(to him)
Птицы в моей голове, а в желудке животное (порселеновая свинья),
а гениталии - створки раковины со дна
львиного зева
чьи зубы
скалятся на тебя,
но в сердце,
(где губы
пьют из коленной чашечки) - пятна письма
оглохшего голубя
и обрученного человека
хранящего ся под по(до)лом подошвы имени,
за которым -
запах сухого моллюска и хризантемы.
Я стою как мадам Бовари Флобера, который мечтал
уничтожить общество,
а дорос до гроба -
господин Флобера - turning point мировой литрэче. гриба-
моего соседа - зовут беатриче,
у соседа в носу - погремушка смерти.
(у меня - нелюбовь итальянца, но общий дантовский нос)
и вода в голове,
запивающая мозг
по-летнему сжиженный..
а на пальцах ног
- dreams -
поцелуи и сны.
This
is the matter with me.
А так
Ничего не случилось
Ничего не случилось, “просто упала звезда”
Так, наверное, падают молотки родительских подворотен,
там
мама с отцом и обязательный брат
принимают богов на голый желудок -
или
отягощаются прошлым,
играя в судьбу
желудями)
вылепливая флотилии (пыли.)
Поэтому у меня нет лилий,
нет роз и розовой тишины,
только кожа,
оттенок цвета и акварель голоса -
(и мимоз)
так женщину превращают в rose,
в иногда - лепесток цветка
уцененной мужской коллекции
(но кого поражаю я?)
тебя? как остаток, осадок, сыпь
я нашла в крике птицы.
Крик, как пепельная бумага
он ломок,
сух,
он gone in an instant - (семнадцатое мгновение).
природа, однако, выдумывает лучшие развлечения, даже осенью.
из семи рук
мысленного создателя, она
созидатель не
пустота и начальная буква величия не
ты и я
как тени оттенков не. смыслить, решать -
как завязывать узел. за ять
запертый дятел
дает мне сердечную ссуду..
вспоминая будду,
точнее след его, я еще думаю, у меня три души..
одна -
любовная,
другая - для слов и мнительная,
а та что с конца,
- для (янтарных) рыб и
стука
того человека,
который случайно сошел с ума в моих внутренних органах,
или оргАнах,
как, должно быть, тоскливо музицировать на ранах
или иметь муз среди родственников!
нет, оборванный
человек во мне не сумасшедший, а скучный,
как муха,
как сверление дыр в расписаниях,
как глаза
сломанной куклы и буквы
трех женских душ,
пьющих/поющих где-нибудь на задворках..
пожалуйста,
возьми меня за руку..
мне так хочется,чтобы ты взял меня за руку..
(за ногу! вот вам выручка:
- жизненный путь суть слияние!)
потому я
--
сияние
лорда Байрона,
и Percy Shelley и Ariosto
который прожевывает бекон и катается с горок -
запросто
откручивая самому себе голову в
моменты
грома и молний и
страсти,
но, скорбить по тебе, любимый,
я нет!
и мой водный круговорот, воронка,
мой открытый от жажды рот
не проглотит тебя и твой косолапый ботинок.
О god!
ты любишь зверинцы? (или зверинцы с картинок?)
человек порядочный разыскивает себя.
или себя в порядочном другом.
а я..
вот все мои качества человека:
объедки фазана - веки,
пятно тлеющего коршуна в
небе - глаза,
сглазившие флобера
(у коршуна за глазами белые облака)
Как получилось
что все эти звери,
чудовища, птицы, чертополох,
мусорные остатки,
и недостатки природы достигли тебя?
--
ты слышишь меня???????
--
я оглох! или нет. я восстал, как восстание тысяча девятьсот пятого года (или мертвого иисуса)!
нет, сначала не было слова.
а был только дух,
страдавший
задохнувшимся
вдохновением сух
и божественен лик моего любимого.
а я
и мое пепельное спасение
обитаем в пейзажах, где дети
играют с крысой немых секретов.
I have a bird in my head and a pig in my stomach
And a flower in my genitals and a tiger in my genitals
And a lion in my genitals and I am after you but I have a song in my
heart
And my song is a dove
I have a man in my hands and I have a woman in my shoes
I have a landmark decision in my reason
I have a death rattle in my nose I have summer in my brain water
I have dreams in my toes
This is the matter with me and the hammer of my mother and father
Who created me with everything
But I lack calm I lack rose
Though I do not lack the extreme delicacy of rose petal
Who is it that I wish to astonish?
In the birdcall I found a reminder of you
But it was thin and brittle and gone in an instant
Has nature set out to be a great entertainer?
Obviously not A great reproducer? A great nothing?
Well I will leave it up to you
I have a knocking woodpecker in my heart and I think I have three
souls
One for love one for poetry and one for acting out my insane self
Not insane but boring but perpendicular but untrue but true
The three rarely sing together take my hand it's active
The active ingredient in it is a touch
I am Lord Byron I am Percy Shelley I am Ariosto
I eat the bacon I went down the slide I have a thunderstorm in my
inside I will never hate you
But how can this maelstrom be appealing? do you like menageries? my
god
Most people want a man! So here I am
I have a pheasant in my reminders I have a goshawk in my clouds
Whatever is it which has led all these animals to you?
A resurrection? or maybe an insurrection? an inspiration?
I have a baby in my landscape and I have a wild rat in my secrets from
you.
(1975)
The Project of Linear Inquiry (by Michael Palmer)
[пусть а ..]
линии,
с линии капающие
в пять островов,
где, углубившись,
синие
черепахи
сплетают
соцветия льна
и раскладывают черепицу
подкожного дна
в подвенечную ткань, которой
венец -
рука,
а путь-
b-бесконечность
дождя,
на бегу
засверкавшего пяткой-
жемчужиной,
или ракушечной пыли, в которой
вода
взвешена
как порошковое тело света,
в комнатной капле,
чей вес,
видимо,
ест
видение
или “увидение”
к примеру, руки, или
примерившейся ручной логики,
обрисовавшей колокол -
звоном,
а настольную вазу -
окунем,
балансирующим по стальным
краям
черепаховых черепиц
(и острию хрусталика глаза запыленного облаком)
это пусть b...
Она сказала perhaps, потом perhaps отразилось эхом - хорошее эхо -
perhaps);
я стоял
в разорванном виде шляпы в руке (hat in hand),
с чудными мыслями
(рассудительной карусели).
зачем
такая тошнотворная ясность?
“ты должен учиться жить с.”
с кем?
(с лягушкой
и поцелуями)
car
за окном
марширует машина
вора времени
car
и вороны во фраке
(фрак с чужого плеча и дырой под мышкой)
мышкой
растворяется
car
в молоке.
а окно - в колокольном ухе. рука
проворонила,
например, это:
товарищ -гороховый глаз,
земельное видение
(ground lens - groundless)
округлил:
пред видение условий бесполезной ночи тела с возможностью двигаться vs. действительное движение этого тела в другом слишком абсурдно и/или абсурдно с остатком
как с..
(вы товарищ, посеяли бисер!)
а с можно легко спластилинить в рот
и заключить
в невозможность пальцами,
как она
изобразившая (пяльцами)
карниз (или раму) как
низ панорамы (и нутрь карниза) фиксируют:
с - (and nothing to see)
шарфы
и пальто (без мужчины и женщин),
лицо
(роковой судьбы) -
с перекошенным взглядом
забросившим
все остальное в сторону,
влево.
слева - вообразимый нуль -
нет,
нуль мрачно воображающий,
как неподвижный свет цвета,
выдуманного словом
minuscule
(слово - курсив, взвешенный минус).
а цвет
может быть
--
фикус-
плевок
какой-нибудь дамы ошибочной,
с прицелом на дальнюю стену (arrow/error).
так дама своеобразно изображает память
запамятавшую даму во времени.
по улицам разговаривают вороны.
а на столе семенят гранаты,
неупавшие ниоткуда неносители фраков
и рта,
впрочем, гра
(на-та-ты, на-та-та)
аккуратно положены были на стол -
перец, книги и расписания (слов)
растворителей общей ошибки
и мерки длины невнимания.
Что она говорит катится на меня.
Я отвечаю, кидая подпрыгивающий крик - отзываются стороны (жестью):
Ребенок (комочки смеха), небо,
улица (сплавленная в автомобильный джем жестов)
фотография. я
выпустил боль (в окружение), выдохнул,
вырвал решение (раздвоился). руки,
воссоединившись, мыслят,
или смотрятся в зеркало, как половинки Ф,
между ними (и/или)
напротив меня -
половинки (мысли) моста
сломанные структуры, дамы, дома..
стеклянная дверь в очках (мы снаружи, а сбоку - надпись
открыта настежь
“nothing” -
пустоты в которых бояться нечего.
[Let a be taken as...]
a liquid line beneath the skin
and b where the blue tiles meet
body and the body's bridge
a seeming road here, endless
rain pearling light
chamber after chamber
of dust-weighted air
the project of seeing things
so to speak, or things seen
namely a hand, namely
the logic of the hand
holding a bell or clouded lens
the vase perched impossibly near the edge
obscuring the metal tines.
She said “perhaps” then in echoed.
I stood there torn
felt hat in hand
wondering what I had done
to cause this dizziness
“you must learn to live with.”
It reveals no identifiable source
(not anyway the same as a forest floor).
A vagrant march time, car
passes silently, arm rests at his side
holding a bell or ground lens
where c stands for inessential night -
how that body would
move vs how it actually does -
too abstract &/or not abstract enough
but a closed curve in either case
she might repeat
indicating the shallow eaves
nothing but coats and scarves below the window
his-her face canted to the left
nothing imagined or imaginable
dark and nothing actually begun
so that the color becomes exactly as it was
in the minuscule word for it
scribbled beside an error
on the far wall
perfectly how else continuous with memory.
There are pomegranates on the table
though they have been placed there
salt, pepper, books and schedules
all sharing the same error
and measure of inattention.
What she says rolls forward.
I shouted toward motion, other gestured,
child laughs, sky,
traffic, photograph. I
gave real pain, expelled
breath, decided. Both arms in thought,
mirror otherwise, abandoned
structures mostly, the glass
door with its inscription lay open
before us, nothing to fear.
(1981)
Engines of Gloom and Affection (by John Yau).
Небо - зеленого цвета, и нет ни одной книги,
в которой есть этот цвет. Дождь никогда не думал скончаться.
Трое, четвертый из трех говорит.
Под языком у женщины - картинка с живыми червями.
Кляксы мои слова.
Угловатые пропорции, детали похожи на каменную соль.
Небо - зеленого цвета, и нет ни одной книги где имя ребенка связывающего нас.
Посмотри, мертвый мужчина обнимает куклу.
Есть женщины у которых кислотный смех.
В подвале больницы выращивают головы спиленные со статуй.
Небо - зеленого цвета, и нет ни одной книги,
Которая жива.
По вторникам он не помнит где оставил машину и возвращается пешим.
На столике в кухне какие-то забытые правила.
Он считает что небо из штукатурки, но не умеет дышать, и только кружит вокруг плазы, как будто плаза - сплошное облако.
Небо серого цвета, смешанного с зеленым.
Кто-то признается тебе в любви.
The sky is green, and there is no book to tell us what it means. It has
never stopped raining. Three men, four of them speaking. A woman
carries a photograph of worms under her tongue. I have spoken out
of turn. The proportions are awkward, the details coarse.
The sky is green, and there is no book to tell us the names of our
children. Have you noticed the dead man hugging a dole? Have you
thought about why she found it necessary to laugh so loudly? And why,
for example, the heads of the statues were removed and stored in a
vault beneath the hospital?
The sky is green and there is no book to show us the route. Once a
week, he forgets where he parked his car and must return to his apart-
ment. A set of instructions has been placed on the kitchen table. Since
his breathing apparatus is so poorly developed, he is confined to driving
beside the wall of stucco clouds circling the plaza. The sky is gray mixed
with green. Someone claims to be your friend.
(1989).
Cenotaph (by John Yau.)
I
Их память впечатывалась в альбом.
Она - снимки семьи и друзей, он - военные фотографии.
Альбом аккуратно спакованной памяти на корабле. В камере.
Камера охранения.
Наступала весна, когда на пути в Сан Франциско они покидали Шанхай.
II
Альбом не был, дословно, белым. Он был черным, как время, застывшее в фотоапарате. Изображения предмета в настенную тень.
Белыми были слова, печатные заключения, сумка каждой страницы.
III
Альбом был разделен надвое - для нее и него. Со второй, его половины, кто-то (наверное она) осторожно содрал все снимки. Именно здесь я всегда начинал медлить.
Прямоугольные пустоты с буквальным прошлым. Детали смытого смысла.
IV
Свет свалялся в полинявших рамках. Отражение правильных дыр.
Шеренги белых безумных букв.
V
Я превращался в пружину и скручивал себе голову в спиральные потолки.
Потом падал с закрытыми глазами дежась за тело, как самолет - в пропасть.
VI
Черные правильные угловатые дыры. Стертые рамки.
Слова расставлены аккуратно, бордюром.
Работа налогового инспектора в отпуске. Мой отец.
VII
Падая, я понимал, что кто-то пытался стереть эту историю, уличая время.
Слова вращались в моей голове, как альбом ввинтившийся в полку.
VIII
Госпиталь был рядом с тюрьмой. Я сидел на крыше и смотрел заключенных практикующих прощение баскетболом; рядом студенты пассовали друг другу больных.
IX
Я пытался представить снимки, как мертвых из мавзолея.
Мой любимый фильм - Гора из голов, Шанхай, 1946. В кино я не мог этого найти.
X
На пляже я видел слова, меняющиеся под солнцем. Они становились холмами или линялыми скальпами. Они были гладкими, круглыми и такими же белыми, как слова, описывающие их.
XI
Лежа за песочными замками, они оседают, струйки песка, которые я пропускаю сквозь пальцы, глаза. Искрошенные книжные тельца. Обрывки моего чтения.
Целый день я играю в скальпы под солнцем, выстраивая из них горы.
I
The clues of what they remembered had been pasted into an album.
Photographs of her family and friends, snapshots he had taken during
the war. The album was packed neatly in the trunk, which was then
stored in the ship's hold. It was nearly spring when they sailed from
Shanghai to San Francisco.
II
The album was not, as the word suggests, white. Its pages were black-
the time inside the camera before light casts shadows on the wall.
What were white were the words, the laconic summations printed
along the bottom of every page.
III
The album was divided into two parts, his and hers. In the second part,
his part, someone (most likely her) had carefully removed the snap-
shots. It was here I always slowed down and inspected the pages. The
place where the words were lined up beneath black rectangles.
IV
What had reflected the light was gone. Only the rows of white letters
remained. Only the faded rectangles framing empty black spaces.
V
I would spin in my room until I was too dizzy to stand. Then, lying on
the bed with my eyes closed, I would pretend the plane was about to
crash.
VI
Those black rectangles surrounded by faded black almost blue frames.
The words were arranged neatly along the bottom of every page. My
father was an accountant, this was his ledger.
VII
I understood someone had tried to erase this history of excerpts. The
words continued echoing long after I returned the album to its place on
the shelf.
VIII
The hospital was next to the jail. From the roof I could see the inmates
playing basketball, the interns practicing their serves.
IX
I tried imagining the pictures the black rectangles once held. Mound of Heads, Shanghai, 1946 was my favorite. Movies showed me everything
but this.
X
At the beach I saw the words transformed by the sun. Saw them
become hills of bleached skulls. Now they were smooth and round,
white as the words describing them.
XI
Lying beside the sagging castles, watching the sand trickle through my
fingers. Tiny examples of what I have read. All afternoon I played beneath
the sun with the skulls, molding them into little mountains.
(1984)