несколько раз как-то странно вздохнула.

- Мы принесли работникам еду. Неши сказал - в одном месте стена стала горячая. Его друг пошел проверить. Потом был сильный грохот, стена лопнула. Камень убил Ису, - ровно выговорила хесит.

- Ты видела, как упала стена? Пролом большой?

- Стена не упала вся. Осыпалась наружу, теперь там можно забраться. В ряд человек десять встанет. Я мало успела заметить - поднялась пыль, Неши меня потащил к воротам и выкинул. Слышала крики на той стороне, их тоже побило камнями. Внутри было двадцать и пять - некхас, меджаи и копейщики са Амона, пятеро их. Еще с полсотни воинов успели забежать перед тем, как ворота закрыли... Прошу, иди скорей туда и помоги им. Прошу, имир!

Голос сорвался, но она больше не плакала - видно, сестра Сехмет откликнулась на призыв.

- Я иду, - ответил Агрон.

Наконечник лязгнул о твердое, скользнул и вонзился в тело. По бронзовым кольцам оковки чиркнул меч, тяжесть потянула копье вниз. Неши рывком освободил оружие и отступил на шаг. Размытое пятно, в котором едва угадывались очертания человеческого тела, осело под ноги - молча, без вскрика. Похоже, в горло пришлось.

Повисшая в воздухе мелкая пыль не давала приоткрыть глаза больше, чем на долю мгновения - потом резь становилась нестерпимой, и оттого бой происходил как во сне. В очень нехорошем сне.

- Линию держать! Разом - бей! - донесся сорванный хрип Сенусерта. Команду смазал кашель.

Щиты впереди разошлись, Неши ткнул копьем. На этот раз впустую.

Если бы не эта пыль, их давно бы всех перебили, но сейчас рогатые ублюдки тоже не видят дальше вытянутой руки, и звериная сила не помогает им одолеть правильный строй. Будь побольше луков, шерданы не прошли бы дальше гребня осыпавшейся стены... Вот только половина педжет как раз на этой стене и стояла, а теперь лежит под завалом вместе с беднягой Баком.

Выпад, возврат, шаг назад. Держать линию. Пыль, кажется, оседает. Почему нет подкрепления, они там не слышат, что ли...

Слева стало пусто, строй сломался. Неши наугад двинул копьем, задел кого-то - не смертельно, шердан пролаял ругательство на своем собачьем языке и почти достал Неши мечом. Меджай, не задумываясь, махнул тяжелым древком - по ногам, как палкой, которой когда-то очень давно валил излишне храбрых грабителей в порту Пер-Амуна. Здесь так драться геру не велел, но об этом Неши вспомнил уже после того, как рогатый упал.

- Три шага назад, сомкнуть строй!

Поспешно выполнив приказ и вновь ощутив справа и слева плечи товарищей, Неши улучил мгновение проморгаться и глянул по сторонам.

Их теснили. Медленно, но теснили - к стене мекта, к воротцам. По осыпи, оставшейся на месте обвала, лезли закованные в бронзу великаны в рогатых шлемах. Стрелы педжет наносили нападающим урон, но лучников было мало, и стреляли они не так метко, как обычно - тоже, наверное, глаз не могли толком приоткрыть.

Порыв ветра разметал белесую мглу, и Неши вдруг увидел сразу все.

Десяток оставшихся рядом с ним меджаев Пер-Рамзеса, Иуну и Менфе. Педжет на стенах - тоже не больше десятка, и стрелы, похоже, почти все вышли. Строй возглавляемых мешау ополченцев впереди слева, ближе к пролому. И наступающих шердан.

Первым, далеко оторвавшись от своих, шел рогатый верзила с огромным топором, какой обычному человеку не то что поднять - удержать было бы трудно. Лицо громилы до половины закрывала повязка, позволяющая тому не задыхаться от пыли. Выше серой льняной тряпки, как сперва показалось Неши, тоже было что-то намотано, но почти сразу он сообразил, что это уродливые шрамы. Обгорел, должно быть, когда башни жгли - ожоги стянули кожу на лбу и скулах в блестящие рубцы, левый глаз полуприкрыт оплывшим веком. Но правый смотрел ясно и как-то не по-хорошему весело.

Мешау выставили навстречу паленому копья, слитно шагнули, сводя наконечники. В одиночку, без щита, от такого удара защиты не было.

Что произошло дальше, Неши не разглядел - шердан двигался слишком быстро. Вот только что неторопливо шагал, покачивая топором и громко распевая непонятную хасутскую песню - и вот уже все пятеро мешау падают убитыми и ранеными, а рогатый схватился с геру Сенусертом. Тому удалось увернуться от удара чудовищного лезвия и достать кончиком меча щель между бронзовыми пластинами. Громила словно не заметил раны и небрежно отмахнулся топором.

При виде смерти командира некхас дрогнули и попятились, один за другим валясь под ударами.

- Отойти назад! В строй!

Неши с изумлением понял, что скомандовал он сам. Ну кому-то надо же было это сделать, верно?

Перехватив поудобней древко, он подался в сторону, чтобы пропустить в ряд бледного от испуга парня. Младший чиновник из столицы, разок выпивали с ним вместе. Как его там? А, неважно. Все равно сейчас к рогатому порождению Дуата подтянутся замешкавшиеся на осыпи шерданы, тут-то всем и конец. Догадалась ли Рени прыгнуть в лодку и спастись? Или решила последовать долгу и остаться?..

- Ряды сомкнуть! Держать строй! Разом - бей!

За спиной неожиданно раздался знакомый гадкий смешок. Неши, который думал, что достиг последних пределов ужаса, понял, насколько глубоко заблуждался.

- Иу, приятель! Должен признать - неплохо у тебя получается. Сенусерт откомандовался?

Неши скосил глаза в сторону и вниз. Грозный имир приветливо улыбнулся. Ну, как всегда...

- Геру убит, многочтимый. Недавно совсем, - доложил Неши и почувствовал, что страх отступает.

Охранять северную пристань поставили самых слабосильных и никчемных - вождь Девяти Луков, обломав зубы с налету, в Реку больше не совался. Сотня стариков, юнцов и калек несла здесь бессменную стражу лишь на тот случай, если Малскуру вздумается начать расчищать русло или отправить разведчиков на легкой лодке искать проход между затопленными кораблями.

Сэмэруати, как всегда, рассудил верно и справедливо, но все равно поначалу было немного обидно - Пахери вполне еще мог задать жару супостату, это видели все, кто сражался на Вратах Процветания. Кого боги наделили умением быстро соображать, тот и на седьмом десятке в бою полезней, чем иной молодой глупец...

Когда грохнуло и в небо поднялось пыльное облако, Пахери сразу понял, что произошло - недаром полвека складывал и разбирал камни. Гадать, как проклятым хасутам удалось повалить стену, смысла не было - уже случившееся назад не вернешь, теперь бы не дать им в полной мере этим воспользоваться. Если прорвутся и займут восток, останется только привести в действие сехет и затопить ход под рекой, но приказ имира может не успеть, а старика-некхас геру слушать не станет...

На западном берегу прозвучал сигнал к бою. Сетхова отрыжка, а ведь как славно денек начинался, только успел порадоваться выглянувшему наконец солнцу.

- Это что еще? - недоуменно спросил бельмастый Хапу.

- Оглох ты, что ли? Рогатые на приступ пошли, - сердито бросил Пахери и, не дожидаясь новых дурацких вопросов, добавил:

- Наше дело - за рекой следить. Костьми чую - они и здесь попрут.

И будто наворожил: со стороны шерданского лагеря показались лодки.

- Чего встал-то? Дуди давай, горе своей матери! - обругал напарника Пахери, подхватывая сарэт.

Дозор с дальнего берега ответил. Ну, хоть там не спят. Сейчас поднимутся бревна, и надо будет высматривать пловцов - хасуты упорные, кто-нибудь может решиться скинуть доспех и одолеть половину хет.

Он посмотрел на воду у входа в портовый створ. Цепи висели неподвижно. Геру приказал ждать, чтобы попробовать утопить первые лодки? А ну как ворот заклинило? Такое на памяти Пахери несколько раз случалось, желоб соскакивал с направляющего выступа, но поправить - дело недолгое... Да что ж они там копаются, лодки уже над бревнами!

Пахери, поливая цветистой бранью обнаглевших шердан, злокозненных тварей Дуата и, в особенности, тех скудоумных, что даже палку не умеют вставить куда надо, сунул сарэт в руки Хапу, схватил с подставки копье и побежал. Если геру накажет за излишнее рвение без приказа - пустяк, не в первый раз.

Башенка, в которой прятался воротный сехет, была неподалеку, вот бы еще старые ноги не заплетались на бегу, а сердце не пыталось выскочить изо рта и упрыгать вперед как лягушка...

Он влетел в камеру, уперся ладонью в стену, силясь насытить грудь воздухом. Двое худосочных юнцов суетились над воротом, бестолково дергая рычаг.

- Лом подайте, недоумки, - выдохнул Пахери. - И толкайте здесь, как скажу.

Он примерился, поддел тяжелый вал, навалился плечом. В глазах потемнело от усилия.

- Да...вай, - прохрипел натужно и почувствовал, как дубовое бревно поддается.

Вдвоем было бы проще, но быстрее сделать самому, чем тратить время на объяснения.

С раздирающим уши скрежетом ворот встал прорезью на каменный выступ. Пахери отшвырнул лом, рванул рычаг и с облегчением увидел, как начала разматываться цепь противовеса. В левом боку покалывало - не удивительно, этакую-то тяжесть сдвинуть в его годы. Хорошо, пупок не развязался.

С реки донесся плеск. Пахери выглянул в проем. Мокрые, ощетинившиеся бронзой бревна поднялись разом, перегородив створ. Ближайшую лодку подбросило; она опрокинулась, и люди посыпались в реку. Вторая с разгону ударила носом в преграду, качнулась, черпнула бортом воду.

Пахери не стал смотреть, как гребцы в рогатых шлемах спасают свое свиное корыто - те, кто успел высадиться до подъема ворот, уже лезли по ступеням с нижних причалов.

Под изрядно уже прохудившимся полотняным навесом никого не было - обитатели Джерет-Гор привыкли к утренним холодам и толпились внутри пер-хенкет, не замечая выглянувшего солнца. Редкий случай спокойно поесть, не задевая локтем соседа. Забуб сплюнул в ладонь рыбью кость и отхлебнул из кувшина. Голова гудела, как пчелиный улей Инерхау - то ли оттого, что ночью плохо спалось, то ли это старость начала понемногу отбирать силы. Три десятка и пять лет - в эти годы у других уже внуки и больная спина. Впрочем, бывают ведь и такие, как Рахонсу, да примут его душу кеметские боги...

Забуб лениво подумал, что сегодня надо проверить новое укрепление на востоке. Со дня на день шерданы закончат подкапываться под стену и станет наконец понятно, к чему Малскур отдал своим людям очевидно нелепый приказ. Хорошо бы просто занимал приунывшее от долгой осады войско работой, но Забуб еще не забыл жестокий урок, полученный на стенах Тира: противника недооценивать нельзя. Зачем-то ведь лодки рогатых которую ночь шныряют между берегами...

Неторопливые мысли прервал отдаленный гром. Насколько было известно тирийцу, здесь, в Кемете, боги не умели метать с небес огненные стрелы, но зато иногда подбрасывали и встряхивали земную твердь. Однако утоптанная глина под ногами не шелохнулась.

Забуб, как меч сжимая обкусанную с одного бока вяленую рыбешку, выскочил из-под навеса и увидел за рекой поднимающуюся белую пыль.

- Проклятье! Да чтоб тебя все мицраимские павианы обоссали и Тиамат пожрала!

Он принялся лихорадочно вспоминать, сколько бойцов сейчас на восточном берегу и не надо ли бежать туда самому, но в этот миг на башнях запели шенебы.

Что ж, по крайней мере, теперь больше не надо гадать.

Забуб понял, что все еще тискает в кулаке недоеденную рыбу, отшвырнул ее и метнулся к дверям пер-хенкет.

- Все на северную стену! Вестовые - поднять людей в дальних казармах! Имира педжет ко мне, на Врата Процветания!

У половины нет даже хеджей. Плохо, плохо, очень плохо. Долгое затишье тем и опасно, что не каждый способен столько времени сохранять ежедневную готовность к бою.

- Имир, не прикажешь ли отправить подкрепление на восток?

Хонсу, геру мешау. Эти-то, конечно, в полной броне - служба на заставах в пустыне приучила их ждать нападения в любой момент.

- Там у Малскура пока мало людей, педжет должны сдержать первый натиск. Главный удар на севере, если только шерданы не научились дышать болотной грязью. Веди своих на стены. Осмотримся с высоты - лучше поймем, что делать.

Хонсу коротко кивнул и, не тратя слов понапрасну, тяжелой гремящей трусцой направился к воротам. Следом, бережливо пряча в поясные сумки огрызки лепешек про запас, потянулся его отряд.

Золотая ладья солнечного бога плыла по синим водам как-то особенно медленно. Должно быть, Сетх уговорил задержаться в зените - любопытно же взглянуть, как одни двуногие букашки карабкаются по приставным лестницам, а другие тыкают их бронзовыми палками, и все они кричат, падают и умирают. Самому Ра нет, понятно, никакого дела до этой возни - на такое он вдоволь насмотрелся за те тысячи лет, что нес по небу свет, не различая шердан, мицраимов, живых и мертвых...

На том участке стены, где сражался Забуб, только что получилось сбросить сразу несколько лестниц, и защитники получили краткое время передышки. Имир распорядился им с наивозможной пользой: вытер заливающий глаз едкий пот, перекинул ставший очень тяжелым меч в левую руку и осмотрелся.

Площадка мену-ра была завалена трупами. Малскур, как видно, вконец озверел от бестолкового стояния у ворот, поэтому бросил в бой все свое воинство - за исключением тех, что штурмуют сейчас пролом на востоке. На месте четырехрогого Забуб отправил бы туда побольше бойцов - прямо сейчас, когда мицраимы пытаются удержать стены на западе. Пока переправилась только дюжина лодок, однако надеяться на внезапное слабоумие того, кто сумел неведомой силой обрушить несокрушимую стену, было бы крайне опрометчиво. Раньше или позже он поймет, что с налету сломить оборону восточной крепости не вышло, и прикажет поддержать передовой отряд.

Забуб поискал глазами Аменмесу. Имир педжет обнаружился поблизости: невозмутимо клал стрелу за стрелой, успевая заодно отдавать распоряжения снующим вдоль зубцов вестовым.

- Сотню лучников на восток! - сквозь шум сражения крикнул ему тириец, молясь про себя, чтобы Аменмесу не начал спорить.

Должно быть, их мысли двигались одной дорогой - Аменмесу махнул рукой, показывая, что услышал и понял. Сотни явно недостаточно, но отправить больше - и враги прорвутся здесь...

Внимание Забуба привлекло движение на воде. Уиджа отвалила от ближнего берега и стремительно понеслась против течения. На западе только один причал, предназначенный для того, чтобы живой Гор лишний раз не касался ногами земли, направляясь покататься на колеснице... В то, что Рамзес решил бежать от опасности, поверить было решительно невозможно, и против воли увезти его не могли - до тех пор, пока у владыки оставалась способность эту волю выразить.

- Гнев тварей Шахара, - пробормотал Забуб. - И кто же у нас главный?

Ответить себе ему не дали - о стену грохнули новые лестницы, и пришлось сосредоточиться на выпадах, отскоках и ударах. Дышать становилось все труднее, но угрюмая ярость придавала тирийцу сил. Сейчас нельзя умирать, надо продержаться хотя бы до заката, дать Инерхау, или кто там теперь командует, время принять решение. Да и самому не помешало бы что-то придумать...

Мысль о том, что выхода нет, Забуб решительно изгнал.

Рев раковины долетел с северо-запада, со стороны вражеского лагеря. Сигнал был знакомый - все военачальники и вожди на берегах Моря, где дружины собирались из разноплеменных наемников, знали эту череду коротких гудков. Но не может ведь Малскур трубить отход сейчас, когда оборона трещит по швам? Что, Моту их в глотку, они там опять затеяли?

Верхушки рогов, показавшиеся над гребнем стены, вдруг исчезли - как будто огромная бронзовая улитка выглянула из панциря, но передумала и втянулась обратно. Неужто жрецам Тура явилось их обожравшееся крови божество и велело на сегодня заканчивать?

Забуб, все еще не до конца веря в чудо, опустил меч. Рука повисла плетью, выпрыгни на стену шердан - ему досталась бы легкая победа. Но никто не выпрыгнул. Враги отступали.

Двор мекта наскоро залили водой, чтобы осевшая тонкая пыль не лезла в глаза и ноздри работников. Серкетхеб запоздало подумала о коротком шедете, в котором было бы гораздо удобней пробираться через грязные лужи. Ладно, не время заботиться о приличиях. Она взяла трость подмышку, подобрала подол и заткнула его за пояс. Позади раздался подозрительный кашель.

- Просите богиню сохранить вам в старости такие красивые ноги, - окоротила насмешниц Серкетхеб.

О том, что старость тут никому уже не грозит, она промолчала, но девочки наверняка об этом подумали. Зря не сдержалась, пусть бы себе хихикали над ее голыми коленками - все лучше, чем смотреть на изувеченные трупы.

Убитых было много. Серкетхеб, чье детство прошло в деревне, изысканной нежностью сердца не отличалась, но содержимое разбитых голов и вспоротых животов могло вызвать интерес разве что у бальзамировщика, так что взгляд на всем этом она старалась не задерживать. Побыстрей бы найти тело Исетанхет и вернуться. Может быть, удастся достойно ее похоронить до того, как снова набегут рогатые...

- Почтенная мать! - окликнул знакомый голос.

- А, это ты, мордатый. Вот хорошо, что жив, - обрадовалась Серкетхеб. Надувать щеки и строить из себя урет-шемайет, к которой запросто обратился сельский паренек, она и не подумала. - Покажи-ка, в какой стороне бедняжка Иса. Рени я толком не расспросила, напоила отваром, она теперь спит.

Крепыш указал рукой направление и бодро поволок уложенный на плечо длинный брус к просевшей стене, где плотники торопливо сколачивали деревянную преграду. Навстречу тянулись другие носильщики. Да, в уануте сегодня станет тесно, не пришлось бы стелить циновки под навесами на улице...

Серкетхеб посторонилась, давая дорогу жрецу Имхотепа, нагруженному мотками бинтов, и увидела того, кому лучше бы было сейчас заниматься каким-нибудь имирским делом подальше отсюда. У нее совсем не было желания и сил класть примочки на еще одно раненое сердце, но, как видно, придется. Впрочем, этот хасут вряд ли побежит помирать, не та порода.

- Я поговорю с ним, а вы пока ступайте помогать лекарям, - велела шемайет.

- Да, мать Серкетхеб, - вразнобой отозвались Нуб, Хатхор и Та-Шерит.

- А что ты ему скажешь? - не утерпела Нуб.

- Все, что Бастет на ухо шепнет. Идите уже, - отрезала Серкетхеб.

Агрон, скрестив на свой чужеземный манер ноги, сидел в грязи рядом с покойницей и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Шедет, на котором не осталось ни одного зеленого пятнышка, покрывал густой слой гипса, замешанного на крови. Шемсу напоминал одного из тех тростниковых болванов, что целую луну храбро обороняли Менфе. Им-то, конечно, храбрость ничего не стоила.

Жрица, мысленно попрощавшись с хорошим платьем, опустилась рядом. Сидеть по-хасутски было неудобно, но терпимо.

- Мать, - без выражения отметил ее появление Агрон.

- Хорошая смерть, - таким же пустым голосом сказала Серкетхеб. - Даже испугаться не успела.

Иса лежала на спине, присыпанное пылью лицо было спокойно, рот приоткрыт - камень пробивший висок, оборвал ее на полуслове. Глаза ей кто-то прикрыл.

- У нас сидят с умершим один день и ночь. Пируют, вспоминают, каким был при жизни. Чтобы душа не чувствовала себя покинутой, - объяснил Агрон.

- Добрый обычай. Принесла бы тебе лепешку, да только, боюсь, шерданы не дадут нам времени попировать.

Имир дернул ртом. Ухмылка вышла особенно кривой.

- Понимаю теперь, за что Забуб был так зол на меня.

- Такая уж у тебя служба - все понимать рано или поздно... Помоги отнести мою сестру в уанут, мне не по силам. Мы постараемся успеть проводить ее как подобает. И покажись там лекарю, если не предпочитаешь умереть от горячки. У тебя обе руки порезаны.

Агрон с удивлением осмотрел руки.

- И в самом деле. Но я бы не стал беспокоиться о горячке.

- Поверь, ей нет никакого дела до твоего намерения, она просто тебя убьет. Твой одноглазый приятель будет в бешенстве, я полагаю.

- Ты не поняла...

- Прекрасно поняла. Но я до сих пор ни разу не видела, как ты сдаешься. Непривычно, знаешь ли.

Несколько громких ответных слов на непонятном языке скорее всего не были благодарностью. Обычное дело.

Серкетхеб проводила его взглядом до ворот. От усталости несущего легкое девичье тело шемсу вело из стороны в сторону, но на бойца, который подскочил помочь, он рявкнул уже вполне живым голосом. Будь она суну Имхотепа, сказала бы, что бороться можно, но, пожалуй, уже не нужно - и так заживет. Было бы только время.

Короткий разговор тяжело лег на сердце, впервые за много лет хотелось расплакаться и убежать куда-нибудь, где никто не найдет. Но это слишком уж далеко, а потому надо укрепиться духом, вернуться в уанут и работать, пока рогатый шердан мимоходом не снесет ей голову. Это если повезет.

Она встала, стряхнула жидкую грязь, вытерла руки о подол. Видела бы ее сейчас сестрица Хени, вот бы радости было. Интересно, жива ли княгинька? Может, драит теперь котлы и выгребает навоз из хлева... Кстати, а где хесит? Должны были уже виться вокруг и выспрашивать, что она такого наговорила страшному шемсу.

Серкетхеб огляделась и, не обнаружив девочек, быстро пошла через двор к стене.

Котята нашлись за кучей обломков - сюда рухнул зубец, похоронив под собой несколько человек. Один лучник был жив и стонал в забытьи, но девочки, вместо того, чтобы волочь счастливчика из укромного закутка, столпились чуть поодаль и что-то разглядывали.

- Мать Серкетхеб, смотри, что здесь! - возбужденно воскликнула вертлявая хохотушка Та-Шерит, обернувшись на звук шагов. Глаза у нее сделались совершенно круглыми с перепугу, ни дать ни взять - Бес в женском обличье.

- Я им сказала, что надо позвать имира Агрона, - солидным басом наябедничала Хатхор. - А они не слушают.

- Вот сама и зови, - огрызнулась Нуб.

Серкетхеб подошла ближе и впервые увидела вблизи живого шерданского воина. Огромный мужик, похоже, так спешил в бой, что сверзился второпях вниз головой со стены и провалялся тут, оглушенный падением, все время, пока его соплеменники убивали защитников мекта. Сейчас он хрипло бормотал какую-то невнятицу и хватал пальцами воздух - еще немного, и придет в себя.

- И зачем вам имир? - полюбопытствовала Серкетхеб, перехватывая трость за середину.

- Так в плен взять, - пояснила Хатхор.

- Не думаю, что у него будет время как следует расспросить эту рогатую гиену. Скоро набегут другие, если потребуется - он и сам себе наловит.

- А с этим тогда что делать? - испуганно спросила Та-Шерит.

- А вот что.

Серкетхеб прицелилась и с размаху ударила тяжелым золотым навершием трости. Шердан дернулся и сразу затих.

- Увидите еще недобитых - не ждите, пока встанут. И нечего пищать. Ножи у всех есть? Советую держать при себе, девочки. Бежать нам некуда, эта крепость последняя. А теперь берите педжет и тащите к носилкам, только плечо ему сначала надо вправить, пока без сознания.

- Мать Серкетхеб, здесь не хватает лекарей. Можно я останусь и помогу им?

- Конечно, Нуб. Милостивая хранит тебя. Подержите паренька, он вот-вот очнется.

Серкетхеб прислонила к стене испачканную трость и опустилась на колени рядом со стонущим лучником.

Прорвавшихся в гавань шердан перебили. Победа досталась недешево - полегла почти вся сотня. Если бы на верхней площадке не появились вдруг дети Нерет - и вовсе никого не осталось бы в живых, очень уж сильны оказались закованные в бронзу рогатые воины. С белоглазыми ахиява еще можно было потягаться один на один, но честно управиться с шерданом у обычного человека не хватало сноровки. Пахери это сразу понял, и честно биться даже и не пытался. Вот жив пока, хотя бок болит все сильней и дыхание никак не желает успокаиваться.

Старый каменщик, тяжело опираясь на копье, как на посох, вскарабкался по ступеням и присел отдохнуть. Солнце уже коснулось зубцов западной стены, если боги не оставят милостью - можно будет поспать немного, не полезут же хасуты ночью, им тоже нужны еда и сон...

Он попытался вдохнуть поглубже, но от этого в боку и груди стало так больно, что яркий солнечный свет померк. Надо бы попросить у жрецов Имхотепа каких снадобий, когда доберутся сюда выносить раненых. Пока, видно, заняты у новой мекта и на северной стене, где сражались по-настоящему...

Внизу, среди трупов чужих и своих ему почудилось какое-то движение. Пахери прищурился, стараясь унять мельтешение темной ряби. Не очень-то он готов сейчас ковылять по лестнице и тыкать копьем очухавшегося недобитка... Да нет, показалось.

Вдруг он совершенно отчетливо, будто глаза снова стали молодыми, разглядел на пирсе странного зверя - похожего на пустынного волка, но совсем белого. Собак, что ли, с собой привезли эти рогатые дурни?

Пахери сморгнул, белый зверь, кем бы он ни был, исчез. Ничего не шевелилось, мертвые не вставали, только речные волны тихо плескались о камни причалов. Странно, что не слышно больше никаких звуков. Это, должно быть, от усталости - и слух подводит, и собаки мерещатся как позорному пьянице, хорошо еще сказать никому не успел, ославили бы старика навеки...

Он собрался встать и с удивлением обнаружил, что левая рука перестала слушаться - совсем, даже пальцами не пошевелить. Вот ведь. И как теперь? Да, пожалуй, никак, только дожидаться подмоги.

Глаза закрылись сами собой, и он медленно поплыл куда-то по волнам великой Реки, и впереди бежал по воде белый волк[¹⁵²], а боль и усталость остались лежать на каменных ступенях, и кто бы стал за таким возвращаться...

68. Джерет-Гор и лагерь народов моря. 19 день 4 месяца Ахет

Вожди народов моря, управлявшие устройством лагеря, позаботились о том, чтобы со стен осажденной крепости нельзя было в подробностях разглядеть, где находятся и чем заняты населяющие его воины. Шатры, навесы, плетеные изгороди - на расстоянии в десяток хет все это выглядело пастбищем, усыпанным коровьими лепешками, а люди казались мушиным роем.

Забуб, до слез напрягая зрение, пытался по движению черных точек определить, что заставило Малскура прекратить столь успешно начатый приступ. Бунт соперников, дурные вести с севера, видение, посетившее жреца - была какая-то причина, и от нее зависело, как четырехрогий поступит дальше. Пока ясно только одно: враги отошли, давая мицраимам время немного залатать пролом, перевязать раненых и отправить на юг срочный призыв о помощи. Только из Саути к ночи прибудет несколько сотен ополченцев - пусть мало стоящих в бою, но годных кидать со стен камни, подносить стрелы и хоронить убитых. Малскур не мог этого не знать - и все равно отдал приказ к отступлению. Любого военачальника такое необъяснимое поведение противника заставило бы насторожиться.

Гуще всего вражеские мухи ползали у реки, но высокий берег не давал увидеть, что происходит на отмелях. Проклятье, остается ждать ночи, когда лазутчики смогут подобраться и разузнать...

- Имир!

Потный как загнанный осел мальчишка-вестовой прыгал через две ступеньки и размахивал руками.

- Имир, сэмэруати велит тебе немедля прибыть в уанут!

- Инерхау ранен? Что с ним?

- Не ведаю, многочтимый, сам не видел - геру оттуда вышел, велел разыскать имира Забуба. Сказал - очень важно.

Проклятье. Сначала Рамзес, теперь Инерхау. А он-то думал, что дотошный имир-эн-хетем лично надзирает за работой каменщиков и плотников на востоке, поэтому до сих пор не созвал совет.

Позабыв усталость и едва не сбив с ног ни в чем не повинного паренька, Забуб помчался вниз по лестнице.

В уануте было тесно и пахло совсем не так приятно, как ему запомнилось после первого и единственного посещения владений почтенной матери. Теперь в ноздри бил злой аромат уксуса и нечери, заглушая, но не перекрывая в полной мере тяжелого запаха крови. Весь пол большого зала застилали циновки - между ними оставались узкие проходы, по которым размашистым мужским шагом передвигались мрачно-сосредоточенные хесит с ворохами грязных и свежих бинтов. Забуб остановился на пороге, не понимая, как пробраться сквозь этот муравейник, чтобы не помешать работе.

- Имир? Высокочтимый сэмэруати тебя ждет. Я отведу, - сурово пискнула выскочившая из потока щуплая служительница богини. На вид она была младше Нами, но Забуб покорно позволил ухватить себя за рукав и поволочь вдоль стены, где, как оказалось, на такой случай была оставлена свободная тропка.

Для высокочтимого отгородили занавесками довольно просторный угол: кроме тюфяка там поместились короткая низкая скамья и другая скамья, побольше - она служила столом.

Инерхау сидел. Это было первое, что Забуб отметил, и от этого немного отпустило. Повязки укрывали грудь, но бурое пятно расплывалось только у правого плеча - небольшое, с ладонь.

Еще больше спокойствия придавала восковая табличка на столе. Другие разложенные там предметы Забуб разглядывать не стал - главное уцелело и ладно.

- Стрела, - сказал Инерхау, как обычно не тратя времени на приветствия. - Наконечник извлечен. Кость и крупные жилы не задеты.

Он с легким неудовольствием пожевал губами.

- Однако пользоваться правой рукой невозможно. Это досадно, поскольку я правша.

Забуб выдохнул.

- Ты меня напугал.

Инерхау шевельнул бровью и указал левой рукой на тюфяк.

- Сожалею. Прошу, присядь, имир. Нам необходимо обсудить дальнейшее, а совет, как видишь, здесь собрать невозможно. Полагаю, вскоре этим озаботится Джехутмессуи, до того я должен сообщить некоторые сведения наедине...

- Погоди, - ошарашенно перебил его Забуб, опускаясь на хрустнувшее соломой ложе. - Не хочешь ли ты сказать, что нами теперь командует жрец Имхотепа?

- Объяснения отнимут у нас время, но ошибки тут нет: согласно очередности, уар-суну[¹⁵³] Джехутмессуи становится идену[¹⁵⁴] до тех пор, пока я нахожусь на излечении. От семи до четырнадцати дней. Если не случится воспаления.

- Но...

- Прошу, не беспокойся. Этот человек обучен в случае нужды управлять крепостью. Решения о делах войны по-прежнему будут принимать имиры, препятствовать он не станет.

- А, ну тогда действительно беспокоиться не о чем. Что с Рамзесом? Я видел его лодку на реке.

- По словам имира шемсу, хем приказал отнести его на стену. Стрельба прискорбно отразилась на состоянии раны, поэтому телохранители сочли возможным увезти владыку в Саути, где после известных тебе событий был устроен пер-анкх. Решение оказалось разумным.

- И Агрон не остановил его? Пустил с переломанной ногой воевать? О чем они оба думали!

- Не уверен, что об этом следует кричать так громко, имир. Снова прошу тебя успокоиться и выслушать. Это важно.

Забуб обеими руками взъерошил волосы, но сумел удержать слова, которые вертелись на языке. Инерхау одобрительно кивнул и продолжил:

- Шуви совершил вылазку в лагерь противника. При свете дня это было крайне небезопасно, однако ему удалось вернуться и сообщить, что там произошли волнения. Чем вызван мятеж - доподлинно неизвестно, но часть войска вышла из повиновения. Очевидно, это вынудило Малскура отозвать отряды верных воинов и заняться наведением порядка. Прежде чем говорить дальше, прочти вот это.

Забуб взял со стола папирус. Света лампы хватало, но знакомство тирийца с иератикой было недостаточно тесным, чтобы быстро разобрать мелкие значки - в чем он и не замедлил признаться.

Если Инерхау и удивился про себя такому вопиющему невежеству имира, то никак этого не показал.

- Несколько месяцев назад я обнаружил в архиве крепости запись. Торговый отчет времен тринадцатой династии. В поисках прибыльного дела купец ушел далеко к северу и пережил в пути множество приключений. Среди прочего он описывает обычай народов моря, касающийся смены военного предводительства. Любой знатный воин, принадлежащий к народам побережья, вправе бросить верховному вождю вызов на поединок. Победитель принимает командование. Проигравший мертв.

Взгляд Забуба уперся в один из лежащих на столе предметов. Сигнальная раковина. Вот зачем она здесь.

- Ты - сар-сомерим Тира. Мы привыкли называть народами моря тех, кто примкнул к Малскуру, но обычай родился задолго до этой войны.

За полотняной перегородкой протяжно закричал раненый, женский голос раздраженно укорил бойца в малодушии. Инерхау подождал, пока шум уляжется.

- Обстоятельства благоприятствуют: власть Малскура пошатнулась. Если отклонит вызов, брошенный открыто, утратит уважение верных и сыграет на руку мятежникам.

В груди Забуба с каждым ударом сердца набирало силу похожее одновременно на голод и любовное вожделение чувство. Что-то ворочалось там, как будто оглушенный и не слишком надежно связанный зверь приходил в себя на горе беспечному охотнику. Должно быть, это отразилось на лице, потому что сэмэруати перестал бубнить, хотя явно собирался сказать еще что-то.

- Я слушаю тебя, высокочтимый, - поощрил его Забуб, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. Не следовало давать повода заподозрить сар-сомерим Тира в безумии, особенно сейчас.

- Риск значительный, - продолжил Инерхау тем же ничего не выражающим тоном, каким докладывал о расходе уджеха. - Однако крепости необходимо время. Обрушение участка стены исключает возможность удержать восточный берег. Следовательно, наиболее целесообразно будет перенести складские запасы в западную часть и затопить проход, а также перекрыть русло, для чего потребуются крупные суда, которые подойдут с юга. Работники получили предписание восстановить наплавной мост и начать освобождать склады. Поединок, вне зависимости от исхода, задержит наступление и позволит осуществить все перечисленное. Теперь я жду твоего слова, имир.

Мыслями Забуб был уж далеко отсюда, но вспомнил кое-что, зацепившее его в рассказе сэмэруати.

- Ты нашел эту запись несколько месяцев назад. Почему не сказал сразу?

- Вероятная гибель ценного военачальника без соразмерной выгоды не имела смысла. Сейчас польза перевешивает ущерб.

Брань поднялась в горле - многоярусная, портовая, на трех языках - и он ее проглотил. Потому что всеведающий Инерхау, который учел в своих расчетах тайное желание одного хасута и дождался, когда его можно будет с пользой применить, был прав.

- Благодарю, сэмэруати.

Голос вышел почти как у самого Инерхау - сухой и ровный.

- Я еще не закончил, Забуб, не спеши уходить.

Кажется, многоценный впервые обратился к нему просто по имени.

- Полагаю, ты собираешься бросить вызов Малскуру немедленно. Должен предостеречь от поспешного решения и прошу выслушать. На твоем месте я дал бы противнику время на подавление мятежа и дождался восхода луны. Сейчас полнолуние, и никто не скажет, что ты напал в темноте. Попроси у целителей снадобье, чтобы заснуть, и восстанови силы, пока Малскур их тратит.

- Интересно, каково это - всегда быть правым? Ты просто невыносим, многоценный Инерхау, давно мечтал тебе сказать, - со смесью досады и уважения бросил тириец.

- Не могу не отметить удивительное сходство наших мыслей друг относительно друга. Вернись живым, Забуб, чтобы мы смогли обсудить это подробнее.

Огонек лампы подпрыгивал, двоился и чадил, то вырастая с ладонь, то сжимаясь в искрящий комок. Должно быть, вода попала в масло.

Забуб протянул руку поправить фитиль и не успел - клюнув последней длинной искрой палец, лампа погасла. Можно было разжечь ее заново от углей в жаровне, но не хотелось возиться, а все дела, для которых нужен свет, уже закончены. Не помешало бы только перечитать письмо...

Он прикрыл глаз и велел себе увидеть папирус, над которым трудился перед тем, как заснуть.

Госпоже Эшмунамит так передай, так говорит отец твой Забуб. Пусть Ашера и Мелькарт ради меня хранят тебя живой во веки дней...[¹⁵⁵]

Листьям болотной травы тириец не особо доверял, глиняная табличка была бы многократно надежней, но пришлось довольствоваться тем, что оказалось под рукой, и подобно кеметскому сешу, пачкаться в краске. Впрочем, ничего такого, что требовало вечного хранения, в письме не содержалось. Будь это запись о передаче владения землей и домом, тогда бы, конечно, пришлось расстараться, а его меч с доспехом и так по праву принадлежат Нами, других родичей у него не осталось. Даже если вообразить, что всех мицраимов поразит жадность и они откажутся помочь сироте, выручки от продажи хорошего оружия хватит, чтобы купить небольшую усадьбу и выйти замуж, когда закончится война...

Забуб слабо усмехнулся, припомнив пьяные рассуждения Агрона. В самом деле ведь сможет податься в гадальщики. Интересно, что скажет Нами, когда эквой решится к ней посвататься? Хотелось бы посмотреть на это, но надежды мало - обычай обычаем, только вряд ли шерданы смиренно примут нового вождя, если Малскур проиграет. Скорее всего и уйти не дадут, тут гадальщиком быть не обязательно.

На этой мысли Забуб споткнулся: если его убьет стража четырехрогого, никакого наследства девочка не получит. Плохо, что не догадался после удачной выдумки с гаванью незатейливо попросить у хема золота, старый дурак. Самому не нужно, о дочери тогда не подумал. Надо отыскать Агрона, вот что. И взять с него клятву. Пусть проследит, чтобы Нами сполна получила заслуженную награду за свое посольство - это ведь была служба Кемету, за которую положено платить...

Хорошо бы Нами нашла в Пунте родню Адинаты и решила остаться там навсегда. Но в своем письме она говорила, что прибудет вместе с войском Македы.

Забуб запретил себе думать о том, что будет, если Джерет-Гор падет и пунтийцы столкнутся с шерданами где-нибудь в Уасете. Существуют же на свете какие-то боги, которым не все равно... Жаль, в крепости нет храма, куда можно было бы сейчас зайти, да и на жертвенник ему положить нечего. Разве что попросить того чудно́го коротышку Беса, о котором рассказывал Агрон.

- Если слышишь меня - помоги, чем сумеешь, - пробормотал тириец, надеясь, что обращенная к чужому божеству просьба не оскорбила Мелькарта и Ашеру.

Никакого ответного знака боги не подали. Он и не ожидал.

Забуб встал, поворошил угли, чтобы давали побольше света, и принялся собираться. Туника, бережно завернутая в льняной лоскут, лежала на самом дне сундука. Адината закончила ее вязать в тот день, когда на горизонте появились шерданские корабли, и нежный козий пух не успел пропитаться запахом сухих лепестков, которыми она перекладывала одежду. Но к этой вещи прикасались ее руки.

Перед тем как надеть тунику, он осторожно провел по ней ладонью, ощутив ласковое тепло.

Сандалии, поножи, хедж, бронзовые диски доспеха, шлем. Меч и легкий сидонский щит. Раковину сунул за пояс, потом, подумав, прикрепил к поясу пустой кошель и переложил раковину в него - если выпадет в темноте, другой взять будет неоткуда.

Нащупал на столе свиток, придавил край тяжелой каменной чернильницей, чтобы не укатился на пол от сквозняка. Положил крышку на жаровню и вышел за дверь.

На галерее было светло и безлюдно - те, кто не стояли сейчас на стенах, беспробудно спали, только мальчишка-прислужник, допущенный в пер-меджат с кухни или с конюшни, деловито набивал ветошью догоревшие факелы. Забуб на ходу взял у него один.

Агрона искать не пришлось - сам вышел навстречу. Видно, исчерпал силы досуха и тоже решил наконец вздремнуть.

- Куда это ты собрался, одноглазый?

Забуб сказал. Усталое равнодушие в один миг сменилось привычным недобрым прищуром главного шемсу.

- Тебе, никак, по башке тяжелым прилетело? Опять за свое? Или теперь берешь пример с нашего хема, здоровья ему и всевозможного процветания? Очнись и возвращайся спать, Забуб. В крепости и так убыль командиров, не заставляй меня последовать одному хорошему совету почтенной матери - тебе не понравится, поверь!

Забуб похлопал по схватившей его за плечо руке.

- Только не лезь драться. Забудь, что я твой друг, и рассуди как имир. У Малскура сейчас земля под ногами дымится, он чем-то раздразнил свое стадо козлов. Пусть я умру, но если вызвать его на поединок сейчас, могут расхрабриться и другие. Выиграем время, получим подкрепления с юга. А будем отсиживаться - рогатый перебьет бунтарей и завтра снова пойдет на приступ. Скажи, в чем я не прав?

Агрон не ответил, но руку убрал.

- Молчишь? Значит, понимаешь, что другого выхода нет. Пойдем, проводишь меня до ворот. Я хотел попросить тебя кое о чем...

Полная луна стояла высоко и светила ярко, но облака то и дело закрывали ее, и тогда все впереди тонуло в густой темноте, а потом снова проступало плоским рисунком умалишенного мастера, позабывшего, что кроме сажи, серебра и мутной зелени существуют другие краски. Убитая земля перед воротами источала запахи тлена и давней гари, топорщилась обломками, белела костями. Скособоченная громада осадной башни торчала как скелет насаженного на кол великана - уже не страшная, но все еще вызывающая оторопь. Где-то неподалеку возились и потявкивали шакалы - сегодня люди наконец сжалились над их еженощными мольбами и набросали много еды...

За мертвой полосой мирно перемигивались со звездами огни вражеского лагеря. Вечный северный ветер доносил обрывки голосов - было не разобрать, дерутся или празднуют, но точно не спят.

Забуб вспомнил, что для башен шерданы расчистили от камней широкую полосу ровной земли. Хорошее место. Он переложил факел в левую руку и шагнул вперед.

Когда люди Карагоса по сигналу разбили перемычку и вода хлынула в подкоп, Индар невольно задержал дыхание. Раньше такого не делал никто - во всяком случае, ни в каких записях не содержалось указаний, как обрушить стену огнем. Это было все равно что поставить жизнь на один бросок палочек сенета[¹⁵⁶] - не выпадет пятерка с первого раза, повторить уже не дадут. Теламон и Рувассас не просто так напросились постоять с ним рядом на холме посреди болота вместо того, чтобы направлять свои отряды на западном берегу. В случае неудачи напасть, может, и не решатся, но что им помешает этой же ночью увести корабли вниз по реке? У Змееглаза не вышло только лишь потому, что лукка пытались сбежать тайком, как воры, да и было их всего несколько сотен. Если же о разрыве союза объявят ахейцы и карийцы, дружине Сумингара не удастся справиться так легко. Прочие шерданские вожаки и вовсе могут переметнуться...

Из-под земли вырвались клубы грязного пара, до стоящих на холме долетел хруст костей стены, а потом красивый зубчатый контур проломился посередине, полетели куски облицовки, кирпичи, щебень и сухая глина. Поднявшаяся пыль быстро скрыла пролом, но уже было понятно - стена легла именно так, как он рассчитал. Немного зацепило слишком поспешно отбросивших большие щиты бойцов, но тут уж Индару винить себя было не в чем - предупреждал ведь, что надо выждать. Главное - получилось, крепость, считай, взята, дорога на юг открыта. Весь Верхний Кемет лежит перед его войском, беззащитный, как лишенная раковины устрица.

Индар проводил взглядом втянувшийся в пыльное облако отряд и удовлетворенно отметил визг кеметских дудок на западе. Командующий наступлением на ворота старший адзаррак не подвел... Во имя Тура, вот же заколдованное прозвище, все время вылетает из головы... Какой-то зверь или птица... Арраноц[¹⁵⁷], точно. Вот как его зовут.

Со стороны пролома донесся сигнал, но не тот, которого ждал верховный вождь. «Встретил сопротивление». Какое там может быть сопротивление, если львы старого Рамзеса давно сдохли?

На холм взбежал безусый юнец, с ног до головы обсыпанный белым, как пекарь, опрокинувший на себя плошку с мукой.

- Хуррен-Ахоца, там еще одна стена! - доложил он ломающимся баском.

Сердце Индара кольнул холод, но память сразу же подсказала: бритые рачительно используют внутреннее пространство крепостей, наверняка пролом пришелся рядом с каким-нибудь пивным домом или кузницей.

- Только одна? Говори толком! - недовольно прикрикнул он на мальчишку.

- Пока не разглядеть, мой господин. Но там лучники и копейщики, как будто поджидали. Мы их перебьем, только Сумингар просит привезти бревна и молоты, чтобы управиться побыстрее.

- Конечно, поджидали - они трусливые, но пока не безголовые. Иди обратно, передай своему вожаку, чтобы не лез вслепую, пусть пыль уляжется. Щитов здесь достаточно, лучников не может быть много - они все на западе. Молоты привезут, если не окажется, что проще обойти эту стену, чем ломиться внутрь ослиного стойла. Все ясно?

- Да, мой господин!

Сопляк резво поскакал к стене. За спиной Индару послышалось перешептывание. Он быстро обернулся. Рувассас и Теламон с постными лицами смотрели на клубящееся в проломе облако, будто бы в его очертаниях скрывалось нечто важное.

Пора подтянуть с того берега еще сотни две или три. Теперь можно не опасаться стрел, а восточную крепость надо взять немедленно, пока рамзесовы собаки не опомнились.

Хуррен-Ахоца движением руки подозвал адзаррак и собрался отдать приказ, но тут с вершины башни на острове взревела раковина. Корабли с севера.

Невовремя. То есть хорошо, что Иктинон наконец сообразил отправить припасы, но оголодавшие воины свернут себе шеи, оглядываясь на корзины с зерном... Что ж, помеха не страшная, однако лучше, пожалуй, проследить самому. Пролом в стене не зарастет, а Сумингар подмоги пока не просит.

- Довольно любоваться грязью, здесь справятся и без нас, - небрежно бросил он через плечо. - Возвращаемся.

За последние дни Река немного поднялась - где-то в верховьях не в срок пошли дожди, мутная вода несла обломки веток, опавшие листья и прочий сор. Если паводок будет нарастать, придется менять стоянки. Впрочем, вскоре корабли двинутся на юг, к Уасету, а несколько оставшихся дней неудобство можно и потерпеть.

Индар спрыгнул на песок, велел ахейцу отправляться к своим и готовиться к переправе, карийцу - вести людей на разгрузку, а сам, поднявшись по оплывшим ступеням, скрестил на груди руки и стал ждать. Как он и думал, сигнал дозорных заставил всех оставшихся в лагере забыть о начавшемся штурме и потянуться на пляж. Портовые нищие в городах побережья вели себя с бо́льшим достоинством, чем так называемые сыны Тура, и это всего-то несколько дней на рыбной похлебке. Уже позабыли, как дома после череды неурожаев глодали кору и охотились на полевок...

Но ничего, первые отряды завязали бой на стенах, как раз есть время перетаскать на берег припасы и приготовить еду. Потом утолившие голод бойцы сменят тех, кто сейчас сражается, а там и Сумингар добьет бритых на востоке. После веселой ночи в захваченной половине крепости все недовольные поутихнут, тогда можно будет напомнить войску, кто здесь хозяин и какой короткой оказывается жизнь того, кто ставит зов голодного брюха выше приказа вождя...

Наусы тем временем приближались. Отчего-то их было всего три. Индар, прикрыв глаза ладонью от солнца, всмотрелся туда, где река на севере делала поворот, но другие корабли на излучине так и не появились. Странно. Должно быть, речные пираты, о которых рассказывал Муватас, заключили между собой союз, нападают на караваны и воображают, что хозяева дельты позволят им и дальше разбойничать...

Корабли шли красиво - ни одно весло не выбивалось из ряда, паруса ровно наполнялись ветром, острые носы разгоняли волну. На головном судне уже было видно предводителя - высокого, закованного в бронзовый доспех светловолосого воина. Не из людей Иктинона. Хорошо, пополнение сейчас придется кстати.

Паруса разом опустились, днища с разгона заскрежетали по песку. Светловолосый легко сбежал по опущенному веслу, огляделся, заметил наблюдающего за ним Индара и полез вверх.

- Здрав будь и счастлив, - сказал он, остановившись в трех шагах. - Адраст имя мне. Мы пришли на зов славы Хуррен-Ахоца. Тебя ли называют этим именем?

Индар смотрел не на него, а на палубы кораблей, где не видно было корзин, мешков и овец. Зато людей как-то слишком много - крепкие загорелые воины прыгали с бортов и явно намеревались вытаскивать наусы на пляж.

- Иктинон послал? - спросил Индар, не ответив на приветствие.

Адраст непонимающе свел брови.

- Не знаю Иктинона. Весть о Хуррен-Ахоца дошла до наших островов. Я привел гетайров - восемь десятков копий. Готовы принести тебе клятвы и встать под твое начало за долю в добыче.

- Пер-Рамзес, - сказал Индар. - Большой город мисра у слияния рукавов реки. Ты шел через него. Кого-то видел там?

- Мы видели развалины - от самого устья и до твоего становища. Людей нет. Дома, что еще стоят целыми, пустые, - без прежней уверенности сообщил ахеец, уже чувствуя что-то неладное

- Следы боя? Пожары? Тела?

- Может и были, но подальше от берега. Мы сходили полюбопытствовать, даже битого горшка нигде не нашли. Живых там давно не стало - звери бродят, птица непуганая... Ты к чему спрашиваешь?

- Да так. Любопытствую, - мрачно ответил Индар.

И что же все это означает? Кочевники-либу из западной пустыни пошли в набег? Если прознали, что в столице бритоголовых осталось только малое войско чужаков, могли напасть ночью и победить без боя. Людей Иктинона взяли в плен, город разграбили и отошли обратно в пески... Но не может ведь быть, чтобы вообще никто не сбежал. За столько-то дней и на лодке бы сюда добрался... Или пираты на реке перехватили?

- Ну какие пираты, Индар, ты же сам понимаешь, что никаких пиратов и кочевников не было, он просто тебя предал. Просто предал.

В этот раз она появилась без предупреждения - ни холода, ни тонкого звона. Словно живая женщина подошла и встала рядом, повернув к нему прекрасное лицо. Яркие глаза цвета меда и пламени смотрели с материнским сочувствием, в голосе не было обычной насмешки. Индар отвернулся, но теперь она, конечно, оказалась с другой стороны.

- Ты ведь доверял ему. Три года делили хлеб, спины друг другу прикрывали. А он вот так с тобой поступил ни за что. Никому нельзя верить, Индар, никому нельзя верить... Вот смотри, что сейчас будет.

Снизу донесся крик. Потом еще один - и закричали сразу все.

Индар шагнул мимо глуповато приоткрывшего рот ахейца, глянул. У кораблей разгоралась свара: его люди требовали открыть трюмы, гетайры Адраста плечом к плечу преграждали дорогу напирающей голодной толпе. Если не вмешаться сейчас, будет драка, люди ждали припасы, а не еще одну сотню едоков.

Хуррен-Ахоца повернулся к выжидательно глядящим на него адзаррак и только огромным усилием воли удержался от того, чтобы зажмуриться - глаза у всех светились расплавленным золотом.

Тихий женский смешок щекотнул ухо.

- Испугался? Правильно, Индар. У тебя здесь всего четверо верных, да и от них неизвестно еще, чего ждать. Зачем нам спасать этих родичей Иктинона? Пусть ответят за его предательство.

Внизу раздался болезненный, тут же оборвавшийся вопль. Адраст потянулся к рукоятке меча - очень медленно, Индар успел хорошо все обдумать и принять решение, прежде чем нанести удар. Ахейский вожак взмахнул руками, упал и покатился по склону. Кровь из пробитого сердца взлетала над бронзовым нагрудником, как струйка воды над играющим дельфином.

Внизу одобрительно взревела сотня глоток, клич подхватили, от шатров лагеря к берегу бежали шерданы, карийцы, турша, соргины...

Верховный вождь народов моря смотрел, как в обезумевшей толпе исчезают безоружные гетайры, как поднимаются и опускаются топоры, как в тела убитых врезаются ножи, срезая с костей плоть.

- Немного, но хоть что-то, - шепнула мертвая тирийка. - В конце концов, они должны были привезти еду - вот и привезли. Твои люди довольны, Индар, только послушай, что они кричат.

Из свалки выбрался высокий воин - Эрхоц, один из шерданских вождей. Потрясая зажатым в кулаке шматом мяса, он задрал голову и оглушительно заорал:

- Во славу Тура!

Это кричали все, просто невпопад, оттого он и не разобрал сразу.

Индар убрал меч, нащупал на перевязи раковину и протрубил отход. С востока и юга отозвались сигнальщики - услышали, поняли.

Ничего. Ничего, с отрядом Сумингара порядок будет легко восстановить, к утру головы зачинщиков будут насажены на колья, и глупое недоразумение останется в прошлом. Главное - стена рухнула совершенно так, как он задумал...

- Во славу Тура! - неслось отовсюду. - Во славу Тура!

С верхней площадки башни в ясную ночь было хорошо видно крепость. Индар легко различал подсвеченные факелами силуэты дозорных, мелькающие на стенах, и цепочку огней на воде, от берега до берега. После жаркого дня северный ветер пробирал до костей, но мысль сходить поискать брошенный где-то плащ Хуррен-Ахоца прогнал с позором - кутаться летом в тряпки подобало недужному старцу, а не мореходу Сарды.

Индар стиснул зубы, превозмогая озноб, и перешел на правую сторону, где сквозило поменьше. Переправой, которую бритые навели, воспользовавшись передышкой, он уже налюбовался.

Гнев, предательски покинувший его днем, отчего кормило власти едва не вывернулось из рук, вернулся к закату и усердно наполнял нутро, хотя теперь-то необходимости уже не было. Выходка с ахейской командой не обернулась мятежом - адзаррак и дружина Сумингара быстро и надолго отбили у войска желание бунтовать - но победа, уже схваченная за подол, снова ускользнула. Ненадолго, конечно, - с рассветом к пролому в стене пойдут отборные бойцы и займут восточную крепость, только за ночь плешивые собаки успеют перетаскать все ценное на другой берег. Полностью опустошить амбары и скотные дворы времени им не хватит, но дорогой металл, которым измеряется удача военного вождя, окажется в цитадели на западе, и добывать его оттуда придется дня три, не меньше. Куда как проще было бы окончить дело сразу, пока противник метался в испуге: захватить восток и подземный проход, разобраться с преградой на воде и ударить со всех сторон. И уже сейчас Кемет лежал бы у его ног. Но нет, нашлись же дурные головы, которым именно в этот момент припекло пожрать, да еще прикрываясь Великим Туром...

Индар, перегнувшись через парапет, прислушался к доносящемуся со стороны лагеря вою казнимых и довольно хмыкнул. Давно пора было последовать примеру всех великих владык. Быстрая смерть от меча в руке вождя - награда, которую надо заслужить, а не наказание для смутьянов. Отныне всякий осмелившийся подумать о неповиновении будет умирать очень долго... А потом, когда в последней кеметской деревне на юге утвердятся рога Тура, настанет время сходить в Аркатаю, взять еще один должок.

При мысли о том, что он сделает с данайцем, кровь быстрее побежала по жилам и стало тепло. На что, хотелось бы знать, рассчитывал этот грязный предатель? Что верховный вождь народов моря, предводитель величайшего в обитаемых землях войска просто махнет рукой, простит и забудет, сколько общей добычи, стоившей многих жизней, было украдено? Воистину, жадность сводит людей с ума так же верно, как зелья соргинов...

В небо над башней выкатилось желтое колесо полной луны, через площадку протянулись косые зыбкие тени. До рассвета хорошо бы поспать, но сон сейчас не придет.

Индар привычно нащупал на груди лазуритовую подвеску и сжал в кулаке.

- Вылезай, поговори со мной. Я же знаю, ты сидишь в этом камне - Арицган пытался рассказать, а ты велела его убить. Боялась, что выброшу?..

Тирийка не ответила. Капризная, как все бабы, хоть и мертвая.

Он убрал побрякушку за ворот, потянулся, хрустнув плечами. В животе заурчало, но голод придется потерпеть - от одного запаха рыбы уже мутило, лучше дождаться утра и кеметских запасов тушеного мяса в горшочках. Сейчас все же надо постараться заснуть...

Далекий низкий рев сигнальной раковины прокатился над водой.

Индар метнулся к парапету. Звук шел с запада - от лагеря. Ну что еще? Щенок почуял дыхание смерти, решился выйти в поле и дать бой? Или опять пытается схитрить? И сигнал какой-то странный, не тревога. Больше всего похоже на простое «я здесь», которым обмениваются корабли в морском тумане. Движения в крепости нет. Сигнальщику спросонья померещилось что-то, не иначе.

- Двое в лагерь, узнайте, что там. Если кто-то решил подшутить - наказать палками! - крикнул он адзаррак, несущим стражу ярусом ниже.

Раковина пропела снова. Может, с севера подошли очередные желающие разделить чужую славу? Этим сигналом лукка любят дурачить торговые суда, притворяясь мирными мореходами перед тем, как напасть. Двигаться ночью по незнакомой воде к военному лагерю и трубить, чтоб уж точно никто не пропустил явления лихих удальцов - вполне в духе Тарсы. Очень было бы кстати, он как раз думал, кого бросить прокладывать путь среди затопленных кораблей...

На западном берегу начало что-то происходить. Разрозненные огни стягивались к югу, их становилось все больше. Индар пригляделся и заметил, что один факел светит далеко в поле, почти на полпути к воротам крепости.

Из горла верховного вождя вырвалось глухое рычание. Если Бык Войны существует, он явно зачем-то решил подражать ложным богам побежденных народов - тем богам, которые забавляются, посылая верным разные нелепые испытания. Иначе чем это все объяснить? Разве что какой-нибудь соргин от скуки упился собственным зельем и чудит теперь, воображая себя предводителем войска и давая засевшим в крепости лучникам удобную цель. А те пока не стреляют в надежде, что за ним выйдут другие...

- Да прикончите уже этого осла, - сварливо буркнул Индар. - Он ведь и вам спать не даст.

В подтверждение его слов сигнал прозвучал в третий раз.

Одинокий факел горел посреди поля, на южной границе лагеря колыхалось уже целое море огней. Индар горько вздохнул, ощутив, как на затылок ложится знакомая тяжесть. Бессонная ночь не помешает завершить начатое, но дорого обойдется всем, кто стал ее причиной. А еще говорят, что в человека от рождения вложено стремление избегать смерти. Видно, глупости в запасе у богов куда больше и кладут ее щедрее...

Снизу по каменным ступеням загрохотали шаги, мелькнул свет. На площадку поднялся Арраноц.

- Хуррен-Ахоца, ты должен это узнать. Из крепости мисра вышел воин и вызывает на поединок за право называться верховным вождем по обычаю наших народов.

От неожиданности Индар на миг потерял дар речи, но преграда быстро выскочила изо рта со звуком, который по любому случаю издавал Харц - что-то вроде хрюканья кабана. Это и вправду было очень смешно.

- Наших народов? Кто-то лишился ума со страху. Почему не убили его сразу?

- Я сделал бы это, мой вождь, но вызов уже слышали многие. Тот человек не мисра, некий сар Забуб из Тира - похоже, он не солгал, и право бросить вызов у него есть. Если прикажешь, мы его убьем или пленим.

Забуб, сар Забуб... Где-то он уже слышал это имя... Нет, не вспомнить, Тир брали весной, с тех пор в памяти остались одни обрывки. Кого-то он там не добил, и этот недобитый вместо благодарности нагло лезет на его место. Удачно выбрал время, надо признать. Что ж, если тирийцу не терпится оставить мир живых - придется помочь. Не следует сейчас давать малым вождям повода плести козни, отказ от поединка примут за слабость... И куда, спрашивается, смотрели дозорные? Им полагалось без лишнего шума застрелить вражеского лазутчика. Теперь еще шерданские вожаки начнут припоминать былые годы, когда дружины и корабли по несколько раз за луну меняли предводителей, пока не появился Малскур. Тьма забери этого Забуба. Впрочем, вскоре так и случится.

Луна вскарабкалась на вершину неба, сжалась и побледнела. Середина ночи, недоброе время, когда боги не смотрят на землю...

Эту землю на месте богов Забуб не стал бы разглядывать и днем: ничего достойного внимания в грудах гнилых останков и чавкающей под ногами грязи не было. Если не считать разбросанного оружия, среди которого наверняка есть и хорошее, из чистой бронзы, но даже такое вряд ли зачем-то нужно богам. Кроме того, здесь ужасно воняло. К запаху мертвечины на краю поля ветер примешивал тошнотворные испарения шерданского лагеря, и воздух мало чем отличался от содержимого выгребной ямы, разве что был прозрачней.

Забуб стоял в круге света и ждал - сначала летящих из темноты стрел, потом нападения. Но разучившиеся закапывать за собой дерьмо великие завоеватели все еще чтили старинный обычай - галдели в сотне шагов от черты, за которую не пробивали кеметские луки, и в поле не совались. Быть может, кто-то даже втайне надеется, что главаря прикончат и никто не помешает сбежать с награбленным по домам. Надеется зря - пока жив хоть один мореход Тира, покоя рогатым не будет ни в Ретену, ни на Сарде...

Ожидание тянулось долго, но Забуб сдерживал нетерпение, стараясь впустую не напрягать мышцы и не давать ликующей ярости выплеснуться раньше времени - вся она, до последней капли, должна достаться Малскуру и не затуманить при этом рассудок. Жаль, полностью натуру не изменить, не то одолжил бы у многоценного хеттскую табличку и наводил бы сейчас ужас на зрителей, с каменным лицом внося туда заметки.

Наконец движение факелов и опустившаяся тишина подсказали, что предводитель продрал глаза, выслушал донесение и соизволил явиться.

Толпа расступилась, рыжее пламя выхватило из темноты две пары изогнутых рогов на шлеме. Вождь народов моря, не задержавшись на границе лагеря, вышел в поле.

Он был огромен. За свою жизнь Забуб повидал немало крупных бойцов - шердан, нубийцев, пунтийцев. Да что там говорить, из десяти мицраимов семеро превосходили его ростом. Он давно приспособился, и в бою не искал себе противника помельче. Но младшие братишки осадной башни ему до сих пор не встречались - четыре, а то и все пять тефахов за вычетом рогов. К этому прилагались укрытые бронзой широкие плечи, мускулистые ляжки и два коротких клинка, которые, если верить рассказу Шуви, умели крошить камень. Прекрасно, значит, никто потом не скажет, что воин Тира бросил вызов слабому.

Длинные ноги быстро донесли шердана до расчищенной полосы. Да, это он, Малскур: рожа, которую боги поленились вылепить как следует, а люди старались, но не смогли поправить. Свернутый набок нос, косой шрам от уха до глаза, свисающие на выскобленный подбородок усы плоскомордой речной рыбы. Экий, как сказала бы почтенная мать, красавчик...

По обычаю, должно быть, полагалось что-то говорить. О праве крови или вроде того, но слов Забуб не знал, да и слушать их тут было некому - подойти поближе любопытные так и не решились.

- Долго же Малскур набирался храбрости, - произнес Забуб, бросив гадать, чего требует обычай. - Не робей, сюда стрела со стены не долетит, ты спину, главное, береги.

Драная щека дернулась, но оскорбился шерданский вожак не от намека.

- Малскур давно мертв, - скрежетнул шершавый голос. - Тебя убьет Хуррен-Ахоца Индар, тириец.

- Тирийцу, веришь ли, совершенно нет дела до имени рогатого дикаря. Но я передам Рамзесу, - любезно оскалился Забуб.

Индар стремительно шагнул вперед и ударил первым.

Забуб ожидал атаки, но едва не попался: левый клинок повел себя предсказуемо, пошел низко, отвлекая на себя меч, а правый, вместо того, чтобы бить выше, нацелился в щит. На том все могло и закончиться - если бы не твердое знание, что странный черный металл далеко превосходит по прочности бронзу. Забуб не принял удара, отскочил на полшага назад и влево, заставляя темное лезвие пройти по щиту вскользь, и двинулся по кругу. Он уже понял: дело плохо, противник сильнее. Шердан нисколько не уступает в мастерстве и скорости, руки у него длиннее примерно на полторы ладони, а клинки в этих руках плетут незнакомый узор. Непрерывное, текучее смертельное движение, которое невозможно верно оценить одним глазом, особенно в смешанном неровном свете луны и факела.

Тириец отступал, уклонялся, не давал железу заплести свой меч или рубануть по щиту. Шердан понял, конечно, его замысел и старался направить их общий танец туда, где кончалась ровная полоса и в грязи торчали гранитные выступы. Пока выручало молчаливое присутствие крепости: осторожный как-его-там-Индар не верил врагу и загонял его в сторону лагеря, опасаясь подлой стрелы со стен. Это позволяло угадывать, куда будет сделан каждый следующий шаг. Поединок затягивался, дыхания уже не хватало обоим, но Забуб крепко рассчитывал продержаться дольше - должна же эта живая гора чем-то платить за быстроту и силу... Всего одна ошибка, маленький промежуток в железной завесе...

Ошибку допустил он сам. Небольшую, в пол-ладони - подвел единственный глаз, которому показалось, что клинок пройдет дальше. Забуб вскинул щит, как делал уже много раз, но черное железо ударило в кромку, и легкая оковка не выдержала. Край смялся, лопнул, деревянную основу развалило до умбона, и острие глубоко врезалось в левую кисть.

Индар занес меч для удара. Он уже видел, как упадет тириец - неплохой боец, заставивший его потрудиться. С перебитыми жилами жить ему и так оставалось недолго, но хороший поединок заслуживал награды.

Хуррен-Ахоца не отказал себе в удовольствии задержать руку и заглянуть в искаженное болью лицо. С некоторых пор ему стали особенно нравиться эти последние мгновения между жизнью и смертью, было в них что-то такое, что делало все вокруг более... настоящим. Не плоским.

Громкий треск ломающегося дерева раздался в тишине так внезапно, что Индар невольно дернул головой на звук. Этого оказалось достаточно.

Забуб не услышал, как рушится долго сопротивлявшаяся воде и ветру осадная башня. Он уже ничего не слышал и почти ничего не чувствовал, но он ждал и дождался, а потому качнулся вперед, шагнул под занесенный клинок и выпустил наконец то, что так долго томилось взаперти. Меч легко вошел снизу вверх, под край бронзовой пластины, и остановился только когда сжатые на рукояти пальцы ощутили живое тепло.

Индар удивленно выдохнул. Ночь поплыла перед глазами, как размытый волной рисунок на песке, ноги подломились. Он попытался завершить начатое движение, но удар ушел мимо - совсем не туда, куда он метил, в пустоту. Черные мечи почти беззвучно шлепнулись в мокрую грязь.

На горло легла рука, а он медленно оседал и не мог ничего сделать с этой рукой, которая медленно тянула лазуритовый полумесяц... Цепочка лопнула, и Хуррен-Ахоца Индар завалился на спину.

- Я говорила тебе, Индар: лучше бы тебе не злить моего мужа? Сар-сомерим Забуб, мой муж...

Она обнимала тирийца за плечи, помогая ему стоять, и смех звенел стеклянными осколками под гаснущей луной.

Возгласы, раздавшиеся в толпе зрителей, быстро утихли. Долгий поединок давно пора было прервать - противники вышли из круга света и бой перестал быть честным, но соргины, опасаясь разделить участь Арицгана, молчали. Теперь, когда движение в поле остановилось, никто не понимал, что делать.

- Чья победа? - крикнул кто-то в задних рядах. На него заоглядывались.

- Упали оба. Пойдем посмотрим, кто из них жив, - решительно сказал Сумингар и шагнул вперед.

- Всем стоять, это ловушка мисра! - почти в один голос с ним приказал Арраноц.

- Покричи в ту дырку, что у тебя сзади! Не припомню, когда ты успел стать вождем, - вспыхнул Сумингар.

Адзаррак выхватил меч, люди подались в стороны, освобождая место для нового поединка. Но не успели бойцы обменяться ударами, как предостерегающий окрик соргина заставил их прекратить сражение. Служитель Тура, которому была небезразлична судьба Хуррен-Ахоца, смотрел в поле.

Многие еще помнили давнюю службу кеметскому владыке и страх, который наводили на врагов боевые колесницы, а потому не сразу догадались, что одинокий всадник несется прямо по бездорожью и нацелился вовсе не на лагерь. Когда более зоркие вожаки криком и бранью уняли смешавший ряды порыв, было уже поздно: храбрец на полном скаку осадил лошадь, заставил ее опуститься на колени и почти сразу, цепляясь за гриву, длинными прыжками помчался обратно в сторону крепостных ворот. Десяток пущенных ему вслед стрел был потрачен впустую.

- Вот, пока мы спорили - бритые вытащили своего вождя, - сердито заметил Сумингар. - Не много нам достанется славы, если и дальше будем стоять тут как бараны. Несите большие щиты!

На этот раз возразить никто не решился.

69. Лагерь народов моря. 20 день 4 месяца Ахет

Сознание возвращалось медленно, не так, как обычно, когда прозрачное покрывало сна слетает и открывает перед глазами новый день. Тяжелые слипшиеся веки не желали подниматься, тошнотный колючий комок в горле перекрывал дыхание, а тела и вовсе как будто не было.

Привычка постоянно ждать опасности заставила пересилить обморочный звон в голове - за те три десятка лет, что он себя помнил, способность владеть собой не раз преграждала путь смерти. Кто отдается слабости, тот беззащитен, нельзя просто лежать и ни о чем не думать...

Он вспомнил: Пер-Рамзес, пожар в гавани. Болотная лихорадка. Надо проверить дверной засов.

Индар попытался сесть, и тут разом вернулись и память, и боль.

Он рухнул обратно на охапку тростника, мелко и часто хватая ртом воздух. Сознание меркло, но опытный воин упорно цеплялся разумом за все, что давало опору. Желтые отблески огня на пологе чужого шатра. Запах прогорклого жира и крови. Боль тоже годилась, главное не кричать в голос, на это уйдут силы.

Не кричать было сложно.

Бесконечно долго он качался на грани беспамятства, потом воля взяла верх над телом. Боль не ушла - по-прежнему драла кишки раскаленными крючьями, но теперь не лезла в голову, не отнимала рассудок.

Индар с усилием поднял правую руку, ощупал рану непослушными пальцами. Соргины наложили повязку и вроде бы не пожалели своих вонючих примочек, но кровь уже просочилась и заливает подстилку. Плохо. Впрочем, он уже не жилец, поэтому пусть течет. Лучше так, чем от горячки, которая на третий день неизбежно убивает всякого, кого пырнули в живот.

Снаружи доносились голоса. Много голосов, возбужденных, перекрывающих друг друга. Слов не разобрать, но и так ясно, о чем спор. О власти, о черных мечах вождя. Решают, кто первым возьмет их в руки, когда он умрет. Или кто войдет и спросит имя нового Хуррен-Ахоца, пока он жив...

Имя. От него не останется имени на каменных стенах храмов. Кеметские сеши на юге запишут, что дельту взял Малскур, а Малскуру наследовал еще кто-то... Но на Сарде будут помнить, сложат песни... Или нет. Про Малскура забыли быстро и песен не спели...

Мысли путались, присмиревшая на время боль снова ползла от живота к горлу, душила, не давала вздохнуть, заставляла пальцы беспокойно скрести липкий мокрый тростник.

Индар стиснул зубы и скосил глаза вправо. Черные клинки лежали рядом, в полушаге. Не дотянуться.

Вдруг ему показалось, что в шатре есть кто-то еще. Она? Пришла увести его за собой, как обещала? Ну же, покажись, ты говорила, что не оставишь, а сама обнимала тирийца...

На грудь умирающего легла теплая тяжесть. Индар с трудом повернул голову и почти не удивился, обнаружив, что в лицо ему заглядывает странная, ни на что не похожая тварь. Должно быть, такое обличье у смерти - никто ведь не знает, как она выглядит, пока не увидит, а тогда уже не может никому рассказать.

Вытянутая морда сморщилась, принюхиваясь, пасть приоткрылась. Сейчас вцепится мелкими острыми зубами в горло - на том все и закончится. Хорошо. Индар шевельнул губами, силясь улыбнуться - никак иначе он не мог показать твари, что не боится, но тут она спрыгнула и пропала в темноте, а щеки коснулся холодный ночной воздух. Кто-то не пожелал заходить под полог и прорезал себе вход в стенке шатра.

Сперва показалось, что таким воровским способом пробрался один из соргинов - лохмотья невысокого, длиннорукого гостя по обычаю знахарей украшали перья и кости. Но свет коптилки коснулся его лица, и стало ясно, что он не принадлежит к народам моря. Лазутчик бритых. Никто, разумеется, не счел нужным расставить дозоры - не до того было, делили власть...

Индар набрал воздуха, чтобы крикнуть, но сразу же со стоном выдохнул. Какое ему дело теперь до этого войска? Свою участь они заслужили, и да будут они все прокляты...

Пришелец шагнул к Индару. Темные, как у зверя, глаза смотрели мимо - туда, где лежали мечи. Рука вождя помимо воли дернулась, пытаясь нащупать, не пустить... Он еще не умер, эти клинки принадлежат ему... Нельзя просто так забрать рога Великого Тура, Бык покарает...

Вор присел рядом, улыбнулся, накрыл горячей ладонью пальцы Индара. Шепнул что-то на незнакомом языке - не злорадно, скорее сочувственно. И пропал.

Индар не заметил, как это случилось - вот был, а вот уже нет, только огонек коптилки трепещет на сквозняке. Ни звука, ни запаха, словно могильный призрак приходил.

Сил повернуть голову не было, но пустота, оставшаяся на месте мечей, звенела в голове, сдавливала горло, разливалась по телу холодом и растущей болью.

По своду шатра побежала рябь, свет мигнул и погас. Индар закрыл глаза. Смотреть тут больше не на что, а до смерти еще надо дожить.

70. Где-то. Когда-то

...Человек шел в темноте. Со всех сторон его окружал камень - нависал сверху, сдавливал бока, не позволяя ни выпрямиться, ни вдохнуть полной грудью. Человек не помнил, кто он и как очутился здесь, но знал, что должен идти. Впереди не было никакой цели, как не было, впрочем и никакого «впереди» - в этом царстве ночи ничто не имело конца, потому что не имело начала, только вечное никогда, которое поглотит бесследно, если остановиться. И человек шел.

Иногда ему слышались далекие голоса - тогда он ускорял шаги, и темнота немного рассеивалась, но тут же наваливалась необоримая усталость, слабый свет мерк и едва родившееся время оседало под ноги каменным шорохом.

Гневный рык оставлял человека равнодушным - отчего-то он был уверен, что невидимые чудовища для него не опасны и при встрече разбегутся в страхе. Возможно, он сам чудовище, но рычать пока не хотелось. Быть может, позже... Позже? Значит, что-то было и раньше?..

Камень треснул, в безвременье ворвался солнечный луч, а с ним - голос, зовущий его по имени.

- Адината! - крикнул он и рванулся на свет.

Оковы усталости лопнули, бежать было легко, а она бежала навстречу, и с ней летел запах цветов, моря и ветра.

- Я так ждала тебя, любимый. Ты все сделал правильно.

Их руки встретились, и тьма отступила навсегда...

71. Джерет-Гор. 20 день 4 месяца Ахет

Все дерево в Джерет-Гор было учтено и для чего-то предназначено на годы вперед, но Инерхау, выслушав Агрона, без единого возражения начертал предписание собственной левой рукой и скрепил печатью. Джехутмессуи с непонятным интересом уточнил, верно ли многочтимый имир знает, сколько бруса и досок будет достаточно для исполнения задуманного - ответ, должно быть, угадал по глазам, так что пускаться в долгий рассказ о дедах и прадедах, уходивших к Отцу-Небо на огненных лошадях, эквою не пришлось. К обоюдному счастью, потому что события ночи если и поменяли нрав шемсу и суну, то в сторону далеко не лучшую. Оба чувствовали за собой вину, и это в любой момент могло обернуться сварой - что сейчас было совсем не ко времени.

Не ко времени было и заводиться с похоронами: костру гореть долго, а звезды уже спрятались за серым предрассветным пологом - и неизвестно, что принесет рассвет.

Шуви не прикончил Малскура. Агрон, вспылив поначалу, быстро уразумел - лазутчик поступил правильно: пока четырехрогий не испустит дух, остальные не начнут драку за власть, а без верховного вождя бросить огромное войско на огрызающуюся крепость некому. Это дарит еще немного времени, но сколько? Если Малскур указал на того, кто должен занять его место, новый предводитель сейчас раскладывает пожитки в башне на острове, а как закончит - прикажет штурмовать стены... Такой исход Агрон держал в голове как возможный, но сам в него не верил. Все, что он раньше знал о шерданах, позволяло надеяться на грызню и усобицу - хотя бы с полдесятка вожаков должны друг друга зарезать, прежде чем самый сильный и злой подчинит себе стаю. На это может уйти время, оставшееся до восхода, или целый следующий день, или несколько дней... Лишь бы, не приведи боги, Малскур милостью своего рогатого Тура не оправился от полученной раны, в этом случае и рассуждать не о чем.

Имир шемсу чувствовал себя заплутавшим в лесу путником, перед которым разбегаются узкие тропы. Поди пойми, какая ведет на большую дорогу, а какая - в логово зверя. И раз так, лучше всего делать то, что знаешь, а чего не знаешь - не делать. Вряд ли шерданы сейчас решают, как свести с ума одного эквоя, так что намерений своих не утаят. Признают нового предводителя сразу или затеют долгую резню между собой - так или иначе вскоре будет ясно. Тогда и придет время выбирать тропу. Ему, Агрону, выбирать, хотя меньше всего в жизни он мечтал о таком счастье. Выследить заговорщика, распознать злой умысел, ответить на него умыслом еще более злым и хитрым - это он умел хорошо. Распоряжаться всей обороной, помнить о том, сколько мешау побывали в боях с либу и сколько некхас до сих пор не отличают правую руку от левой - совершенно не для него. Но кто-то должен не дать случиться тому, что, как он надеялся, творится сейчас в лагере народов моря. Малодушно взвалить эту ношу на тех, кому она по праву предназначена, просто не получится - здесь слишком много имиров, каждый из которых наверняка считает, что знает лучше, чем никогда прежде не воевавший сэмэруати и уж тем более жрец Имхотепа-целителя...

Думать о дальнейшем Агрон себе запретил. В особенности запрещал думать о хеме, но тот, как назло, все время упорно вставал перед глазами.

Кеметские мудрецы помещают сущность человека в сердце, у Рамзеса душа, по всей видимости, сидела в ноге. После боя в Саути славный парень, к которому наемник-эквой за несколько лет службы по-своему привязался, умер на столе в пер-анкх, окончательно уступив место тому, кто по древнему обычаю назывался живым богом. Если и прочие боги таковы - неудивительно, отчего в мире происходит неописуемое непотребство, но другие повелители земли и неба хотя бы где-то далеко, а этот рядом, в трех десятках хет к югу, и от него зависит судьба всего Кемета, не считая имира шемсу и его братьев. Которые спасли владыке жизнь, но нарушили прямо выраженную волю Гора на земле. И он, что уже окончательно понятно, этого не простит. Даже если каким-то чудом получится одержать победу над войском Малскура - ее не простит тем более, ведь она будет взята руками хасутов. Для правнука Великого такая победа не дар - оскорбление... Только доживет ли хем Рамзес до того дня, когда будет время подумать: отравить прыгнувшего выше головы шемсу-мер потихоньку или затейливо казнить публично в назидание другим приближенным? Жены и признанных детей у заступника Двух Земель нет, новая смута вдобавок к войне скорее всего положит конец тысячелетней власти... Нет, сейчас действительно не стоит думать еще и об этом. Устоит ли крепость, успеет ли на подмогу Македа - вот что важно, но тоже пока не ясно.

Все не ясно, кроме одного: надо проводить друга. Который отдал жизнь за неверную надежду. Которого не удержал и не успел спасти.

Агрон крепко зажмурился, чувствуя, как в горле прорастает и заполняет голову сухая колючка. Шемсу, давно забывший, какой бывает жизнь без потерь и опасности, привыкший не тратить драгоценного времени на горевание сверх необходимого и ко всему относиться легко, вдруг оказался беззащитен перед единственной мыслью, которой так старательно избегал. Эта мысль настигла его, как стрела настигает бегущего человека: он должен будет рассказать Нами. Твой отец храбро сражался и погиб, девочка, - сам видел, клянусь. Вмешаться в поединок было никак нельзя, воинский обычай, ты уж прости. Вытащил раненого, немного опоздал - но очень старался, поверь. Просто не повезло. Такова судьба, нам ли с ней спорить...

Или отправить с дурной вестью мать Серкетхеб? Ее даже не придется уговаривать - Джехутмессуи, разобравшись, в чем дело, безусловно одобрит решение и отдаст приказ. Жрица сумеет найти правильные слова, это часть ее служения богине, а долг имира - защищать крепость...

Его передернуло. Да, трусость - это то самое, чего ему так не хватало, чтобы смотреть на себя без отвращения. Продолжай, есть ведь еще кое-что неизведанное, например, предательство и нарушение клятвы, почему бы не попробовать...

Нет, приятель, позаботиться о дочери друг просил тебя, ты обещал и выполнишь обещание. Честно скажешь, как все было, отведешь в комнату, где жил Забуб, отдашь письмо, покажешь на сундук с кеметской одеждой, меч, доспех и урну с прахом - все, что осталось от великого воина; не придется нанимать носильщиков, чтобы увезти это в Пунт или куда там она решит отправиться... В том, что девушка после разговора с ним постарается побыстрее убежать на край света и дальше, он нисколько не сомневался. Девушка, о которой отец Агрона говорил как о будущей невестке - дело, мол, решенное еще на свадьбе ее родителей...

Об этом тоже думать не надо. В конце концов, неизвестно, случится ли этот разговор. Если шерданы без долгих споров изберут себе толкового военачальника, останется только с последней уиджей отправить на юг все скудное наследство, добавив от себя короткое послание: возвращайтесь в Пунт, стройте крепости, пока есть время, а здесь кончено. И еще, конечно, надо будет забрать у Инерхау и погрузить в уиджу ларец с Золотом Доблести[¹⁵⁸].

Агрон впервые с прошлого вечера ухмыльнулся. Хорошо бы душа Забуба в самом деле была еще здесь - такая отменная шутка должна позабавить старого друга. Ожерельем из золотых мух у народа Черной Земли принято награждать за высшую воинскую доблесть. До сих пор, кажется, ни один хасут не удостаивался такой награды - и уж совершенно точно никто по имени Муха. Поверить невозможно, что многоценный сэмэруати, в жизни на полпальца не отступавший от предписаний и правил, приказал изготовить ожерелье без одобрения хема, но он это сделал. Необходимость укрепить сердца воинов требует превышения отпущенной власти и делает ожидаемое наказание приемлемым в сложившихся обстоятельствах, так он сказал. Агрон постарался запомнить в точности - наверняка выпадет случай использовать, если получится прожить еще какое-то время.

- Имир, все готово! - окликнул снизу Пахэнси.

Агрон бросил последний взгляд на север. Там ничего не изменилось, только поднявшийся от Реки туман стал гуще и окончательно скрыл огни шерданского лагеря.

Костер сложили на дальнем краю кладбища, в стороне от могил, у самой скальной стены. В Кемете огню предавали врагов и преступников - никому и в голову бы не пришло уничтожить тело человека, жившего по Маат, лишив тем самым душу возможности вернуться. Но тирийцу - и Агрон знал это точно - возвращаться сюда было незачем. Укладывая друга в деревянную мирно благоухающую маслом клеть, эквой еще раз попробовал разжать мертвые пальцы и еще раз убедился, что расставаться с потрескавшимся лазуритовым полумесяцем Забуб не хочет. Чтобы передать Нами ожерелье в память о матери, пришлось бы ломать кости отцу - слишком дорогая цена, пусть уносит с собой в посмертие своего народа. Как знать, вдруг эта вещь поможет ему отыскать Адинату на той стороне. Агрон очень слабо представлял себе, во что веруют на берегах Ретену, помнил только, что душа обречена скитаться в каких-то подземных пещерах[¹⁵⁹], но не станут же боги разлучать тех, кто так любил. Уж наверное договорятся между собой, отправят мужа к жене или жену к мужу - не зря ведь было заплачено жрецу, что пел на их свадьбе. Эквой положил себе зарок при возможности посетить храмы богов Тира и Пунта. Просто напомнить им, чтоб не забыли...

Агрон на прощание потрепал Забуба по плечу, вышел из ограды и привалил за собой проход охапкой хвороста.

Шемсу выстроились двойным полукольцом, отделяя происходящее от испуганных и неодобрительных взглядов - на кладбище со вчерашнего дня не затихала работа, было многолюдно и теперь. Плевать, обычай хасутов - дело хасутов, зеваки могут хоть обсмотреться. Все равно скоро все умрут, пусть поглазеют напоследок. Ничем не хуже иных храмовых представлений.

Агрон взял протянутый Пахэнси факел и быстрым шагом обошел клеть, поджигая уложенный снизу сухой тростник.

72. Джерет-Гор. 22 день 4 месяца Ахет

В промозглых сумерках заросли камыша, укрывающие берега реки, казались бесконечной шеренгой копейщиков. За время пути Тарику к ним привык, но доверием не проникся - лучше место для засады сложно было вообразить, а на чужой земле разумный человек должен проявлять осмотрительность. Сейчас, когда осажденная крепость вот-вот покажется за излучиной, осторожность тем более не повредит.

Тарику махнул толмачу и велел передать кормщику, что пора гасить огни. Тот было начал возражать, показывая жестами, как опасны тящиеся под водой камни, мели и крокодилы, но быстро одумался. Видно, вспомнил, насколько опасней стрела в боку.

Факелы на носу длинной реметской лодки-джау потушили. Темнота надвинулась и отступила - глазам хватало света луны, проглянувшей сквозь туман над болотами. Тарику предпочел бы ночь потемнее, но выжидать времени не оставалось - серый от усталости и страха гаафата городка, где высаживалось войско, сказал, что крепость на левом берегу обороняется из последних сил, а правый, должно быть, уже захвачен шерданами, и лучше держаться от него подальше.

Гонец привез вести с севера в полдень, с тех пор многое могло измениться. Тарику снова подумал, что идти в крепость наобум было непростительно глупо. Дурная удача, которую он, как лихорадку, подхватил в горах, запросто может вывести лодку ровно посередине шерданского войска... Ладно, если так случится - развернуться и налечь на весла недолго. Вариту со своими маганса будут счастливы узнать, что на разведку для них сходил вождь равнинников...

Седые усы военачальника шевельнулись - он вспомнил, как дикий мальчишка отчаянно старался не показать слабости во время морского перехода. Качка валила непривычных горцев с ног, но Вариту, обливаясь потом, держался прямо - во всяком случае когда не висел, перегнувшись через борт. Надо отдать ему должное - он даже никого не прикончил за насмешливые взгляды, несколько выбитых зубов не в счет. Быстро учится и к следующим дождям станет хорошим торба. Если переживет этот поход...

Река плавно повернула, кормщик толкнул рулевое весло, уводя лодку под нависающий береговой обрыв. Впереди замерцали огни.

Девушка, сидевшая у мачты, вскочила и прошла между рядами гребцов к причудливо вырезанному высокому носу. Тарику проводил ее взглядом - встречный ветер поднимал волну, как бы не выронить госпожу упуатет-несу за борт... Впрочем, следом за ней немедленно двинулась четверка ремет, эти в случае чего и крокодила порвут за свое сокровище, даром что не смогли уговорить девчонку остаться в городке с этеге.

Тарику мысленно поблагодарил Шезметет, чудесно избавившую его самого от необходимости убеждать владычицу не мчаться ночью в неизвестность. Богиня, хранящая оба народа, необычайно предусмотрительно сделала так, чтобы раненый царь ремет оказался подальше от сражения. Пока Македа будет вести с ним положенные разговоры о новом союзе[¹⁶⁰] и показывать местным целителям пунтийские снадобья, станет ясно, стоит ли ввязываться в эту драку или уже окончательно поздно.

- Не похоже, что там пируют победители - мы бы уже услышали песни, - заметил Кассахун, угадав, о чем думает командир.

- Откуда нам знать, как здесь веселятся, - проворчал Тарику. - Мы очень далеко от дома.

Оставив молодого торба размышлять, как можно веселиться без песен, он прошел по палубе и встал рядом с напряженно застывшей девушкой.

- Что думает уважаемая? Крепость еще не перешла в руки шердан?

Эшмунамит глянула на него через плечо и снова уставилась вперед.

- Кассахун прав - если бы там были шерданы, мы бы услышали. Они ведь еще не знают, что им надо затаиться и подумать о том, что их ждет.

- Хорошо сказала, - невольно улыбнулся Тарику. - Коза блеет, пока леопард не прыгнул... Не зря же они носят на голове рога.

Посланница Кемета не ответила на шутку, и он не стал продолжать разговор. Девчонка ему нравилась - она хоть и выросла в чужой стране, походила на тех дочерей Пунта, что с детства носят биллаву и не проводят дни в ожидании жениха. Держится так, будто после долгого странствия просто возвращается домой к любимому отцу, а не идет навстречу тем, кто убил ее мать и сжег город... Или она слишком молода, чтобы понимать? Сорок сотен воинов - войско немалое, но врагов больше, и кончиться все может совсем нехорошо...

Тарику от всего сердца пожелал Амбаю споткнуться и сесть на муравейник, чтобы тоже чесался во всех местах. Это надо же было так отплатить за ловко исполненную работу другу и родичу - послать через полмира драться за чужое царство, словно нищего бродягу-наемника! Как будто он виноват, что старый тсоко потерял хватку и не сумел пристроить к делу неожиданное пополнение. Неплохие же, в сущности, ребята эти маганса, прекрасно могли бы охранять поля и стеречь границы, несколько украденных коз не стоят того, чтобы умирать на краю света. Не говоря уже о том, как непросто было довести это стадо от Кеннаваки до Адене, а потом протащить через незнакомые земли, следя, чтобы никто не потерялся и не творил по дороге безобразий от большого ума... Нет, одного муравейника, пожалуй, маловато. Пусть будут еще горные пчелы.

Лодка, прижимаясь к берегу, подошла к приземистой башне, откуда кормщика окликнула стража. Тот коротко ответил и в свою очередь задал какой-то вопрос.

- Говорят, восточная сторона оставлена, многочтимый, - начал перекладывать толмач. - Говорят, враги еще не знают - отошли на закате в свой лагерь... Велят идти к тому причалу, что по левой руке, вестового отправили, нас будут встречать.

Короткий пирс, рассекающий лунную дорожку на воде, Тарику сперва принял за пришвартованное судно. Понял свою ошибку, когда темная глыба береговых построек выпустила несколько пятен света - на причал вышли люди с факелами.

Гребцы подвели лодку, по команде кормщика с носа и кормы упали якоря. Эшмунамит, горящая нетерпением, как небо перед песчаной бурей, сбежала по сходням еще до того, как они утвердились на камне. Четверо ее стражей с надлежащим почтением следовали в трех шагах позади, но почти сразу порядок процессии нарушился: девушка, оглядевшись, замерла на месте. Прибывших бойцов уже хлопали по плечам, стискивали в объятиях, а она стояла неподвижно и прямо, и невидимый свет медленно покидал ее.

Тарику понял, что это означает, и вздохнул. Жаль девочку, в один год потеряла и мать, и отца. Помочь он ничем не мог - да и сам бы не отказался от помощи, помня, что очень скоро ему предстоит соединить четыре тысячи пунтийцев с оставшимися в живых воинами ремет. И все говорят на разных языках, а кое-кому до сих пор страшно видеть светлые, как песок, лица, и надо сделать так, чтобы эта пьяная свадьба не передралась, а дружно отправилась бить соседей. Дельце вроде тех, какие в сказках легко обстряпывает хитрый заяц. Но ему-то хотя бы в радость, и убежать в случае чего не стыдно...

Столпившиеся на пирсе подались в стороны, пропуская человека, которого за худобу и малый рост можно было счесть мальчишкой - причем мертвым мальчишкой, судя по белеющему в темноте лицу. Он подошел к девушке, сказал несколько слов и повел за собой в темноту. Одной заботой меньше.

Тарику запоздало сообразил, что маленький человек - это, должно быть, хранитель спокойствия, о котором по дороге рассказывала Эшмунамит, и с ним не помешало бы поговорить до того, как идущее берегом войско Пунта окажется в крепости. Ладно, если коротышка смыслит в своей работе - сам подойдет, когда выспросит обо всем вернувшуюся посланницу...

На освободившееся место у схдней вышел еще один ремет. Правая рука у него лежала на перевязи, но на воина он не походил - скорее ходжаата или советник, даже похож чем-то на хранителя ремесел. Кажется, кто-то наконец вспомнил, что надо встретить военачальника Пунта.

Тарику кивнул толмачу и сошел на причал.

- Мир тебе, отец воинов, и благословение богов твоей земли и земли нашей. Имя мое Инерхау, волею владыки Кемета я хранитель этой крепости.

Услуги толмача не пригодились - выговор у хранителя крепости был безупречный.

73. Джерет-Гор. 25 день 4 месяца Ахет

Встречать рассвет на крепостной стене лучше всего в обнимку с красивой девчонкой после ночной прогулки по цветущему саду - Тарику смутно помнил, как это было, когда он увивался за служительницей дворцовых покоев. С тех пор прошло много дождей, жена, хвала богам, спит дома далеко отсюда, а он снова мерзнет в утреннем тумане как новобранец, назначенный караулить посевы от обезьян. Только здешнее поле зазеленеет еще очень не скоро, если вообще когда-нибудь оживет. И обезьяны тут пострашнее тех, что воруют просо в Пунте.

За три дня Тарику разобрался в устройстве крепости ремет, научился отличать торба лучников от торба копейщиков и убедил галла-гора не плевать в белоголового хранителя спокойствия, поберечь слюни для настоящих экэра. Чего он не сумел, так это привыкнуть к зрелищу, открывавшемуся с высоты северной стены. Видеть трупы и кости ему не раз случалось и раньше, но не целое кладбище, которое вдруг сбросило покрывало земли и бесстыдно обнажило тысячи гниющих тел на радость шакалам и воронам... Одно несомненно радовало: покойники лежали смирно, ожидая, что живые сородичи за них отомстят - а это уже не радовало, потому что живых врагов оставалось больше, чем мертвых. И чтобы придумать, как отправить их к духам, мало трех дней. Зато можно не тратить время, соображая, как не попасть к духам самим. Войско Пунта домой не вернется, это стало понятно сразу, как только Тарику в первый раз поднялся на стену и увидел на голой равнине бесконечные ряды шатров. Главное теперь - сделать так, чтобы в Пунте не оказалось другое войско, это будет попроще. Всего-то убить десяток тысяч человек...

Лазутчики ремет исправно наведывались в лагерь шердан, и поначалу вести оттуда обнадеживали: прежний вождь пал в поединке, и не знающие другого способа избрать нового предводителя белые дикари принялись драться между собой. К несчастью, довести дело до конца им не удалось - нашелся один, который сумел силой и уговорами собрать вокруг себя сторонников и подмять противников. Вчера он покончил с последними бунтарями, и сегодня станет ясно, что будет дальше. Может, боги наградили этого человека умом, который подскажет возвращаться к устью реки. Тем, кто сейчас в крепости, такое решение вражеского вождя сохранит жизнь - на год или два, пока шерданы обживаются и копят силы на севере. Но и Пунт, и Верхний Кемет тоже успеют подготовиться к новой битве. По крайней мере без спешки найдут военачальника помоложе, который не окажется во главе разноязыкой толпы новобранцев и ветеранов столь неожиданно для себя. Возможно, к его соображениям даже будут прислушиваться все прочие торба.

Тарику покосился на стоящих рядом ремет. Он до сих пор считал, что отправить на запад, в скалы, десять сотен лучших бойцов было не лучшим решением. Пока шерданы грызлись между собой, дозоры назначать было некому, но теперь-то новый вождь должен вспомнить, что в крепости засели враги, которые могут попробовать ударить его войску в бок. Целая тысяча воинов. Если их обнаружат раньше времени - ничто против той силы, что собралась в лагере. Лучше бы было оставить их на стенах и во дворах у реки, там они хотя бы смогут умереть с пользой... Но что сделано, то сделано. Угадать, чья возьмет, невозможно - слишком много сейчас зависит от дурной удачи, а она порой снисходительна к безумцам. Жив ведь до сих пор белоголовый Агрон и царь, которого тот взялся беречь. Правда, Рамзес тяжко ранен, а хранитель два дня назад переправился с малым отрядом на восточный берег и портит захватчикам вкус победы. Вряд ли шерданы до сих пор не заметили, как их режут по ночам, и не догадались поискать тайные убежища, где прячутся днем надоедливые невидимки. Но пока коротышка вроде бы не погиб - обещал, что его люди вернутся, если останутся без командира. Разве что возвращаться уже некому...

Размышления пунтийца прервал сверлящий уши неприятный звук со стороны лагеря.

- Ты не ошибся, уважаемый, - шерданы решили снова попытаться взять крепость. Это их сигнал к наступлению, - вежливо объяснил Инерхау.

Мертвое поле, казавшееся таким огромным, быстро сделалось тесным - хороший певец едва успел бы сложить две или три герарсы за то время, что уродливые щиты, под которыми прятались от стрел враги, неровной волной текли к стенам. Тарику пожалел, что кроме песни нет способа в точности передать увиденное одним человеком другому. Амбаю полезно было бы взглянуть - и никогда больше не прохаживаться насчет беспорядочного строя горцев, потому что те хотя бы понимали, чем военный поход отличается от драки деревня на деревню. Кто бы ни возглавлял сейчас наступление, убедить своих бойцов действовать заодно ему не удалось. Само по себе это было очень неплохо, но радость омрачало опасение: а ну как шерданы и союзные племена вовсе ни о чем не сговорились заранее и полагаются только на силу и число? Если каждому на этом поле нет дела до жизни всех остальных, войско потеряет половину или даже больше, но крепость займет. Что немногочисленные победители будут делать дальше посреди чужой страны - вопрос, ответ на который никто из стоящих сейчас на стенах уже не узнает.

Тарику мысленно обратился к вражескому вождю, призывая того сжать кулак покрепче, показать соперникам, кто главный, и заметить наконец слабое место в обороне...

Пунтиец успел подумать, что слабое место далеко не одно, что очевидность ловушки насторожит мало-мальски опытного военачальника... Он мог бы перечислить еще множество «что», но самые нетерпеливые и крепкие уже дотащили до стен тяжелые щиты и лестницы.

Торба ремет выкрикнули приказы.

- Бросай! - повторили приставленные к каждой полусотне воинов Пунта нубийцы, чей язык был понятен ровно настолько, чтобы сравнение всего происходящего с пьяной свадьбой окончательно утвердилось в голове старого воина.

Вниз посыпались камни. Гостям это скорее всего не понравилось; услышать, как они ругают хозяев за плохую встречу, не дал грохот осадных лестниц, заглушивший крики, ужасный вой шерданских раковин и боевые песни.

Тарику неторопливо извлек из-за пояса биллаву. Недурно было бы заручиться помощью тех, кто незримо наблюдает за человеком из-за тумана другой стороны, но храмы знакомых богов и таала духов остались в Пунте, отсюда не дозваться. Если только насмешник Тэнчель[¹⁶¹] увязался посмотреть, как покажут себя глупые человечишки, не умеющие вовремя дать деру...

- Абба, лодки пошли! - проорал на ухо Кассахун.

Зловредный заяц, обхитрив шакалов, не смог бы улыбнуться гаже, чем Тарику. Мало кто верил, что шерданы решатся напасть с воды. Один раз они уже глотали эту наживку - в гавани восточного берега, где их встретили лучники. На совете все военачальники ремет убеждали пунтийца отказаться от опасной задумки и поставить людей Вариту на южные стены. Поддержал один только белоголовый - и не сказать, чтобы его одобрение укрепило уверенность Тарику. Но пунтиец все равно настоял на своем - в обмен на согласие дать лучников и копейщиков для засады в скалах. Южные стены он видел и понимал, что удержать их не получится никакими силами - значит, надо предложить врагам что-то получше. К примеру, хлипкие решетки, закрывающие выходы с лодочных пристаней. У шерданского вождя было целых три дня, чтобы как следует разглядеть неприметные углубления и узкие лестницы, о которых так легко забыть и которые все равно некому оборонять... Разбить решетки, пробежать пустыми рабочими дворами до ворот, ударить защитникам в спину и впустить свое войско в крепость - вместо того, чтобы делить силы надвое между севером и югом. Если не знать, что к ремет подошло подкрепление, это самый надежный путь к победе. Вождь шердан о подкреплении не знал, а потому именно этот путь и выбрал.

Жаль, нельзя сесть у очага с кувшином тэджа[¹⁶²] и вволю посмеяться над обманутым простаком. Зверь слишком велик для ловушки, ему вполне по силам сожрать приманку и закусить охотниками, да и тэдж тут ставить никто не умеет...

Пустые мысли бежали легко и весело, как листья и щепки в горном потоке. Драться они не мешали, скрывали под собой все острые камни этого ручья - и не давали как следует ужаснуться цене, которую придется сполна отдать лихой удаче за помощь.

Вражеское войско не разделилось - оно все здесь, бьет штормовым прибоем в стену и в ближние к реке ворота. Тарику потому и выбрал их для себя и своей полусотни. Передумывать поздно, молиться некому.

Мелкие водяные капли, с рассвета висевшие в воздухе, окрепли, посыпались дождем в кровавую слякоть на крыше воротной башни. Тарику смахнул с лица воду и проводил взглядом торба лучников, которого деловито, как муравей гусеницу, тащила к лестнице высокая молодая нубийка. Раненый грязно бранился и отталкивался левой ногой, помогая циновке скользить по размокшей глине. В правом бедре игриво покачивалось оперенное древко. Тарику прикинул, куда вошел наконечник. Не повезло мужику, но жить, наверное будет. Какое-то время точно будет...

Кассахун с молодецким возгласом пнул пяткой показавшуюся над краем стены бородатую рожу, добавил для верности копьем и отскочил, чудом разминувшись со стрелой.

- Не делай так, парень, - выговорил ему Тарику. - У тебя даже невесты еще нет. Пойдем-ка лучше взглянем, как там наши маганса. Мне не нравится этот шум за спиной...

Они пробежали вдоль рядов копейщиков и ополченцев к дальнему краю площадки, откуда можно было увидеть проход от рабочего двора к воротам.

Неплохо, что невезучий торба напомнил, как зовут богов, которых здесь принято поминать недобрым словом. Все остальное было хуже некуда: задержать во дворе переправившийся на лодках отряд шердан Вариту не сумел. Сражение вышло на улицу и приближалось.

Неподвижные конские туши рядом с опрокинутой маленькой повозкой безмолвно говорили, что поддержать горцев больше некому - лучники, оставленные внизу на случай прорыва с реки, либо мертвы, либо слишком заняты на дальних пристанях. Зверь сломал ловушку.

Горный ручей завился водоворотом, Тарику почти наяву почувствовал заливающую горло холодную воду. Если не остановить тех, кто рвется к воротам, крепость падет. Если снять со стены хотя бы одну полусотню... Но ничего другого не оставалось.

- Ты направо, я здесь. Зови всех наших, кто еще жив, у других торба людей не бери. Сбор у лестницы внизу, - приказал Тарику.

- Слушаюсь, абба! - восторженно гаркнул юный глупец и помчался выполнять.

Крики и лязг оружия, нараставшие по мере того, как три десятка копейщиков во главе с Тарику бежали по узкой тропе между сваленными вдоль стен корзинами и клетками, неожиданно стихли. Стало слышно недовольное кряканье голодных уток - не самый ожидаемый звук посреди битвы, но старый воин уже смирился с тем, что над герарсой об этом походе прольется немало слез.

Отряд вывернул из-за угла высокого, в два яруса, гумби и оказался в проулке, где закончился путь шерданских налетчиков. Амбаю впору было бы сплясать на радостях - больше ему не придется тужиться, соображая, куда приспособить ненавистных галла-гора. Тех, что остались, вполне можно отправить пасти коз, не слушая возражений. Разве что уцелели еще две сотни в скалах, но к ним, случись что, на помощь не придут даннава.

Тарику совсем забыл про воинов пограничья, которые отправились в Кемет первыми. Забыть было немудрено - они и всегда-то старались пореже попадаться на глаза, а теперь ими и вовсе командовал белоголовый хранитель спокойствия, который, скорее всего, тоже про них не вспомнил. Но драться без приказа, по собственному разумению, даннава умели и любили. Командирам в Кеннаваке это частенько стоило седых волос...

- Аккам йирту, старик, - послышалось с той стороны, где мертвые тела громоздились навалом, как дрова.

Тарику пробрался туда, стараясь не задеть раненых горцев, ожидающих помощи лекарей.

Вариту сидел, прислонившись спиной к стене. Выглядел он плохо - удар чего-то тяжелого и острого, видимо, большого топора, содрал кожу и мясо с его левого бока. Рану и белеющие в ней ребра Тарику разглядел мельком - маганса загородила совсем крошечная наголо выбритая девчушка и принялась ловко наматывать повязку. Вторая безволосая ремет трудилась над Дарми, которая сидела рядом с Вариту. Тарику кивнул даннава - его жена была дружна с матерью девушки. Дарми слабо помахала рукой.

- Смотри, что есть, - гордо сказал Вариту. - Красивая голова.

Если бы не серое, как пепел, лицо и трясущиеся губы, легко можно было поверить, что великий вождь многих деревень силен и бесстрашен, а рана его - пустяк, не стоящий разговоров.

Тарику с большим уважением поглядел на отрезанную голову, которую мальчишка крепко держал за волосы. При жизни владелец этой головы не слишком ее берег - то ли падал пьяный мордой в очаг, то ли неловко держал факел. Светлая кожа бугрилась блестящими шрамами ожогов - не то чтобы это было красиво, но дикому горцу наверняка казалось иначе. Пунтиец поискал глазами тело и невольно присвистнул, когда нашел. Да, парню есть чем гордится. Похоже, этот воин один уложил не меньше десятка, вон какой здоровенный был...

- Посоли эту голову хорошенько, Вариту. Покажешь дома матаа Амбаю, - посоветовал Тарику.

- Если я уйду к духам... Если я уйду к духам - отдай голову...

Голос Вариту слабел. Лекарка закончила перевязку и отошла к другому раненому, Тарику наклонился поближе.

- Кому отдать?

- Отдай... вот ей, - выдавил маганса и ткнул пальцем в Дарми.

Та возмущенно вскинулась:

- Эта голова и так моя, если по твоему обычаю! Кто убил, тот и забирает!

- Я проткнул копьем большого воина! Ты не могла с ним справиться!

- Он тебя тоже ранил! Ты был бы уже мертвый, если бы не я!

Вариту пробормотал что-то на своем языке и обмяк.

- Что он сказал? - сердито спросила Дарми.

- Ты ему нравишься, - растолковал даннава, наблюдавший за работой лекарки. - Не вертись, а то ухо не прирастет. Заберем этого парня к нам в отряд, тогда вам не придется делить голову.

- Может, помрет еще, - буркнула девушка.

Пряча улыбку в усы, Тарику приказал всем, кто твердо стоял на ногах, идти на воротную башню.

Раковины над полем взвыли снова, но чередование гудков и тишины было другим.

- Зовут тех, что должны были открыть им ворота, - уверенно сказал торба даннава. За время, проведенное в крепости, он успел выучить все вражеские сигналы.

Тарику прислушался. Если кто-то и затаился среди горшков и корзин у реки, отвечать он не спешил. Пунтиец даже немного сочувствовал тому, кто командовал наступлением: замысел его был хорош и почти увенчался успехом... Теперь предводитель шердан мог приказать своим продолжать кидаться на стены или отойти в лагерь, отдохнуть до утра. Хуже, если решит переправиться выше по течению и напасть с юга. Но свежих сил новый вождь, похоже, не припас - повел в бой сразу все войско; убедить уставших бойцов не останавливаться и еще куда-то плыть ему будет непросто. Солнце миновало полуденную черту и клонилось к западу, лестницы вздымались все реже - ровного места под стенами не осталось, всюду лежали мертвецы, а камни продолжали сыпаться на тех, кто бросал щит, пытаясь растаскивать трупы.

Сигнал прозвучал еще дважды. Внизу стало подозрительно тихо - никто не выкрикивал оскорблений, не горланил песен и не отдавал приказов. Все как будто разом очнулись от боевого угара и призадумались, так ли уж нужна им эта промокшая под холодным дождем стена.

Тарику быстро выглянул в проем между зубцами. Ему показалось, или некоторые щиты ползут задом наперед?

- О, кому-то надоело драться. Проголодались, видно, - со знанием дела заметил толстый даннава, смотрящий в соседний проем.

- Сейчас узнаем, добрые ли у них торба, - отозвался его товарищ. - Нам вот не позволяют сходить поесть, пока дело не сделано.

- Хочешь фиников? У меня остались еще, - предложил толстяк, извлекая из-за пазухи котомку. - Налетай, друзья! Пока они там топчутся, успеем перекусить.

Тарику понял, что знает, куда отправлять всех галла-гора, которые впредь вздумают наниматься на службу.

Было уже хорошо видно, как вражеские воины один за другим начинают медленно отходить к лагерю. Им никто не препятствовал.

И вот кто-то бросил тяжелый щит и побежал.

- Не стрелять! - во все горло заорал Тарику, надеясь, что нубийцы поймут и успеют передать по всей стене.

За первым шерданом щит отбросил второй, третий, четвертый... Опыт давних сражений подсказывал: пример одного малодушного увлекает десяток, а дальше бегут все. Так вышло и здесь - войско, которым, кажется, никто уже не командовал, дрогнуло и покатилось назад.

На башнях пронзительно взвизгнули медные дудки ремет. Пришло время вспомнить о той тысяче, что ждала в скалах. Если отряд еще жив, если их не вырезали еще накануне...

Между двумя ударами сердца прошло десять дождей. Потом скалы ответили. Все куду[¹⁶³], что были у сигнальщиков Пунта, отдали тем, кто уходил в засаду - и теперь четыре сотни рогов запели разом.

- Лучники - бей! Ворота открыть! - распорядился Тарику, отмечая, что торба ремет послушно передают приказ по цепочке, а воины дружно шагают к лестницам.

- Пойдем, Кассахун, поможем Дэджену надавать этим козам пинков.

На совете решили единодушно: если будет на то воля богов и получится заставить врагов отступать, первыми в поле выйдут воины Пунта. Тарику тогда не спорил - это казалось разумным. Вождь шердан, увидев вместо привычных ремет и нубийцев большой чужеземный отряд, догадается, что Рамзес призвал помощь с юга. Любой, кому мать не сделала по ошибке тыкву вместо головы, три раза усомнится, стоит ли продолжать бой, не зная точно, сколько пунтийцев пришло в Кемет и сколько еще на подходе.

Теперь Тарику понимал, что о главном никто не подумал. Что делать, если вражеский вождь окажется глупцом? Если не сумеет удержать власть или позволит себя убить, а на его место не встанет следующий по старшинству? В Пунте потерявший предводителя отряд дрался или бежал, но оставался отрядом. Да что говорить, даже тсоко держались стаи, когда спускались с горы грабить куусу...

Враги повели себя иначе. Должно быть, в северных землях не водилось обезьян.

Отступающему войску, которому в спину летели стрелы, а в бок смотрели копья засадного отряда, полагалось бы, огрызаясь на ходу, продвигаться к реке, туда, где ждали корабли и спасение. Или выбрать вместо долгой жизни славную смерть, развернуть ряды на две стороны и дать бой, в котором погибнут все - и шерданы, и ремет, и пунтийцы. Тарику никак не ожидал, что это войско, едва отодвинувшись от стен на полет стрелы, рассыплется на десятки племен и сотни дружин, управляемых разными вожаками. И одни побегут, другие встанут насмерть, а третьи начнут резать первых. Военачальник Пунта давно перестал мечтать о гибели в битве, но глядя на то, что творилось сейчас в поле, не мог избавиться от желания поймать главного шердана и выпороть хворостиной... Справедливость требовала для начала выпороть самого себя - в его войске порядка было разве что самую малость больше. Вероятно, людям просто не следует собираться такими огромными толпами, чтобы убивать друг друга. Пропадает вся красота, о которой складывают долгие герарсы.

Как бы то ни было, предложить всем перебраться с изгаженного поля в какое-нибудь приятное местечко и за чашей фарсо договориться о мире Тарику не мог. Оставалось уверенным голосом выкрикивать приказы, храбро размахивать биллавой и притворяться, что эта грязная свалка стоит того, чтобы в ней участвовать.

Шатры северян, подожженные кем-то, кого Тарику очень надеялся отыскать для неторопливой беседы, испускали густой черный дым. Вшивые подстилки и мокрые кожи горели неохотно, но воняли изрядно. Кроме того, в дыму стали бесполезными луки. Впрочем, после целого дня под дождем от них и так проку было мало...

Сражение выдыхалось - к закату ни у кого не оставалось сил продолжать. Какие-то крики еще слышались на равнине за лагерем, куда отошли несколько шерданских ватаг, остальные воины в рогатых шлемах собрались на отмелях у берега, прикрывая корабли.

Тарику прикинул высоту откоса. Кидаться с него на топоры и копья прижатых к воде врагов не хотелось, хватило бы бойцов, чтобы не дать шерданам полезть обратно. Разумнее дать им уйти. Решение скверное, но другого взять негде.

- Труби сбор, - устало приказал пунтиец.

Хотя бы проводим гостей, если нечего дать на дорожку.

Нубийский толмач тяжело потрусил искать в дыму сигнальщиков.

- Абба, мы победили?

- Нет, Кассахун. Мы просто не умерли.

74. Джерет-Гор. 26 день 4 месяца Ахет

Тяжелый черный ларец оттягивал руки, но стоило ухватить его поудобнее - и окованные бронзой уголки безжалостно находили все многочисленные порезы и царапины, как ни поверни. Агрон замедлил шаг. Надо постоять немного, не подобает вбегать с такой ношей потным и взъерошенным... Обмануть себя не получилось - он впервые за много лет опасался встречи с девушкой. Думал скрыть это от имира шемсу, да?..

Эквой криво ухмыльнулся. Конечно, проще было бы сейчас валяться без памяти в уануте или ожидать своей очереди на кладбище, завернутым в лен. Отец-Небо не даст соврать - он очень старался. Но кому это сейчас интересно, остался жив и почти цел - иди и выполняй долг. Здесь, в Кемете, на все есть свои предписания, следуй им, а там как повезет...

Он прижал ларец к груди, прошел последние несколько тефахов по коридору и спросил разрешения войти.

Дверь открыла Рени. При виде гостя приятное выражение лица старшей хесит не изменилось, но Агрон всей изрезанной шкурой почувствовал исходящий от служительницы богини холод. И куда только делся вечный страх перед шемсу. Воистину, последние времена настали...

- Жизнь, здоровье, процветание, имир. Ты хотел видеть госпожу Эшмунамит? Она готовится ко сну. Уже поздно.

Агрон готов был поклясться, что слышит ядовитый голос Серкетхеб.

- Прости, почтенная. Должен был проверить дозоры, потому задержался. Позволь мне войти, я отдам то, что принадлежит теперь госпоже, и сразу уйду. Ты как раз успеешь сходить к пер-междат, там один боец заскучал, мне показалось. Неши, ты его знаешь.

Рени едва заметно сжала губы. Намек она поняла, но должного трепета он у нее не вызвал. Нет, женщин решительно нельзя пускать на войну. С одной свирепой старухой он еще готов был смириться, но если таких теперь пять десятков - придется бежать.

- Госпожа, к тебе имир Агрон, - громко сказала хесит, отступая на шаг в сторону. - Я подожду здесь, у двери.

Аа-хенет, который многоценный Инерхау по своим недоступным для понимания соображениям требовал содержать в полной готовности к приему знатных гостей, по-прежнему сиял чистотой и роскошью. Девушка в потрепанном и выцветшем когда-то синем шедете могла показаться здесь воровкой, забравшейся поживиться золотыми безделушками - и даже самый дремучий меджай из деревенского захолустья понял бы, как ошибся, едва разглядев ее получше.

За время, что прошло с первой встречи, забавная растрепанная девочка, похожая на одного из тех шустрых портовых мальчишек, которые за четверть медного дебена показывали путникам дорогу и бегали на посылках, превратилась в женщину. Когда ее родители играли свадьбу, Агрону едва исполнилось десять весен, но он до сих пор не мог забыть, как был изумлен красотой невесты. Словно увидел явившуюся людям живую богиню. И вот Адината снова перед ним - высокая, уверенная в себе пунтийка знатного рода, которую можно завернуть хоть в рогожную циновку, но ни на палец не умалить тем ее достоинства. Только солнечные глаза больше не сияли радостью и, казалось, стали еще темнее, оглядев припозднившегося гостя...

- Имир, - с безупречной прохладной вежливостью произнесла Нами. - Входи, прошу. Извини мой неподобающий встрече наряд, я не ожидала, что кто-то придет.

Душа злого кенера наверняка веселилась сейчас - старик, может, и не готовил мести, но укусить из могилы сумел. Посольство под началом хеттки, которую Рахонсу всеми правдами и неправдами держал при себе в годы правления Сетнахта, не прошло даром. Агрон не знал, как вести себя с незнакомкой, поселившейся в сердце Эшмунамит.

- И ты извини того, кто помешал твоему отдыху. Я ненадолго. По закону Двух Земель награда, присужденная за доблесть отцу, принадлежит отныне дочери. Вот, возьми.

Он осторожно поставил тяжелый ларец на перламутровый столик и откинул крышку.

- Золотые мухи?

За это точно выверенное движение брови Агрон был готов подкараулить и убить Галесну. Жаль, до Пунта, где она осталась налаживать Дом Кемета, сотни итеру.

- Народ Черной Земли уважает бесстрашие и упорство в бою. Поэтому мухи. Это редкая награда, ее передают от отца к сыну... или от матери. В давние времена была владычица, которая встала на защиту Кемета, ей присудили Золото Доблести. Похоронили вместе с ней, когда она умерла. Но...

- Но моего отца уже не было в живых, когда вы решили вспомнить, что он всех спас. Поэтому отдаете дочери. Я благодарна за такое решение, имир, этого золота должно хватить, чтобы построить корабль в Ретену.

В голове Агрона промелькнуло девять ответов, и он выбрал тот, что показался верным:

- Тебе не придется продавать это золото - хем не забудет, кто привел войско Пунта. Сможешь построить хоть целый флот, если захочешь. А это оставить как память.

Нами тонко улыбнулась одними губами. Глаза оставались холодными.

- Мы не бездомные бродяги, если память жива - так сказал мне один очень хороший человек. Спасибо, что напомнил, имир. Я знаю, что благодарность владык портится быстрее, чем рыба, - есть надо сразу, пока предлагают. Но хем, да будет он здоров и благополучен, сейчас в Саути, а я здесь. Когда ты позволишь мне покинуть Джерет-Гор?

- Отчего ты решила, что я буду удерживать тебя силой? Нами, твой отец был мне старшим братом и другом, я и так виноват перед ним... И перед тобой. Если хочешь уехать, хоть сейчас прикажу готовить уиджу или колесницу!

- И даже не станешь расспрашивать о делах в Пунте? Странно слышать такое от имира шемсу.

- Здесь многое теперь не так, как было весной. Шемсу осталось слишком мало, чтобы называться имиром.

Нами отвела взгляд.

- Прости. Мне рассказали. Ты тоже потерял близких... Прости, что я наговорила.

Агрон не стал спрашивать, что рассказала хесит, это было понятно и так.

- Ладно, раз уж мы повинились друг перед другом, не попробовать ли нам просто побеседовать? Раньше получалось неплохо... Ты сказала про корабль в Ретену. Не хочешь возвращаться в Пунт? Там ведь твоя родня по матери.

- Мой дом в Тире. Когда умрет последний шердан, я вернусь и построю его заново. Только не говори, что одной женщине это не по силам.

- И в голову бы не пришло сболтнуть такую глупость той, что смогла заставить великую царицу послать на войну в чужих землях четыре тысячи воинов. С чего думаешь начать?

Нами, заподозрив насмешку, вздернула подбородок, но тут же снисходительно улыбнулась и ответила ласково, как ребенку:

- Найму того, кто будет меня защищать. У меня, конечно, есть Шу, но он такой маленький...

Агрон мысленно зарекся шутить с дочерью Забуба и ухватился за возможность пустить разговор другой дорогой.

- Разбойник жив? Я не видел его, когда ты сошла на берег, и побоялся спрашивать. Где он теперь?

Нами отошла от окна, за которым раздавались победные песни, и заглянула под стол.

- Вот, смотри.

Воздух отчего-то сделался тугим и вязким, но Агрон смог шагнуть вперед и встать так близко, что кожи коснулось тепло. Из-под низкой столешницы на него уставились две пары глаз. Одна принадлежала фенеку, вторая - полосатой кошке. Убедившись, что ни опасности, ни интереса люди не представляют, любимица почтенной матери вернулась к прерванному занятию - вылизывать большие занятные уши лисенка.

- Вижу, Серкетхеб, как всегда, ничего не упустила... Славно сошлись, можно только позавидовать. Не станем им мешать.

- Подожди. Я сейчас подумала - ты прав. Мало надежды, что у меня получится. Но я все равно попытаюсь, а Шу здесь вообще ни при чем. Ему не надо отдавать долги, пусть просто живет. Возьми его обратно, Агрон.

Прошлой ночью на восточном берегу один шерданский дозорный успел заметить опасность и не поднял тревогу только потому, что понадеялся легко разделаться с лазутчиком. Почти преуспел. Отличный был случай, напрасно Мерисехмет поспешил со своим ножом...

- Нет. Он твой, Нами. Что бы ни случилось - он твой.

Она молчала слишком долго. Потом знакомым движением встрепала волосы на висках.

- У тебя кровь на повязках, сходи к целителям. Я останусь здесь на несколько дней, успеем еще решить, чей он.

Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Рени.

- Не гневайся на ничтожную, многочтимый - я только что слышала, как вестовой спрашивает, не видел ли кто имира. Тебя, должно быть, ищет.

Несчастный наверняка сорвал голос, стараясь перекричать горластых пунтийцев, дружно распевающих на площади под окном. Но жрицы Милостивой отличались тонким слухом.

75. К северу от Джерет-Гор. 1 день 1 месяца перет

Охотник, бесшумно раздвигая плечом высокие стебли, шел по пояс в мутной воде. Податливая шкура болота мягко колыхалась под ногами - спешить нельзя, надо слушать его дыхание, ступать осторожно и просить корни трав, чтобы удержали над топью.

Теджемет дергала волосы, шумно сопела в ухо, бормотала встревоженно - плохое место, лучше уйти. Ка, серьезный, как маленький крокодил, плыл рядом, выставив над водой только нос и глаза. Брат и сестра не любили забираться так далеко от надежного берега.

Шуви поправил лямку. Спину кольнуло холодными иглами - это было неприятно, но терпеть оставалось уже недолго.

Однажды, когда охотник был молод и путешествовал в поисках знания, служители Сетха в Нубесе[¹⁶⁴] показали ему волшебный камень. Тот, кто брал его в руки, начинал слышать голоса богов и видеть незримое, но вскоре на ладонях открывались кровоточащие язвы, а через несколько дней человек умирал. Жрецы закопали камень в пустыне.

Угроза, которой сочились завернутые во многие слои ткани черные мечи, отличалась от той, что исходила от камня Сетха. Камень был честным - умеющий видеть сквозь тени сразу замечал его холодный свет и ярость. Клинки лгали: обещали силу, но отбирали разум; лев становился бешеным шакалом и губил себя сам. Таким вещам не надо быть на земле.

Вода дошла до груди. Тесный строй камыша раздался, за ним лежало круглое темное озеро - открытый рот трясины. Шуви остановился и медленно, чтобы не потревожить тонкие корни, снял с плеча перевязь.

Сверток тяжело лег в ладони. Неслышное пение потекло от него по рукам, застучало в сердце - мечи просили согреть их кровью. Им было плохо и холодно здесь, как всякому чужаку вдали от дома. Хозяин камней говорил, что черное железо упало с неба. Мастер, который превратил горе странника в оружие, поступил дурно, и теперь это надлежало исправить.

Шуви еще раз оглядел начертанные красной глиной знаки, расправил составленный из хороших трав пучок и проверил стягивающие его узлы.

- Слушай меня, железо: эта земля тебя принимает, эта вода тебя укрывает, эти слова ведут к тебе сон. Солнце не разбудило, луна не увидела, ветер не коснулся, зверь не нашел, птица не нашла, человек не нашел. Дом твой отныне во сне, покой твой до конца времен, пока огонь не придет за тобой с неба. Так сказал Даара-Халкани, прозванный Шуви, именем своим скрепил уговор.

Он разжал пальцы.

Сверток вошел в темную воду почти без звука - глухой всплеск, тут же съеденный тишиной и комариным звоном. Круги пошли лениво, широко, качнули тростник.

Шуви стоял и ждал, пока перестанут подниматься пузыри. Ка подплыл ближе, зацепился коготками за пояс и повис, отдыхая. Маленькие волны улеглись.

Вот и все. Шуви провел пальцами по воде, очерчивая круг.

К рассвету охотник будет у Реки. К следующей ночи - в крепости. Хозяин камней спросит, что видел. Шуви расскажет: корабли ушли вниз по течению, к берегу не приставали. Большая стая гиен поселилась в рыбацкой деревне. Воздух стал пахнуть иначе, скоро придет ветер пустыни, прогонит облака и принесет тепло. Хозяин камней велит записать рассказ и даст золотое кольцо в награду. Охотник закопает золото под камнем - там уже много таких колец, когда-нибудь удачливый колодезник наткнется на них лопатой и сможет привести в дом невесту...

Шуви осторожно развернулся, ловя мгновение для шага. Болото не сердилось, дышало ровно - еще одна тайна не много добавила к тому, что уже хранилось на дне... Сухие стебли камыша с тихим шелестом смыкались за спиной. Завтра тропу затянет ряской, и место, где уснули мечи, больше никто никогда не найдет.

НЕХЕХ • ВРЕМЯ

76. Берег Моря. Двадцать лет спустя

Под вечер в заливе поднялась волна, неровные порывы ветра пустили по воде косую рябь, и запах сосновой смолы уступил место свежему аромату морской соли. Перебранка чаек, круживших у навесов, под которыми на жердях вялилась рыба, начала стихать - крылатые разбойники оставили попытки устрашить караульщиков, поднялись выше, высматривая доброе место для ночлега. К длинному пирсу на веслах подошел сидонский ойнио.

Команда - две дюжины смуглых от солнца черноволосых мореходов - поднялась на берег. Под палубой не было ничего ценнее балласта, поэтому харав после краткого раздумья оставил на страже двоих, а прочим позволил до утра делать что вздумается. Для начала вздумалось поискать место, где можно разжиться выпивкой - это решение приняли единодушно и, расспросив вооруженного длинным прутом мальчишку, направились по вьющейся между сосен каменистой тропе к вершине холма.

Марзеах[¹⁶⁵] и врезанную глубоко в склон просторную террасу защищал от солнца строй кипарисов - молодые деревья вонзались в ослепительную синеву неба острыми копьями крон и бросали густую тень на приземистую постройку из цельных, не успевших еще потемнеть желтых бревен. Тростниковый навес на высоких столбах укрывал двор, в это время полный желающими отдохнуть после дневных трудов за кувшином пива. У стены азартно выкрикивали ставки игроки в кости[¹⁶⁶].

Внутри за столами из гладко оструганных досок собрались люди постарше. На незнакомцев обернулись - и только. Стихший на краткое время гул разговоров поднялся снова. Закатные лучи, падающие сквозь прорези под крышей на глинобитный пол, освещали просторную комнату, оставляя в полумраке дальний от входа угол - оттуда вошедших окликнули, приглашая харава подойти. Вынырнувший из-за полотняной занавески тонконогий лохматый подросток провел гребцов к столу, где было достаточно места на всю команду, придирчиво взвесил на ладони медные чешуйки и юркнул обратно за перегородку, впустив в зал запахи печеного теста и жареной рыбы.

Опасность захлебнуться слюной быстро миновала - паренек вернулся, прижимая к животу тяжелый кувшин, накрытый плоской глиняной миской с горкой исходящих паром лепешек. Следом вышла высокая женщина, расставила чаши.

- Рыбу подадут, как только будет готова - вечерний улов, еще хвостами бьет. Пейте пока, удальцы, - с приветливой улыбкой сказала она. - А кто будет буянить - пожалеет, что не утонул по пути в мою гавань. Дважды не повторяю.

Янтарные глаза, светящиеся на лице цвета темного меда, смотрели с веселым прищуром и напрочь отбивали желание ответить соленой шуткой. Убедившись, что новички все поняли верно, хозяйка величественно проплыла между столами в тот угол, где с харавом беседовали старики.

Сидонцы переглянулись.

- Вот это женщина! Сама Ашера, клянусь, - сумел наконец выразить словами общую мысль один из них.

- Интересно - она кроме лепешек и рыбы ничего не подает? Я бы не пожалел серебра за... - начал было другой, но сидевший спиной к нему пожилой моряк быстро обернулся и перебил:

- Ты бы помалкивал насчет своего серебра, сынок. Госпожа Эшмунамит не посмотрит, что вы впервые в Новом Городе[¹⁶⁷]. Видишь, вон там, на стене, меч висит? Это ее, и в деле он побывал не раз. В прошлом году один баран не поверил - стол заменить пришлось. Вот как раз тот, за которым ты сидишь, парень...

Мишнех жестом заставил готового вступить в перепалку гребца замолчать и почтительно обратился к старшему:

- Благодарим за науку, отец. Прошу, выпей с нами и расскажи больше про госпожу хозяйку. Мы здесь люди новые, а сказка, должно быть, занятная.

Поворчав и отмахнувшись на первый раз для приличия, житель Нового Города перебрался за стол сидонцев, осушил пододвинутую чашу и начал:

- Родом она из Пунта. Ходят слухи, что мать ее - царица Македа...

- Эй, ты зачем неправду говоришь? - тут же прервал его голос из-за соседнего стола. - Все знают, что госпожа Эшмунамит - дочь харава Заккара, а он из Гебала был родом!

- Так я ж не про отца, а про мать! Заккар был мужчина видный и храбрый, в Пунте набирал бойцов на войну с шерданами, вот царица его и приметила...

- А я слышал - Бекет родила ее от тирийского сара. Когда шерданы напали, тот погиб в бою, а Заккар водил дружбу с тирийцем, вот и взял его вдову в жены, - поделился еще кто-то.

- Верно, я тоже такое слышал. Говорят, госпожа Эшмунамит состояла на службе у царя мицраимов, где-то на юге. Видели золото у нее на шее? Это награда за то, что удержала крепость. Шерданы ее приступом брали...

- Да что ты болтаешь, ей тогда лет было как моему внуку сейчас! Говорю вам - она пунтийской царицы дочь, ради нее Македа дала мицраимам войско против ахейцев! А на Сарду они с Заккаром ходили, когда девчонка подросла и выучилась держать меч!

- Тихо вы, госпожа Эшмунамит идет!

Все заинтересованно уставились в свои чаши и миски. Хозяйка, на ходу собирая со столов грязную посуду, подошла к кухонной занавеске и крикнула:

- Камо! Давай-ка сюда, помоги мне!

- Никаммелькар, мама, - страдальчески отозвался подросток, высовывая встрепанную курчавую голову из-за перегородки. - Мне уже тринадцать, ты забыла?

- Никаммелькар, - покладисто повторила вероятная наследница Пунта. - Отдай это слугам, вели подавать рыбу и отнеси Бекет ее кувшинчик вина, она уже заждалась, наверное.

- Мама!

- Что? Тебе уже тринадцать, ты забыл? Стыдно взрослому воину бояться бабушки. Поставь кувшин и беги змейкой, она промахнется.

- А ты?

- А я пойду на берег. Паруса на горизонте, твой отец возвращается.

77. Остров Эвбея. Сорок лет спустя

Утро начиналось выходом на крышу мегарона[¹⁶⁸] уже много лет подряд, и в этом однообразии Иктинон Эвбеец находил вкус, которого не оценил бы в молодости. В те давно миновавшие дни восход он видел редко, постоянно что-то мешало - то битва, то выпитое накануне вино. Сейчас ему полюбилось смотреть, как оловянное море становится медным, как под утренним ветром серебрятся оливы на склоне и поднимаются с ветвей птичьи стаи, песней приветствуя солнце. Нравился запах выпавшей на камни росы и очажного дыма...

Женщины во дворе уже гремели посудой, судачили о дурехе, упустившей вчера в колодец серебряный кувшин - пока шарили палками, взбаламутили воду, а кувшин не нашли, но сегодня, наверное, достанут. Мальчишка-слуга, сбросив на землю охапку хвороста, остановился послушать, увернулся от подзатыльника, шмыгнул через калитку в сад.

Иктинон усмехнулся, потер запястье и облокотился на остывший парапет. Внизу, под террасой, под оливами, за плоскими крышами города лежала гавань - на нее старик мог смотреть часами, как иные смотрят в огонь. Гавань была забита кораблями. Черные, смоленые, крутобокие, они стояли борт к борту, а на пирсах шла начавшаяся еще до зари работа: грузили, разгружали, тащили пузатые тюки и стройные амфоры, зычно выкрикивали команды, стучали конопатками, забивая швы... Кто-то поливал затейливой бранью грузчиков - хороший голос, отсюда слышно, и выдумкой боги не обделили, про утопшую овцу со слепым тюленем изрядно завернул...

Город Гребцов[¹⁶⁹] зарабатывал свой хлеб. Его город - не то чтобы им построенный, себе-то врать не надо, но подхваченный на краю в трудное время. Он приучил город не верить на слово кому попало, не дал дурному поветрию заморской славы сожрать молодых. Вложил немало - все, что у него было, и еще сверх того, но для чего, если не для этого, нужно золото? Город вернул долг и продолжает платить. Опять же, взглянуть приятно.

От дальнего мола отваливал корабль. Иктинон прищурился - зрение, в отличие от рук, служило еще прилично, - и узнал обводы. Харки. Карийская работа, эту скулу ни с чем не спутаешь. «Камрусса-чародейка», расторговалась наконец. Ее кривоногий кормщик, любезный, как все харки, когда им что-нибудь нужно, вчера сидел здесь, во дворе, пил вино, хвалил уродившиеся оливки и между делом рассказал новость с востока: Тарсу сожгли.

Иктинон ахал, таращил глаза, скорбно поджимал губы и думал, что только на его памяти Тарсу сжигали четырежды, и всякий раз окончательно. Через год-другой купеческие корабли снова начнут исчезать бесследно - Море полно опасностей, за каждым мысом если не чудовище, то водоворот или еще какая неприятность, но хотя бы морскому разбою положили конец, это воистину добрая весть. Главное - не слишком пристально разглядывать тех, кто сейчас торгуется в гавани за место у причала...

С матерой земли новости приходили другие, и от них Иктинону делалось не смешно, а брезгливо и скучно, как от запаха мисраимского пива. Там, за проливом, все продолжалось. Аргос воевал; Тиринф, половина которого так и лежала в руинах со времен Иктиноновой юности, тоже отправился на кого-то в поход. Владетели богами забытых деревень слали друг другу вызовы, достойные царей Кемета. Верный человек, недавно вернувшийся в Город, рассказал, что последнюю войну начали из-за сарая - кому-то потребовалось место хранить уголь, а мысль использовать топор для постройки побоялась посетить голову славного предводителя тридцати или, может, сорока отважных бойцов. В песнях войско, как водится, изрядно подросло - война все-таки, непременно надо положить хотя бы тысячу человек, иначе и слушать никто не станет...

Кстати, о песнях. Алкатой в эту пору всегда возвращался, чтобы перезимовать в тепле, но последние оливки уже укладывают в давильни, а его все нет. Не свернул бы слепому пню шею какой-нибудь бравый молодчик ради плаща и форминги. Будет жаль, если такое случится. Старому упрямцу давно следовало осесть и терзать уши своего базилевса жуткими песнями круглый год, но аэдам, видите ли, приличествует таскаться по дорогам от пепелища к пепелищу и славить деяния разных ослов, возомнивших себя повелителями Ойкумены, вроде того рыжего шердана, как его там звали...

Иктинон досадливо прищелкнул пальцами и скривился - не столько от привычной боли в суставах, сколько от темноты, поселившейся недавно в голове и отнимающей имя за именем. Здоровенный такой был мужик, косматый... И другой, который на глазах у перепившегося войска отравил первого, думал, никто не видел... Носил шлем с четырьмя рогами, по-глупому погубил войско и погиб сам... Да как же его звали-то?..

Ну, не важно. Алкатой давно придумал им звучные прозвища вместо грубых варварских имен. Хорошо бы на этом и остановился... Но головы аэдов устроены не так, как у обычных людей. Правды в песнях должно оставаться не больше, чем воды в изюме, тогда они и хранятся долго, и каждому по душе. У Алкатоя к берегу приставали разом тысячи кораблей, стены падали от одного крика, а выходок данайских мужей мог бы устыдиться Эниалий, если бы поверил хоть на мгновение, что так бывает... «Ври, Алкатой, кто ж тебе запретит, - всякий раз думал Иктинон, слушая новую басню. - Вранье товар легкий и веселый, Гермес его любит. Только сам не забывай, что врешь. Ничего этого ты не видел, даже когда еще не ослеп. Потому что ничего из того, о чем ты поешь, я не делал. Никто из нас не делал. Мы просто были немного умнее прочих - умели уйти вовремя, вот и все наше геройство. Уйти и построить город - это стоит дороже, чем его сжечь».

Взять, к примеру, фойникас. Первые годы после той войны они подстерегали ахейские и данайские наусы по всем восточным водам, дрались зло и бесчестно, топили корабли не ради добычи, а так, лишь бы утопить. Им отвечали тем же, но кто кого пересилил - Иктинон уже и не взялся бы сказать. Как-то само сошло на нет, обернулось торгом, потом сговором, а там и союзом. Теперь тирские корабли появляются в Городе Гребцов дважды в год, харавы платят портовый сбор, команды не хватаются чуть что за мечи. Говорят, на закатном берегу у них поселение - ставят, стало быть, свой город. Еще говорят, оттуда они ходят на Сарду и творят там такое, о чем ближе к ночи лучше не вспоминать, чтобы не мерещилась во сне всякая дрянь. Иктинон принимал это как должное - у каждого народа свой обычай, кому-то нравятся песни, кому-то тишина, что наступает, когда петь уже некому...

Тут его осторожно потянули за край плаща.

Иктинон обернулся - медленно, с достоинством, как и положено архонту, - и посмотрел вниз. Понтей и Навплий, младшие внуки, лет семи и восьми, оба с одинаково поджатыми от важности губами. На вытянутых руках они, как жертвенный сосуд, вдвоем держали корабль.

Корпус - буковый, гладкий, с руку длиной; этот корпус Иктинон две недели по вечерам резал сам. Морщась, роняя нож и ругаясь шепотом, чтобы не слышали в доме, - знающие люди велели работать руками, а кто он, в сущности, такой, чтобы спорить со знающими людьми. Сказано, что иного способа сохранить подвижность пальцев нет, значит, надо работать, заодно и мальчишкам радость. Оснастку, мачту и весла они по его указаниям сами делали целую луну и вот принесли показать.

Про себя он отметил: недурно. Для малых - очень недурно. Где не хватило умения, взяли старанием. Старательных, что известно всякому вожаку, следует беречь особо, как горшок с углями. Подложишь хвороста - будет огонь, упустишь - сиди и мерзни, а сдуру можно и дом поджечь.

Помня об этом, Иктинон нахмурил брови, сурово покашлял и заворчал:

- Такими узлами только соседскую козу привязывать - если сосед обидел чем. Распустятся от первого рывка, рей пойдет гулять... И кто сказал, что руль должен торчать навроде собачьего хвоста? По воздуху вы на этом корабле собрались летать или что? Лопасть должна ловить волну, а не сшибать с нее пену. Это переделать.

Понтей и Навплий приуныли. Плечи опустились, важность с лиц стекла, младший засопел.

Тогда дед улыбнулся. Не спрятал улыбку в бороду, как делал обычно, а улыбнулся открыто, положил ладони темные кудлатые макушки и потрепал - неловко, потому что пальцы уже плохо слушались, но от души.

- Ну, ну, - сказал он. - Узлы - дело наживное. Научитесь еще. Я в ваши годы и того не умел.

Он еще раз оглядел кораблик.

- Мачта сработана как надо, весла крепкие и парус на месте. При хорошей команде этого довольно. Ну что ж...

Иктинон, сын Долия, базилевс и архонт Города Гребцов, с хрустом разогнул спину.

- Пойдем-ка испытаем «Псефос» в пруду.

Они спустились во двор. Из дверного проема выглянула Иста, обругала беспутного мужа, как делала многие годы каждое утро, и приказала не расхаживать тут с важным видом деревенского дурака, а идти есть кашу. Иктинон отмахнулся.

Старость оставляет немного сокровищ из тех, что еще по зубам. Например, кашку и верную жену. Ничего, немного подождут обе. В плавание надо уходить до восхода...

Данаец остановился, прислушался и поднял голову. Высоко в небе над городом тянулся к югу журавлиный клин.

78. Бывший Пер-Рамзес. Сто лет спустя

Проку от помощника было немного - на третьем шаге Пенамон выронил серп и, бормоча извинения, сунулся за ним в камыши. Дальше Анхефену прокладывал дорогу сам, а мягкорукому велел держаться след в след. Мало забот, не хватает ужаленного змеей уаба, чтобы не заскучать в развалинах...

Анхефену подумал, что напрасно разрешил меджаям остаться в лодке - бездельникам не повредило бы растрясти животы. Теперь возвращаться поздно - пока растолкаешь, солнце сядет. Пусть спят, так хотя бы сожрут поменьше припасов, полба уже на исходе. Может, рыбы наловят, когда отлежат бока.

Земля круто пошла вверх, чавканье под сандалиями прекратилось, тростник сменился жесткой щеткой тамариска. Надежно строили прадеды - уат стоял крепко. Каменную облицовку давно растащили, но плотно утрамбованная с рубленым тростником глина держалась.

Анхефену выбрался на гребень насыпи, вернул пыхтящему от усердия Пенамону серп и прошел по краю, разглядывая склон. Потрескался, конечно, за сто лет без ухода. Из трещин выглядывал вездесущий тамариск, топорщились шипами голубоватые шары колючки. Южный откос облюбовали щурки - черные отверстия нор тянулись рядами, писклявые птицы стрелами проносились над головой, уделяя человеку не больше внимания, чем кривому стволу неведомо как занесенной сюда пальмы.

На плечо капнуло. Анхефену обругал неразумную тварь и отошел от края туда, где лежала треснувшая вдоль колонна. Присел, очищая запачканный рукав пучком сухой травы.

С высоты открывался весь этот бывший город. Вернее сказать - все болото, которое осталось на месте города. На юге - тростник до горизонта, черные окна стоячей воды. На востоке - тот же тростник, возвышения уатов, изредка - обломок стены в десяток оплывших кирпичей. Приятней всего было глядеть на запад, где за протокой и старым кладбищем тянулись ровно вспаханные и уже зеленеющие поля, а у самого горизонта ползли по краю неба белые лоскутки парусов. Хапи ушел туда и взял с собой пристани, склады, торговлю и судоходство. Величайший город Кемета умер, как рыба на суше. Люди собрали все, что смогли собрать, и ушли вслед за Рекой...

Анхефену вздохнул. Владыка Несбанебджед, Великий Дом[¹⁷⁰], да будет он жив, здрав и силен, изволил уделить время старинным свиткам и впечатлиться. Столица Двух Земель, сто пятьдесят тысяч жителей, храмы, мастерские, торговые дома. Не может ведь такого быть, чтобы совсем ничего не осталось. И вот сорок человек, шесть ослов и один старший сеш Ибисоголового третий месяц кормят комарье в болоте. Найдено на сегодняшний день: девять корзин битой посуды, полсотни черепков с записями, из которых половина - расписки за пиво, сорок три наконечника стрел, восемнадцать наконечников копий и недурной старинный светильник. Можно было бы, не погрешив против истины, написать в отчете: «город Пер-Рамзес покинул место своего пребывания со всем принадлежащим ему имуществом, злого умысла не обнаружено». Не хотелось только пойти под палки за остроумие.

Сегодня надлежало осмотреть Дом Джехути. На ценности Анхефену не рассчитывал - бог, которому он служил, любил порядок, и вряд ли в его старом жилище хоть что-нибудь завалялось, забытое при переезде. По всему выходило, что папирусы и нехеты вывезли в Данет[¹⁷¹] в самом начале, когда Хапи еще только призадумался, стоит ли менять русло. Если какой-то свиток за ненадобностью и бросили, то мыши и плесень давно распорядились им по-своему. Но в предписании был список, отчет требовал отметки, и Анхефену придумал превратить неизбежное в приятное: взять с собой самого безобидного уаба и отдохнуть денек от шумного лагеря.

Постройки на северной стороне, можно сказать, уцелели - если сравнивать с другими руинами. Три стены и приличный кусок крыши, подпертый колонной, которую почему-то не забрали - трещинами, должно быть, пошла, когда стали разбирать. Анхефену оглядел рукав, поскреб ногтем пятно и подозвал Пенамона - в тени молодые глаза видят лучше, пусть пошарит в развалинах. Сам вернулся к поселению щурок, где в обвалившейся насыпи мог открыться ход в подземный ярус бывшего храма.

Солнце палило по-летнему, колючки так и норовили забраться под схенти, но драгоценное уединение того стоило. Ради него можно потерпеть даже гадящих на голову птиц.

Анхефену честно осмотрел склон, послушал, как внизу в протоке скрипуче орет ибис, и счел это знаком, посланным Джехути - работа выполнена, можно ставить отметку и доставать из лодки хенкет...

- Господин! Господин, находка!

Пенамон бежал, размахивая сумкой, широкий рот разъехался в счастливой улыбке до ушей, хат сбился на затылок. Не иначе как храмовую казну отыскал или даже еще один светильник.

- Вот, я только вошел, а там кирпич сам выпал, и за ним тайник! Смотри, господин - запечатанный! Тяжелый!

Серебро потемнело до черноты - сто лет пролежало, считай, в болоте, чего еще ждать. В остальном сехед был как новенький. Анхефену повертел его в руках и ощутил не радость, а мерзкий холодок под ложечкой.

Он сел на обломок колонны, достал нож и стал снимать заливку, вполуха слушая идущий по девятому кругу рассказ Пенамона о чудесном падении кирпича. Крышка подалась. Два свитка, плотных, бурых по краям, но целых - плесень не тронула, честь тому, кто заливал. Анхефену отложил один на колено, развернул второй и начал читать.

Скоропись старинная, но разборчивая - рука, выводившая значки, принадлежала ученому сешу, чернила не выцвели. Начало Анхефену прочел с удовольствием: свидетельство очевидца, редкость. Потом стало ясно, что дурное предчувствие не обмануло.

Он дочитал оба свитка до конца, потому что был человеком обстоятельным и потому, что к середине первого уже понимал, что дочитать необходимо.

О победе Усермаатра Мериамона над морскими хасутами известно всем. Этому учат юношей, это вырезано в камне на стенах храмов, а храмовая резьба говорит только правду. Очевидно, что в свитках записана ложь. Ложь говорила ровным, скучным, чудовищно убедительным голосом человека, который видел все своими глазами. Как пала столица, как войско Рамзеса отступило и не вернулось. Как орды хасутов грабили дельту четыре луны.

Анхефену поднял глаза. Пенамон стоял в трех шагах, вытянув шею, и ждал похвалы.

Мысль пришла спокойная, короткая и деловая, как строка в описи: камень тут под рукой, осыпь рядом, юноша легкий, оступился на склоне, ударился головой. Меджаи спят и знать не знают, куда двое ушли...

Затем он положил эту мысль обратно, туда, откуда она вылезла.

Во-первых, Пенамон не прочел ни строки: слишком далеко стоял, а значки мелкие. Во-вторых - мальчишке семнадцать, он старательный, а в Данете у него мать, которой он с каждой оказией передает полдебена меди. Убить было бы надежней, но как потом спать по ночам? И что скажет сердце в Доме Двух Истин?

Доложить - самый прямой путь. И самый короткий: сехед пойдет с описью старшему над отрядом, оттуда в Данет, там его прочтут надзирающие за порядком и сразу же спросят, кто это видел и где теперь Анхефену, Пенамон и еще сорок человек. Потом спросят, где все домочадцы и родня Анхефену, Пенамона и так далее.

Сжечь. Развести жаровню и сжечь. Серебро - в ящик, о свитках в отчете не упоминать.

Анхефену подержал эту мысль дольше, чем предыдущую, и она ему не понравилась сильнее. Он был хемнетчер Джехути, и дело не только в том, что Ибисоголовый огорчится. Сунуть в огонь единственную запись, где о великой войне сказана правда, было выше его сил. Пусть этому не учат в храмах, но есть вещи похуже красного колдовства и убийства. Точного слова Анхефену подобрать не мог, просто знал, что так поступить нельзя.

Он подумал еще немного и принял решение.

- Сходи к лодке, принеси все для печати. Жаровню, смолу - ты знаешь. Меджаев не зови, тут дело непростое.

Пока Пенамон ходит, надо придумать объяснение. Скажем, проклятие. Да, это должно сработать: сто лет назад некий преступник составил ужасное заклинание, записал его... Впрочем, можно обойтись без подробностей, так будет еще убедительней. Напустить тумана, сказать, что знание из тех, что предназначены только старшим служителям, по возвращении в Данет надлежит пройти очищение в храме и об увиденном молчать. Должен поверить. В худшем случае подумает, что начальник жадная свинья, решил присвоить находку. Доносить Пенамон не станет - не дурак. Сообразит, что неприятности будут у обоих, два дебена серебра того не стоят.

Свитки запечатать как было и вернуть в тайник, пусть лежат. Лет через сто, возможно, настанут другие времена. Кто-нибудь найдет сехед, прочтет запись и решится отнести людям. Да хранит его Сешат.

12 апреля 2025 - 31 августа 2026
Москва

[¹] Джа́у - крупная плоскодонная нильская ладья, способная идти по низкой воде в межень. Оснащалась мачтой, которую можно было быстро убрать для движения по каналам с многочисленными мостами.

[²] Бенэ́рет - густой текучий сладкий десерт, хорошо известный в Египте Нового царства; готовился из размятых или разваренных фиников, вероятно с добавлением зерновой муки для вязкости.

[³] Пер-Несу́ - буквально «Дом Царя», царская канцелярия Кемета, ведавшая перепиской, указами и посольскими делами от имени фараона.

[⁴] Хериха́у - рулевой, кормчий на египетском речном судне. В условиях непостоянного фарватера Нила, где ежегодные разливы смещали отмели и косы, эта профессия требовала выдающихся навыков и развитой интуиции. Опытные херихау пользовались значительным уважением.

[⁵] Гера́рса - жанр устной поэзии народа оромо, напоминающий частушки: короткие стихи часто сочиняются экспромтом, нередко в формате словесного состязания между поэтами. Существует также дхираа гера́рса («длинная герарса») - более возвышенные поэмы, прославляющие как великие деяния, так и местные достижения вроде постройки большого дома.

[⁶] Тсо́ко - на оромо 'павиан'. В переносном смысле означает невоспитанного, буйного человека.

[⁷] Тэфф - высокогорный злак с очень мелкими зернами, основа традиционной эфиопской кухни. Из тэффовой муки пекут индже́ра - кислые лепешки, которые служат и хлебом, и тарелкой.

[⁸] Энсе́т - «ложный банан», многолетнее растение, похожее на банан, но без съедобных плодов. В пищу употребляют крахмалистую сердцевину ствола и корни: их измельчают, заквашивают в ямах и получают ко́чо - ферментированную массу, из которой пекут пресные лепешки. Кочо может храниться в земляных ямах годами, поэтому служит стратегическим запасом на случай голода.

[⁹] Этеге́ - титул царицы или императрицы Пунта; возможный анахронизм, использованный авторами, поскольку именно его носила императрица Таиту Бетул - эфиопская правительница происхождения оромо, героиня победоносной битвы при Адуа (1896). В качестве основы для реконструкции этноса Пунта авторы взяли народность оромо: в XII веке до н. э. на территории Пунта (Эфиопия, Эритрея, Сомали) семитское влияние было незначительным или отсутствовало вовсе, поэтому амхара и тиграи представлялись менее подходящими кандидатами.

[¹⁰] Мата́а - (оромо, букв. «отец») титул наследного верховного руководителя или военного командующего. В отличие от него га́даа - выборный (или назначаемый) чиновник той или иной сферы «хранитель/председатель» в системе гада.

[¹¹] Данна́ва - (дословно «люди границы») на языке оромо название воинских отрядов, патрулирующих местность. Даннава помогают селянам справляться с разбойниками и опасными хищниками.При этом пользуются репутацией смутьянов и хулиганов, не слишком признающих власть.

[¹²] Билла́ва - слово, обозначающее нож или клинок, со сходным звучанием и значением во всех эфиопских языках. Авторы придерживаются версии, что это древнее автохтонное слово для обозначения клинкового оружия.

[¹³] Гу́мби - укрепленный амбар с мощными каменными стенами, очень узкими вентиляционными окнами и крепкой крышей, предназначенный защитить зерно как от вездесущих павианов, так и от двуногих грабителей.

[¹⁴] Шезме́тет - одна из древнейших «львиных» богинь Кемета, по многим признакам (характерное ожерелье, налобная повязка), пришедшая из Эфиопии еще в додинастическую эпоху. Авторы полагают, что это была общая богиня Пунта и Кемета - редкий случай единого божества для двух столь разных культур.

[¹⁵] Эфиопское нагорье - вулканический регион, чрезвычайно богатый обсидианом, природным вулканическим стеклом. Люди использовали его для изготовления орудий и оружия на протяжении сотен тысяч лет - археологические находки у озера Зивай датируются четвертью миллиона лет назад. Скол обсидиана острее любого металлического лезвия, включая хирургическую сталь, поэтому обсидиановые скальпели применяются в микрохирургии и сегодня, а обсидиановые кухонные ножи продаются как премиальный товар.

[¹⁶] Гаафа́та - деревенский староста, отвечающий за порядок и повинности общины перед правителем страны или администрацией отдельной провинции.

[¹⁷] Куу́са - сельский амбар, сплетенный из веток.

[¹⁸] Гого́ри - цесарки, одомашненные в нагорьях Пунта в глубокой древности; их держали ради яиц и мяса, а также в качестве красивых, хотя и крайне бестолковых питомцев.

[¹⁹] Га́лма - общее название складов и хранилищ, в более узком смысле - общественные или царские закрома, предназначенные для коллективного использования.

[²⁰] Торба́ - на языке оромо «младший вождь», офицер.

[²¹] А́миджа - амхарское название древовидного зверобоя (Hypericum revolutum), высокого кустарника с желтыми цветами, распространенного в эфиопских высокогорьях.

[²²] Коб - лохматая меховая шапка эфиопского воина, чаще всего из шкуры павиана, один из самых узнаваемых и колоритных атрибутов воинского облачения на Африканском Роге. Это не просто головной убор, а знак отличия - своего рода «краповый берет», который нужно было заслужить подвигом в бою или на охоте; носить его мог далеко не каждый.

[²³] Тже́ку - засушливая холмистая местность между восточной частью дельты и Красным морем. Современный Вади-Тумилат.

[²⁴] Иа́у - носильщики грузов и паланкинов в Кемете; высококлассные специалисты, работавшие либо по предписанию храмов и царя, либо за значительную плату. Судя по сохранившимся записям, отличались строптивостью и своенравием.

[²⁵] Пер-Шу - реконструированное не сохранившееся название порта древнего Египта. Современный Айн-Сохна, южнее Суэца.

[²⁶] Гериуджа́т (иногда геру-уджат) - бригадир команды носильщиков; занимался переговорами, задавал ритм хода.

[²⁷] «Хеп-хеп-хаи!», «Дий нэн шут!», «Дий нэн тау!» - известные из папирусов и остраконов речевки носильщиков в Древнем Египте. «Дий нэн шут!» означает «Дай нам тень!», а «Дий нэн тау!» - «Дай нам ветер!»; подобные выкрики помогали синхронизировать движение.

[²⁸] Песня носильщиков - авторская обработка и компиляция Хали Кулешовой. Разрозненные фрагменты рабочей песни (или нескольких разных) египетских носильщиков известны по рамессидским папирусам (в частности, pAnastasi IV) и подписям к рельефам в гробницах.

[²⁹] Ла́гга-ну́ра (и ниже га́лла-го́ра) - авторская реконструкция этнонима горных племен по соседству с Пунтом на основе фонетики оромо. Названий этих народов не сохранилось; много позже греки собирательно назовут их троглодитами.

[³⁰] Фарсо́ - традиционное зерновое пиво народов оромо, густое и мутное, сваренное из сорго или ячменя с добавлением листьев местного растения гешо, заменяющего хмель. Хорошо сваренный фарсо густой, как портер, и даже гуще. Известен в Восточной Африке с глубокой древности.

[³¹] Таа́ло - мегалиты, древние менгиры, которыми богато Эфиопское нагорье: только в долине Гедео их насчитывается более десяти тысяч. К описываемому времени доисторические строители этих сооружений были давно забыты, и камни воспринимались местными народами как наследие мифических предков или духов.

[³²] А́бба - «отец» на языках кушитских народов; в составе титулов означает «отец», «старший» (например, абба-дула - буквально «отец войны», военачальник). В повседневной речи «абба» использовалось и как краткое уважительное обращение к начальнику или непосредственному командиру - примерно как европейское «сэр».

[³³] Мага́нса - самоназвание горных племен севера эфиопского нагорья. Авторская реконструкция на базе южно-нилотских языков.

[³⁴] Гериха́ру - смотритель и староста удаленного поселения в эпоху Нового царства Кемета: местный распорядитель, отвечавший за порядок, сбор повинностей и связь общины с царской администрацией.

[³⁵] Саба́ - древнее царство на юго-западе Аравийского полуострова (территория современного Йемена). В XII веке до н.э. сабейцы еще не создали своего знаменитого государства с плотинами и караванной торговлей благовониями - это произойдет через несколько столетий. Пока что побережье населяют разрозненные племена, промышлявшие рыбной ловлей, мелкой торговлей и при случае - грабежом проходящих кораблей.

[³⁶] Сеш-а́а - буквально «великий писец». Старший писец, руководитель среднего звена в египетской бюрократии: начальник писцовой канцелярии, надзиравший за работой рядовых писцов и отвечавший за правильность документооборота.

[³⁷] Девятка у египтян была символом бессчетного множества. В наши дни Нехси сказал бы «сто лет знать не знали».

[³⁸] Уа́б - дословно «чистый»: послушник при храме или ученик, проходящий обряды очищения и постигающий азы храмовой службы; низшая ступень жреческой иерархии Кемета.

[³⁹] Аде́не - реконструированное в романе название главного порта древнего Пунта; авторы условно помещают его на месте современной Массауа, как наиболее правдоподобной гавани для морских связей Пунта с Кеметом.

[⁴⁰] Хара́в (финикийское сокращение от рав-хаве́л, «мастер-матрос») - капитан морского корабля.

[⁴¹] Са́у - порт на побережье Красного моря, на месте современного Кусейра; второе известное название - Би́а-Пунт. Считается одним из основных центров морских связей Верхнего Кемета с Пунтом, откуда снаряжались торговые экспедиции за ладаном, миррой и прочими сокровищами «Земли бога».

[⁴²] Уга́б - в западносемитской древней традиции прямая флейта, изотовлявшаяся из камыша, кости либо кедра. Двойной угаб, расходящийся V-образно, в Греции стал известен как авлос.

[⁴³] Гимн Мелькарту, который поет Нами, - авторская реконструкция (Хали Кулешова). Финикийские литургические тексты до нас не дошли: от культа Мелькарта сохранились лишь краткие посвятительные надписи вроде формул «господину Мелькарту» и вотивных обращений. Однако сама литургия несомненно существовала - известно, например, что Рамсес II, выделив финикийцам квартал в городе-порте Пер-Амун, специально расположил его так, чтобы их обрядовое пение не было слышно в египетском храмовом квартале. В XII в. до н. э. Мелькарт ещё не приобрел черт грозного имперского божества, какими его наделит позднее Карфаген, а власть царя-мелека в Тире оставалась скорее номинальной. Образ бога - «отца и брата», защитника мореходов, чей смех укрывает людей от ярости Йама, намеренно отражает этот более архаичный, «домашний» характер тирского культа.

[⁴⁴] Крючок бальзамировщика - длинный бронзовый крюк, который вводили покойнику через ноздрю в полость черепа и размешивали мозговое вещество, чтобы оно свободно вытекло наружу.

[⁴⁵] Маста́ба - принятый в науке термин арабского происхождения, «скамья». Сами египтяне такого слова не знали и называли это пер-джет, «дом вечности». Авторы сознательно пользуются поздним термином. В Дельте, где нет скал для вырубных усыпальниц, а сухой грунт редок, мастаба из сырцового кирпича остаётся почти единственным разумным решением. Подземная часть здесь двухъярусная: на верхнем уровне складывают дары и припасы для загробного пути, на нижнем, в самой камере, покоится хозяин. Сверху ставят часовню для поминальных приношений, а при особом достатке разбивают вокруг неё небольшой сад - тень, вода и деревья считались частью благополучной вечности не меньше, чем хлеб и пиво в кладовой.

[⁴⁶] Амми́т (Ам-мут - «Пожирательница мертвых») - чудовище-химера, гибрид крокодила, льва и бегемота, обитающее в Зале Двух Истин в Дуате. После суда над душой умершего, если сердце покойного оказывается тяжелее пера Маат, Аммит поглощает его сущность, обрекая на окончательное небытие.

[⁴⁷] Огневой лук - приспособление для розжига трением: в лунку на твердой дощечке из нильской акации вставляли каменное сверло, захлестывали его тетивой и приводили во вращение возвратно-поступательными движениями дуги лука. От трения древесная пыль в гнезде разогревалась до тления и воспламеняла заранее подготовленный трут - пересушенную сердцевину папируса. Получившийся огонь переносили на фитиль лампы или растопочный материал; при сноровке процесс занимал считанные секунды.

[⁴⁸] Уа́х - сушеные или обжаренные орешки чуфы (земляного миндаля, или съедобной сыти), широко распространенное в Древнем Египте дешевое лакомство. Для более обеспеченных любителей орешки засахаривали в меду или финиковом сиропе.

[⁴⁹] Ме́сех - древнеегипетское слово «крокодил». Сенкауш в панике пытается прочесть апотропейное (отвращающее зло) заклинание - в Новом царстве это почти стандартная словесная формула защиты: произносящий утверждает, что знает истинное имя опасного существа (а знание имени в египетской магии дает власть над носителем), и отождествляет себя с богом-покровителем - в данном случае с мудрым Тотом, владыкой слов и знаний.

[⁵⁰] Тот и Себе́к - по богословским представлениям Нового царства ибисоголовый Джехути (Тот), владыка мудрости и письма, и крокодилоголовый Себек, хозяин вод и страж Хапи, считались давними союзниками и даже приятелями - в иных храмовых текстах их прямо называют собутыльниками на пирах богов.

[⁵¹] По мемфисской богословской версии эпохи Нового царства бог Сетх - фигура сложная и уже тогда противоречивая - занимал особое место в свите солнечного бога: он стоял на носу ладьи Ра и отражал ночные атаки змея Апопа, воплощения исфет (хаоса, вселенского беспорядка, противоположного маат). Считалось, что один лишь Сетх способен выдержать прямой взгляд и близость Апопа, в котором сосредоточены «весь ужас Вселенной и беспредельное проклятие», и не пострадать при этом. Если же Сетх оплошает и Апоп сумеет хоть мельком заглянуть в глаза Ра - солнечный бог заболеет, оцепенеет, свет его потускнеет; это еще не конец мира, но беда большая, и именно ее видит Сенкауш в мутном, словно больном, солнце над головой.

[⁵²] Даго́н - «повелитель рыб» (от семитского dāg - «рыба»), наиболее вероятное главное божество ранних пелесет; согласно библейской версии, его храмы находились в Газе и Ашдоде.

[⁵³] Мишне́х - авторы использовали этот термин, означающий «второй», для обозначения старшего помощника капитана финикийского судна, опираясь на западносемитские языки. Реальный термин, которым в Финикии XII века до н. э. называли эту должность, неизвестен.

[⁵⁴] Плиссировка во времена Нового царства - настоящая страсть кеметских модников. Складки делали тончайшие, острые, многоярусные, и щеголяли ими на всем подряд: от набедренных повязок до парадных накидок. Для их создания использовали стационарные деревянные доски с желобами,а также портативные рифленые палки-щипцы, которыми можно было подправить складку прямо на ходу. А чтобы плиссе держалось и было идеально четким, ткань обрабатывали слабым раствором камеди - своего рода древним крахмалом.

[⁵⁵] Острова Пунта в романе соответствуют реальному архипелагу Дахлак в южной части Красного моря, у африканского побережья. Описываемый остров - Нора, один из крупных островов архипелага. Авторы исходят из версии, согласно которой в XII веке климат этого региона был заметно более влажным, чем сегодня, а сам остров - значительно более зеленым, с сохранившимися рощами, кустарниковой растительностью и сезонными водотоками, почти полностью исчезнувшими в последующие столетия.

[⁵⁶] Острова архипелага имеют тектоническое происхождение и связаны с зоной разломов Красного моря. Вследствие этого на крупных островах, включая Нору, сохранилось множество трещин и подземных пустот - пещер и карстово-тектонических полостей. В описываемую эпоху, в XII веке до нашей эры, значительная их часть была заполнена пресной водой. В начале нашей эры серия землетрясений разрушила большинство этих полостей, соединив их с морем. Пресная вода ушла или засолилась, и в последующие века остров лишился собственных источников.

[⁵⁷] Ва́ди - пересохшее русло реки; в холмистой и гористой местности может внезапно и катастрофически заполниться бурным потоком после далекого дождя. Любопытно, что привычное семитское слово «вади» восходит к древнеегипетскому «уат» - путь, русло, дорога.

[⁵⁸] Серке́т-иа́м - мелкий, почти прозрачный зеленоватый скорпион нубийской пустыни, один из самых ядовитых. Прозван «ласковым скорпионом»: его укус почти безболезнен, а паралич подкрадывается незаметно, так что жертва не успевает забить тревогу и получить спасительное прижигание. Считается, что египтяне называли ласковым скорпионом Leiurus quinquestriatus - так называемого «желтого скорпиона смерти» (deathstalker).

[⁵⁹] Ходжаатá (оромо hojjaata) - работник, служащий на языке оромо. Образовано от hojii - «работа, дело». Несмотря на общее значение «работник», именно ходжатаа традиционно обозначает главного, ответственного человека в конкретном заведении - в порту, на складе, в магазине, - то есть того, кто непосредственно ведет дела и отвечает за работу учреждения, в отличие от бульчаа, выступающего скорее в роли менеджера.

[⁶⁰] Бульчá (оромо bulchaa) - управляющий, администратор общественного заведения на языке оромо. Образовано от глагола bulchuu - «управлять, руководить, править». Используется в значении начальника административной единицы или учреждения.

[⁶¹] Ночное небо египтяне воспринимали буквально как тело богини Нут, изогнувшейся дугой над землей; звезды, украшения на ее теле, считались душами (ах) великих умерших. Нут рождала солнце-Атон и луну-Ях, обновляя светила в вечном цикле смерти и воскрешения.

[⁶²] Эштáрет - египетское имя семитской богини Астарты, вошедшей в пантеон Кемета в эпоху XVIII династии (приблизительно XV-XIV вв. до н. э., особенно при Аменхотепе II и Тутмосе IV - царях-колесничих и любителях коней). В Египте ее почитали как дочь Ра, грозную владычицу битвы, покровительницу лошадей и боевых колесниц - то есть именно тех новшеств, что пришли с азиатскими соседями и преобразили египетское войско.

[⁶³] Полнолуние - в богословии Нового царства это прежде всего восстановленный после утраты Глаз Гора, исцеленный магией богинь. Поэтому полная луна символизировала полноту, благополучное завершение и возвращение должного порядка. Вообще же лунная символика в Кемете была многозначной: если полная луна мыслилась как совершенное Око, то молодой месяц - как «локон юности» бога Хонсу.

[⁶⁴] Хирийя́ (от оромо hiriyaa - «друг», «спутник») - придворная должность, известная при дворах региона со времен раннего Аксумского царства и, по преданию, восходящая еще к пунтийским обычаям. Хирийя - фрейлина или стюард, приставляемый к знатному иностранному гостю, послу или крупному купцу: сопровождал его, выполнял поручения, служил проводником, переводчиком и гидом, помогал в делах и устройстве быта. Одновременно - и это подразумевалось обеими сторонами - хирийя докладывал правителю обо всем, что видел, слышал и делал его подопечный.

[⁶⁵] Индже́ра - рыхлая кисловатая лепешка из муки тэффа, основа кухни Африканского Рога. Одновременно служит и едой, и тарелкой, и столовым прибором - ею подхватывают мясо, соусы и овощи. Умение есть с инджеры ловко, чисто и без суеты считается одним из самых наглядных признаков хорошего воспитания.

[⁶⁶] Масе́нко - однострунный смычковый инструмент, сродни маленькой скрипке; традиционный спутник менестрелей азмари, поэтому его звук особенно прочно связан с любовной лирикой и серенадами. Игра на нем по-настоящему трудна, требует долгой выучки и виртуозности, - но это никогда не останавливало пылких юношей, так что душераздирающее пиликанье начинающего «менестреля» давно стало узнаваемой фольклорной чертой.

[⁶⁷] Эндо́д - эфиопское мыльное растение (Phytolacca dodecandra), чьи ягоды с глубокой древности использовали как природное моющее средство. Смесь коры и сушеных ягод также применяли для очистки и обеззараживания прудов - она подавляла цветение воды и уничтожала личинок комаров и москитов. Содержащиеся в коре токсины довольно сильны, но быстро разлагаются, поэтому такую обработку считали действенной и сравнительно безопасной для хозяйственных водоемов.

[⁶⁸] Экэра́ - в верованиях оромо дух неупокоенного человека, бесплотная тень, которая является живым из мести, требуя справедливости или стремясь завершить не оконченное при жизни дело. Обычно экэра выглядит как человек, и лишь потом выдает себя странностями поведения.

[⁶⁹] Гурараа́ - кочевник, человек переходов и временных стоянок; древнее название, условно реконструированное на основе кушитских языков.

[⁷⁰] Реме́т - самоназвание древних египтян, буквально «люди», «народ». В романе этим словом жителей Кемета называют и жители Пунта.

[⁷¹] Крэр (иногда крар) - струнный инструмент типа лиры с мягким, теплым звучанием. Его до сих пор часто используют как легкий музыкальный фон на пирах, застольях и в неспешных беседах.

[⁷²] В отличие от более ранних периодов, в эпоху Нового Царства говядина стала относительно недорогим и доступным продуктом. Для длительного хранения мясо солили и вялили либо тушили и консервировали в небольших горшочках.

[⁷³] Павианы широко использовались в хозяйственных целях. Их приучали пасти и сторожить скот, а также помогать при сборе урожая.

[⁷⁴] Удже́х - кусочки тушеного или жареного мяса, щедро приправленного пряностями (тмин, кориандр, чеснок) и законсервированного в керамических сосудах под слоями топленого жира; горлышко запечатывали гусиной кожей, обвязанной бечевкой. Один из основных способов хранения мяса в гарнизонах.

[⁷⁵] Имхоте́п - визирь фараона Джосера (III династия, ок. XXVII в. до н. э.), архитектор первой ступенчатой пирамиды в Саккаре и выдающийся врач. К эпохе Нового царства вокруг его имени окончательно оформился культ, причем в двух ипостасях: бога-врачевателя (покровителя медицины) и бога-строителя (покровителя архитектуры и мудрости). Один из редчайших случаев обожествления реального человека в египетской религии.

[⁷⁶] И́у (иногда ий) - вульгарное простонародное приветствие. Часто переводят как «Эй!» или «Привет!». Многие исследователи связывают его со словом iw («мясо») и трактуют как пожелание благополучия - чтобы в доме адресата всегда был достаток и мясо на столе.

[⁷⁷] Тарху́нт - одно из верховных божеств хетто-лувийского круга, бог грома, грозы и воинской силы. Его почитали как небесного владыку, сокрушителя врагов и покровителя царской власти.

[⁷⁸] Мешве́ш - одна из северных групп ливийских полуоседлых племен, в XII веке до н. э. то враждовавшая с Кеметом, то заключавшая с ним недолгие перемирия. На египетских изображениях мешвеш легко узнать по высокому головному убору с «плюмажем» из белых страусиных перьев.

[⁷⁹] Обеими руками Гермеса - лукавая клятва. В архаической Греции Гермеса прежде всего почитали в виде гермы, четырехгранного столба с головой бога, а не полноценной человеческой статуи; такой Гермес рук обычно вовсе не имел.

[⁸⁰] Ла́ут - реконструируемое родовое объединение турша, своего рода клан. Подобно кланам у многих ранних народов, именно лаут был и минимальной боевой единицей на поле боя: сражались рядом свои, отвечавшие друг за друга кровью и честью. В поздней этрусской традиции этому слову, вероятно, соответствует лаутн (lautn) - «семья», «клан», «дом».

[⁸¹] Риг - реконструкция титула военного вождя у турша, возводимая к древнему индоевропейскому корню со значением *h₃reǵ- «выпрямлять, направлять, приводить в порядок, править». От этого же корня позднее происходят латинское rex, кельтское rix и древнеиндийское rājā.

[⁸²] Боте́ри (из баск.) - власть, могущество.

[⁸³] Боевой шлем воина Нового царства представлял собой изготовленный из кожи и ткани армированный изнутри бронзовыми обручами головной убор, имитирующий парик. Шлемы окрашивали в разные цвета, чтобы командиры могли различать отряды на поле боя.

[⁸⁴] Ла́зпа - группа островов, известная по хеттско-египетскому договору конца XIII в. до н.э. Большинство исследователей отождествляют Лазпу с островом Лесбос (значительно севернее), однако авторы следуют альтернативной гипотезе, связывающей это название с Родосом и архипелагом Додеканес (Кос, Калимнос и др.). Такая интерпретация согласуется с версией о микено-лувийском происхождении пелесет, выдвигаемой современными археологами.

[⁸⁵] На юго-западе Ханаана к XII веку до н.э. выделялись три крупных укрепленных центра: древнейшая египетская крепость Га́за, основанная ещё в эпоху Среднего царства, приморская Искалу́на (совр. Ашкелон) и Исду́ду (совр. Ашдод). Акару́на (совр. Экрон) и Ги́нти (совр. Геф) в это время оставались небольшими поселениями сельского типа. Именно эти пять городов в последующие десятилетия, после заселения Народами моря, образовали знаменитое филистимское Пятиградье.

[⁸⁶] Пшент (егип. сехемти, «две могучие») - двойная корона фараона: белая коническая хеджет Верхнего Кемета, вставленная в красную плетёную дешрет Нижнего. Знак того, что Обе Земли держит одна рука. Ни одного подлинного пшента до нас пока не дошло.

[⁸⁷] До́ри - греческое короткое ударное копье. Именно оно дало название субэтносу дорийцев.

[⁸⁸] Герано́с (греч. γέρανος - «журавль») - один из древнейших греческих танцев, возможно даже, древнейший из засвидетельствованных. Поздняя традиция связывала его с Тесеем и выходом из лабиринта, но изображения на ранней микенской керамике позволяют предполагать куда более раннее происхождение. Танцоры двигались цепочкой или хороводом, с двумя ведущими, которые в нужные моменты выходили вперед и танцевали отдельно - поодиночке или парой.

[⁸⁹] Некха́с - ополченец; также ополчение.

[⁹⁰] Сэмэруа́ти - высший наследный титул аристократии. Иногда в научно-популярной литературе переводят как 'герцог', хотя это не очень корректно.

[⁹¹] Хеси́т - «музыкантша». Младший чин в храмовой иерархии культов Бастет и Хатхор.

[⁹²] Сен-та - (буквально целование земли). Самый низкий из поклонов, когда простираются ниц, протянув руки вперед и прижавшись лицом к земле.

[⁹³] Ими́р-эн-хете́м - комендант крепости. Хетем - большая крепость, дословно «измеренная веревками». В метрической системе Древнего Египта веревка (хет) равнялась ста метрам.

[⁹⁴] Сешента́ (иногда сеш ен-та) - дословно «запись земли», подробный план местности, карта.

[⁹⁵] Мену́-ра - барбака́н, предвратное укрепление, вынесенное за ров.

[⁹⁶] Меннедже́с - «малая крепость», небольшое крытое укрепление для лучников.

[⁹⁷] Сехе́т - устройство, механизм. В узком смысле - во́рот.

[⁹⁸] Хека́у - «многоценный». Этим словом фараоны Нового царства выражали наивысшее одобрение особо отличившимся на важной государственной службе чиновникам. Древний аналог ордена «Герой Труда».

[⁹⁹] Уану́т (иногда пер-уанут) - «дом бинтов». Место оказания первой помощи при травмах на стройках, в каменоломнях и военных крепостях. Медпункт.

[¹⁰⁰] Сэхэ́р - опасное для жизни респираторное заболевание. Часто упоминается в папирусах Эберса и Кахуна, по описанию симптомы напоминают инфекционный бронхит или пневмонию.

[¹⁰¹] Бехе́си - «лентяй», оскорбление, которое приравнивалось к тяжкой брани и могло повлечь судебное разбирательство с наложением крупных штрафов на обидчика.

[¹⁰²] А́а-хене́т (или просто хенет) - роскошные внутренние апартаменты во дворце или знатном доме, предназначенные для размещения высокопоставленных гостей. Представляли собой изолированные покои с отдельными комнатами для отдыха, омовений и приема пищи, обставленные дорогой мебелью и украшенные росписями.

[¹⁰³] Урет-шемайе́т - «старшая певица», высокий жреческий титул в культах Бастет и Хатхор. Урет-шемайет исполняла главные партии в ритуальных танцах и песнопениях (подобно приме в современном театре или опере), руководила мистериями, в которых участвовали рядовые шемайет, а также обладала правом совершать жертвоприношения, выступать посредницей между богиней и людьми и при необходимости отправлять культы иных божеств. Этот статус был доступен женщинам из любых слоев общества: сложные танцы, акробатика и пение требовали таланта и многолетней подготовки, что делало культ Бастет одним из немногих социальных лифтов для простолюдинок в Новом царстве.

[¹⁰⁴] Эн-сеш - портативный набор писца в Древнем Египте: палетка с лунками для черного и красного пигментов, тростниковые кисти, флакон с водой для разведения чернил, мешочек с мелким песком/порошком для подсушки, а также папирус или глиняные остраконы-нехет.

[¹⁰⁵] Хесе́б - «горечь», алоэ. Кеше́т - кассия. Черный нече́ри (или кемнечери) - смесь соды и смолы акации. Популярные, востребованные в целительстве, но недорогие средства.

[¹⁰⁶] Не́ши - широко распространенное простонародное имя, происходящее от прозвища «Нехси» (егип. «Нубиец»). Вопреки возможным предположениям, такие прозвища давали не из-за цвета кожи, а из-за выдающегося роста и физической силы: выходцы из Нубии и Куша были заметно крупнее и мощнее коренных египтян, отчего «Нехси» стало синонимом богатырского телосложения.

[¹⁰⁷] Мету́ - «пути/каналы» (во множественном числе)тела в древнеегипетской медицине; по ним, как считалось, движутся дыхание, кровь, соки и «ухеду» (вредные вещества). Когда мету «связаны» или «закрыты», возникают боль и жар; лечение «открывает пути мету».

[¹⁰⁸] Менке́т - одна из богинь-покровительниц пивоварения, пива и процесса брожения. Изображалась как женщина с кувшинами в обеих руках.

[¹⁰⁹] На протяжении всей истории Древнего Египта довольно остро стояла проблема пьянства и алкоголизма. В нравоучительных текстах (например, «Поучение Ани», «Поучение Аменемопе») авторы порицали чрезмерное употребление спиртных напитков, которое вело к преступлениям и утрате человеческого достоинства. Хозяева приличных пер-хенкет размещали на стенах надписи о вреде сильного опьянения, а для малограмотных - росписи, изображавшие опозорившихся пьяниц и последствия их поведения.

[¹¹⁰] Пер-биа - «дом металла»; мастерская, где под одной крышей плавили, лили, ковали и точили металл.

[¹¹¹] Действие романа происходит в эпоху катастрофы бронзового века, когда традиционные источники олова (Ирландия, Британия, Афганистан) исчезли из средиземноморской торговли. Острейший дефицит заставил древних металлургов экспериментировать с альтернативными добавками к меди - прежде всего с мышьяком, несмотря на токсичность производства и невозможность качественной переплавки (мышьяк выгорает при повторном нагреве, требуется добавление свежего). Мышьяковистая бронза отличалась непредсказуемым качеством и хрупкостью. Характерный сероватый оттенок выдавал низкое качество сплава. Свинцовая бронза, также распространенная в тот период, была непригодна для оружия из-за мягкости. Поэтому тщательная сортировка трофейного металла приобрела стратегическое значение.

[¹¹²] Уа́т (см. примечание к первой части) - фарватер.

[¹¹³] Кхем - битум, минеральная смола, широко применявшаяся в Новом царстве для мумификации (как водонепроницаемое и консервирующее вещество), герметизации лодок и в строительных работах. К XII веку до н.э. египтяне использовали как импортный кхем (из районов Ближнего Востока), так и местные битуминозные ресурсы, что обеспечивало довольно надежное снабжение.

[¹¹⁴] Аа-мен- крупный керамический сосуд с крышкой, ориентировочно 40-60 литров, используемый для хранения и транспортировки ценных жидкостей и густых веществ. Мен - средний керамический кувшин с широким горлышком объемом примерно 10-15 литров.

[¹¹⁵] В медицинском папирусе Кахуна описаны вагинальные тампоны из вязкой массы (в т. ч. с крокодильим пометом) на основе из папирусной «ваты», применяемые в качестве барьерного контрацептивного средства. Дополнительно смесь, вероятно, изменяла кислотно‑щелочной баланс среды, что усиливало спермицидный эффект, но было токсично при неверной концентрации. Авторы настоятельно не рекомендуют воспроизводить рецепт в домашних условиях.

[¹¹⁶] Хе́ка - общее название магических практик и свода заклинаний в Древнем Египте, включая целительные. Считалась божественной силой, данной людям богами для защиты и исцеления.

[¹¹⁷] Ше́мсу-мер - «любимый друг царя», квазититул эпохи Нового царства. Формально не давал никаких привилегий, однако сама по себе близость к владыке поднимала авторитет «любимого друга» на немыслимую высоту.

[¹¹⁸] Та - высокий узкий цилиндрический барабан (примерно по пояс музыканту), который носили наискось на ремне и использовали для торжественных мероприятий, в том числе при выходе царя. Ритм отбивали руками. Барабан та считается прямым предком современной дарбуки.

[¹¹⁹] Сенетче́р - ритуальная кадильница, представлявшая собой длинный металлический (обычно бронзовый) стержень с наконечником в форме руки, держащей чашу для тлеющих благовоний; часто украшалась головой сокола или другими священными символами. Тем же словом египтяне называли сам обряд окуривания. Дым сенетчера считался «дыханием богов», связующим земной и божественный миры.

[¹²⁰] Шаа́т - в настоящее время принято считать, что в Древнем Египте так назывался чешуйчатый панцирь. В археологических находках лучше всего представлены именно царские чешуйчатые доспехи, но их, по-видимому, носили также тяжелые пехотинцы и колесничие-лучники.

[¹²¹] Хедж - «белый»; этим словом в контекстуальном древнеегипетском языке обозначали в том числе царскую булаву, хотя в Новом царстве ее в основном изготавливали из черного долерита (тем же термином называли белую корону Верхнего Египта, льняной панцирь и многое другое). Булава была традиционным ритуальным оружием древних владык Кемета - именно ею царь поражал вражеских вождей и мятежников в тех редких случаях, когда казнь совершалась его рукой. Хедж символизировала сакральную власть и право царя карать врагов Египта.

[¹²²] Шу́ви - дословно «тень».

[¹²³] Ша - египетский мангуст, ихневмон. Теджеме́т - «Сумрак». Ка - «Дух», в определенном контексте - отвага.

[¹²⁴] Сеше́н - голубая кувшинка (Nymphaea caerulea), нильская лилия, более известная как голубой лотос; цветы обладают сильным сладким ароматом. Сешен широко применяли для изготовления духов, а отвар из лепестков употребляли как пьянящий напиток на праздниках и пирах.

[¹²⁵] В египетской космологии Нового царства солнце представляло собой ладью бога Ра, на которой он днем плыл по небесному своду над миром живых, а ночью спускался в Дуат, проходя через Поля Иалу и другие области, освещая праведных мертвых и сражаясь со змеем Апопом.

[¹²⁶] Харц (из баск.) - дословно «медведь».

[¹²⁷] В древнеегипетском языке существовал устойчивый оборот «крокодилова шерсть», примерно соответствующий нашему 'птичьему молоку'.

[¹²⁸] Схойн - древнегреческая мера длины, которая в среднем составляла около 5,5 - 6 километров. Греческий схойн приравнивался к 40 стадиям.

[¹²⁹] Гермайо́н - в греческом мировоззрении особый аспект удачи-тюхе: благоприятное стечение обстоятельств, счастливая возможность, которую нельзя упустить. Слово неразрывно связано с Гермесом - богом дорог, торговли, гонцов и воров, - отчего гермайон порой называют «воровской удачей»: она приходит нежданно, исчезает так же быстро и достается тому, кто не зевает.

[¹³⁰] Так называемые Дома Миллионов лет - заупокойные храмы царей в Уасете (Луксоре), где поддерживался культ умершего владыки. Самого царя, однако, хоронили далеко от храма - в тайной скальной гробнице. Запад, где заходило солнце, считался страной мертвых, а скрытое погребение должно было уберечь мумию и сокровища от грабителей.

[¹³¹] Дже́сер - буквально «священное», «недоступное»: так египтяне называли самую сокровенную часть храма, почти дословное «святая святых». Именно здесь стояла особая статуя божества (сешем), и переступать этот порог имели право лишь единицы - фараон и высшие жрецы, прошедшие очищение.

[¹³²] Уа́ху-эн-ибу (букв. «орешки для сердца») - лекарственные пилюли от сердечных болезней, многокомпонентный состав которых описан в папирусе Эберса; среди наиболее ароматных ингредиентов - тмин (паат) и кориандр (кесеб/кесебер). Термин «уаху» в целом означал «орешек», что отражало форму пилюль. В качестве основы использовали мед, скатанный в шарик, который затем посыпали мукой для предотвращения слипания.

[¹³³] В Кемете существовала практика заранее расставлять в толпе на важных мероприятиях специальных людей - чаще всего рядовых храмовых танцовщиц Бастет и Хатхор, - которые в нужные моменты речи высокопоставленного оратора инициировали ликование, гнев, скорбь и так далее. В наше время эту роль исполняют наемные клакеры.

[¹³⁴] Пер-бедже́т - древнеегипетский улей. Существовало два основных типа: выпуклые конусы и трубы. Горизонтальные ульи представляли собой уложенные в несколько слоев длинные керамические цилиндры с шершавыми внутренними стенками (чтобы пчелы могли закреплять соты). С одного или с обоих торцов цилиндр закрывали крышкой из дерева либо глины. Пчеловод открывал крышку с задней стороны для извлечения меда, тогда как пчелы залетали через небольшое отверстие с передней, что позволяло работать, минимально тревожа колонию.

[¹³⁵] Ду́ббу - восковая табличка для временных заметок, широко распространенная в Хеттском царстве. Конструкция представляла собой две соединенные петлями дощечки; с внутренней стороны в них вырезались углубления, в которые заливали воск. Долгое время считалось, что в Древнем Египте для временных записей использовали исключительно остраконы, однако находки на Улубурунском корабле - «капсуле времени» бронзового века - показали, что восковые таблички были известны египтянам еще в XIV веке до н. э.; египетское название пока неизвестно, вероятно, использовался хеттский термин.

[¹³⁶] Яххоте́п - египетская царица, правившая в XVI веке до н. э. от лица малолетнего сына, будущего основателя XVIII династии Яхмоса I. В период регентства возглавила кампанию изгнания гиксосов и лично участвовала в сражениях, о чем свидетельствует обнаруженное в ее гробнице т. н. «золото доблести» - ожерелье из золотых мух, которым в Кемете награждали отличившихся в бою. Деятельность Яххотеп заложила основу военных побед Яхмоса I и возрождения единого государства. Крайне нетипичный для египетского общества образ женщины-воина нашел отражение в легендах и фольклоре.

[¹³⁷] Апотропейные манипуляции с телом в захоронениях поздней бронзы Европы (обездвиживание, обезглавливание, придавливание камнями) археологи трактуют как меры против ревенантов - мертвецов, возвращающихся из могилы в телесной форме. В Египте и Леванте подобных практик не было: согласно представлениям древних египтян, нарушение погребального ритуала приводит к появлению вредоносного бестелесного духа.

[¹³⁸] Пер-анкх - «дом жизни», строение, оборудованное для лечения тяжелых больных и проведения хирургических операций. В отличие от пер-уанут, который можно сопоставить с пунктом оказания первой помощи, пер-анкх был полноценным госпиталем.

[¹³⁹] Су́ну - жрец, прошедший специальное обучение медицине, включая хирургические навыки (вправление костей, наложение шин, обработка ран). Это не замена общего термина «хем-нечер» (жрец), а уточнение его специализации в области врачевания.

[¹⁴⁰] Согласно медицинским папирусам, после осмотра врач (суну) произносил вслух стандартный вердикт: «можно бороться» - если случай считался излечимым, и «невозможно бороться» - если болезнь или травма признавались смертельными либо неизлечимыми. Эта формула служила официальным началом лечения и одновременно фиксировала ответственность врача и ожидания пациента.

[¹⁴¹] Меду́ - деревянная планка определенной длины. Здесь - шина.

[¹⁴²] Уа́тес - переносное кресло-паланкин.

[¹⁴³] Миа́зма - скверна, сакральная нечистота, которая могла возникнуть из-за убийства, святотатства или иного нарушения божественного порядка и распространялась на человека, его род и даже целый город, требуя очищения через ритуал.

[¹⁴⁴] Яэ́ль - так в Финикии и других западносемитских землях называли горного козла (или серну).

[¹⁴⁵] Туа́т (твт) - статуя-образ, дословно «живой образ» чаще всего колосс у пилона храма; как правило, изображал не бога, которому посвящен храм, а фараона, при котором храм был построен или перестроен.

[¹⁴⁶] Усе́хет - закрытый колонный зал египетского храма, гипостиль. Колонны с капителями в виде тростника и лотоса символизировали первозданные заросли, поднявшиеся из вод Нуна на холме Бен-Бен - месте возникновения Вселенной. Проходя между такими колоннами, верующий как бы приобщался к самому акту сотворения мира.

[¹⁴⁷] Сеше́м - культовая статуя божества, скрытая в святилище храма; считалось, что в неё вселяется сам бог, так что именно сешем делал храм священным - своего рода терминал, точка присутствия божества на земле.

[¹⁴⁸] Шекеле́ш - один из народов моря, упомянутых в надписях храма Рамсеса III в Мединет-Абу. Их происхождение спорно; наиболее распространенная гипотеза связывает шекелеш с сикулами, пришедшими в Сицилию с юга Апеннинского полуострова. По известным свидетельствам они, вероятно, были не главной силой событий.

[¹⁴⁹] Мекта́ - небольшое укрепление, редут. Также встречается термин «мекете́р».

[¹⁵⁰] Ими́р эн-Иа́бет - должность, буквально «командир Востока». В романе - командующий восточным берегом крепости.

[¹⁵¹] Дья́ус-Пита́р (он же Ти́у, Де́ус-Зе́вс, позднее почти калькированный в Юпитере) - у ранних индоевропейских пришельцев не «бог неба», а само небо как таковое: сияющий дневной свод, который не нужно было представлять в чьем-либо облике, потому что он и был лицом божества. Ко времени действия романа этот образ уже повсеместно пытались осмыслить как аватара - могучего мужа-владыку, отца и хранителя закона, - но еще не как громовержца: ранние громовники были самостоятельными божествами со своим кругом почитания, и функцию метать молнии небесный отец присвоил себе гораздо позже, уже в греческой и италийской традиции. Так что Агрон молится небу, которое пока лишь примеряет человеческий облик, но еще не обзавелось ни бородой, ни любимой громовой палицей.

[¹⁵²] Упуа́т - бог пустыни в облике белого волка, «открывающий пути». В традиции Уасета (Фив) считался братом Анубиса, покровителем разведчиков, гонцов и путешественников. Также Упуат был проводником душ простых, незнатных людей, живших по Маат - он провожал душу к горе Ману, где стояли врата Дуата, а в самом Дуате помогал праведнику отыскать дорогу к Дому Двух Истин. Любопытно, что для каждой души Упуат выбирал собственный путь: по реке, во тьме ночи, сквозь густой тростник или через горы - в отличие от строго регламентированного маршрута, которым брат-Анубис вел покойников поблагороднее.

[¹⁵³] Уа́р-су́ну - «великий среди врачей», высшая ступень медицинской иерархии, которая начиналась с уа́б-су́ну (ученик) и имела несколько промежуточных степеней: су́ну (практикующий врач), затем сехе́дж су́ну (примерно соответствовал завотделения, надзирал за работой коллег) и ими́р су́ну, «начальник врачей», глава департамента, как мы сказали бы сейчас. На вершине - уар-суну, который одновременно был и практикующим врачом, и чиновником министерского уровня; для оказания медицинских услуг лично фараону при дворе отдельно состоял уар-суну пер-аа́, великий врач Великого Дома.

[¹⁵⁴] Иде́ну - «местоблюститель», буквально «тот, кто занимает место». Идену были у военачальников, наместников и других чиновников высокого ранга. В номенклатуре Нового царства идену считался не просто временно исполняющим обязанности начальника, а его официальным преемником.

[¹⁵⁵] Начало письма составлено по канону западносемитского эпистолярного жанра конца Бронзового века. Оборот «так передай» обращен не к адресату, а к посреднику: одновременно к гонцу и к самому носителю письма - глине, папирусу или камню. Далее отправителю полагалось назвать себя - обычно с упоминанием родословной и всех титулов, но Забуб скромно ограничивается простым «отец твой». Призвать благословение богов он, впрочем, не забывает - и в первую очередь обращается к богине, поскольку письмо адресовано женщине. Будь на месте Эшмунамит мужчина, впереди шел бы Мелькарт.

[¹⁵⁶] В широко распространенной игре Сене́т для генерации случайных чисел использовали четыре плоские, зачерненные с одной стороны палочки. Очки считали по светлым сторонам, от одного до четырех соответственно. Чтобы получить пять очков, игрок должен был выкинуть все палочки темной стороной вверх. Такая комбинация давала преимущества, но выпадала редко; поскольку в основе игры лежали религиозные представления о перемещении души в загробный мир, пятерка рассматривалась как милость богов.

[¹⁵⁷] Арра́ноц (баск.) - орел

[¹⁵⁸] Не́бу-эн-ке́нет (золото доблести) - высшая воинская награда Кемета: золотое ожерелье с подвесками в виде мух. Муха, назойливая и неотвязная, была для египтян образом настойчивости и стойкости - воина, который жалит врага снова и снова, сколько его ни отгоняй. Награда вручалась самим царем и была крайне редкой: удостоенный ее попадал в число живых легенд войска.

[¹⁵⁹] Царство Мо́та - по реконструкциям ранней западносемитской мифологии, загробный мир бога смерти Мота был безрадостным подземельем: темные пещеры и катакомбы, населенные чудовищами. Есть версия, что этот невеселый тот свет финикийцы экспортировали в Грецию - там он прижился под именем Аида. А от более ранних и куда более оптимистичных индоевропейских представлений о посмертии в Аиде уцелел лишь заповедный уголок - Елисейские поля.

[¹⁶⁰] Экспедиции в Пунт - исторический Рамсес III снаряжал в Страну Богов несколько экспедиций, причем по версии, которой придерживаются авторы, в некоторых участвовал лично - вещь неслыханная для владыки Кемета, чья особа считалась слишком священной для дальних странствий. Столь необычная тяга к путешествиям породила международные слухи о любовной связи фараона с царицей Пунта. Именно эти сплетни, кочевавшие по дворам и гаваням, стали, по мнению авторов, прообразом позднейшей легенды о царице Савской - Македе, она же Билкис, - и царе Соломоне.

[¹⁶¹] Тэ́нчель (иногда ты́нчель) - заяц из сказок оромо и амхара, местный трикстер: удачливый, шустрый и неуловимый. Он неизменно выходит сухим из воды, оставляя в дураках зверей куда более крупных и зубастых, а мораль его историй чаще сводится не к торжеству справедливости, а к торжеству сообразительности. Розыгрыши его при этом бывают откровенно недобрыми; фольклор Африканского Рога на сей счет сентиментальностью не страдает.

[¹⁶²] Тэдж - хмельной напиток из меда, дальний родич медовухи, распространенный на Африканском Роге с глубокой древности. Мед сбраживали с водой и листьями местных растений, придававшими напитку горчинку и крепость.

[¹⁶³] Куду́ - сигнальный горн из витого рога антилопы куду́, повсеместно распространенный на Африканском Роге. Гудит низко и слышен на тысячи шагов.

[¹⁶⁴] Ну́бес, иногда Нубт (греч. О́мбос, близ современной Накады) - древнейший и главный додинастический центр культа бога Сетха в Верхнем Египте; само имя города означает «Золотой», и Сетх издревле носил титул «Нубти» - «Владыка Нубта». Стоит напомнить: в эпоху Нового царства Сетх вовсе не был злодеем - напротив, он почитался как яростный защитник Ра, еженощно поражавший с носа солнечной ладьи змея Апопа.

[¹⁶⁵] Марзе́ах - широко распространенное в древнем Леванте светское заведение, нечто вроде постоялого двора: здесь можно было поесть, выпить, обменяться новостями и сплетнями со всего побережья, а при нужде и переночевать. Для купца или путника марзеах был одновременно харчевней, клубом и биржей слухов.

[¹⁶⁶] Игра в кости - способ просадить деньги, известный с глубокой древности, в том числе и в Леванте. Причем исходно это были кости в самом буквальном смысле - астрагалы, таранные кости овец и коз: у них четыре устойчивые грани, на которые для удобства ставок наносили пометки.

[¹⁶⁷] Новый Город - Кар-Хадда́ст (дословно финик. «Новый город»), будущий Карфаген на месте современного Туниса. Основан мореходами Тира; позднее карфагеняне утвердились и на Сардинии, о чем свидетельствует стела из Норы. Традиционная дата основания - VIII век до н. э., однако она относится к постройке каменных стен; археологические находки (керамика) свидетельствуют о более ранней эпохе первичной застройки. Поэтому авторы взяли на себя смелость ввести анахронизм в добрых четыре столетия, предположив, что задолго до города в этой удобной гавани под холмами, изобилующими родниками, стояла морская база тирийцев.

[¹⁶⁸] Ме́гарон - дворец-резиденция вана́кса, правителя эпохи микенской дворцовой Греции. В узком значении - тронный и присутственный зал такого дворца: прямоугольное помещение с центральным очагом и четырьмя колоннами вокруг него, куда вел открытый портик. В гораздо более позднюю римскую эпоху, в периоды моды на седую античность, мегароном называли особняки богатых римлян.

[¹⁶⁹] Эре́трия - город на острове Эвбея (на месте современного Левканди), дословно «город гребцов». Известен еще с микенской дворцовой эпохи; многие исследователи отождествляют его с Третьим Портом, часто упоминаемым в табличках линейного письма Б. Города Эвбеи сравнительно мало пострадали в темные века, и в архаическую эпоху. Эретрия одной из первых вновь появляется в источниках; само же имя острова - более позднее и означает «добрые, тучные быки», что само по себе говорит о процветании. На этом основании авторы романа позволили себе вывод, что Эвбея и ее города оставались островком цивилизации в темную эпоху - пока герои на континенте столетиями увлеченно резали друг друга.

[¹⁷⁰] Пер-А́а - буквально «Великий Дом»; исходно так называли царский дворец, однако с Третьего Переходного периода термин стал обозначать и самого владыку Кемета. Через греческую передачу (φαραώ) слово дошло до нас как «фараон».

[¹⁷¹] Дане́т - египетское название Тани́са, города в восточной Дельте, ставшего столицей при Несбанебдже́де (Сме́ндесе), основателе XXI династии и первом царе Третьего Переходного периода. Его правление вышло на редкость долгим (около 26 лет) и по всем признакам спокойным, с недолгим периодом покровительства наукам и искусствам - затишье между двумя эпохами потрясений. Именно с Данета начинается и распад единого Кемета: власть фараона фактически ограничивается Севером, тогда как Юг переходит под управление верховных жрецов Амона в Уасете.