Annotation

     

      Внимание!

      Строго 18+. В тексте присутствуют описания сцен для взрослой аудитории.

      Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными лидьми случайны.

     Этот сборник новелл — приглашение в мир страсти, чувств и тонких переживаний, который раскрывается через интимные встречи и эмоциональные связи наших героев. Здесь нет длинных повестей или романов — лишь страницы, наполненные живыми моментами, где каждая история сосредоточена на тонкостях общения, прикосновений, дыхания и звуков, формирующих неповторимую атмосферу желания и близости.

     Наши герои — Вова, Натка, Таня и Танюшка — вместе идут по дороге открытий и искренности, исследуя грани дружбы и любви в разнообразных жизненных и служебных ситуациях. Эти новеллы — не только о физическом, но и о внутреннем переживании, о поиске свободы и доверия, о том, как чувства переплетаются с обстоятельствами, создавая сложную и живую картину человеческих отношений.

     Читатель найдёт здесь не только страстные сцены, детально описанные с учётом физиологии и психологического отклика, но и диалоги, раскрывающие мотивации и внутренний мир персонажей. Сочетание реализма и романтики, лёгкой иронии и серьёзных эмоций делает этот сборник не просто серией рассказов, а настоящим путешествием по "Вселенной Желаний".

      Некоторые особенности:

     1. Герои живые.

     Каждая из женщин — Натка, Таня, Танюшка — имеет не только телесность, но и прошлое, усталость, внутренние конфликты. Это не куклы, а настоящие люди, что крайне редко встречается в эротических новеллах.

     2. Вова — не альфа, но тепло.

     Он — не супергерой. Он — внимательный, немного неуверенный, но честный и чуткий мужчина, который дает женщинам то, что им действительно нужно — принятие, физическую заботу, ощущение значимости.

     3. Их близость — это средство восстановления.

     Здесь телесность — не ради похоти, а ради исцеления. Все сцены, даже самые откровенные, наполнены психологическим напряжением, стыдом, преодолением, доверием. Это удивительно и сильно.

      Что особенно ценно:

     Фирменный стиль: сочетание реализма, немного грубого юмора, внутреннего монолога, исповеди и кинематографичности. Это напоминает литературную версию кино 90-х в современной психологической огранке.

     Контекст командировок: глушь, пыль, мотели, холодные постсоветские улицы — и на этом фоне вспыхивающие страсти кажутся ещё ярче, почти как протест против серости.

     Психология женщин: ревность, вина, страх, возбуждение, игра, недосказанность — всё отображено с тончайшими нюансами. И особенно сильны — сцены, где женщины сами проявляют инициативу.

     Отсутствие морализаторства: герои не «хорошие» и не «плохие». Они просто люди — уставшие, ищущие тепло и любовь, иногда совершающие ошибки.

      Заключение:

     Это — не просто эротика. Это терапевтическая проза.

     Пространство, где женщина может быть желанной, сложной, свободной от шаблонов. Это пространство обволакивает, согревает и, без преувеличения, помогает вернуть женскую целостность и право на удовольствие, без вины и страха.

     Добро пожаловать на страницы, где каждое ощущение — это шаг к пониманию себя и тех, кто рядом.

      (Май 2002 года, Крымские горы, буковый лес)

     

     Машина – старенький УАЗ «буханка» – захрипела, дернулась и замерла посреди горного серпантина, как подстреленный зверь. Дымок из-под капота пах бедой.

     – Ну вот, Наташ… – Вова вышел из заглохшей машины, и тишина гор обрушилась на них густой, почти осязаемой волной.

     – Добро пожаловать в горный рай. С великанами-буками.

     Он кивнул в сторону склона. Выше, куда они не успели доехать, стояли величественные деревья буков. Белоствольные, стройные, уходящие кронами в синеву неба. Как колоннада забытого богами храма. Красота, от которой щемило сердце. И абсолютная глухомань.

     Натка – тогда еще просто Наталья, коллега с холодноватыми глазами и безупречными чертежами – сжала губы. Ее пальцы нервно перебирали ремешок сумки:

     – Водитель сказал… связи нет. Вообще. Даже у его рации – шум.

     Сергей, водитель, человек бывалый, махнул рукой:

     – Пешком до кордона – три дня. Я быстрее. Сидите тут, не шляйтесь по лесу. Продукты есть? Он сунул им палатку, найденную под сиденьем, две буханки хлеба, рюкзак с продуктами и пластиковую бутыль воды.

     – Держитесь. Через сутки, максимум, двое – помощь придет.

     Он ушел растворившись в зелени. Но они понимали, что помощи ждать не стоит. Майские праздники начались. Начальство в Алуште решило, что они уже на кордоне. Кордон ждал их только после выходных. Мир забыл о них.

     Метрах в ста от дороги, продираясь сквозь заросли папоротника и колючего шиповника, они нашли ручей. Он вывел к озерцу. Небольшому, с кристально чистой водой цвета изумруда и удобным спуском. Идеальное убежище и место для отдыха. И тишина. Только птицы и ветер в кронах.

     – Райский уголок, – прошептала Натка, сбрасывая пыльные туфли. – Глубина… по пояс, кажется?

     Она вопросительно оглянулась на Вову. Он кивнул, отвернулся, делая вид, что проверяет палатку. Слышал, как падает на песок ветровка, юбка. Слышал осторожное вхождение в воду, сдавленный вздох облегчения. Потом рискнул взглянуть.

     Натка стояла по грудь в воде, запрокинув голову, мокрая футболка прилипла, обрисовывая упругие полушария грудей с острыми сосками. Русые волосы, распущены, спускаются мокрыми прядями на плечи. Она была… такая… живая. Настоящая. Не “Снежная Королева” из проектного отдела. Вова поймал себя на том, что с удовольствием любуется линией ее спины, изгибом талии под водой.

     День прошел в подготовке к ночевке. Поставили палатку, заготовили дрова, загорали на крошечном пляже (Натка, в купальнике, Вова в плавках). Купались. Молчали. Обедали продуктами из рюкзака водителя. Ждали. Слушали гулкую тишину леса, нарушаемую лишь пением невидимых птиц.

     Вечер наступил стремительно. Солнце скатилось за горы, и тепло дня сменилось резким, пронизывающим холодом. Они развели костер на краю пляжа. Пламя трещало, отбрасывая пляшущие тени на стволы буков, превращая их в загадочных древних стражей. Кипятили чай в жестяной кружке, найденной в машине. Натка сидела, обхватив колени, ее тень на скале была огромной и дрожащей.

     – Звуки… – прошептала она, вжимаясь в плечо Вовы. – Что это?

     Ночной лес ожил. Скрип, шорохи, отдаленный вой, треск веток где-то в темноте. Незнакомый, враждебный мир. Страх был физическим, холодным комом под ложечкой.

     – Звери. Птицы. Ветер, – старался говорить спокойно Вова, но его собственная спина была напряжена струной.

     – Ничего страшного. Огонь отпугивает хищников.

     В палатке было тесно и холодно. Два спальника на одном тонком коврике казались жалкой защитой. Натка дрожала мелкой дрожью.

     – Вова… можно я… Голос сорвался. Она не договорила, просто юркнула в его спальник. Тела соприкоснулись сквозь тонкую ткань одежды – холодное ее и теплое его. Он почувствовал аромат ее мокрых волос, смешавшийся с дымом костра.

     – Ты же… замуж скоро, – прошептал он, прижимая ее спиной к своей груди.

     – Через три месяца, – ее дыхание горячо касалось его руки. – И это не спасает от страха… здесь. Сейчас.

     Его руки начали медленно, осторожно разминать ее ледяные плечи, спину. Пальцы находили узлы напряжения под лопатками, у основания шеи. Он чувствовал, как под его ладонями мышцы постепенно сдаются, тело согревается, а дрожь сменяется глубокими, ровными вздохами. Его губы невольно коснулись макушки ее головы – легкий, успокаивающий поцелуй.

     “Правильно ли я поступаю? Она напугана. Она доверчива. Она не моя. Мой брак – пустыня, но это не оправдание. Она сказала “да” другому”.

     Его мысли путались. А ее тело, расслабляясь под его руками, становилось все более податливым, близким. Он чувствовал изгиб ее талии, мягкость бедер.

     “А если это последний шанс”? – пронеслось в голове Натки. – “Последняя вольность перед долгой, скучной жизнью замужней женщины? Он надежный. Руки у него… сильные. И смотрит так… как будто видит что-то скрытое во мне. Дикого зверя в ночи не побоится. А что если… попробовать эту надежность? Узнать другую ласку? Раз жизнь дается нам только однажды”?

     Ее страх перед лесом странным образом трансформировался. В жгучее любопытство. В жажду острых, запретных ощущений. В желание быть не просто спасенной, а – желанной. Здесь и сейчас. Первобытно. Без условностей.

     Она перевернулась к нему лицом в тесном спальнике. Глаза в полумраке палатки огромные, темные, бездонные. Ни слова. Молчаливый вопрос и приглашение. Он увидел в них не страх, а вызов. И азарт.

     “Прости,” – подумал он, не зная, кому адресует мысль – жене, жениху Натки или себе самому. Его губы нашли ее губы. Нежно. Исследующе. Вопросительно.

     Ответом стал стон. Глубокий, из самой груди. И ее руки, запутавшиеся в его волосах, притянули его сильнее. Одежда стала ненужной преградой. Ткань шуршала, спальник превращался в бурлящий кокон. Холод палатки был растоплен жаром страсти.

     Он был нежен. Чудовищно нежен. Его пальцы скользили по ее коже, как по драгоценности, открывая каждый сантиметр, вызывая мурашки и тихие стоны. Его поцелуи – за ухом, на шее, на трепещущем животе – были медленными, пьянящими. Когда его рука скользнула ниже, между ее ног, она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Влажность и жар встретили его пальцы.

     – Подожди… – он вспомнил. Рылся в кармане рюкзака. – Есть. Всегда ношу. На всякий… лесной случай.– Презерватив блеснул в слабом свете, пробивающемся сквозь ткань палатки от костра.

     Она рассмеялась тихо, нервно:

     – Ты… предвидел?

     – Надеялся, – честно признался он, надевая его дрожащими руками.

     Он вошел в нее медленно, давая привыкнуть. Глубоко. Горячо. Она закинула голову назад, издав звук, похожий на рычание. Палатка содрогалась от их движений. Неторопливых, глубоких, ищущих ритм. Она не была пассивной. Ее бедра встречали его толчки, ее руки исследовали его спину, ягодицы, притягивали ближе. Они менялись ролями – то он над ней, то она над ним, всадница, мокрая от пота и страсти, ее волосы падали ему на лицо, как завеса из шелка. Ее стоны, громкие, свободные, без стеснения рвали тишину ночного леса. Ему казалось, что их слышно до самого моря.

     На рассвете, Вова вышел из палатки подправить костер, и увидел их. Два пары желтых глаз в кустах метрах в десяти. Горные шакалы. Голодные и наглые. Один сделал шаг к палатке, где спала Натка.

     Адреналин ударил в виски. Вова схватил из костра длинную, горящую ветку. Бросился вперед с рыком, который удивил его самого. Огонь трещал, искры летели во все стороны:

     – Кыш! Пошли вон!

     Звери отпрыгнули, заскулили и растворились в сером предрассветном тумане. Натка, разбуженная криком, выглянула из палатки, бледная, с испуганными глазами.

     – Шакалы… – он отбросил догорающую ветку.

     – Ушли. Не бойся.

     Она вылезла, завернувшись в спальник, подошла и прижалась к нему, все еще дрожа. – Спасибо.

     Потом был день. Вова, зашел в озеро по пояс. Замер. Вглядывался. Резким движением рук – и выбросил на берег серебристую рыбину.

     – Ужин! – засмеялся он, видя изумление Натки.

     Три дня прошли в ожидании. Три ночи – в объятиях друг друга, где страх уступал место страсти, а страсть – нежной усталости и странному чувству… дома и уюта. Здесь, в диком лесу.

     На четвертый день они поняли – Сергей не вернется. И помощь не придет. Продукты кончались. Они свернули палатку. Вова достал компас и потрепанную карту из походного набора:

     – Идем на юг. К морю.

     Горный лес встретил их прохладной тенью и труднопроходимыми зарослями. Шли медленно. Карта была неточной. К вечеру второго дня пути небо затянуло свинцовыми тучами. Хлынул ливень. Холодный, пронизывающий. Они еле успели поставить палатку на крошечной полянке. Вымокли насквозь.

     В тесной палатке, при свете фонарика, они стягивали с себя мокрую одежду. Дрожали.

     – Клещей проверь – попросила Натка, поворачиваясь к Вове спиной.

     – Я их дико боюсь.

     Он осматривал ее тело при тусклом свете. Скользил пальцами по мокрой от дождя коже – шея, подмышки, спина, талия. Медленно, тщательно. Спускался ниже. Задрожали руки. Она не дышала.

     – Здесь… чисто, – его голос охрип.

     Она обернулась. Голые, мокрые, дрожащие от холода и чего-то еще. Они смотрели друг на друга. Страсть вспыхнула мгновенно, как порох. Уже без нерешительности, без вопросов. Как необходимость согреться, доказать, что они живы. Секс был быстрым, влажным, почти отчаянным, под шум дождя по брезенту. А потом – долгим, нежным, согревающим изнутри…

     … Солнце пробивалось сквозь молодую листву буков, отбрасывая на землю кружевные тени. Воздух звенел от птичьего многоголосья: пересвисты синиц, дробь дятла где-то высоко в кроне, невидимая птица выводила трели в зарослях кизила. Лес дышал – влажно, глубоко, пахнул прелой листвой, смолой и чем-то сладковатым, похожим на мед дикого чабреца, стелющегося у их ног.

     Натка шла впереди, легкая, почти невесомая. На ней не было привычных туфель – только грязные кроссовки, камуфляжные штаны из униформы лесника, и просторная рубашка Вовы с закатанными рукавами. Рубашка была огромной, но она носила ее как трофей, как знак новой, дикой свободы. Ее русые волосы свободно развевались по плечам, ловя солнечные блики.

     – Вова, смотри! – ее голос, звонкий и радостный, разорвал лесную симфонию. Она остановилась, указывая вверх, в просвет между стволами. Высоко над ними, на фоне неба, вырисовывались ветви буков-великанов. Они стояли стройными рядами на крутом склоне, их бело-серебристые стволы казались колоннами невидимого собора. Солнечный свет, пробиваясь сквозь нежную, почти прозрачную зелень молодых листьев, заливал рощу волшебным изумрудным сиянием.

     – Как будто попали в сказку! Совсем как храм... только живой!

     Она обернулась к Вове, и он замер. На ее лице сияла такая безудержная радость, такой чистый восторг. Щеки горели румянцем, глаза – карие, обычно такие сдержанные, даже холодные – светились теплом и озорством. Она была счастлива. Не просто довольна приключением, а именно счастлива – здесь, сейчас, с ним, в этом лесу, после тех ночей. Это было написано на всем ее существе: в легкой походке, в том, как она вдыхает полной грудью лесной воздух, в беззаботном смехе, когда споткнулась о корень.

     – Чувствуешь? – она широко раскинула руки, кружась на узкой тропинке. Рубаха Вовы развевалась вокруг нее.

     – Свобода! Как будто сбросила сто килограмм с плеч! Никаких чертежей, никакого гнома, никаких... ожиданий! – Она подбежала к нему, схватила за руки. Ее пальцы были теплыми и цепкими.

     – Спасибо, что ты здесь. Что ты... такой. В ее взгляде промелькнуло что-то большее, чем благодарность. Что-то теплое, зарождающееся.

     Их путь пролегал по старой звериной тропе, петляющей по склону ущелья. Каждые час-полтора Вова находил место для привала: плоский камень, нагретый солнцем, полянку с мягкой травой, уютную нишу под нависшей скалой. И каждый привал превращался в тайный праздник для двоих.

     У ручья: Натка, сняв кроссовки, босиком зашла в ледяную воду, визжала от восторга и брызгалась. Потом, смеясь и дрожа, выбежала на берег – прямо в его объятия. Прижалась к нему, солнце нагревало кожу. Поцелуй начался шутливо, как продолжение игры, но быстро стал глубоким, жарким, пахнущим водой и лесом. Он прижал ее к гладкому мху на берегу, и шепот ручья слился с их учащенным дыханием. Быстро, страстно, смеясь сквозь поцелуи над собственной нетерпеливостью. Потом лежали, грелись на солнце, ее голова на его груди, слушали, как шумят деревья на ветру.

     На солнечной поляне: Они ели ягоды кизила, терпкие и освежающие. Натка вдруг встала, потянулась, изгибаясь, как котенок. Солнце освещало контур ее тела сквозь тонкую ткань рубахи.

     – Я чувствую себя... обновленной, – прошептала она, глядя куда-то вдаль, за вершины деревьев. Потом обернулась к нему, и в ее глазах горел знакомый, манящий огонь.

     – Вова... Солнце такое теплое…

     Этого было достаточно. Он поднялся, подошел. Привал затянулся. На этот раз все было медленнее, слаще. Они исследовали друг друга при дневном свете, с восхищением открывая новые тени, изгибы, родинки. Ее стоны смешивались с жужжанием пчел в цветущем кусте держи-дерева рядом.

     Их блаженство нарушил резкий, громкий звук – хруст веток, тяжелое сопение, сердитое хрюканье, донесшееся снизу, из зарослей папоротника в глубине ущелья. Кабаны. Не один, а целое стадо, судя по шуму.

     – Тссс! – Вова мгновенно прижал Натку к земле, укрывая своим телом. Его рука легла ей на рот, глаза были тревожны и предупреждающи. – Не двигайся. Не дыши. Она замерла, широко раскрыв глаза. Страх мелькнул в них, но не паника. Она доверяла. Доверяла его силе, его знанию леса. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как треск и хрюканье приближаются, проходят метрах в пятидесяти ниже по склону и медленно удаляются. Сердце Натки бешено колотилось, но в этом страхе была и странная близость, острота ощущения жизни. Когда звуки стихли, Вова осторожно убрал руку с ее губ.

     – Ушли, – выдохнул он. Она не сразу ответила, лишь прижалась к нему крепче, пряча лицо в его шее.

     – Спасибо, – прошептала она. Не за спасение – за защиту. За ощущение безопасности рядом с ним.

     Позже, уже поднимаясь на гребень следующего склона, Натка снова замерла, схватив Вову за руку:

     – Смотри! Олени!

     На противоположном склоне ущелья, на открытой каменистой осыпи, четко вырисовывались на фоне неба три стройные фигуры. Горные олени – изящные, сильные, с ветвистыми рогами у самца. Они стояли, настороженно повернув головы в их сторону, готовые в любой миг сорваться в стремительный бег.

     – Ой! Красота какая! – Натка забыла про осторожность, вскинула руки и захлопала в ладоши, заливаясь счастливым, беззаботным смехом. Ее визгливый восторг эхом покатился по ущелью. Олени метнулись – несколько мощных прыжков – и исчезли в зелени леса так же стремительно, как и появились.

     Натка еще долго смеялась, обернувшись к Вове, ее глаза сияли слезами восторга. – Видел?! Видел, какие они быстрые?! Как грация! Просто космос! – Она подпрыгнула на месте, переполненная эмоциями, и вдруг бросилась к нему, обвив руками шею:

     – Я так счастлива, Вов! Вот прямо сейчас! Такого не было... никогда!

     Она прижалась лбом к его лбу, ее дыхание было теплым и частым.

     – Этот лес... ты... все это... как солнечный удар счастья. И я не хочу, чтобы это кончалось.

     В ее словах, в ее открытом взгляде читалось не только удовлетворение женщины, познавшей настоящего мужчину, но и что-то глубокое, нежное и пугающее своей новизной. Зарождающееся чувство, проросшее сквозь трещины страха и условностей в тепле костров и страстных объятий. Вова не нашел слов. Он просто обнял ее крепче, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с его собственным, глядя на золотистый свет, пробивающийся сквозь древние буки, и понимая, что этот путь через горы навсегда изменил не только их отношения, но и их самих. Она была готова дарить счастье солнечному миру, а он ловил каждую ее улыбку, как драгоценный дар этого невероятного, подаренного судьбой приключения…

     …На пятый день они вышли из леса. Словно стена раздвинулась – и перед ними открылась бескрайняя синева. Черное море. Солнце палило. Безлюдный галечный пляж. Крики чаек.

     – Море! – крикнула Натка, и в ее голосе были слезы, смех и освобождение.

     Она сбросила рюкзак, потом – рванула через голову рубаху, брюки лесника полетели под ноги. Осталась только в крестике на шее. И побежала к воде. Белая, стройная, как те буки на горе, живая и сияющая. Вова скинул камуфляжку, остался в плавках. Пошел за ней.

     Вода была прохладной, чистейшей. Волны ласкали ноги. Натка нырнула, вынырнула, откинув мокрые волосы, смеялась.

     – А купальника-то нет!

     – И не надо, – рассмеялся Вова, любуясь ею. Солнце играло на каплях воды на ее груди, на бедрах. Она была дикаркой. Нимфой. Его спасением в аду одиночества.

     – Здесь идеально.

     Он подошел, обнял ее за талию. Вода была по пояс. Они стояли лицом к лицу. Солнце, море, свобода. Никого вокруг.

     – Мы выжили, – прошептала Натка, прижимаясь к нему.

     – Мы жили, – поправил он, целуя ее соленые губы. Поцелуй был медленным, глубоким, как море. Похожим на начало.

     Вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая море в золото и пурпур, зазвонил его мобильник. Чудом поймал слабый сигнал. Голос начальника, хриплый от выпитого:

     – Вова?! Где вы?! Сергей тут, еле дошел! Заблудился, дурак! Завтра вас заберут! Где вы, на пляже? Ага. Знаю. Держитесь, днем будет машина!

     Вова выключил телефон. Посмотрел на Натку. Она смотрела на море. На лице – смесь облегчения и легкой грусти.

     – Завтра… – сказала она тихо. – Значит, у нас… есть еще одна ночь?

     Он кивнул. Подошел, обнял ее сзади. Они смотрели, как солнце касается воды.

     – Знаешь, Вов… – ее голос был задумчивым. – Я думала… о дружбе. О приключениях. О том, что жизнь… она жутко коротка. И все, что с нами происходит – не случайно. Это ее дары. Тем, кто не боится… взять. Открыться. Сделать шаг в неизвестность. Как мы, сделали шаг в тот дикий лес.

     Она повернулась к нему. Глаза сияли влагой, как море в последних лучах. – Спасибо. За то, что взял. И… за то, что был нежен.

     Он наклонился. Их последний поцелуй на этом берегу был сладким. Как обещание. Обещание помнить. Обещание, что жизнь после этого – уже не будет прежней. Они вдохнули ее полной грудью. И этого было достаточно. Пока что достаточно...

     (Вова-Натка. 12.08.2025)

     

      Часть 1: Тень Гнома

     Виктор Степаныч, начальник, прозванный в коллективе гномом за свой рост, желтоватый оттенок кожи и вечную неопрятность, давно вызывал у Натки смутное беспокойство. Сначала это были "случайные" прикосновения, когда он передавал папку. Потом – скабрезные шуточки "про молодых архитекторш" в курилке, адресованные явно ей. Натка морщилась, отворачивалась, старалась держаться подальше. Она была новичком в Институте, хотела зарекомендовать себя профессионалом, а не объектом пошлых домогательств.

     "Боже, опять этот взгляд... Липкий, как паутина. Чувствую себя… будто испачкалась грязью. Надо быстрее закончить чертеж и уйти домой. Почему я должна это терпеть? Но устроилась с трудом... Куда жаловаться? Директору? Они же друзья-собутыльники..."

     Последней каплей, стал праздничный корпоратив. Гном, изрядно набравшись дешевого коньяка, припер Натку к стене в темном углу зала. Его руки, пахнущие табаком и потом, полезли к ее талии, дыхание с перегаром обдало лицо.

     – Наташенька, красавица... Не ломайся, – сипел он. – Я тебе и премию накину, и проект интересный дам... Ну что тебе стоит?

     Натка, сжавшись от омерзения и страха, резко оттолкнула его и вырвалась, сбежав в туалет, где ее вырвало от нервного потрясения. Больше она не могла молчать. Наутро, с красными от слез глазами, она рассказала обо всем коллегам, Тане и Танюшке (малой), самым старшим и опытным в их маленьком женском кружке отдела.

     – Я не справляюсь. Он гадкий, мерзкий! Но если я уйду... Моя карьера? Уже нет сил терпеть!

     Таня, с ее рациональным умом, сразу поняла серьезность ситуации. Танюшка, неисправимая оптимистка, возмутилась:

     – Да как он смеет! Нашего новичка, обижать!

     Они привели Натку к Вове. Выслушав ее сжатый, дрожащий рассказ, Вова не стал задавать лишних вопросов. Его карие глаза, обычно ироничные, стали холодными и твердыми, как лед.

     – Хорошо, – сказал он просто. – Будешь под моей защитой. Официально. По работе ко мне обращайся напрямую, мимо него. Он меня... побаивается.

     Действительно, Гном, узнав, что Вова взял Натку под опеку, резко изменил тактику. Притих. Сделал вид, что "одумался". Улыбался слащаво, избегал прямых контактов. Но месть его была мелкой, гадкой и тихой. Он начал придираться к каждому расчету Натки, возвращал чертежи с нелепыми замечаниями, пытался заставить ее переделывать работу по пять раз, "чтобы было идеально". Однажды "забыл" предупредить о срочном совещании, заставил ее работать допоздна одной в пустом здании Института. Натка чувствовала себя загнанной дичью.

     Вова, узнав обо всем, решил поставить самодура-начальника на место:

     – Вот… тварь. Использует служебное положение. Знает, что открыто тронуть ее не посмеет, пока я рядом. Но потихоньку травит. Надо быть ближе. Особенно в командировках.

      Часть 2: Под защитой

     Новая командировка. Обследование лиственничных насаждений. Поселились в унылой гостинице лесхоза. Тесный номер, желтый свет настольной лампы. Вова отрабатывал свою ежевечернюю программу по кунг-фу, боевую технику цинь-на. Захват, удар, поворот - бой с тенью. Резкие выдохи, блестящее от пота мускулистое тело.

     В дверь отчаянно постучали. На пороге стояла Натка. Бледная, дрожащая, с мокрыми от слез глазами. Платье было помято на груди.

     – Он... он… – она с трудом выдавила. – Гном! Пьяный... подстерег меня у душа... Грозился уволить, если не... не... Лез! Руки распускал! Я еле вырвалась... Боюсь! Боюсь оставаться одна! Он может прийти!

     Глаза ее были полны паники и страха. Вова молча отступил, пропуская ее внутрь. Закрыл дверь на ключ и задвижку.

     – Садись, – сказал он мягко, указывая на единственное кресло. Сам сел на край кровати, держа дистанцию, чтобы не напугать еще больше.

     – Дыши глубже. Ты в безопасности. Здесь.

     Он встал, подошел к своему походному термосу.

     – Сейчас сделаем чай. С ложкой коньяка. Для нервов. Проверенное средство.

     Пока заваривал чай, его движения были спокойными, размеренными. Он не суетился, не задавал лишних вопросов. Эта надежная, неспешная уверенность начала действовать на Натку лучше всяких слов. Страх, сжимавший горло, понемногу отпускал.

     "Он... не пытается утешить глупыми словами. Не лезет с расспросами. Просто... здесь. Твердый. Как скала. Какие мышцы…весь потный…наверное тренировался. И этот чай... пахнет лимоном и чем-то согревающим..."

     Вова подал ей кружку. Пальцы их соприкоснулись. Тепло чая разлилось по телу. Коньяк – большая ложка – дал приятную легкость мыслям и расслабление.

     – Спасибо, – прошептала Натка, сжимая горячую кружку.

     – Я... я не знала, куда бежать. Только к тебе... Ты же обещали защитить.

     – Обещал, – подтвердил Вова. Его взгляд был прямым и честным.

     – И защищу. Завтра разберусь с ним. Окончательно…. Извини, я в душ. Ничего не бойся. Дверь никому не открывай.

     Натка осталась одна в комнате. Сидела, сжавшись, в кресле и прислушивалась к звукам в коридоре. Но слышала только шум воды. Он успокаивал, отгораживал от опасности. Невольно она представила, как Вова, обнаженный, стоит под горячими струями. Потоки воды стекают по упругим мышцам, по широкой спине, по его обнаженным ягодицам. Она поймала себя на мысли, что не прочь пощупать…эти ягодицы…и не только их. Она тряхнула головой отгоняя жаркое видение. Кажется алкоголь подействовал, перенаправив ее внимание от только, что пережитого стресса в более приятное русло.

     Вова вернулся чистый и благоухающий… Одетый только в шорты. На его коже гипнотически блестели капельки влаги. Заметив, что Натка его внимательно разглядывает накинул рубашку, чтобы не смущать девушку голым торсом.

     Они проговорили долго. Сначала о “слетевшем с катушек” гноме, о его мерзостях. Потом разговор неспешно перетек на работу, на сложности проектирования в лесных условиях, на красоту местного бора. Натка рассказывала об учебе в архитектурном. Вова – о своем прошлом историка. Страх и напряжение растворились в тепле чая, в желтом, уютном свете лампы, в спокойном, глубоком голосе Вовы. Натка почувствовала себя... защищенной. Впервые за несколько месяцев.

     Вова смотрел на Натку и думал:

     "Какая она хрупкая... и какая сильная внутри. Выдержала столько. Глаза умные... Надо помочь. Не только от гнома. Во всем”.

     Когда часы показали далеко за полночь, Натка зевнула. Адреналин окончательно сменился усталостью.

     – Я... пожалуй, попробую поспать, – сказала она нерешительно, окидывая взглядом его кровать у стены. Но страх вернулся на мгновение.

     – Только... можно свет в коридоре оставить? И... ты не уйдешь?

     – Не уйду, – пообещал Вова. – Спи. Я посижу, почитаю.

     Он взял книгу, пересел к столу, дав ей пространство. Натка легла, не раздеваясь, натянув одеяло до подбородка. Свет лампы и тихое присутствие Вовы действовали, как снотворное. Она заснула быстро, глубоким, спокойным сном.

     Проснулась Натка от щебета птиц за окном. Она лежала на боку, а за ее спиной, на краю кровати, спал Вова. Он не обнимал ее, но его спина была надежной стеной между ней и остальным миром. Его дыхание было ровным и спокойным. Натка почувствовала прилив такой теплой, безграничной благодарности, что не смогла сдержаться. Она осторожно повернулась, приподнялась на локте и мягко, нежно поцеловала его в щеку.

     Вова открыл глаза. Не испуганно, а спокойно, вопросительно.

     – Спасибо, – прошептала Натка, ее глаза сияли. – За... за все. За то, что ты есть.

     Он улыбнулся: – Не за что, Наташ. Теперь спишь спокойно?

     – Как убитая, – она смущенно улыбнулась в ответ.

     Между ними появилось что-то новое, хрупкое и очень важное – доверие, перешедшее в глубокую симпатию.

      Часть 3: Возмездие

     На утро выяснилось, что гном бесследно исчез. Его номер пуст, машины на стоянке нет. На звонки он не отвечал. Два дня Вова и Натка работали вдвоем в лесу, делая замеры на пробных площадях лиственницы.

     "Какой же он... другой. Спокойный. Знает каждую травку, каждую птицу. Слушает лес. А как он смотрит на закат... Без него этот лес был бы полон страха. А теперь... он прекрасен."

     Эти дни стали для них откровением. Страх отступил, сменившись тихой радостью и новым, трепетным любопытству друг к другу.

     "Он знает лес, как свою комнату. Слушает его шепот. А как он замолкает на закате, глядя вдаль... Без него этот бор был бы полон страхов. Теперь же каждый шорох листвы, каждый луч сквозь сосны – наполнен смыслом и спокойствием”.

     Они много говорили. О мечтах, о книгах, о том, что волнует. Натка узнала о его поисках себя – о его занятиях кунг-фу, о годах в общине. Вова слушал о ее надеждах в архитектуре, о планах на будущее. Вечерами они бродили по опушкам, вдыхая смолистый аромат сосен и сладкий запах цветущего подлеска, слушая вечерний хор птиц.

     Однажды ночью, под серебристым светом почти полной луны, висевшей огромным диском в бездонном темном небе, Натка неожиданно остановилась на берегу озера. Его гладь была черным зеркалом, рассеченным лунной дорожкой. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь плеском рыбы и шелестом камыша.

     – Невероятно... – прошептала она, завороженная. – Как будто в другом мире. Жалко не искупаться.

     Вова улыбнулся в темноте:

     – А что мешает? Вода, наверное, как парное молоко после такого дня. И ни души.

     Она колебалась лишь мгновение. Луна, лес, эта невероятная тишина и его спокойное присутствие – все звало к свободе. Стеснение уступило порыву. Она отвернулась, сбросила сандалии, потом легкое летнее платье. Белье упало на теплый песок следом. Натка не оглядывалась, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками не от холода, а от волнения и ночной прохлады. Она шагнула в воду.

     "Боже... Теплая! Теплая, как ванна! И шелковая”.... Она ахнула от удовольствия, погружаясь по шею. Лунный свет скользил по ее мокрым плечам, очерчивая, гладкие контуры спины, белые полушария грудей, мягкую линию бедер, исчезающих в черной воде.

     – Вова! Иди сюда! Это просто невообразимо!

     Он наблюдал за ней с берега, за ее смелой, грациозной фигурой, озаренной лунным сиянием. В его груди что-то сжалось – от восхищения ее естественной красотой и от щемящей нежности к этому порыву. Он последовал ее примеру, быстро скинув одежду. Его атлетическое тело на миг предстало перед ней четким силуэтом на фоне темного леса – широкие плечи, узкие бедра, сильные ноги. Потом он бесшумно вошел в воду рядом с ней, подняв фонтан теплых брызг.

     – Правда же, волшебно? – засмеялась Натка, брызгая на него водой. Ее смех, чистый и звонкий, разнесся по озеру, нарушая священную тишину и наполняя ее жизнью.

     Они плескались, как дети, гонялись друг за другом в теплой воде, их смех смешивался с брызгами. Луна ласкала их мокрые тела. В моменты, когда они замирали, отдышавшись, Натка ловила его взгляд, скользящий по ее мокрой фигуре, по каплям, стекающим с волос на ключицы. И в его глазах не было пошлости – только чистое восхищение и что-то теплое, глубокое, отчего у нее внутри все сладко сжималось. Она видела, как лунный свет играет на его влажных мышцах груди и плеч, и чувствовала странное головокружение от этой близости и красоты ночи.

     – Она... как нимфа этого озера. Силуэт в лунном свете... Глаза смеющиеся, без тени страха. Каждая линия... совершенна. И эта ее свобода... Она доверяет мне. Доверяет этому месту. Этой ночи.

     Он не смел прикоснуться, боясь разрушить хрупкое волшебство момента. Но его сердце билось чаще, чем после любой тренировки.

     Вместе вышли на берег, стесняясь, внезапно, своей наготы под пристальным лунным светом. Быстро, с нервным смешком, натянули одежду на мокрые тела. Но ощущение осталось – свободы, чистоты, какой-то невероятной легкости и взаимного притяжения, о котором пока не говорили вслух. Воздух между ними искрился невысказанным. Они шли обратно к гостинице молча, плечом к плечу, мокрые волосы Натки пахли озерной водой и ночью. Его рука иногда невольно касалась ее руки. Им не нужны были слова. Лес, озеро и луна стали свидетелями их первого настоящего сближения, не омраченного тенью гнома, а озаренного светом доверия и теплой летней ночью.

     Спали они по-прежнему в одной комнате, в одной постели. Но это был сон чистый, наполненный предельной нежностью и заботой. Он оберегал ее сон, она чувствовала его тепло и защиту. Это была глубокая, зарождающаяся близость и уважение.

     "Она... как луч света в этой серости. Умная, смелая, с чувством юмора. И так искренне любит жизнь, несмотря на все. С ней... спокойно на душе. И хочется защищать, эту ее улыбку."

     На третий день гном объявился. Бледный, помятый, с синяком под глазом (явно не от Вовы). Он собрал всех на берегу озера для "примирительного пикника". Шашлыки, бутылки грузинского "Киндзмараули". Он разливал вино, шутил плоскими шутками, пытался изображать радушие. Вова был холодно вежлив, его взгляд не упускал гнома из виду. Натка держалась рядом с Вовой, чувствуя себя в полной безопасности только так.

     Гном напился быстро. Его желтое лицо побагровело. Он заметил, как Натка смеется над шуткой Вовы, как их плечи иногда касаются. Злоба и ревность закипели в нем.

     – Наталья! – гаркнул он, поднимаясь и шатаясь.

     – Иди сюда! Надо поговорить! Извиниться хочу! Он двинулся к ней, протягивая жирные, дрожащие руки.

     Натка инстинктивно отпрянула за спину Вовы. Тот встал, заслонив ее собой. Его лицо было непроницаемо.

     – Успокойтесь, Виктор Степаныч, – сказал Вова ровно, но так, что слова прозвучали как приказ.

     – Извинения не требуются. Садитесь.

     – Ты что?! – взвизгнул гном. – Это я начальник! Я решаю! Убирайся!

     Он махнул рукой, пытаясь оттолкнуть Вову.

     Что случилось дальше, было похоже на странный, нелепый танец. Вова не нанес ни одного удара. Он лишь слегка касался гнома – ладонью к груди, предплечьем к локтю, ногой к щиколотке. И гном, как кукла, летел на землю. Раз за разом. Его атаки разбивались о невидимую стену. Он пытался толкнуть – падал сам. Замахивался – его рука вдруг немела и безвольно падала. Вова использовал принципы туйшоу, направляя агрессию и инерцию самого гнома против него. Это было мастерски, почти изящно.

     "Боже! Он... как волшебник! Гном – как пьяный медведь, а Вова... он даже не вспотел! Он защищает меня! И делает это так... красиво!"

     Она не могла сдержать радостного смеха и захлопала в ладоши:

     – Браво, Вова! Так ему и надо!

     Гном, весь покрытый песком и хвоей, пыхтел от бессильной злобы. Вова, сохраняя ледяное спокойствие, методично оттеснял его к воде. Один неловкий шаг – и гном с грохотом шлепнулся в озеро. Вова встал на берегу, блокируя путь обратно.

     – Освежитесь, Виктор Степаныч, – произнес Вова невозмутимо. – Протрезвейте. Пока мы с Натальей не поедим, вы отсюда не выйдете. И подумайте хорошенько. Либо вы успокаиваетесь раз и навсегда, забываете про Наталью и ведете себя как приличный человек, либо завтра же на стол директора ляжет мой рапорт о ваших домогательствах и пьяном дебоше. И заявление в милицию. Я собрал свидетельства. Выбор за вами.

     Гном, посиневший от холода и унижения, дрожал мелкой дрожью. Вода быстро отрезвила его. Он мычал что-то невнятное, моля выпустить. Натка и Вова спокойно доели шашлыки, запивая их вином. Только когда они встали, Вова кивнул:

     – Вылезайте. И запомните. Наталья и все девчонки отдела – под моей защитой. Всегда. Тронешь – пеняй на себя.

     Они ушли по лесной тропинке к гостинице. Гном остался сидеть на холодном берегу, жалкий и разбитый. Дорога была недолгой. Они шли по тропе, с юмором обсуждая “битву”, плечом к плечу, наслаждаясь тишиной леса и своей победой. В душе Натки не было страха, только огромная благодарность и теплая волна, идущая от плеча Вовы.

      Часть 4: Благодарность и Начало

     В номере Натка закрыла дверь и повернулась к Вове. Глаза ее сияли.

     – Вова... Я не знаю, как благодарить тебя. Ты... ты настоящий рыцарь. Без страха и упрека.

     Он смущенно улыбнулся, отводя взгляд:

     – Да ладно, Натка... Просто поступил как должно.

     – Нет, – она подошла ближе. – Это было... невероятно. Ты спас меня. И не только сегодня. Ты дал мне почувствовать себя в безопасности. Поверить, что можно не бояться.

     Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, потом – легонько, многозначительно – прикусила его нижнюю губу. – Спасибо. За все.

     Вова почувствовал, как кровь ударила в лицо. Ее близость, ее благодарность, этот дерзкий укус... В его сердце, давно остывшем в браке, что-то дрогнуло и потеплело. Он осторожно обнял ее, не прижимая, просто обозначая ответное чувство.

     – Всегда пожалуйста, Натка. Он больше не тронет. Я обещаю.

     Они легли спать. Как и в предыдущие ночи, она легла первой. Он – осторожно рядом, сохраняя дистанцию, но на этот раз его рука легла поверх одеяла, касаясь ее плеча. Не как любовник, а как страж и друг. Натка прикрыла его руку своей. В темноте комнаты висело обещание чего-то большего, что зародилось в тени гнома и расцвело в свете защиты и лесной тишины. Их путь только начинался.

     

     

     

     

     Пыльный УАЗ высадил их экспедиционную бригаду, десять человек, у двухэтажного здания бывшего магазина в селе, где время, казалось, застряло в позднем СССР. Заросли бурьяна на бывших колхозных полях, глубокие, темные балки, поросшие непролазным лесом, болота, тучи комаров и редкие огоньки в избах, где доживали век старики – вот и весь Национальный парк на Десне. Работа была адской: целыми днями они продирались сквозь чащу, сверяя таксационные описания с реальностью, а вечером экспедиционная "буханка" вылавливала их, измученных и искусанных комарами, где-нибудь на другом конце света.

     Единственные радости – сытная столовка в бывшем правлении колхоза и вечернее купание в теплой речушке под водочку и уху. И беспросветная скука, особенно по выходным. Впрочем каждый развлекался, как мог. Заядлые любители рыбалки уходили на Десну в надежде поймать рыбу покрупнее, остальные устраивали шумные застолья или просто спали. Особенно страдала без развлечений единственная девушка в экспедиции Танюшка. Скука и непоседливый характер толкали ее на поиски новых ощущений. И действительно, глупо тратить выходной день на чтение книжек, как…Вова.

     Именно здесь, в этой, забытой богом, деревне, Танюшкина жажда приключений неожиданно вывела ее на… бильярд. Неказистый клуб с потрескавшимися стенами и единственным, кривым столом стал ее Эльдорадо по выходным. Для местных мужиков, чьи развлечения ограничивались рыбалкой да самогоном, ее появление было как падение НЛО.

      "Ооо, бильярд! Настоящий! Пусть стол облезлый, кии кривые, но это уже развлечение! И зрители... такие... колоритные. Скучно не будет…" Заключила она, и смело шагнула в зал.

     В следующий выходной она надела самые короткие джинсовые шорты, едва прикрывающие упругую попу, и обтягивающий топ кислотно-розового цвета, из-под которого грозились вырваться пышные груди третьего размера. Ее первый выход стал сенсацией.

     Провокация у стола

     Танюшка изящно наклонилась над сукном, выцеливая шар. Шорты впились в ягодицы, обрисовывая упругие округлости, а глубокий вырез топа угрожающе обнажал грудь. Деревенские замерли, забыв про пиво.

     – Эх, краля, да ты ж щас шарик не туда загонишь! – хрипло засмеялся бородач Валера, не отрывая глаз от ее декольте.

     – А вот и загоню, Валерчик! – весело парировала Танюшка, специально выгибая спину еще сильнее:

      "Пусть пялятся, деревенщины. Зато не скучно!"

     Она резко ударила кием. Шар грохнул в лузу. Одновременно, из-за неловкого движения, левая грудь почти полностью выскочила из топа, мелькнув розоватым соском. Послышалось сдавленное "Ох!" и приглушенный стук пивных бутылок о пол – кто-то не удержал.

     – Ой, простите! – фальшиво смутилась Танюшка, поправляя топ, но глаза ее смеялись:

      "Попались! Теперь они точно с ума сойдут".

     С видом бывалой соблазнительницы она взяла мел. И не просто потерла им наконечник кия, а медленно, с чувством, провела им по всей длине древка, будто лаская, сопровождая действие томным взглядом поверх плеча на ближайшего зрителя. Язык мазнул по влажным губам.

     – Чтобы лучше скользило, – пояснила она сладким голосом, видя, как у, смотрящего на нее, Николая на лбу выступил пот, а штаны, в районе ширинки, заметно выпучились. На его лице, не обремененном интеллектом, ясно читались все его мысли:

      "Мать твою... Так и стоит перед глазами: как она этот кий... Да я бы ей вместо кия... Да чтоб она так же языком... Ох, кончу щас!"

     Звездная Ночь и Жадные Руки

     Танюшка не ограничилась бильярдом. Она приняла пару "приглашений на прогулку" от местных "интеллектуалов". Одним из них был Тарас, самоназванный "звездочет".

     – Смотри, Танюш, – Тарас обнял ее за плечи, указывая дрожащим пальцем куда-то в небо. – Вон это – Большая Медведица! А вон – Кассиопея!

     – Ой, правда? Какая красотища! – восторженно задышала Танюшка, нарочито запрокинув голову, выставляя шею и линию декольте:

      "Господи, какая же чушь. Но его руки... теплые. Интересно, как далеко он зайдет?" Подумала она.

     Пока она "восхищалась" звёздами, рука Тараса, будто сама собой, сползла с плеча на ее грудь. Пальцы неуверенно сжали упругую плоть, через тонкую ткань топа. Танюшка замерла, не отстраняясь:

      "Ого, смельчак! Трогает... Грубо, но приятно. Чувствую, как сосок налился под пальцами. Интересно..."

     – М-м... Тарас, а ты знаешь, что... что это за звездочка? – она намеренно прижалась к нему, чувствуя его бурную эрекцию в брюках.

     Дыхание деревенского Казановы стало прерывистым, пальцы зашевелились активнее, пытаясь проникнуть под ткань:

      "Она не отпихивает! Фифа городская, точно, шлюха! Сейчас я ей покажу Кассиопею между ног!"

     – Э-это... Полярная... – бубнил он, теряя нить астрономии и фокусируясь на анатомии. Танюшка, получив свою порцию острых ощущений и поняв, что "звездочет" поплыл и вот-вот потеряет берега, ловко вывернулась.

     – Ой, смотри, летит! – указала она в небо и, пока он ошалело вглядывался в темноту, убежала со смехом:

      "Хватит на сегодня. Адреналинчик получила. Но дальше – ни-ни".

     Бегство

     Авансы Танюшки – взгляды, смех, прикосновения, принятые благосклонно бутылки пива – были восприняты, как прямой сигнал к действию.

     Страсти в деревне накалились. Кто должен быть первым? Споры переросли в драку у бильярдного стола. Два главных "мачо", Валера и Сергей, набили друг другу морды, пока Танюшка с визгом пряталась за столом.

     Валерка кричал, в запале сломав кий о голову конкурента:

     – Я ее первый увидел! Моя! Буду трахать на ентом столе, пусть усе видят!

     Сергей парировал, замахиваясь табуреткой:

     – Цэ я ей покажу, дэ раки зимують! Пусть сосет, как с той бутылки!

     Но драка разрешила лишь вопрос первенства между двумя. Остальные, менее удачные, решили взять хитростью. Они стали караулить Танюшку по темным переулкам, когда она возвращалась из клуба. Однажды, поздно вечером, ее окружили трое. Запахло перегаром и немытым телом.

     – Ну что, городская птаха, погуляла? – сипел один, пытаясь схватить ее за руку. – Теперь наша очередь с тобой поиграть.

     Давайте все вместе, веселее будет! – ухмыльнулся другой, загораживая путь.

     Танюшка почуяла настоящую опасность. Сердце колотилось, ноги стали ватными:

      "Блин, переиграла! Вовааа!"

     С криком: – Отстаньте, уроды! – она рванула в сторону, ловко проскользнув под чьей-то протянутой рукой, и помчалась к общежитию, не разбирая дороги. За спиной слышались пьяные крики и топот погони.

     Она ворвалась в большую комнату, где Вова, как обычно, читал книгу, а водитель экспедиции, дядя Миша, чинил снаряжение. Танюшка, запыхавшаяся, с растрепанными волосами и диким взглядом, вцепилась в руку Вовы:

     – Вов! Помоги! Они там... Женихи деревенские! Хотят... групповуху! Прямо до крыльца гнались! Не пускай их! – Она задыхалась.

     Вова отложил книгу. Его спокойное лицо стало каменным. Без лишних слов он полез в свой рюкзак и достал… камуфляжную куртку и свой армейский ремень с перцовым баллончиком в чехле (взял чисто для солидности, экспедиция же!). Натянул берцы. Вид стал внушительным.

     – Николай Николаичь, пошли подстрахуешь? – попросил он водителя, уже подходя к двери.

     – А чо, пойдем, – крякнул дядя Коля, вставая во весь свой немалый рост. – Наших баб не трогать!

     Вова распахнул дверь. У крыльца крутились три фигуры.

     – Мальчики, – голос Вовы был тихим, но резал как сталь. – Вечером у нас комендантский час для гостей, и особенно для незваных. Таня больше не играет. Она у нас очень занята – отчеты пишет до утра. Идите домой. Спокойной ночи.

     Он стоял ровно, руки на ремне возле баллончика, взгляд холодный. Камуфляж и спортивная фигура делали свое дело. Водитель брякнул ключами от УАЗа, стоя чуть позади.

     – А то мы вашего председателя побеспокоим, – добавил Вова мягко. – Расскажем, как вы наших специалистов от работы отвлекаете.

     Парни сникли. Вид "вояки" Вовы и сурового водителя охладил их пыл.

     – Да мы... так... проводить... – забормотал один.

     – Проводили. Спасибо и до свидания, – отрезал Вова. Он не двигался, пока все трое не скрылись в темноте.

     Цыпленок

     Танюшка больше не ходила в клуб. Бильярдные приключения закончились. Теперь она все время держалась ближе к базе. А ближе всего был Вова.

     – Вов, а пойдемте на речку? – спрашивала она утром.

     – Вов, а в столовую вместе сходим?

     – Вов, а посиди тут? Я книжку почитаю... Рядом...

     Она стала его тенью. На работу – в одной группе, с обедом – рядом на пеньке, с купания – только под его присмотром. Даже в магазин за шоколадкой выходила, только держась за рукав его камуфляжной куртки.

     Что, малая, испугалась? – подтрунивал Вова, видя, как она озирается по сторонам у калитки.

     Не то слово! – Танюшка сделала большие глаза.

     Теперь я поняла: хорошо – это когда тебя НЕ ловят деревенские Казановы. А ты, Вова, мой тело…хранитель! – Она доверчиво прижалась к его плечу:

      "И как я без него раньше? Совсем пропала бы. Хотя... в камуфляже он такой... брутальный. Почти как герой боевика. Жаль, не мой герой..."

     Вова лишь усмехнулся. Но в уголках его глаз появились теплые морщинки. Защищать дурочек-провокаторш от последствий их же глупости – это, оказывалось, тоже часть экспедиционного быта. И не самая неприятная.

     До конца командировки он обрел верного, хоть и очень шумного и требовательного, "цыпленка". А Танюшка выучила незыблемое правило: в глухих деревнях бильярд – экстремальный вид спорта. Требует надежной охраны. В идеале – в камуфляже.

     

     

     

     Тишина в Шаховке была не просто отсутствием звуков. Она была материальной, плотной, как густой мед, заливающий уши. Ее нарушал лишь шелест — вздох ветра в кронах исполинских дубов, хранящих вековые тайны. Заброшенный замок сахарного магната, призрачный и величавый, пронзал низкое пасмурное небо острыми шпилями нео-готических башен. Воздух, густой и сладковатый, пах хвоей, прелой листвой и, чем—то, неуловимо больничным, напоминающим о прошлом этого здания — санатории для туберкулезных больных.

     Машина начальника, дернулась и заглохла, погрузив пассажиров в, слегка пугающую, атмосферу безмолвия и запустения. Они стояли перед административным корпусом — бывшим домом управляющего, больше похожем на миниатюрный замок из сказки о спящей красавице, о котором все забыли и который, теперь, медленно разрушался. Рваные облака бежали по небу, отражаясь в мутных стеклах окон-бойниц.

     — Ну, вот и ваш новый дом на две недели, — хрипло произнес Виктор Степаныч, заглушая двигатель. — Красота, а? Дышит историей. А какой чистый воздух, — он с наслаждение вдохнул полной грудью, вылезая из машины.

      “Чертов эстет, сам уедет, а нам здесь две недели комаров кормить” — подумали ребята.

     Вова, Таня и Танюшка молча выбрались наружу, оглядываясь по сторонам. Тишина была давящей, абсолютной. Глухомань. Ни машин, ни людей — только ветер шумит в кронах столетних деревьев.

     Их поселили на втором этаже. Смотритель санатория, пожилой сухощавый мужчина, с усталым лицом и пронзительными голубыми глазами, кратко провел инструктаж, тыкая пальцем в направлениях: главный корпус — там опасно, палочка Коха даже в стенах, не ходить; парк — работать; пруды — не купаться, змеи и топкое дно.

     Комнату показал, как сквозь зубы: угловая, в бывшем кабинете управляющего. Всё убранство — более — менее новый диван, панцирная кровать у противоположной стены, и массивный дубовый стол, покрытый вековой пылью.

     Вове, как единственному мужчине, выделили место в комнатке у лестницы — бывшей кладовке, где пахло старыми батареями и… кажется, мышами.

     Виктор Степаныч, по-деловому похлопал всех по плечу, сунул Вове папку с планами и полевыми ведомостями и укатил обратно в цивилизацию, пообещав вернуться с проверкой ровно через неделю.

     Машина скрылась в облаке пыли, и они остались одни. Трое в заброшенном замке, посреди бескрайнего леса. Первая самостоятельная, дальняя и долгая командировка.

     Стояла прекрасная летняя погода. Солнце пробивалось сквозь густую листву, рисуя на земле причудливые узоры. Но внутри здания царила разруха и запустение. Облупившаяся штукатурка, прогнившие полы, сквозняки, гуляющие по пустым коридорам. Однако отсутствие начальственного прессинга перевешивало все бытовые неудобства. Они были хозяевами своего времени.

     Первый день прошел в разборе вещей и освоении территории. Они приступили к работе: обмеряли старый парк, наносили на план вековые липы и дубы, описывали их состояние. Вечером принялись за ужин. Жареная картошка с салатом из огурцов, палка сухой колбасы. И пара бутылок вина, купленных еще в городе.

     Вот тут и случился казус. Оказалось, что “открывалка” — предмет первой необходимости в любой командировке — осталась в машине.

     Танюшка, хохотушка и выдумщица, первая предложила решение:

     — Ребята, я видела в фильме — надо бить ладонью по дну бутылки! Или каблуком ботинка.

     Под общий хохот и шутки Вова попытался проделать этот трюк с бутылкой каберне. Безрезультатно. Таня, решив блеснуть смекалкой, попыталась выкрутить пробку столовой вилкой, сломав три зубца и чуть не поранив руку.

     И тут Вова, краснея от всеобщего внимания, предложил старый метод:

     — А давайте просто вдавим пробку внутрь?

     Все дружно согласились. Вова, сосредоточенно стиснув зубы, упер большие пальцы в пробку. Раздался глухой хлопок, и на пол хлынула алая река вина, смешанная с осколками стекла — от давления отвалилось самое дно бутылки. В комнате повисло ошеломленное молчание, а затем взорвалось оглушительным смехом.

     Пришлось Вове, ругаясь про себя, бежать в единственный местный магазинчик, пока тот не закрылся на ночь. Он вернулся запыхавшийся, с новой бутылкой, которую продавщица, женщина с умными усталыми глазами, открыла ему сразу же, бросив на него понимающий и слегка насмешливый взгляд. “Наверное, приняла за заезжего алкаша”, — с усмешкой подумал он.

     Ужин прошел весело и шумно. Они ели, пили, уже открытое, вино, со смехом обсуждая прошедший казус. Потом смотрели фильм на ноутбуке Вовы, а девчонки выходили на крыльцо покурить. Там они и познакомились с ночными сторожами — пожилой парой, женщиной и мужчиной, обветренными, молчаливыми, пахнущими махоркой и одиночеством. От них узнали, что комнатка, выделенная Вове, — это на самом деле пост охраны, и ночью там будет дежурить, та самая, женщина-сторож.

     Пришлось Вове в срочном порядке перетаскивать свои вещи обратно в комнату к девчонкам.

     Пьяная и раскрепощенная Таня, смущенно хихикая, предложила:

     — Ну… можем разложить диван и лечь вместе… только без глупостей!

     Глаза ее блеснули озорством и чем—то еще, томным и, кажется, приглашающим.

     Танюшка, тут же, не преминула ввернуть пару скабрезных шуток, от которых Вова покраснел, а Таня бросила в нее подушкой. В ответ та, весело смеясь, стала подпрыгивать, на своей панцирной кровати, изображая страстный секс:

      — Ага, щас. Вова, смотри у меня, руки чтоб не распускал. А то оторву. Хотя,… — она оценивающе посмотрела на него, — хотя… кому я вру, он у нас приличный мальчик. Сам в коридоре ночевать будет, лишь бы нас не смущать.

     Вова покраснел. Он и был приличным мальчиком. Тридцатилетним, женатым, застегнутым на все пуговицы. И эта внезапная близость с двумя юными девушками в заброшенном замке немного напрягала его. Как себя вести с ними он не знал. От одной мысли, что придется ложиться в постель с симпатичной и, в тайне, желанной, но чужой женщиной, кровь ударяла в лицо.

     Они смеялись над историей с “открывалкой”. Алкоголь притупил неловкость, и Вова почувствовал себя немного увереннее.

     Благодаря вину, смеху и внезапно свалившейся на них свободе, ему предстояло спать на одном диване с Таней.

     Пока девчонки переодевались в пижамы, Вова, как “приличный мальчик”, стоял в коридоре, глядя в черное окно на силуэты великанов-дубов.

     Потом его позвали, он вошел в почти темную комнату, щелкнул замком — больше от смущения, чем от реальной опасности, — переоделся в одежду для сна, футболку и спортивные штаны, и пристроился на самом краю дивана. Сердце бешено колотилось. Он ловил каждый шорох, каждое движение девичьего тела под одним одеялом.

     Он лежал в постели с другой женщиной. Это было волнующе. До этого ему не доводилось спать ни с кем кроме жены. Эта мысль обжигала и пугала одновременно. С Таней они давно работали в одном кабинете. Их симпатия и тихий, почти подростковый флирт никогда не переходили грань. Тайные нежные прикосновения под столом — его рука на ее бедре, касание плеч. Долгие, очень интимные разговоры за чашкой кофе, когда они рассказывали друг другу о первых опытах, о проблемах в отношениях, о тайных желаниях. Он знал, что ее возбуждает массаж ладоней специальной палочкой, от которого она тихо стонет и становится мокрой. Но большего она не позволяла. Да он и не решился бы, как то, форсировать их отношения.

     А теперь они лежали в нескольких сантиметрах друг от друга. В темноте, еще какое-то время, перешучивались. Танюшка завела разговор о сексе в необычных местах, но вскоре замолчала, ее дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула, отвернувшись к стене. Комната тонула в бархатной, почти осязаемой тьме. Лишь слабый отсвет луны немного рассеивал мрак.

     Мысли путались, пульс стучал в ушах. Он думал о жене. О том, что делает сейчас она. И ему становилось немного стыдно. Но стыд был слабее жгучего, желания повернуться и прикоснуться к той, что лежала в нескольких сантиметрах от него. Их флирт в офисе, тайные прикосновения под столом, долгие разговоры по душам — все это привело сюда, в эту точку кипения.

     Вова повернулся на бок и оказался лицом к лицу с Таней. Она не спала и смотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражался лунный свет.

     — Ты чего? — прошептал он, чувствуя, как у него перехватывает дыхание.

     Она вздохнула, и ее дыхание пахло вином и мятной жвачкой.

     — Ты долго будешь так просто лежать, без… без дела? Поцелуй меня.

     Это был не вопрос. Это было приглашение. Приказ. Разрешение на все, о чем он молча мечтал все это время.

     Он нашел ее губы в темноте. Это не было похоже на их нежные, осторожные поцелуи в офисе. Это был голодный, жадный, влажный поцелуй. Она ответила ему с той же яростью, их языки сплелись, настойчивые и требовательные. Они тонули в поцелуе, стараясь быть тихими, но сдавленный стон разорвал тишину, как раскат грома. Его руки, дрожа, скользнули под ее футболку. Маленькие девичьи груди были прохладными и шелковистыми. Под его пальцами соски приподнялись и превратились в твердые ягодки.

     Она в ответ запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, другой рукой нащупала твердый, напряженный бугорок в его штанах. Ласкали друг друга тихо, стараясь не разбудить подругу, заглушая стоны поцелуями. Таня взяла его горячий, твердый член в ладонь, и он застонал, уткнувшись лицом в ее шею.

     Вова хотел быть нежным, но руки не слушалось. Она позволила снять с себя футболку, наслаждаясь теплом его ладоней на своей коже. Вова ласкал губами ее маленькие упругие груди, щекотал языком соски. Не сдержав стона удовольствия, она прикусила его за плечо.

     — Тише… — прошептал он, — Танюшка…

     Но Танюшка уже не спала. Она проснулась от скрипа дивана и сдавленных стонов. Лежала, затаив дыхание, вжавшись в стену, и слушала. Сначала это были просто шорохи, тихие постанывания. Потом — влажный звук поцелуев, сдавленное дыхание. По ее телу разлился жар. Она прикрыла глаза, но картина возникала перед ней еще ярче: он, мускулистый, сильный, над хрупкой Таней… Его руки на ее теле… Его…

     Она сама не заметила, как ладонь скользнула вниз, под резинку трусиков...

     Она представляла себя на месте Тани. Что чувствует она? Как его пальцы скользят внутри нее? Как его губы? Она зажмурилась, погружаясь в фантазию, и рука сама нашла нужный ритм, нужное место. Ее дыхание сбилось, тело напряглось, и она тихо, почти беззвучно, достигла оргазма, кусая губу, чтобы не выдать себя. Лежала потом, прислушиваясь к их стонам, со странной смесью зависти, возбуждения и одиночества.

     А на диване, тем временем, Вова, отбросив все запреты, обжигал дыханием Танину шею, плечи, жадно мял ладонями груди. Она стонала, закинув голову назад, и ее пальцы впивались в его волосы, то притягивая, то отталкивая.

     — Можно я… — он не знал, как это сказать, — можно я попробую… там?

     Вова скользнул пальцами под резинку ее спортивок, она помогла, слегка приподняв бедра и спустив штаны до колен. Шире раздвинула ноги. Это был красноречивее любых слов.

     Он нашел горячую, влажную щелку. Пальцами одной руки он раздвинул половые губы шире, а два пальца другой, осторожно погрузил внутрь, ища ту самую точку джи, о которой она сама ему когда-то рассказывала. Было узко, обжигающе горячо и невероятно влажно внутри. Ее вагина сжалась вокруг пальцев, и он двигал ими, вызывая волну удовольствия, от которой Танины бедра неконтролируемо дрожали. Она вздрогнула, прикусив зубами его губу…

     Стоны стали громче, протяжнее, их уже невозможно было сдерживать. Простыня комкалась, диван скрипел, ее тело выгибалось в дугу, следуя потоку удовольствия.

     — Да, вот так! Еще! Не останавливайся! — Горячий шёпот сливался со стонами удовольствия.

     Вова почувствовал, как внутри нее все напряглось, сжалось в тугой, пульсирующий узел. И потом ее накрыло. Волна за волной. Колени непроизвольно сжались, зажав его пальцы внутри, тело затряслось в оргазме, громкий стон вырвался из горла... Он не останавливался, продлевая ее удовольствие, пока она не откинулась на подушки, полностью обессиленная, вся мокрая от пота и своей влаги, с тихими всхлипами выходя из пике.

     В комнате повисла тишина, нарушаемая только ее тяжелым, прерывистым дыханием. Пахло сексом, вином и счастьем.

     Тяжело дыша, Таня, со счастливой улыбкой смотрела на Вову. Она плыла в облаках удовольствия и, похоже, не очень понимала, что происходит. Но это было еще не все. Вова взял Танину ладонь и положил на свой возбужденный член.

     — Тань, еще не все… помоги мне кончить…

     В затуманенных блаженством глазах мелькнуло понимание, и довольная улыбка растянула ее припухшие губы. Она сжала твердый член ладонью и начала двигать вверх—вниз. Вова тихо застонал, Таня испуганно замерла…

     — Все в порядке… продолжай… мне приятно… — Она возобновила движение.

     — Да… вот так… — шептал он, и голос дрожал от возбуждения. — Не бойся… мне очень хорошо сейчас… — Движения руки ускорилось.

     Таня заинтересованно перевернулась на бок и, не прекращая движений, села. Второй ладонью она мягко массировала яички. Наклонилась, чтобы взять член в рот, но не успела… Вова вдруг напрягся и Таня почувствовала, как его упругий, горячий член начал сокращаться в ее ладони и на ее пальцы, несколько раз, плеснуло горячим и липким… Немного обжигающей жидкости попало ей на лицо и она, пристально, глядя Вове в глаза слизнула ее языком…

     Прошептала: — Ммм… да ты, оказывается вкусный…

     Потянулась к нему, и легла рядом, не говоря ни слова, они обнялись. Просто лежали, прислушиваясь к биению сердец. Заснули поздно ночью, обессиленные страстью, возбужденные и довольные.

     Это была ночь почти невинных, но от этого, не менее страстных ласк и взаимного удовольствия. Они исследовали тела друг друга, давали волю рукам, но не перешли последней черты. Их тайна стала глубже, горячее и влажнее.

     За окном стоял темный, бескрайний лес, и редкие фонари санатория, как слепые стражи, наблюдали за их маленькой, горячей человеческой тайной.

     ******

     Утром Таня смотрела на Вову открыто, без тени смущения. Они стали своими. Вова был еще более заботлив, делал девчонкам кофе и бутерброды, бросал влюбленные взгляды на Таню.

     Из-за того, что не выспались, работать решили только до обеда. Закончив инвентаризацию старинной липовой аллеи, похожей на высокий, зеленый коридор, из-за сомкнутых крон, они втроем устроили пикник на берегу заросшего пруда. Было пасмурно и прохладно. Девчонки кутались в пледы, пили вино с сыром, смотрели на свинцово темную воду.

     Краем глаза, Вова заметил на плече Танюшки темную точку.

     — Танюшка! У тебя клещ, на плече...

     Танюшка запаниковала, брезгливо визжа, она мешала извлечь насекомое. Но, после долгих уговоров Вове, все-таки удалось аккуратно выкрутить его ниткой.

     — Мне надо срочно выпить, — сказала Танюшка и плеснула себе в стакан, — для успокоения нервов.

     Начавшийся холодный дождь заставил компанию вернуться в комнату. Здесь было так же сыро и неуютно, как и на улице. Но, Танюшка, выпившая больше всех, сразу же рухнула на свою кровать и уснула.

     Вова и Таня устроились на диване, и включили фильм, на ноутбуке. На экране какие-то веселые персонажи разыгрывали комедию. Таня зевнула:

     — Кино скучное. Давай, лучше, мой фильм посмотрим, и вставила в ноутбук USB-флэшку.

     На экране развернулось порно. Герои — парень и девушка — в русских народных костюмах, в декорациях бани, занимались жестким, без изысков, сексом.

     Вова задержал дыхание. Он никогда еще не смотрел порно в компании женщины. Было неловко и при этом дико возбуждающе. Он краснел, отводил глаза, чувствуя, как его возбуждение оттопыривает ширинку штанов.

     Таня тихо рассмеялась, наблюдая за его реакцией.

     — Что, Вовочка, никогда такого не видел? — прошептала она, подвигаясь к нему ближе.

     — Непорядок. Надо срочно ликвидировать пробелы в твоем образовании. Я буду твоей учительницей.

     Ему нравилась ее манера разговора — прямая, развратная, с вызовом.

     — Для начала, — томно протянула она, — скажи, какие на мне трусики и, какой на них рисунок?

     Вова сглотнул. — Я… я не смотрел. Это не прилично, пялиться.

     Она рассмеялась еще громче, бросив взгляд на спящую Танюшку. Затем натянула ткань своей юбки на бедре.

     — Вот, смотри. Даже через ткань виден рисунок.

     Вова покраснел еще сильнее. Тогда Таня, не сводя с него глаз, медленно подняла подол до самого пупка.

     — Видишь? Сердечки. Красные. Мне нравится смущать тебя. Ты такой предсказуемый и такой… милый.

     Его возбуждение росло с каждой секундой.

     — Дотронься до меня, — приказала она, придвигаясь к нему вплотную.

     — Но… еще день, светло. Днем я как—то не привык… — пробормотал он, чувствуя всю, идиотскую, неубедительность своих слов.

     — Но ты же на работе меня трогаешь, — безжалостно парировала она.

     — Я же вижу, что ты хочешь меня трахнуть, но стесняешься. Я не предлагаю тебе секс, я и сама к этому, пока, не готова. Но мы можем делать друг другу приятно.… Есть другие способы. Я научу тебя… мальчик.

     Обещание приятных ощущений зацепило. Он протянул руку и ладонью погладил ее живот поверх тонкой ткани трусиков.

     — Ниже, — строго сказала она. — И не останавливайся.

     Он опустил ладонь между ее бедер, ощутил под тканью мягкий бугорок лобка, рельефность половых губ.

     — Чувствуешь жар? — она прикрыла глаза. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. Ткань трусиков была уже влажной и пьяняще пахла ею — молодой, желанной женщиной. Его дыхание сбилось. Вова громко сглотнул.

     — А теперь медленно сними их.

     Вова уже был не в силах сопротивляться своему возбуждению. Наслаждался ее игрой, ее властью и своим подчинением. Он мечтал об этом, но никогда не решился бы сам. Таня приподняла бедра, помогая ему стянуть трусики. Они соскользнули вниз, открывая его взгляду темный треугольник волос и, набухшие от возбуждения половые губы, блестевшие влагой в тусклом свете грозового неба, из окна. У Вовы закружилась голова.

     Почувствовав прохладу воздуха, Таня движением ноги отбросила трусики в сторону и откинулась на подушки.

     — А теперь, Вовочка… поцелуй меня. Там. — Она прошептала это так тихо, что он почти не расслышал, но ее тело говорило громче слов. Таня согнула ноги в коленях и широко раздвинула, уперевшись ступнями в край дивана. Полностью открываясь ему. Вова увидел, ее розоватые внутренние губки. — Ну же…

     — Таня, учти, я этого никогда не делал…. Направляй меня, — его голос звучал хрипло, как будто был чужим.

     Он сполз с дивана на колени, как перед алтарем. Отчетливо увидел ее лоно — темные, влажно блестящие смазкой складки влагалища. Взял ее за бедра и медленно, наклонился. Почувствовал ее запах — чистый, животный, пьянящий аромат желания. Его первое прикосновение было робким, просто коснулся губами... Она была восхитительно упругой и бархатистой. Вова ощутил солоновато-сладкий вкус.

     Таня направляла:

     — Теперь… языком.… Води вокруг… и лижи внутренние складочки…

     Он погрузил язык в ее горячую, влажную глубину. Дальше уже не нужны были инструкции. Инстинкт и жажда руководили им. Он пощекотал кончиком языка. Таня вздрогнула, и с ее губ сорвался первый громкий стон. Он погрузил язык глубже, имитируя проникновение, и она инстинктивно сжала его голову бедрами, а потом с выдохом отпустила.

     Странная, инстинктивная уверенность охватила Вову. Он перестал думать, позволив телу действовать. Ласкал Таню языком, губами, вбирал в себя ее влагу, ее вкус — совершенно опьяняющий. Он нашел ее клитор и принялся ласкать его — круги, легкие надавливания, посасывания, вибрация кончиком языка.

     Она стонала все громче, уже не обращала внимания на спящую подругу, взъерошила волосы на его голове, прижала его лицо к себе. Он чувствовал, как ее тело напрягается, как нарастает волна. Одной рукой он, за короткие волосики, оттянул кожу на ее лобке, оттягивая кожу над клитором, а губами и языком продолжал ласкать. Вторая рука скользнула внутрь нее, два пальца вошли в горячую, узкую вагину сводя ее с ума.

     Ее дыхание стало частым и прерывистым, тело билось в конвульсиях. Таня выкрикнула что-то нечленораздельное, и ее тело затряслось в мощном, долгом оргазме. Бедра мелко дрожали, зажимая его голову так сильно, что перехватывало дыхание.

     Вова не останавливался, продолжая ласкать ее. Пока она не оттолкнула и не свернулась калачиком, продолжая стонать и сотрясаться в сладостных судорогах. По ее щекам текли слезы. Юбка и футболка были задраны, открывая всю ее белизну и нежность. Она была прекрасна в своем самозабвенном наслаждении…

     Сзади раздался дрожащий выдох облегчения. Вова обернулся. Танюшка сидела на своей кровати, закутавшись в одеяло, и смотрела на них горящими глазами.

     Увидев, что все закончилось, она подошла и тихо набросила на Таню простыню, скрыв от его глаз бесстыдную женскую наготу. Вова сидел, на коленях, перед диваном, как оглушенный, и медленно приходил в себя.

     — Ну, ты, кабель, и дал мастер-класс, — прошептала она ему на ухо.

     — Пообещай мне, что когда-нибудь сделаешь со мной то же самое. Как я Тане завидую.… Многие такого оргазма за всю жизнь не получают. А ты с первого раза отправил ее в нирвану. Все, теперь Танька тебе точно даст… по первому намеку. Да я бы и сама тебе дала, прямо сейчас, но боюсь, она, теперь, тебя для себя застолбила.

     Вова молчал, ошеломленный. Всем телом чувствовал, что теперь их с Таней соединяет новая связь.

     — Пойди умойся, герой-любовник, — фыркнула Танюшка, — а то все лицо, она тебе, обкончала. А я, пока, чайник поставлю. Аж протрезвела, от вашего порно-шоу.

     Он кивнул и пошел в душ, на первом этаже, оставляя за спиной двух женщин — одну, лежащую в блаженном забытьи, и другую, с возбуждением и удивлением смотрящую ему вслед.

     Возвращение Тани к жизни заняло минут сорок. Они уже пили чай с пряниками, когда она открыла свои огромные голубые глаза.

     *******

     В комнате пахло чаем, влажной штукатуркой и сексом — сладковатым, терпким, возбуждающим даже сейчас, в момент затишья.

     Таня лежала на диване, заботливо укрытая простыней. Ее огромные голубые глаза, еще влажные от слез, блуждали по потолку, цеплялись за тени, искали Вову. Она нашла его и улыбнулась — слабо, довольно, но без тени смущения. Улыбкой говорящей, что знает и принимает все.

     — Жива? — спросил Вова. Он сидел на краю стула, держа в руках кружку с горячим чаем. Его пальцы все еще помнили влажную горячку ее тела, а на губах ощущался ее вкус.

     — Еле-еле, — голос ее был хриплым, севшим от недавних криков. — Ты чего там, в сторонке, как опоссум напуганный? Иди сюда.

     Он подошел, сел на край дивана. Пружины жалобно скрипнули. Таня высвободила из-под простыни руку, коснулась его ладони.

     — Спасибо.

     — За что?

     — Не знаю. За все. За то, что не испугался моих сумасшедших просьб. За то, что сделал все так… профессионально. — Она хмыкнула, и в уголках ее глаз собрались смешливые морщинки.

     Танюшка, флегматично жевавшая пряник, оживилась:

     — Да уж, профессионально — это мягко сказано. Я думала, потолок обвалится. Ты, Вова, скрывал от коллектива свой талант. Надо тебя в штат санатория взять, врачом—сексопатологом. Лечить языком и пальцами.

     Вова покраснел. Ему все еще было неловко от этой откровенности, от того, что их интимный момент стал зрелищем. Но в то же время где-то глубоко внутри, в потаенном мужском уголке души, бурлило приятное и гордое чувство. Он смог. Доставил неземное удовольствие женщине. И этому есть свидетель.

     — Тихо ты, — беззлобно бросила подруге Таня. — Не слушай ее. Она просто злая, что одна, как перст.

     — Одна? — расмеялась Танюшка. — Да я тут настоящее порно в режиме реального времени посмотрела, да еще и с качественным звуком. Я уже не одна. Я… обогатилась внутренне.

     Она отложила пряник, встала и потянулась, ее майка задралась, обнажая упругий плоский живот и пирсинг в пупке. — Я пойду, пожалуй, душ приму. А то тут от вас пахнет грехом… сладким. Или вы еще на второй раунд запланировали? Предупредите, я прогуляюсь тогда.

     Дверь захлопнулась, и они остались одни в зыбкой тишине, нарушаемой только завыванием ветра в старом камине.

     — Второй раунд? — тихо, с надеждой спросила Таня, проводя пальцами по его руке.

     Вова сдавленно рассмеялся.

     — Ты чего? Ты же еле живая.

     — Так это не мне работать, — она лукаво подмигнула. — Я могу просто лежать и мух считать. А ты… работай. Осваивай новые высоты. Ты же не все сделал, что хотел?

     Он посмотрел на нее. Ее лицо было бледным, но губы — алыми, припухшими от поцелуев. Из-под простыни выбивалась прядь русых волос. Она была развратна и невинна одновременно. И он хотел ее снова, дико, до дрожи в коленях. Но тело ныло от усталости, а сознание медленно возвращалось в реальность, где он — женатый мужчина, который только что совершил нечто невозможное.

     — Я… я даже не знаю, чего я хотел, — признался он. — Я просто… шел у тебя на поводу. И мне это безумно понравилось.

     — А чего ты хотел? — она приподнялась на локте, и простыня соскользнула, обнажив маленькую, упругую грудь с темным соском. — Ну же, признайся. Мужчины всегда чего-то хотят. Особенно такие тихие, как ты.

     Он замолчал, глядя на ее грудь. Мысли путались. Хотел ли он войти в нее? Да, конечно. Но не сейчас. Сейчас он хотел засыпать и просыпаться с этим чувством — что он смог, что он подарил неземное наслаждение. Что он — не просто серый офисный работник, а мужчина умеющий дарить наслаждение.

     — Я хотел тебя услышать, — нашелся он, наконец. — Услышать, как ты теряешь контроль из-за меня.

     Таня задумалась, потом кивнула.

     — Ну, ты своего добился. Я, кажется, орала на весь поселок. Спящие туберкулезные больные в главном корпусе, наверное, подумали, что началось землетрясение. — Она помолчала. — А знаешь, чего я хотела?

     — Чего?

     — Чтобы ты кончил. Рядом со мной. Чтобы я видела. Мне всегда было интересно, как это — видеть мужчину в такой момент.

     Вова сглотнул. Ком в горле стоял плотный, горячий.

     — Тань… — он начал и запнулся.

     В дверь постучали. Резко, нетерпеливо. Они вздрогнули, испуганно глянули друг на друга. Вова вскочил, на ходу поправляя штаны.

     — Кто там?

     — Это я, открывай! — донесся голос Танюшки. — У меня тут проблема!

     Вова отпер замок. Танюшка стояла на пороге, бледная, закутанная в свое тонкое полотенце.

     — Там… там кто-то есть. В душевой. Я слышала… шаги. Или мне показалось. Блин, я вся мокрая, испугалась, черт знает чего.

     Вова нахмурился.

     — Наверное, ночные сторожа. Их двое, помнишь? Вы же с ними знакомились.

     — Нет, — покачала головой Танюшка. — Они сегодня в главном корпусе дежурят, у них там другой пост. А тут… в нашем здании кроме нас никого нет. Там темно, и скрипит кто-то.

     Тишина вдруг стала зловещей. Ветер завыл громче, и старые рамы в коридоре жалобно затрещали. Лес за окном был черным, непроглядным массивом.

     — Ладно, — вздохнул Вова, ощущая прилив странной, почти мальчишеской отваги. — Щас посмотрим. Девчонки, вы тут, дверь на замок. Я схожу, проверю.

     Он взял с пола топорик, единственное, что могло сойти за оружие, и вышел в коридор. Слабый свет потолочного светильника выхватывал из мрака облупленные стены и грязный пол. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то еще… сладковатым, лекарственным.

     Он медленно двинулся по лестнице, ведущей на первый этаж, к душевым и подсобкам. Сердце колотилось где-то в горле, тревожные мысли лезли в голову: «Идиот, Вова, ты идиот. Ты здесь не герой любовного романа, ты инженер-озеленитель, который застрял в заброшенном санатории с двумя девчонками и теперь воображаешь себя Рембо из-за скрипа половиц».

     Шаги гулко отдавались в пустоте здания. Он спустился вниз, направил луч фонаря в длинный коридор. Пусто. Двери в душевые были приоткрыты, из одной валил пар — видимо, Танюшка так испугалась, что даже не выключила воду.

     Он заглянул внутрь. Кафель, покрытый известковым налетом, ржавые трубы. Никого. Вода капала с расшатанной душевой лейки, издавая мерный, тоскливый звук. Капель. Вот и все «шаги».

     Он уже хотел развернуться, когда луч фонаря выхватил из темноты в конце коридора другую дверь — тяжелую, дубовую, ведущую, если он не ошибался, в подвал. Она была приоткрыта. И он был почти уверен, что днем, когда они осматривали здание, она была закрыта на большой амбарный замок.

     Любопытство пересилило осторожность. Он подошел ближе. Дверь действительно была открыта. Из щели тянуло ледяным, промозглым воздухом, пахло плесенью и землей.

     — Кто здесь? — громко спросил он, и его голос прозвучал неестественно громко и напряженно в этой гробовой тишине.

     В ответ что-то грохнуло в глубине подвала — сухо, металлически. Вова вздрогнул и отступил на шаг. Крыса. Или кошка. Или призрак сахарного магната. Он нервно усмехнулся сам себе, но рука сама потянулась и захлопнула тяжелую дверь. Он оглядел ее — замок висел на месте, но был открыт. Кто-то его отпер. Сторожа? Но зачем им ночью в подвал?

     Он вставил дужку замка в скобу и щелкнул им. Теперь сиди там, в темноте, кто бы ты ни был.

     Когда он вернулся в комнату, девчонки сидели на диване, тесно прижавшись, друг к другу, как испуганные дети.

     — Ну? — хором спросили они.

     — Никого. Капала вода. И, наверное, ветер где-то сквозит. В старых домах всегда полно звуков.

     Танюшка не выглядела убежденной.

     — А я четко слышала. Как будто кто-то водичку пускает… не из крана. Ну, знаешь,… как в унитазе смывают.

     — Может, это трубы шумят? — предположила Таня. — Они тут старые, наверное, сами по себе гремят.

     Танюшка вздохнула и поднялась с дивана.

     Она сделала шаг к двери и замерла, прислушиваясь к скрипам и шорохам старого здания.

      — Вова… — голос ее дрогнул, выдавая неподдельный, девичий страх. — А ту дверь? В подвал? Ты ее закрыл просто на висячий замок. Вдруг… вдруг там кто—то есть? И он теперь здесь, внизу?

     Она обернулась к нему, и в ее глазах читалась неподдельная мольба.

      — Посиди в раздевалке, пока я буду мыться, а? Пожалуйста. Я… я боюсь одна. От шума воды вообще ничего не слышно, а я буду мыть голову…

     Вова посмотрел на Таню. Та прикрыла глаза, блаженная и расслабленная, и лишь лениво махнула рукой:

      — Иди, защити нашу девочку от призраков, герой. Мне и так хорошо.

     Его мужское эго, уже раздутое до небес, с готовностью откликнулось на призыв быть защитником. Он кивнул и поднялся.

     *******

     Длинный коридор на первом этаже был еще более зловещим ночью. Вода с потолка капала в ржавые тазы, а тени от их фонаря плясали на стенах, принимая уродливые очертания. Танюшка шла так близко к Вове, что он чувствовал каждый ее вздох.

     Дверь в подвал была закрыта. Замок висел на месте. Вова потряс его — закрыто намертво.

      — Видишь? Никто не выходил. Все в порядке.

      — А вдруг он не выходил, потому что он здесь? — прошептала Танюшка, вжимаясь в его плечо.

     Вова проводил девушку до душевой. Она скрылась за деревянной перегородкой, и через мгновение послышался шум воды. Вова сел на скамейку, прислонившись спиной к прохладной кафельной стене. Закрыл глаза, снова представляя Танино тело, ее стоны…

     — Вова! — крикнула Танюшка через шум воды. — Ты тут?

      — Я тут! — крикнул он в ответ.

      — Говори со мной! А то страшно! Расскажи что-нибудь веселое!

     Он засмеялся.

      — О чем рассказать? О классификации липовых аллей?

      — Нет! — ее голос прозвучал совсем близко, она приоткрыла дверь и высунула мокрое, разгоряченное лицо. Капли воды стекали по ее шее вниз. — Расскажи… а ты часто такое делаешь? Ну… с Таней… вот так?

     Он смутился.

      — Танюш… не надо.

      — А что? — ее глаза блестели сквозь пар. — Я все слышала и видела. Ты… очень мастерски это делаешь. Я аж обзавидовалась.

     Вова промолчал, чувствуя, как по его телу опять разливается жар возбуждения. Вода шумела, создавая интимный, закрытый мирок.

     — Ты же обещал, — вдруг сказала она тише. — Сделать и со мной так же. Помнишь?

      — Танюшка, я думал, ты шутишь… — попытался он отшутиться, но голос его дрогнул.

     Дверь приоткрылась еще чуть-чуть. Он увидел ее плечо, ключицу, мокрую кожу.

      — А я не шучу. И Таня не должна знать. Никогда. Она сейчас, как львица со своей добычей. Отберет и не подавится. Но мне тоже хочется. Всего один раз. Прямо сейчас. Пока она там нежит свое царственное тело.

     Его сердце колотилось. Искушение было огненным.

      — Мы не можем… — слабо протестовал он.

      — Можем, — она перебила его. — Дверь закрыта. Вода шумит. Наверху ничего не слышно. Ну же, Вова, обещания нужно выполнять. Я вся мокрая и готовая. Не заставляй меня просить.

     Его ноги сами понесли его к двери. Рука потянулась к ручке.

      — Подожди, — он опомнился. — Я… я же одет. Намокну.

      — Так сними, — улыбнулась она просто, как о самом очевидном в мире. — Повесь на вешалку... рядом с моей одеждой.

     Рассудок, что-то невнятно бормотал, о ловушке и о переходе всех границ. Но тело, все еще возбужденное, уже не слушало его. Рассудок был быстро загнан под лавку объединенными усилиями мужского эго и неуемной жаждой осознавшего себя самца. Вова скинул футболку, закрыл дверь в раздевалку на щеколду и, стараясь не думать, снял джинсы и трусы. Выпрямился, потянулся всем своим мускулистым телом и, не пытаясь скрыть мощную эрекцию, гордо вошел в душ к Танюшке.

     Пар застилал все вокруг. Танюшка стояла к нему спиной под потоками воды, и струи омывали ее упругие ягодицы, стройные ноги, тонкую талию. Она обернулась. Груди у нее были больше, чем у Тани, белые, тяжелые, с острыми, набухшими темно-красными сосками. А взгляд дерзким, полным вызова.

     — Ого, да ты, ко мне со… стволом… как танк — пошутила она, пристально разглядывая его торчащий член. — Покажешь мне, что ты умеешь?

     Она прижалась всем мокрым, скользким телом, ощупывая его мускулы, и поймала его губы своими. Это был совсем другой поцелуй. Она, игриво, лизнула и скользнула языком между его губ, язычок был быстрым, настойчивым, она кусала его губы, впивалась в него.

     Его руки скользнули по ее мокрой спине вниз, к ягодицам. Он сжал их, чувствуя, как они упруго поддаются. Танюшка застонала ему в рот и сама направила его руку себе между ног.

      — Вот видишь? Я уже вся для тебя. И от тебя. Еще с того момента.

     Вова опустился перед ней на колени на мокрый, скользкий пол. Горячая вода лилась на них сверху, заливая глаза, заставляя моргать. Взял ее за бедра. Танюшка оперлась спиной на теплый кафель стены и поставила левую ногу ему на спину, открываясь. Вовины губы прижались к ее лону, почувствовал шелковистость кожи, упругость мышц, легкий, чуть горьковатый запах чистого женского тела, смешанный с ароматом геля для душа.

     Он длинно и медленно провел языком по ее щелке, снизу вверх, пощекотал складочки между внешними и внутренними губами, Танюшка закрыла глаза прислушиваясь к ощущениям. Его губы были такими же мягкими, как она и представляла, но уверенность, с которой они прикоснулись к ее самой сокровенной плоти, застала ее врасплох. Не было ни робости, ни сомнений — только теплое, влажное прикосновение, которое заставило все ее нутро сжаться в сладком предвкушении.

      “О, Боже.… Вот и началось”.

     Первое движение его языка было плавным, исследующим — широкой полосой снизу вверх, от самой дырочки к бугорку. По ее коже пробежали мурашки, а внизу живота закружился вихрь, посылая первые, трепетные импульсы к соскам. Они набухли и затвердели почти мгновенно, болезненно реагируя на струи воды и прикосновения прохладного воздуха.

      “Как он это делает? Никто… никто так не начинал…”

     А потом его язык нашел ее клитор. Не тыкался, неумело, как это делали другие парни, а обхватил его целиком, будто ягоду, и принялся ласкать — нежно, но настойчиво. То кругами, то легкими, вибрирующими движениями кончика, от которых по всему ее телу разливались электрические волны. Ноги ослабели, она содрогнулась всем телом, с грохотом уперлась руками о мокрую стенку кабинки, чтобы не рухнуть на него.

      “Черт, ноги не держат…. Такое бывает только в кино…”

     Его дыхание обжигало ее влажную, распахнутую кожу, поднимая температуру и без того огненного напряжения между ног. Каждый его выдох был пыткой и наслаждением одновременно — он согревал, дразнил, обещал что-то еще большее. Она почувствовала, как ее матка сжимается в ответ на эти ласки, посылая глубокие, пульсирующие толчки удовольствия.

      “Он ведь учился на Тане... моей подруге,… с которой мы делим одну комнату…”

     Мысль о Тане на секунду пронзила ее сознание, острая и колкая. Но Вовин язык в этот момент изменил тактику. Он перестал просто водить им по поверхности. А словно нацелился, собрался в тугой, жесткий жгут и принялся быстро-быстро, с невероятной точностью, вибрировать именно в той точке, что сводила ее с ума. Точке, которую она сама с трудом находила пальцами.

     — Да! Вот так! Именно там! — подсказала она. — Сильнее… да, вот так.… О, Боже…

     Стон, дикий и неконтролируемый, вырвался из ее горла. Она забыла обо всем на свете. О Тане. О том, что они в душевой. О том, что они делают это в тайне. Осталось только это — ослепляющее, оглушающее наслаждение, которое копилось где—то глубоко внизу живота и теперь рвалось наружу.

      “Да! Да, о… меня сейчас разорвет! Еще! Пожалуйста, не останавливайся!”

     Ее бедра сами пошли ему навстречу, двигаясь в такт этим божественным вибрациям. Она уже не просто стояла — она танцевала для него, отдаваясь целиком этому древнему, животному ритму. Он чувствовал это, понимал без слов. Одна его рука крепко держала ее за бедро, пальцы впивались в плоть, и эта легкая боль лишь подстегивала возбуждение, делая картину цельной.

     А потом он сделал то, чего она совсем не ожидала. После очередного сладкого, доводящего до исступления круга, его язык не вернулся на клитор, а рванулся вниз, к самому входу во влагалище, и мощно, уверенно проник внутрь.

     Глаза Танюшки закатились. Ее крик застрял в горле. Это было не просто приятно. Это было… проникновение. Настоящее, глубокое, влажное. Его язык был сильным и умелым, он входил в нее с такой же настойчивой нежностью, как мог бы входить его член, и вызывал почти те же самые ощущения — распирания, полноты, дикого блаженства. Он вошел глубоко, показалось, что до самой матки, и двигался там, вызывая целую бурю внутри.

      “Какого черта?! Он же… он же никогда этого не делал раньше! Он же скромняга Вова! Откуда такое мастерство?!”

     Она уже не стонала — она рычала, низко, по-звериному, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, не зная, то ли притянуть его еще ближе, то ли оттолкнуть, потому что ощущения зашкаливали и становились почти болезненными от своей интенсивности.

     Вихрь внизу живота больше не поддавался контролю. Она почувствовала, как все внутри нее напряглось до предела, замерло на самой вершине… и рухнуло вниз с оглушительным, сокрушительным грохотом оглушающей тишины.

     Танюшка закусила губу, чтобы не закричать слишком громко. Ее тело напряглось, затряслись ноги.

      — Я сейчас… я сейчас кончу… — простонала она.

     Оргазм прокатился по ней не волной, а цунами. Он выжег все мысли, всю вину, все сомнения. Он был чистым, животным, абсолютным удовольствием. Ее тело билось в конвульсиях, ноги дрожали так, что она бы упала, если бы не его железная хватка и не упор о стенку. Из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с водой и паром. Она кричала, но не слышала собственного крика — его заглушал грохот крови в ушах и шум воды.

     И сквозь это падение в бездну она поймала одну—единственную, ясную мысль: “Таня… прости меня. Но оно того стоило. Одно это… оно стоило всего”.

     Танюшка сползла по стене на пол, обессиленная, едва дыша. Вова опрокинул ее на спину, поднял ее ноги к плечам и развел их в стороны. Теперь горячие струи душа били его по спине, а Танюшку прямо в лицо. Добавляя дополнительную нотку к общей мелодии удовольствия.

     Он наклонился ниже и снова погрузил язык в нее, но уже нежно, успокаивающе ласкал, продлевая отголоски оргазма, заставляя ее вздрагивать. Она смотрела на его мокрые волосы, на его согнутую спину, и понимала — их дружба с Таней уже никогда не будет прежней. Она перешла грань. И она, ошеломленная, раздавленная этим открытием и этим невероятным, украденным наслаждением, не могла решить — ненавидит ли она себя сейчас или это самое лучшее, что случалось с ней за всю жизнь.

     Он поднял на нее глаза — темные, полные вопроса и мужской гордости. И она, все еще дрожа, выдавила улыбку. Игру нужно было доводить до конца.

     Вова, улыбаясь, поднялся на ноги и с удовольствием встал под струи душа, торжествующе раскинул руки в стороны.

     — Ну что, Вова? Теперь у тебя нас две. Справишься? — она села перед ним на колени, оказавшись на одном уровне с членом. Руки потянулись к нему.

     — А теперь моя очередь. Я хочу посмотреть, как ты кончаешь. Мне нужно сравнить, с тем, что ты делал с львицей наверху.

     Его разум все еще плыл в волнах Таниного оргазма, в сладкой, дурманящей власти, которую он над ней имел. И вот теперь еще одна женщина смотрит на него довольными глазами. Этот переход был слишком резким, слишком дерзким. Одна женщина — томная, расплавленная, почти святая в своей отдаче. Другая — мокрая, хищная, с глазами, полными азарта и вызова, которая сейчас на своих коленях перед ним, собираясь стереть всю предыдущую нежность, весь трепет, оставляя только голую, животную страсть.

     Его член, и без того не успевший утихнуть, болезненно напрягся под ее пристальным, изучающим взглядом. Стыд и дикое, всепоглощающее возбуждение вели в нем яростную войну. Он хотел остановить ее, но его тело уже приняло свое, независимое решение. Оно жаждало продолжения.

     Ее пальцы сжали его. Не нежно, не ласково, а уверенно, почти по-деловому, обжимая упругий ствол, двигаясь к головке, скользкой от его собственной влаги. Ее прикосновение было опытным, точным, без робости и трепета. Оно говорило: “Я знаю, что делаю. Расслабься и получай удовольствие”.

     — Красивый, — произнесла Танюшка, и в ее голосе не было томности, был лишь холодный, оценивающий интерес, который заставил его, вернутся с небес на землю.

     Прежде чем Вова успел что-то промолвить, ее губы сомкнулись на нем.

     Мир перевернулся с ног на голову.

     Ощущение было не просто приятным. Оно было шоковым. Губы ее были прохладными от воды, но внутренность рта — обжигающе горячей, влажной, невероятно нежной. Она не просто брала его в рот — она обволакивала его, играла им.

     Ее язык скользил — творил немыслимые вещи: водил упругим, жестким кончиком по самой чувствительной нижней части головки, под уздечкой, заставляя его вздрагивать каждый раз, как от удара током. Закручивался змейкой вокруг ствола, создавая иллюзию невероятной глубины; ритмично давил на основание, и каждый раз Вове казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

     Одной рукой Танюшка продолжала массировать его, пальцы сжимали яички с точно выверенным, приятным, почти болезненным давлением, и эта боль, смешиваясь с наслаждением, доводила его до исступления. Другая ее рука легла ему на низ живота, чувствуя, как там все напряжено и пульсирует, и это легкое, влажное прикосновение был невыносимо эротичным.

      “Она отлично знает, что мне нужно…”

     Он запрокинул голову, упираясь затылком в теплую кафельную стену. Глаза закатились. Из горла вырывались хриплые, нечеловеческие звуки, которые заглушал шум воды. Он попытался думать о Тане, о том, что творит, но мозг отказался работать. Оставались только ощущения. Дикие, первобытные, сметающие все на своем пути.

     Она ускорила темп. Голова ее двигалась в четком, быстром ритме. Влажный чавкающий звук раздавался в кабинке. Он чувствовал, как задняя стенка ее глотки сжимается на самом кончике члена, и это ощущение каждый раз отзывалось мощным толчком где-то в его голове, вызывая целый поток мурашек на коже.

     Танюшка контролировала каждый его вздох, каждый стон. Она знала, что Вова уже на грани, и замедлялась, чтобы продлить его сладкую муку, чтобы он почувствовал каждую миллисекунду этого невыносимого наслаждения, а затем снова набирала скорость, не оставляя ему шанса на спасение.

     Его руки вцепились в пустоту, скользя по мокрому кафелю. Ноги тряслись. Он был ее игрушкой, ее леденцом. И это осознание, унизительное и пьянящее, усиливало его удовольствие до состояния тонкой звенящей струны, которая вот-от грозит порваться и… это приведет к неимоверному взрыву.

     — Танюш… я сейчас… — успел он прохрипеть, предупреждая, пытаясь быть хоть немного джентльменом даже в этой ситуации.

     Но, она не отстранилась. Наоборот, ее глаза, полные торжествующей победы, встретились с его стеклянным, ничего не видящим взглядом. И она… она взяла его еще глубже, подавив рвотный рефлекс, это стало последней каплей.

     Его тело выгнулось в дугу. Крик, беззвучный, застрял в сдавленном горле. Оргазм прокатился по нему не волной удовольствия, а серией сокрушительных, почти болезненных разрядов, которые выжигали все изнутри. Вове казалось, что он умирает, что его разрывает на части. Спазмы были такими сильными, что слезы выступили на глазах. Он ничего не видел, не слышал, не понимал, где он. Мощные, спазмы члена выплеснули потоки, пряно пахнущей, спермы прямо в открытый рот женщины. Еще и еще. Вова облегченно выдохнул и расслабился.

     Он приходил в себя постепенно. Первым, что он ощутил, было ее теплое дыхание на своей коже. Потом — мокрый кафель за спиной. Потом — давящую, всепоглощающую тишину, нарушаемую лишь мерным стуком капель воды о пол.

     Вова открыл глаза. Танюшка сидела, сплевывая в слив, и смотрела на него с той же хищной, довольной ухмылкой. Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

     — Ну, вот и договорились, — повторила она, и в ее голосе звучала непоколебимая уверенность. — Теперь у нас с тобой есть наш маленький, мокрый секрет. Запомни это ощущение, Вова. Запомни, на что я способна.

     Она встала рядом, под струи душа. Вова, все еще дрожа, пытался осмыслить произошедшее. Это был, не просто минет, это была атака, заявка на равное искусство от девчонки, которая была младше его лет на десять.

     И самый ужасный, самый стыдный парадокс заключался в том, что это был самый ослепительный, самый техничный, самый прекрасный минет в его жизни. И он знал, что запомнит его надолго, и будет сравнивать. Всегда. С каждой женщиной, что будет после. И в чью пользу будет это сравнение, еще непонятно.

     Чувство вины накрыло его с новой, удвоенной силой, смешавшись с остывающим физическим удовлетворением и волнительным осознанием от того, во что он ввязался. Он понимал — игра только началась. И правила диктует уже не он.

     Они вместе вернулись в комнату. Таня спала, укрывшись с головой, безмятежная и прекрасная. Танюшка бросила Вове многозначительный взгляд и прошептала:

      — Помни. Никому, ни слова.

     Он кивнул, лег на край дивана к спящей женщине и обнял, чувствуя тепло ее тела. Он пытался понять, что сейчас чувствует. У него стало две женщины. Одна — нежная и страстная, доверчиво спящая в его объятиях. Другая — дерзкая, опасная и теперь знающая о нем все. Его командировка превратилась в минное поле, и он понимал, что следующий шаг может стать роковым.

     За окном давно уже наступила ночь, и в черной тьме леса редкие фонари санатория светился тусклыми, одинокими звездами. Их странная, прекрасная командировка только началась, но уже была полна неожиданных сюрпризов.

     

     

     

     Осенний воздух над поселком Зачепетовка был густым, как сизый дым. Не дождь, но и не сушь – серая муть, пропитанная запахом мокрой листвы и угольной пыли. Автобус высадил их на пустынной остановке под вечер. Вова и Натка, замерзшие и промокшие до костей от дорожной сырости, стояли над дорожными сумками, глядя на унылые двухэтажки. Представитель администрации, мужчина с лицом, как помятый конверт, развел руками:

     — Гостиницы нету. Только детсад "Солнышко". Ночью — пусто. Сторож постелет на детских кроватках. Удобства — во дворе.

     Детский сад — пахло кашей, хлоркой и тоской. Крошечные кроватки, расставленные в пустом спальном зале, выглядели издевательством. Натка ткнула пальцем в жесткое, короткое ложе, покрытое детским одеяльцем с зайцами.

     — Я здесь не помещусь даже по диагонали, — ее голос дрогнул от усталости и нарастающей истерики. — Или ты думаешь, я ребенок?

     Вова поставил сумки.

     — На улице уже ночь. Пошли поищем магазин. Может, что-нибудь купим на ужин… или коньяка для сугреву.

     Холод гнал их вперед по темным улицам. Первый магазин — "Продукты" — светил в ночь яркой витриной. За прилавком – дородная продавщица.

     — Алкоголь? — Натка старалась звучать весело. — Для сугреву?

     Тетка махнула рукой куда-то в темноту:

     — У Григория на углу. Там до девяти. Но Григорий — хамлюга.

     Магазин "У Григория" оказался заперт. Но над вывеской "Продукты" горела другая, кривая, мигающая: "МОТЕЛЬ. НОЧЛЕГ". Стрелка вверх.

     Полутемная лестница, запах сарая. Ресепшен мотеля. За стойкой консьерж, молодой парень в тельняшке "жувал" семечки.

     — Двухкомнатный номер свободен? — выдохнул Вова, чувствуя, как Натка жмется к его спине от холода и темноты.

     — Будет через полчаса, — тельняшка сплюнул шелуху. — Сейчас приберут. Пока можете поужинать внизу, в кафе. С вас — пятьсот. Без завтрака. Отопление сами включайте – кнопка на кондее.

     Они забрали вещи из детсада под недовольное ворчание сторожа ("Только постелил!"), вернулись, внесли сумки в номер. Две комнаты, соединенные дверью. Коридор. Душевая кабина с подтеками ржавчины. И главное — большой, потертый диван в основной комнате. Натка упала на него:

     — Рай! После "Солнышка" — тут хоть можно ноги вытянуть.

     Ужинали в забегаловке "У Любы": жирные котлеты, пюре "с комочками", чай в непрозрачных стаканах.

     Флирт, долго тлевший в институтских коридорах, здесь, в чужом поселке, под треск телевизора с сериалом, стал острее, откровеннее.

     — Начальник опять выбросит твой отчет в помойку? — Натка кокетливо наклонилась, их колени, под столом, случайно коснулись. Она не отпрянула.

     — Ага, прошлый выбросил. Сказал: "Вы инженер, а не поэт. Дуб — он дерево. Пишите: "Состояние удовлетворительное". Точка". — Вова раздраженно кольнул вилкой котлету. Его колено ответило лёгким нажимом на её ногу.

     — А ты… попробуй написать, как есть, — Натка прищурилась, глядя ему в глаза. Он своими коленями, играя, зажал ее коленку с двух сторон.

     — "Дуб №5: могучий, корявый. Кора — как кожа старика. Тянется к солнцу, но… сгнил изнутри. Требуется санитарная вырубка".

     — "Санитарная рубка"… — Вова усмехнулся. Его рука упала на стол рядом с ее рукой. Пальцы почти касались.

     — Это ты про меня?

     — Про дерево, Вов, — она убрала ногу, но улыбка осталась. Играли. Знали, что играют. Граница была тонкой, как лезвие.

     Поднялись в мотель. Мылись по очереди в крошечной душевой с прохладной водой. Когда выходил Вова, пахнущий дешёвым гелем, Натка быстро проскользнула мимо, избегая взгляда на его мокрый торс под полотенцем. В номере было холодно. Натка тыкала в пульт кондиционера:

     — Где тут "тепло"… Ага!

     С натужным гулом, машина закачала в комнату сухой, пыльный жар. И тогда… по стене, возле потолка, тронутая теплом, двинулась цепочка черных жучков. Медленная, отвратительная процессия.

     — А-а-а! — Вопль Натки был пронзителен и искренен. Она запрыгнула на диван, поджав ноги, лицо искажено страхом и брезгливостью.

     — Выключи! Быстро! Они сейчас… поползут!

     Вова вырубил кондиционер. Гул стих. Жучки шустро разбежались по укромным местам. Но отвращение, все еще, висело в воздухе.

     — Я… я тут не усну, — Натка обхватила себя руками, дрожа. – Они… могут спрыгнуть. Или упасть с потолка.

     — Натка, это ж,…они не кусаются…

     — Нет! — Она встала на диване во весь рост, указывая пальцем в центр комнаты.

     — Сдвигай диван! Сюда! Подальше от стен!

     Диван, скрипя и оставляя следы на сером ковролине, переехал в центр комнаты. Островок безопасности в море страха. Натка, всё ещё бледная, скомандовала:

     — И спать будем… в спортивках. И под одеялом. С головой.

     Они улеглись спиной к спине на широком, но продавленном диване. Тесно. Неловко. Диван был с уклоном – Вова постоянно скатывался под Натку. Он крутился, пытаясь удержаться на своем краю. Натка вздыхала, но не поворачивалась.

     — Черт! — наконец вырвалось у Вовы. Он решительно прижался к ее спине, обнял через одеяло. Жестко. Практично:

     — Терпи. Иначе я свалюсь с края. Или ты. А там жуки…

     Натка замерла. Потом расслабилась, прижавшись затылком к его груди.

     — Ладно… – прошептала она. — Держи. Только…руки…не ниже.

     Его руки лежали, скованно, на ее талии. Дыхание выравнивалось, но сон не приходил. Запах ее волос – шампунь и что-то еще, родное, тёплое – щекотало нос. Он невольно вдохнул глубже. Почувствовал смутное желание пробуждающееся внизу его живота. Сердце панически забилось от близости молодой женщины.

      "Она…Коллега. Только коллега. Я сплю… завтра рано вставать".

     На ресепшене часы пробили полночь.

     Вова проснулся от движения. Натка ворочалась. Ее нога, теплая и тяжелая, шлепнулась ему на бедра. Рука в поисках тепла залезла под его футболку, и устроилась на животе. Он затаил дыхание...тепло Наткиной ладошки было приятным. И тут Вова с волнением, не увидел, а ощутил, что ее футболка задралась оголив груди и живот. Гладкая, обжигающе горячая, кожа касалась его груди. А там, где её бедро лежало на его животе ощущался особенно волнительный жар…

      "Нет. Спокойно. Она спит. Она боится жуков. Она просто…случайно…"

     Он так и не заснул. Слушал ее дыхание, чувствовал, как она прижимается сильнее, как её тело, будто во сне, ищет тепла. И в какой-то момент понял:

      "Я не боюсь. Даже если между нами ничего не будет. Я всё равно — рядом. Потому что она мне доверилась".

     Его тело уже отвечало на этот слепой, животный зов. Кровь ударила в пах и в голову. Эрекция нарастала болезненно быстро, упруго упираясь между ее ног. Вова попытался отодвинуться, но Натка, во сне, прижалась сильнее. Её нога подвинулась выше, заставляя член еще сильнее упереться. Он выдохнул тихо, сквозь зубы.

     И тогда… одеяло сползло. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязное окно, упал на Натку. Футболка закатилась почти до подмышек. Ее великолепные, невероятно соблазнительные груди были оголены. Соски, темные и набухшие, были похожи на спелые вишни

      "Боже!…"— Разум забил тревогу: — "Она же…Коллега! Это скандал! Как же теперь…работа!"

     Но тело уже не слушалось. Его рука, словно чужая, легла на ее обнаженный бок. Кожа – шелк под пальцами. Теплая. Живая. Он провел большим пальцем чуть ниже, к чувствительному изгибу под грудью. Натка еле слышно ахнула во сне. Или притворялась? Его пальцы скользнули ниже, по животу, к поясу спортивных штанов. Наткнулись на резинку. Проникли под неё. Тонкий хлопок трусиков. Ещё ниже…

     Влага. Горячая, обильная. Средний палец нащупал мягкие, набухшие от возбуждения губы ее “киски”. Скользнул в щель. Обжегся кипящей влагой. Натка резко всхлипнула. Но не оттолкнула, прижалась сильнее.

      "Она не спит". Осознание ударило, как ток. "Она хочет этого. Столько времени…"

     — Натка… – его голос был хриплым от сна и желания.

     — М-м? – она притворно потянулась, выгибая спину. Ее тяжелые груди откровенно колыхнулись.

     Все барьеры рухнули. Он не стал стягивать с неё штаны – лишь оттянул штаны и трусики вниз, обнажая ягодицы и влажную щель. Его рука вновь впилась в неё – не лаская, а требовательно беря. Два пальца плавно протиснулись в её вагину. Горячая, тугая, мокрая плоть сжала их. Он почувствовал, как ее внутренние мышцы содрогнулись.

     — Вова… – ее стон был уже настоящим, прерывистым. Она повернула голову, и в свете фонаря он увидел ее глаза – широко открытые, темные, полные не страха, а желания:

     — Не мучай… давай уже…

     Он вытащил пальцы, блестящие влагой, и резко перевернул ее на спину. Освободил от одежды. Его собственные вещи – полетели в темноту. Вова навис над ней, член торчит, как ствол пушки, отбрасывая забавную тень на стену. В свете фонаря ее тело было полумраком и откровением: полные груди, вздымающиеся в частом дыхании, живот, тень между ног… Он опустился, прижавшись губами к её шее, одновременно рука снова полезла между ее ног.

     — Какая ты… мокрая, – прохрипел он, потирая ее клитор, как ей, видимо, и хотелось. Она застонала, запрокинув голову, колени раздвинулись шире, приглашая.

     — Всю дорогу… мечтала об этом… Да… – выдохнула она, ее руки впились в его волосы, тянули его губы к своим.

     — С тех пор… как ты полез за папкой… и твоя рука… попала между ног…

     Поцелуй был не нежным, а яростным. Звериным. Зубы, языки, слюна. Он оторвался, сполз вниз по её телу. Захватил сосок губами, засосал его, прикусывая и посасывая. Она выла, выгибаясь. Его рука работала у неё между ног – два пальца снова вошли глубоко, а большой палец яростно тер клитор. Натка затряслась, ее внутренности сжимали его пальцы пульсирующими волнами. Первый оргазм накатил быстро, влажно, с её громким, сдавленным криком.

     — Не останавливайся… – она умоляюще зашептала, когда спазмы удовольствия начали стихать. — Войди в меня… Пожалуйста…

     Вова встал на колени между ее разведенных ног. Член, огромный, твердый, влажно блестел в тусклом свете. Он направил его к вагине – распахнутой, мокрой, жаждущей. Медленно, преодолевая упругое сопротивление ее девственной (после долгого перерыва) плоти, он вошел.

     — Ох, Вов…не спеши… — Натка зажмурилась, ее лицо исказилось от смеси боли и блаженства. — Какой же ты… большой…

     Он медленно вошел до конца. Замер. Нагнулся, целуя её, чувствуя, как её внутренности привыкают к нему, обволакивают его пульсирующим теплом. Потом начал двигаться. Сначала нежно и глубоко. Потом быстрее. Диван скрипел, бился о пол. Натка стонала под ним, ногами обхватила его упругие бедра, пятки били по ягодицам. Она натягивала его на себя, подставляясь под каждый толчок.

     — Да… так… Глубже, глубже… еще! – она кричала, забыв про жуков, про мотель, про всё.

     Через время, он вытащил член, перевернул ее на живот, грубо приподнял за бедра и… вошел сзади. Новое ощущение – еще более дикое, животное. Он видел ее ягодицы, как они ходили упругими волнами под его ударами, слышал хлюпающие звуки их соединения. Его ладонь опустилась на ее мягкую, упругую плоть и – "шлёп!" – звонко ударила.

     — Ай! – вскрикнула Натка, но не от боли. Ее стон превратился в рычание. — Еще!

     Он шлепал ее, засаживал член в ее мокрую, принимающую глубину, чувствуя, как ее тело сжимается в ответ. Она скакала на нем, как на диком скакуне, когда он снова усадил ее себе на бедра, ее грудь прыгала перед его лицом. Он захватывал соски губами, кусал. Она кончала снова, громко, содрогаясь в его руках.

     Потом она скатилась с него, опустилась между его ног. Ее губы, горячие и мягкие, обхватили его член. Она сосала, жадно, с содроганием, пока он не оторвал ее от себя. Опрокинул на спину и вошел в нее снова, на скрипучем диване. Она стонала, цепляясь за него, когда новый оргазм блаженно сжимал ее изнутри.

     Он кончил в нее, когда она, опять, сидела сверху, упираясь руками в его грудь, и бешено двигая бедрами. Волосы были мокрыми от пота, лицо – маской экстаза. Горячая волна ударила внутри. Натка вскрикнула, зашаталась, потеряв ориентацию, и упала на него, без сил.

     Он еще долго держал ладонь на ее спине, чувствуя, как медленно успокаивается бешеный стук ее сердца. В этой тишине было что-то невыразимо важное — будто оба знали, что такие моменты не повторяются дважды. Она боялась открыть глаза — вдруг увидит в его взгляде сожаление? Но, встретив его тихую, чуть виноватую улыбку, поняла: сожалений нет. Есть только странная, щемящая нежность, от которой горло сжимается сильнее, чем от любого поцелуя.

     Утром они проспали. Солнце светило в комнату, через грязное оконное стекло. Жуки исчезли. Вова и Натка лежали, голые, поперек смятых простыней, раскинувшись, ее рука на его груди. Она открыла глаза, встретилась с его взглядом. Неловкость? Нет. Удовольствие. Довольная, нежная улыбка.

     — Ну что, ботаник, – она хрипло прошептала, её пальцы прошлись по его животу, ниже пояса, – пойдем… обследуем парк?

     Он поймал её руку, прижал к своему вновь набухающему члену.

     — Сначала… померяем…мой дуб. Очень… тщательно…

     Они вышли в пасмурное зачепетовское утро. Голодные. Но счастливые. Между ними теперь висела невидимая нить – нить страстной ночи, крепкая, как стальной канат. Офисный флирт привел к закономерному результату. Родилось нечто большее – общая тайна, страсть и понимание своих желаний. Им было всё равно на парки, на отчеты, на начальника. Они знали главное: то, что началось в мотеле, не закончится теперь никогда. Это была первая страница их общей, тайной, жаркой повести. А повести, как и дубы, имеют свойство пускать глубокие корни.

     

      Часть первая. Дорога

     Удивительно теплый октябрь в этом году, солнечно и относительно тепло днем. Электричка подвывала на стыках рельсов, увозя их из областного центра в глушь — командировка в райцентр, город Лозовой. В полупустом вагоне пахло креозотом и странствиями. Натка поежилась, кутаясь в тонкий шарф.

     — Дует, как в аэротрубе, — пробормотала она, стуча зубами.

     Вова, сидевший рядом, молча укрыл ее своим стильным полупальто. Не спрашивая, притянул её к себе боком, обнял за талию. Грубовато, по-дружески.

     — Грейся. Два часа еще трястись.

     Его тело было твердым и неожиданно горячим. Натка смотрела в окно, уткнувшись носом в воротник его свитера. Пахло клубничной жвачкой, одеколоном после бритья и... мужчиной. Глубокий, мужской запах, от которого замирало что-то внутри. Она почувствовала, как дрожь постепенно отпускает, сменяясь иным напряжением.

     Его ладонь лежала на её талии и, сквозь ткань, шло хорошо ощутимое тепло. Не гладил. Просто заботливо придерживал. И от этого сводило живот сладкой, стыдной волной. Она прикрыла глаза. Электричка стучала колесами: тук-тук-тук... тук-тук-тук... Ритм совпадал с пульсом у неё в висках.

     Они работали вместе уже семь лет. Семь лет совместных командировок, совместного противостояния начальнику-Гному и его бредовым идеям, совместного смеха, когда босс требовал написать доклад о "энергетике деревьев" и "влиянии благоустройства на психическое здоровье граждан". Семь лет, как Натка вышла замуж, потом разочаровывалась в браке. Семь лет, когда Вова обзавелся "супругой-ученой" и безрезультатно старался вытащить ее из мира науки в реал. Этот брак был красивой формальностью, которую они, с Викой, оба игнорировали в угоду ее карьере и самолюбию.

     Но сейчас, это было... другое. Раньше они были коллегами, друзьями, собутыльниками на институтских корпоративах. Теперь же, в этой электричке, с его жаром, согревающим её замёрзшее тело, Натка ощущала, что граница дружбы размывается, как акварель под дождём.

     — О чём думаешь? — спросил Вова, не шевелясь, глядя в окно на унылые, осенние пейзажи.

     — О Гноме, — соврала Натка. — Представляю, как он сейчас звонит в отдел, требует ежечасные отчеты и требует, чтобы мы написали, что Лозовой — это "очаг экологической катастрофы и символ упадка советского наследия".

     Вова хмыкнул.

     — Между прочим, это будет в точку. Видела его пиджак на последнем совещании? На нём можно выращивать картофель. Экосистема закрытого типа. Я говорил, что если мы напишем про Лозовой достаточно печально, Гном получит гранты на "спасение экологии", которые он потратит на мебель в своём кабинете. Помнишь, как он "спасал" озеленение парка в поселке ТЭС?

     — Когда купил себе на это деньги офисное кресло за сорок тысяч?

     — Вот именно. "Специальное кресло для человека, душой переживающего за экологию мира", — передразнил Вова, подражая манерной речи начальника.

     Натка засмеялась — настоящим смехом, а не из вежливости. Вова всегда мог её рассмешить. Это было одно из главных его достоинств, одна из причин, почему она в него... в него что? Влюбилась? Привязалась? Годами считала его близким другом?

     Она попыталась отвести взгляд от его лица, но не смогла. Волевой подбородок бойца, слегка заросший щетиной. Темные волнистые волосы, которые он всегда забывал причёсывать после тренировок. Карие глаза, в которых было столько ума, иронии и... чего-то ещё. Чего-то, что она никогда не называла вслух.

     Она вышла замуж за Сашу потому, что он был первый красавчик на курсе, высок, уверен в себе и обещал ей роскошную жизнь. Еще бы – сын декана. Саша обещал много. Саша обещал, что они будут счастливы, что он её сильно любит, что он будет хорошим отцом и мужем. Но единственно, что он делал хорошо, – это лгал. И уж точно он не думал о Натке, когда трахал ту блондинку из финансового отдела. Натка давно подозревала мужа в неверности, по косвенным признакам и по тому, что секс у них был в последний раз год назад. Но, поднимать скандал без доказательств, она считала ниже своего достоинства и... упорно пыталась взломать его переписку.

     И вот, она сидит в электричке, прижимаясь к груди мужчины, почти не говоря ни слова, потому что слова могут разрушить хрупкую реальность этого момента.

      Часть вторая. Лозовой

     Город Лозовой встретил серым небом, лужами с радужными разводами машинного масла и постсоветским запустением. Сергей - представитель коммунхоза, хмурый мужчина в кепке-аэродроме, повез их по скверам на видавшем виды "Москвиче", который издавал звуки умирающего животного при каждом повороте.

     — Вот, любуйтесь, — буркнул он, останавливаясь у очередного жалкого клочка земли с покосившимися скамейками и облезлым памятником вождю мирового пролетариата. — Бюджет режут. Деревья сохнут. Что садим, народ ломает.

     Натка щелкала затвором служебного "Зенита", фотографируя скверы под разными углами. Это были ужасные фотографии — сквозь них видно было отчаяние и невозможность что-либо изменить. Вова делал карандашом пометки в планшете: почва, система полива, видовой состав деревьев, состояние ограждений, наличие урн и скамеек, расстояния между кварталами, плотность населения.

     Осенний холод пробирал до костей. Ветви деревьев, черные, мокрые, тянулись к низкому осеннему небу. Запустение. Безнадега. И только когда их плечи случайно соприкасались — когда Натка тянулась за фотокамерой, или когда Вова помогал ей сесть в "Москвич" — Натка чувствовала вспышку тепла. Краткую. Томящую.

     Коммунальщик, был типичным представителем провинциальной администрации: несколько полноватый, постоянно разочарованный жизнью. Он курил "Беломор" и рассказывал о том, какие, в советское время, здесь были красивейшие парки, как приезжали делегации, как проводились праздники. Теперь же — разруха, бюджет урезан на семьдесят процентов, кадры разбежались, молодёжь уехала в областной центр.

     — А зачем нам тут инженеры из столицы? — спросил Серёга, крутя руль. — Вы нам дадите гранты на благоустройство? Или все, как всегда, ограничится бумажками?

     — Это региональная программа благоустройства. Мы напишем заключение, — ответила Натка, стараясь говорить твёрдо. — На основе этого заключения ваша администрация сможет подать заявку на финансирование.

     — Ха! — рассмеялся Серёга. — Заключение. Я знаю, что такое заключение. Заключение — это когда начальник написал, потом спустил вниз, потом все забыли. А деньги исчезают где-то в столице, в администрации области или ещё где-то по пути.

     Вова молчал, но Натка видела, как сжимается его челюсть. Он ненавидел коррупцию, ненавидел тот факта, что систему, сломанную ещё на советском уровне, так никто и не починил. Вова был идеалистом, хотя и скрывал это под маской циничного юмора.

     — Мы можем только написать рекомендацию, — сказал он спокойно. — Что дальше с ней делать, дело ваше. Но если документ будет в наличии, у вас будут хоть какие-то шансы исправить ситуацию в городе.

     Серёга плюнул в окно и кивнул, соглашаясь, хотя было видно, что он в это не верит.

     Они объехали ещё четыре сквера. Везде была одна и та же картина: заброшенные памятники, мёртвые деревья, скамейки, за которыми некому ухаживать, мусор, копившийся месяцами. В одном месте они нашли беспризорную собаку, худую и жалкую, которая ходила между исцарапанными стволами берёз. Натка попыталась её позвать, но собака зарычала и убежала.

     — Видишь? — сказала она Вове. — Даже животные не верят в людей, здесь.

     К концу дня они оба были вымотаны холодом и печалью, которые излучал этот город. Натка устало привалилась к Вове на заднем сиденье "Москвича", и он, ободряя, положил руку ей на колено. В этом была их обычная дружеская забота друг о друге, но и еще, что-то, о чём нельзя было говорить вслух.

      Часть третья. Гостиница

     Гостиница оказалась неожиданным оазисом. Не "Hotel" с вечным скрипом полов и запахом туалета в длинном коридоре, а отремонтированный этаж в многоэтажке. Холл блестел холодным глянцем пластика, стекла и хромированных ручек — кричащая роскошь "евроремонта" среди всеобщего запустения.

     — Блок на две комнаты, — пояснила администраторша, щелкая длинным ногтем по ключам. — Санузел общий на блок, душевая кабина. Вам повезло, обычно у нас мест нет. Из администрации звонили, просили поселить вас в резервный блок.

     Вовк, как джентльмен, поселился в маленькой комнате — кровать, тумбочка, вешалка. Большая комната для Натки — та же тумбочка, та же вешалка, журнальный столик, телевизор... и огромная, круглая кровать под бордовым покрывалом, похожая на сцену из плохого эротического фильма. Натка фыркнула:

     — Прямо номер для новобрачных.

     Вова одобрительно поцокал языком:

     — У тебя не кровать, а сексодром какой-то. Главное, чтоб не скрипела, и спать не мешала. А то завтра в семь коммунальщик заедет.

     Они распаковались молча. Натка повесила костюм, чтобы не мялся в рюкзаке. Вова включил телевизор, чтобы хотя бы был какой-то звук. Молчание между друзьями последние часы было странным, насыщенным, как воздух перед грозой и, каким то... обещающим, что ли.

     Ужинали в Наткиной "свадебной" комнате, расстелив на журнальном столике газету. Бутерброды с колбасой, вареные яйца, копченая курочка, термос с ещё горячим чаем и печеньем на сладкое. Стандартный набор командировочного. Да, и бутылочка коньяка, чтобы согреться. Телевизор бубнил новости.

     Коньячок разлился жаром в крови, расслабил, глаза заблестели, лица раскраснелись. Сидели, наслаждались свободным вечером, говорили о работе, о ценах, смеялись над тупостью начальства — обо всём, кроме того, что висело в воздухе густым, невысказанным напряжением.

     — Помнишь, когда Гном велел нам написать доклад про "энергетику деревьев"? — сказала Натка, разливая коньяк по стаканчикам.

     — И про "влияние зелени на духовное развитие человека"? — добавил Вова, кривя рот в улыбке. — Я два часа доказывал, этому болвану, что деревья — это всего лишь деревья, остальное все антинаучно. Гном мне на это ответил, что я "научно ограничен" и что я не понимаю "иррациональных аспектов экологии".

     — Иррациональных аспектов, — повторила Натка, закусывая печеньем. — Это вообще что?

     — Это когда Гном что-то выдумал, прочитал в жёлтой прессе, и теперь использует, как научный факт для получения финансирования под свои бредовые проекты. Помнишь его теорию про то, что озеленённые улицы предотвращают преступления? Он же описал это в отчёте о Сумщинской улице, хотя там самый высокий криминал в городе.

     Они оба засмеялись. Это был их способ справляться с абсурдом мира — смеяться над ним. Это было их спасение и защита.

     — Ты знаешь, что он пытался соблазнить Ирину из кадрового отдела? — спросил Вова, наливая ещё коньяка.

     — Конечно, знаю. Она мне рассказала. Он приглашал её в его кабинет якобы для "обсуждения стратегии развития отдела озеленения". А сам просто сидел рядом и пялился на её грудь. И ещё имел наглость говорить ей комплименты про её "природную красоту, которая говорит о гармонии с окружающей средой". Старый извращенец, на молоденьких девочек потянуло.

     — Это... просто отвратительно.

     — Да. И если бы не ты, — сказала Натка, посмотрев на него серьёзно, — он бы давно уже кого-нибудь "по-настоящему" обидел. Помнишь, как ты тогда рассказал ему про свои занятия кун-фу? Как очень деликатно намекнул, что будешь сильно расстроен, если вдруг с кем-то из девчат из нашего отдела что-то случится?

     Вова улыбнулся.

     — Я не рассказывал, я просто показал запись с тренировки, с демонстрацией приемов. Гном чуть не описался.

     — Как он заорал, что ты ему угрожаешь. И хочешь убить!

     — Ну не убил же. — Вова пожал плечами. — Просто показал, что я серьёзно. Гному нужно только это — знать, что есть человек, который не испугается его крика и дутого авторитета.

     Натка смотрела на него. На его уверенность. На его принципы, которые он защищал всегда спокойно и никогда не отступал под давлением должностных самодуров. Вова был такой. Он просто делал то, что считал правильным.

     Когда ты замужем за человеком вроде Саши, который решает все свои проблемы через папу декана и деньгами (взятыми, кстати, из семейного бюджета), ты не можешь не сравнивать. И сравнение это — очень горькое.

     — Как у тебя с Викой? — спросила Натка, не глядя на него, сосредоточившись на своём бутерброде.

     Вова помолчал. Это была опасная территория, и они оба это знали.

     — Хорошо, — ответил он. — Она занята своей работой, я — своей. Мы видимся по вечерам, обсуждаем дневные новости и расходимся по своим комнатам. Это... нормально.

     — Это звучит ужасно.

     — Да, звучит ужасно, — согласился Вова, разливая последний коньяк. — Но это лучше, чем претворяться, что любовь еще не умерла. Мы оба знаем, что это брак по инерции. Мы оба заняты своими делами. Никто никого не обманывает. Когда придет удобное время мы расстанемся друзьями. Но пока нас обоих устраивает ситуация мы живем вместе. Никто не виноват, что у нас такое несовпадение. Просто так получилось, что мы больше друзья, чем семья.

     — А может, это и есть взрослость? — предположила Натка. — Не ожидаешь от человека невозможного, принимаешь его таким, какой он есть?

     — Может быть. Но это немного грустно, не думаешь?

     Натка не ответила. Она была согласна, что это грустно. Но она также понимала, что жизнь часто бывает грустной. Взрослость — это не наступление волшебства и любви, это понимание того, что любовь — это труд, компромисс и способность жить с человеком, который тебе просто нравится, а не "предназначен судьбой".

     Круглая кровать маячила позади, как немой укор их осторожности.

     Вова встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За окном была ночь, и свет от уличных фонарей жалко светил на мёртвые деревья в сквере.

     — Хочешь посмотреть поближе? — вдруг спросила Натка, сбрасывая туфли. Голос звучал чуть хрипло. — Она... мягкая?

     Вова посмотрел на неё, потом на кровать. Что-то дрогнуло в его глазах. Он встал, сделал два шага и с разбегу плюхнулся спиной на покрывало. Пружины бесшумно приняли его в свои объятия.

     — Как перина, — пробурчал он, закинув руки за голову. Смотрел в потолок. — Жаль, что завтра вставать в шесть... можно было бы ещё телек посмотреть.

     Натка подошла к краю ложа. Смотрела на него: растрепанные волосы, блестящие тёмные глаза, мощная линия шеи, уходящая под воротник футболки.

     Вот он лежит перед ней. Мужчина, которого она знает семь лет. Мужчина, который сделал бы для неё всё. Мужчина, который смешит её, защищает её, понимает её с полуслова. Мужчина, который не является её мужем, хотя давно должен был бы им быть, после всех их приключений в командировках.

     Почему? Почему они оба не сделали это раньше? Почему они носили обручальные кольца других людей, когда их тянуло друг к другу, как магнитом?

     — Выспимся. Сказала она, присаживаясь на край кровати.

     Вова сел, посмотрел на неё долгим взглядом. Натка, вдруг, прочитала все, что он хотел ей сказать — мешанина вопросов, ответов, предупреждений и дрожь надежды.

     — Натка, — начал он, но потом остановился. — Ничего. Ложись спать.

     Потом встал, прошёл в душевую. Натка услышала шум воды. Воображение дорисовывало капли на его плечах, на груди, стекающие по упругим мышцам живота, ниже…

     Она погасила свет в своей комнате, оставив только тусклый отсвет из коридора, в приоткрытую дверь. Легла на огромное круглое ложе. Прохладная синтетика покрывала холодила разгоряченную кожу.

     Сердце колотилось, фантазия, подогретая коньяком, разгулялась не шутку. Она думала о Саше. О том, как давно он её не касался. О том, как она просыпается по ночам от того, что ей не хватает просто человеческого прикосновения. О том, как её муж спит, повернувшись спиной к ней, забрав все одеяла.

     И потом она подумала о Вове. О его руках, сильных и ловких. О том, как он её обнял в электричке, укрыл своим пальто. О том, как от него приятно и успокаивающе пахнет.

     — Глупость. Завтра же... — прошептала она сама себе.

     Шум воды стих. Скрипнула дверь душевой. Тишина. Потом шаги — босые, чуть шлепающие по линолеуму холла. Замерли у двери. Натка видела его через щель — обнаженный по пояс, с полотенцем вокруг бёдер.

     Увиденное ударило жаром между ног. Её дыхание участилось.

     Дверь приоткрылась чуть шире.

     — Натка? Ты... спишь? Я у тебя телефон забыл, на кровати.

     Голос Вовы был низким, настороженным.

     Она могла бы сказать, что спит. Она могла бы сказать, что телефон может подождать до утра. Она могла бы вообще ничего не сказать.

     Но взрослость — это не всегда выбор между правильным и неправильным. Иногда взрослость — это признание того, что ты хочешь. Даже если это кажется неправильным. Даже если это может всё разрушить.

     Даже если это неправильно по отношению к тем, кого ты обещала любить.

     — Нет, — ответила она из темноты, и звук вышел хриплым, чужим. — Заходи, он где-то здесь.

      Часть четвертая. Ночь

     Секундная пауза – тень на пороге дышала напряжением. Шагнул в темноту.

     — Где ты? Эта чертова кровать…

     — Иди на голос.

     Он двинулся осторожно. Она слышала его дыхание – учащённое, чуть прерывистое. Чувствовала исходящий от его тела запах мыла и чистую, обжигающую мужскую энергию. Его нога наткнулась на край кровати.

     — Ай!

     В этот момент её руки появились из темноты - быстрые, точные. Вцепились в полотенце на его бёдрах и рванули вниз. Ткань соскользнула беззвучно. Он ахнул – от неожиданности. Наткины пальцы уже обжигали кожу его голых бедер, скользили вверх, к животу, к упругой, уже набухающей плоти, которая встретила их влажным, невероятно горячим приветствием.

     — Натка… – его голос был стоном, предупреждением и мольбой в одном звуке.

     Но она уже тянула его на себя, на эту огромную, ждущую кровать. Её губы нашли его рот в темноте – не целовали, а захватили, требовали. Её ноги обвили его бёдра, впиваясь пятками в ягодицы, притягивая его глубже, туда, где её тело уже плавилось от нетерпения, открываясь влажным, пульсирующим жаром.

     Никаких прелюдий. Только яростное, животное совпадение желаний. Он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, вырвав у неё не стон, а сдавленный крик. Темнота взорвалась искрами. Круглая кровать заходила ходуном под их телами, в такт их яростным движениям.

     Он вгонял себя в неё с силой, которая заставляла её выгибаться и кусать его плечо, чтобы не закричать на весь дом.

     Натка отвечала ему встречными толчками бедер, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как её внутренности сжимают его в сладких, неистовых спазмах. Губы сливались в головокружительном поцелуе, дыхание хрипело.

     Мир сузился до точки их соединения, до трения кожи о кожу, до звонких шлепков тел, до жара, который выжигал всё – стыд, усталость, холод осени и завтрашний день.

     Кончили они почти одновременно – Вова с глухим рыком, вошел в неё до упора, Натка – с тихим воплем, в котором растворилось его имя. Горячее разлилось внутри неё, по её ногам, смешиваясь с ее собственным соком. Вова рухнул сверху, тяжелый, мокрый, дрожащий. Запах страсти, пота и их тел заполнил темную комнату.

      Часть пятая. Утро

     Утреннее солнце разогнало все сомнения и страхи. Натка открыла глаза и первое, что она почувствовала — это лёгкость. Воздушность. Как будто эта неистовая ночь возродила ее заново.

     Она лежала на боку, нога была перекинута через живот Вовы, её рука лежала на его груди. Ощущала, как его сердце стучит ровно и сильно под её ладонью. Он спал, и в его лице было что-то мирное, умиротворённое. Даже во сне он улыбался.

     Натка не торопилась. Она просто лежала, наблюдая за ним. За его дыханием. За тем, как солнце из щели в занавеске падало ему на лицо, делая его золотистым.

     Что они натворили? Натка улыбнулась этой фразе. Натворили? Нет. Они не натворили ничего плохого. Они сделали то, чего оба хотели семь лет. Семь лет, которые прошли в долгих взглядах, в случайных прикосновениях, в шутках, которые были ближе к правде, чем к юмору.

     Вова открыл глаза. Первое, что он увидел — её лицо, совсем рядом, и её милую улыбку.

     — Доброе утро, — прошептала она.

     Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, как будто боялся, что если закроет глаза, всё исчезнет. Потом медленно улыбнулся — настоящей, широкой улыбкой.

     — Доброе утро.

     Натка поцеловала его. Нежно, не страстно, а именно нежно. Как говорят «спасибо». Как говорят «я рада». Как говорят то, что нельзя сказать словами.

     Вова ответил на поцелуй, запустив пальцы ей в волосы. Сладкий вихрь удовольствия вновь закрутился у Натки внизу живота. Когда они прервались, чтобы вдохнуть немного воздуха, он спросил:

     — Ты... ты не жалеешь? — в его голосе было столько настороженной надежды, что Натка рассмеялась — своим чистым, солнечным смехом, поднявшимся из глубины ее души, от сердца.

     — Жалею? Боже, нет. Вова, я чувствую себя... — она остановилась, ища слова, — я чувствую себя обновленной. Впервые за столько лет я снова готова летать.

     Она закончила фразу поцелуем. На этот раз он был более долгим. И когда они разомкнули губы, Вова прижал её голову к своей груди, погладил волосы.

     — Я люблю тебя, детка — сказал он.

     Натка замерла. Но не от страха. Просто остановилась, чтобы услышать, как её сердце отвечает на эти слова. И оно отвечало. Громко. Ясно.

     — Я знаю, — сказала она. — И я... я тоже. Люблю тебя, детка.

     Вова крепко прижал Натку к себе и блаженно зажмурился. Этот жест вызвал у нее новую волну радостного возбуждения. Она заметила, что простыня отчетливо топорщилась в районе его бедер.

     Она мягко дотронулась до упругого, твердого члена, почувствовала его жар сквозь ткань, вспомнила вчерашнюю темноту, его силу внутри себя.… И тут же ощутила знакомое щемящее тепло в груди. Стыд и сомнения отступили, смытые новой, более мощной волной желания.

     Он открыл глаза. Смущение мелькнуло во взгляде, но тут же погасло, вытесненное тем самым голодом, что горел в ней самой. Его рука на её бедре сжалась. Он потянулся к ней, не говоря ни слова. Губами нашел её шею, грубо, требовательно поцеловал.

     Утреннее желание требовало разрядки. Никаких слов. Никаких сомнений. Только руки, срывающие простыню, губы, жадно впивающиеся в кожу. Тела, снова сливающиеся в знакомом, яростном ритме на мягкой, круглой кровати...

     Они лежали так, обнявшись, пока солнце не поднялось выше. Потом Натка встала. Не спеша, прошлась по комнате обнажённая, не прячась и не стыдясь. Её тело было её, живое, требующее и получившее то, что ему было необходимо. Вова следил за её движениями, как за танцем.

     — Ты красивая, — сказал он.

     Натка обернулась к нему.

     — Ты думаешь, я это не знала? Мне мужчины говорили это тысячу раз. Но слова ничего не стоили, потому что они не смотрел на меня, как смотришь сейчас ты.

     Она вернулась в кровать, усадив его перед собой, посмотрев в глаза.

     — Слушай, нам нужно кое-что обсудить. Честно.

     Вова кивнул, но не отпустил её ладонь.

     — Мы оба в браке. И я не говорю, что мы должны это изменить сейчас или вообще. Но то, что произошло... это было не просто «хорошо». Это было... как глоток воды в пустыне. Я забыла, что могу так чувствовать.

     Вова с интересом слушал, его взгляд был сосредоточен на ней.

     — Я семь лет была не живым человеком, а функцией, — продолжила Натка, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а горечь потерь. — Функцией «жена», которая должна хранить очаг, пока муж его топчет. Функцией «женщина», в которой разучились видеть женщину. Я так высохла изнутри, что уже перестала это замечать. А сегодня... сегодня я снова почувствовала, что я — живая. Что моё тело — это не просто оболочка, а часть меня.

     — Я понимаю, — тихо сказал Вова. — Я тоже. Мы с Викой живём, как два добрых соседа по коммуналке. Удобно, практично, и совершенно мёртво.

     — Вот именно! — воскликнула Натка. — И я не хочу, чтобы то, что случилось между нами, стало ещё одной тайной, за которую надо стыдиться. Я хочу, чтобы это стало нашим личным пространством, где мы можем быть собой. Не функцией, не «женой Наташей» или «мужем Владимиром», а просто Наткой и Вовой. Двумя взрослыми людьми, которые имеют право на каплю счастья, не требуя от мира разрешения.

     Она встала, начала собирать вещи, и движения её были не поспешными, а уверенными, будто она заново обживала собственное тело.

     — Почему мы должны быть несчастны? — её вопрос прозвучал риторически. — Не потому, что мужья-идиоты, а потому, что мы сами согласились на эту несчастливую версию жизни. Я сегодня это согласие отзываю. Я не готова ломать всё к чертям — не из-за Саши, а потому что мне моя стабильность, мой дом, моя работа тоже дороги. Но я больше не согласна платить за эту стабильность цену в виде собственного оцепенения.

     — Что ты думаешь? — спросила она, натягивая трусики.

     Вова встал, обнял её сзади, прижавшись губами к её шее.

     — Я думаю, что ты не просто смелая. Ты — здоровая. Здоровая женщина, которая отказывается медленно умирать. И я люблю тебя за эту жизненную силу. За этот голод.

     Натка прислонилась к нему спиной, закрыв глаза.

     — Значит, мы остаёмся друзьями?

     — Лучшими друзьями, — сказал он.

     — И любовниками?

     Вова повернул её к себе, поцеловал в губы — долго, без спешки, как бы запечатывая договор.

     — И любовниками. Потому что то, что между нами — это не измена нашим супругам. Это верность самим себе. Мы с тобой годами были неверны себе, своим потребностям, своему желанию быть любимыми и желанными. Вот это и было предательством.

     — А измена? — тихо спросила Натка, уже зная ответ.

     — Измена — это когда предают. Они предали нас первыми, оставив в этих браках в одиночестве. Мы просто перестали притворяться, что не заметили этого. Мы даём им то, что им нужно — видимость семьи, стабильность, статус. А себе мы, наконец, позволяем давать то, что нужно нам — тепло, близость, жизнь. Это честный обмен.

     Натка кивнула. Это было не просто справедливо. Это было спасительно.

     — Я не буду уходить от Саши, — сказала она твёрдо. — Потому что я не ухожу к тебе. Я остаюсь с собой. И частью этого «себя» теперь будешь ты. И, может быть, именно это позволит мне быть с Сашей более терпимой, даже доброй. Потому что я перестану с него требовать то, что он не может дать, и тайно злиться на него за свои несбывшиеся надежды.

     Она натянула кофту, и её лицо появилось из-за ткани — не просто сияющим, а обновлённым.

     — Вова, я не ищу новое «навсегда». Я ищу «сейчас». И это «сейчас» с тобой — настоящее. А всё, что настоящее, не может быть грехом.

     Вова одевался, и в его глазах она читала не просто согласие, а глубокое понимание.

     — Значит, мы делаем это? — спросил он, застегивая рубашку. — Мы строим свой мир внутри этого безумного?

     Натка подошла к нему, поцеловала в губы.

     — Мы не строим. Мы его уже нашли. И если он делает нас сильнее, добрее и жизнеспособнее в тех мирах, из которых мы пришли, то это не преступление. Это акт самосохранения.

     Они спустились в холл гостиницы. Серёга уже ждал внизу. Натка и Вова вышли рука в руке, но перед тем как Серёга их увидел, они разомкнули ладони. Привычка. Но не стыд. Просто потому, что есть вещи, которые не для посторонних глаз.

     В машине Серёги они сидели рядом, не касаясь друг друга, но Натка чувствовала его присутствие, как физическое тепло. И это было хорошо. Этого было достаточно.

     Когда Серёга остановил машину у первого сквера, Вова подал Натке руку, помогая выйти. Его рука задержалась в её руке на долю секунды дольше, чем было необходимо. Никто этого не заметил, кроме них двоих.

     — Готова? — спросил он.

     Натка улыбнулась.

     — Готова.

     Они приступили к работе, но что-то изменилось. Их взгляды встречались через край фотокамеры, через планшет с отметками. И в каждом взгляде была целый разговор, целая ночь, целая жизнь, которую они только, что начали жить параллельно своим официальным жизням.

     Натка понимала, что это может быть опасно. Что это может когда-то взорваться. Что люди могут узнать. Но сейчас, в этот момент, когда октябрьское солнце освещало сухие деревья, она чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

     И может быть, это и есть счастье. Не идеальная жизнь. Не честный, открытый брак. Не романтическая сказка. Просто жизнь, в которой ты получаешь то, что тебе нужно, от людей, которые тебя понимают. Жизнь, в которой ты не одинока в темноте.

      Часть шестая. Второй день

     Второй день был совершенно другим. Натка просыпалась с улыбкой на лице, и эта улыбка не исчезала весь день. Её кожа светилась, глаза были ярче обычного. Она ловила на себе взгляды Серёги, который не мог понять, что с этой девушкой случилось.

     Обследовали парк на окраине города — огромное место, где когда-то были аллеи лип, теперь же стояли мёртвые, облезлые остовы. Натка фотографировала, и даже в депрессивный пейзаж она вносила какую-то живость. Вова делал пометки, и их взгляды встречались полные смеха и тайны.

     Их диалог был профессиональным, но под ним пульсировала другая история:

     — Вид: Липа сердцевидная, возраст предположительно пятьдесят лет, состояние: сухостой, несет угрозу для человека. Рекомендация: санитарная рубка и подсадка крупномером.

     Натка подошла ближе, якобы проверяя пометки, и облокотилась на его плечо. Вову окотило волной нежности, как электрическим током.

     — Получится отличный доклад, — сказала она, её слова были о деревьях, но тон намекал на ночь.

     Когда Серёга отвернулся, Вова быстро коснулся её руки. Натка улыбнулась, заглянув в глаза.

     В обед они зашли в единственное кафе в городе. Борщ, сметана, чёрный хлеб, компот. Натка была голодна — настоящим, здоровым голодом, молодой довольной женщины. Она ела с аппетитом, и Вова смотрел на её припухшие, после поцелуев губы, на то, как она изящно вытирала их бумажной салфеткой.

     — Ты выглядишь очень счастливой, — сказал он.

     Натка посмотрела на него через стол, и её взгляд был полон смысла.

     — Я чувствую себя очень счастливой, — ответила она. — Впервые за долгое время. Может быть, впервые в жизни.

     — Завтра последний день, — сказал Вова, и в его тоне не было печали, а была констатация факта.

     — Да. Завтра мы уезжаем.

     — И что?

     Натка положила вилку, посмотрела ему в глаза.

     — И ничего. Мы уезжаем, мы возвращаемся к нашим жизням. Но они уже не будут теми же жизнями, не так ли?

     — Да.

     — Мы остаёмся друзьями. Лучшими друзьями. И когда будут командировки...

     — Я буду ждать командировок, — закончил Вова.

     Официантка прошла мимо, с улыбкой. Даже она видела, что между ними искрится, что-то очень хорошее.

     — Ты не сожалеешь? — спросил Вова. — Про то, что было ночью?

     Натка засмеялась, легко, как ветер.

     — Напротив. Это была самая смелая вещь, которую я когда-либо делала. И я горжусь этим. Я горжусь тем, что я хотела тебя, и я это сделала. Я горжусь тем, что я позволила себе быть счастливой.

     — Даже несмотря на Сашу?

     — Особенно, несмотря на Сашу. Знаешь, что я поняла ночью? Я поняла, что я имею право быть счастливой. Что я имею право иметь в своей жизни человека, который будет ко мне нежен, который будет мне нужен не для галочки, а просто потому, что я его люблю. Что я имею право получать удовольствие, быть женщиной, а не просто формальной функцией в чьей-то жизни.

     Вова протянул руку через стол и положил её на её руку. Они не отпустили друг друга, пока официантка не принесла счёт.

     Вечером они вернулись в гостиницу. Натка осталась в его маленькой комнате, уютно прижимаясь к нему, целуя его шею, его щеку, его губы. Они не спешили. Они просто были друг с другом, наслаждаясь близостью и теплотой.

     — Спасибо, — сказала она ему в темноте.

     — За что?

     — За то, что ты мне подарил. За то, что ты подарил мне себя. За то, что ты позволил мне чувствовать себя желанной.

     Вова целовал её в макушку.

     — Ты всегда была желанна. Ты просто этого не замечала.

     Вопрос о природе их чувства остался без ответа. Была ли это любовь? Была ли это просто дружба, перешедшая границы? Было ли это побегом от одиночества? Или это была единственная подлинная вещь в их жизни?

     Натка не знала. И может быть, это было нормально — не знать. Может быть, настоящая жизнь начинается не с ответов, а с вопросов, которые ты не перестаешь задавать себе.

     Октябрь в Лозовом остался позади. Но его эхо только начинало резонировать в её груди, медленно, неумолимо, как стук колес электрички: тук-тук-тук, тук-тук-тук...

     И она не знала, в какой момент этот стук превратится в её собственное сердцебиение.

     Автобус дребезжал на каждой выбоине, и Таня прижимала к груди папку с документами, стараясь не дать ей соскользнуть с мокрых от дождя колен. За окном мелькали серые поля, перелески с почерневшими от сырости стволами, придорожные столбы с облупившейся краской.

     — Веселая будет командировка, — проворчал Вова, смахивая конденсат с запотевшего стекла. — Октябрь, дожди, и еще два дня впереди.

     Таня глянула на него украдкой. Даже в этом потрепанном автобусе, в промокшей куртке, он умудрялся выглядеть собранно. Темные волосы чуть растрепались, на щеках проступила легкая щетина — от этого он казался моложе своих лет.

     — Зато вдвоем, — сказала она и тут же прикусила язык. Прозвучало слишком... многозначительно.

     Он повернул к ней лицо, в карих глазах мелькнуло что-то теплое.

     — Это точно. С тобой и на Северный полюс не страшно.

     Сердце пропустило удар. За годы работы между ними сложились особые отношения — не дружба, не роман, но что-то замешанное на мимолетной нежности и заботе. Долгие разговоры о медитациях и истории, ласкающие прикосновения, когда никого, кроме них, нет в кабинете. Его поддержка в трудные минуты. Но, не смотря на все это, никто из них не решался сделать следующий шаг в этих странных отношениях.

     Может, эта командировка что-то изменит?

     *******

     Октябрь в районном центре не радовал. Ни золотых кленов, ни шуршащей листвы — только вязкая слякоть и дождь, который будто издевался: то моросил, то срывался тяжёлыми каплями, стуча по стеклам и крышам домов.

     Старенький «Жигуль» районного зеленхоза весь день возил Вову с Таней по скверам и паркам города. Водитель мрачно курил в окно, а представитель администрации, плотный мужик в плаще, говорил, посмеиваясь:

     — Тут тополя, видите, половина в труху. Диаметр меряйте, фиксируйте. Это сквер “Победы”. Дальше будет липовая аллея.

     — Угу, — буркнул Вова, вытаскивая рулетку.

     Таня держала блокнот, на который сыпались дождевые капли. Писать приходилось, прикрывая рукой, а всё равно чернила расплывались.

     — Если так дальше пойдёт, у нас получится акварель, а не акт обследования, — сказала она сквозь зубы.

     Вова усмехнулся:

     — Зато художественная ценность выше. Продадим на аукционе.

     В сквере у Дома культуры Таня споткнулась на мокрых листьях, и Вова подхватил ее за локоть. На секунду они оказались совсем близко — она почувствовала его сильное тело сквозь промокшую одежду, увидела капли дождя на ресницах.

     — Осторожнее, детка — сказал он тихо, не отпуская ее руку.

     — Спасибо, — выдохнула она, и в этом простом слове было больше, чем благодарность за поддержку.

     К обеду они уже не чувствовали пальцев. Руки сводило от холода, ноги промокли, в ботинках хлюпала вода. Вове привычно, он был старше и выносливее, а вот Таня всё время поджимала плечи, словно пряталась в самой себе.

     Вечером их привезли к месту ночлега. Общежитие техникума, пятиэтажка советского образца. В подъезде пахло мокрой штукатуркой, в коридорах стоял гул голосов, ученики вернулись с ужина.

     Комендантша, пожилая женщина в застиранном рабочем халате, недовольно чмокнула губами, глядя на их документы.

     — Мне звонили из администрации, по вашему поводу. Могу поселить вас в изолятор при медпункте, на первом этаже. Там две комнаты — большая и маленькая. В большой — холодища собачья, батарея не работает. А в маленькой — ничего, тепло.

     — Нам подойдет, — быстро сказал Вова, забирая ключи.

     В маленькой комнате было две железные кровати по обе стороны старого письменного стола, раковина в углу, батарея под окном, от которой действительно шло живительное тепло. Пахло лекарствами и особой больничной чистотой.

     — Как в студенческие годы, — засмеялась Таня, бросая сумку на ближайшую кровать. — Помнишь общагу?

     — Только там было веселее, — Вова повесил мокрую куртку на спинку стула. — И народу больше.

      “А здесь только мы двое”, — подумала Таня и поспешно отвернулась к окну, за которым серо моросил дождь.

     По очереди, сходили в душ. Он располагался в конце длинного коридора, обшарпанный, с коричневой плиткой советского образца и освещался тусклой лампочкой под потолком. Мыться было не очень комфортно, потому что в соседней комнате забивали “козла” несколько маляров, делавших ремонт в раздевалке, и, по-видимому, проживающих здесь же. К тому же, вода оказалась не горячей, а еле теплой. От чего стало только холоднее.

     Ужинать пришлось идти в кафе, столовая уже была закрыта. Ужин прошел под аккомпанемент музыкантов играющих, что-то из современной эстрады. Горячий суп и картошка с котлетой немного подняли настроение. Жизнь, определенно, стала улучшаться. Сидели близко друг к другу за крошечным столиком, и Таня думала, как похоже это на свидание. По пути назад, заскочили в магазин, купили буханку хлеба, палку сухой колбасы и маленькую бутылочку водки “на березовых почках”.

     — Чтобы не заболеть, — подмигнул Вова.

     — «Малёшка», — улыбаясь, сказала Таня. — Мечта алкашей. Как раз, чтобы согреться. Ей хотелось поскорее добраться до теплой постели и как следует согреться.

     — Да мы сегодня ударно поработали, даже слишком, — отозвался Вова, показывая на ботинки, в которых хлюпала вода.

     Пока добрались до своей комнаты, опять замерзли. Первым делом Вова распечатал бутылку.

     — Давай выпьем за то, что не превратились в ледышки, сегодня, — предложила тост Таня.

     — Тогда лучше за батарею, — пошутил Вова.

     Водку пили из пластиковых стаканчиков, которые нашлись в тумбочке — видимо, остались от прежних постояльцев медпункта. Алкоголь обжигал горло, но тело наполнилось долгожданным теплом.

     — Фу, гадость, — скривилась Таня после первого глотка.

     — Зато сразу тепло, — расслабился Вова.

     Немного опьяневшая Таня, первым делом, достала из сумки пижаму — теплую, мягкую, с выцветшими зайчиками.

     — Не подсматривай, — игриво сказала, поворачиваясь к Вове спиной.

     Пока она переодевалась и устраивалась на кровати, Вова собрал всю мокрую одежду и стал развешивать на батарее. Двигался неторопливо, аккуратно расправляя складки на ее брюках и свитере, напихал в ее сапожки газет и поставил около батареи.

     Таня искоса наблюдала за ним и чувствовала, как от его заботы сладко сжимается в груди.

     Когда он, в одних шортах, проходил мимо, Таня не удержалась — шлепнула его по упругой ягодице, сама удивившись собственной смелости (видимо водка, все же, бодрящий напиток).

     — Эй, ты чего хулиганишь?! — удивленно воскликнул, подпрыгивая от неожиданности.

     — Не все же вам, мужикам, женщин щупать, — хихикнула она, пряча смущение за показной дерзостью.

     Он засмеялся — искренне, тепло.

     — Справедливо. Зачет.

     Вова включил ноутбук. — Что будем смотреть?

     Выбрали старую комедию — что-то легкое, не требующее напряжения. Сидели на его кровати, прижавшись, друг к другу, набросив на плечи его одеяло. Экран ноута светился в темноте, за окном шуршал дождь, батарея тихо потрескивала. Было уютно и хорошо.

     Таня чувствовала каждое движение его грудной клетки, тепло его руки на своем плече. Когда он повернул голову, их лица оказались совсем близко. Она видела золотистые искорки в его темных глазах, чувствовала его теплое дыхание.

     Поцелуй получился естественным, неизбежным. Мягкий, осторожный, полный невысказанной нежности. Вкус водки и ее сладких губ смешался в неимоверно приятный коктейль.

     — Вов... — прошептала она, отстраняясь.

     — Тише, — он приложил палец к ее губам. — Просто... будь со мной.

     Целовались долго, неторопливо. Не как любовники, а как люди, которые, наконец, перестали бояться собственных чувств. Потом он проводил ее до ее кровати, укрыл одеялом, поцеловал в макушку.

     — Спокойной ночи, — сказал тихо.

     — Спокойной, — ответила она, и в голосе звучала благодарность за эту осторожную нежность.

     *******

     Таня проснулась от солнечного луча, пробивающегося сквозь занавеску. За ночь дождь прошел, и день обещал быть ясным. Часы показывали половину восьмого — завтрак в столовой начинался в восемь.

     — Вов, вставай! — позвала она, натягивая джинсы. — Опоздаем на завтрак.

     Он сел на кровати, прикрыв колени подушкой, и смотрел в окно с каким-то растерянным видом.

     — Что сидишь? — Таня повернулась к нему, застегивая блузку. — Одевайся быстрее, твоя одежда просохла.

     — Не могу, — он не смотрел на нее, щеки слегка покраснели.

     — В смысле не можешь?

     — У меня... того... стоит. Не пойду я так в столовую.

     Таня замерла, держа в руках расческу. Мужская физиология была ей знакома не понаслышке — но сейчас эта простая человеческая реакция показалась ей чем-то особенно интимным. Он не стал ничего скрывать, не придумывал отговорок.

     Несколько секунд они молчали. В голове у Тани проносились противоречивые мысли: она замужняя женщина, это неправильно, что подумают... А потом она посмотрела на его смущенное лицо и поняла — никаких "что подумают" здесь нет. Есть только он, она и простая мужская потребность в женской ласке.

     — Я... — начала она и запнулась. — Если хочешь... я могу помочь.

     Он поднял на нее глаза — удивленные, растерянные.

     — Ты уверена?

     — Мы же друзья, — сказала она просто. — Разве друзья не помогают друг другу?

     Таня опустилась на колени перед ним, убрала подушку. Секунду раздумывала, созерцая внушительную выпуклость на его трусах. Чему-то улыбнулась, густо покраснев и стрельнув на него взглядом. Потянулась к резинке и стянула трусы до колен. Напряженный член выскочил, будто на пружине.

     — Сиди спокойно, я все сделаю сама, — и наклонилась к его паху…

     Вова почувствовал ее теплые ладони, охватившие напряженный ствол. Мягкое движение вниз, обнажающее головку и вверх - скрывающую ее вновь. И так несколько раз подряд. Он задержал дыхание, ощущая приятную дрожь удовольствия, распространяющуюся по телу.

     Горячее дыхание на своей коже, неровное, возбуждающее. Потом — мгновенный, шокирующий жар ее губ. И упругое скольжение по его напряженной плоти. Оголившаяся головка оказалась во влажном жаре Таниного рта.

     И тут, как удар молнии по оголенным нервам, ее язык, широкий и шершавый охватил головку и прошелся спиралью по всей чувствительной поверхности. Вова вскрикнул, сжавшись, но ее руки держали крепко.

     Резкое, почти болезненное погружение в ощущение, от которого у него перехватило дыхание. Она двигалась мягко, ее губы иногда кольцом сдавливали его, вызывая смесь боли и возбуждения. Он откинулся на спину, вцепившись пальцами в матрац, глядя на Таню, и видел, как напряжено ее плечо, как размеренно двигается ее голова, с каждым движением увеличивая удовольствие. Это было что-то первобытное, неудобное, невероятно откровенное. И от этой неловкости становилось еще жарче.

     Когда волна ударила в голову, он хрипло простонал: «Таня…»

     Она поняла. И, к его изумлению, не отпрянула, а, наоборот, схватила его за бедра, прижавшись к нему так плотно, будто пыталась вобрать его в себя всего. Оргазм вырвал из него протяжный, сдавленный стон. Он почувствовал, как ее горло сжимается вокруг члена, слышал, влажные звуки глотания, ощущал, как ее пальцы массируют его мошонку. Потом все затихло.

     Таня отстранилась, тяжело дыша. Ее губы были влажными, а на лице было написано удовольствие и торжество женщины сделавшей мужчину счастливым. Она с наслаждением смотрела в его затуманенные глаза, а рукой шарила по столу в поисках пачки бумажных салфеток. Нашла, тщательно вытерла губы одним резким, смущенным движением, словно стирая улику.

     То, что произошло между ними, было нежным и естественным. Не страстью, и похотью, а заботой. Она дарила ему облегчение, а он принимал этот дар с благодарностью и трепетом.

     Но, на завтрак они действительно опоздали.

     *******

     Рабочий день выдался не менее насыщенным, чем вчерашний. Объездили три села, в каждом измеряли деревья в скверах, составляли заключения о необходимости дополнительных посадок.

     В селе с удивительным названием Париж их радушно принял местный председатель — румяный мужчина в телогрейке, который настоял, чтобы они пообедали с ним в местном кафе.

     — У нас даже своя Эйфелева башня есть, — подмигнул он, показывая на водонапорную башню советских времен. — Только практичнее ихней, французской.

     Обед был по-деревенски сытным: щи с мясом, картошка с салом, соленые огурцы, местный самогон. Таня и Вова ели с аппетитом, отогреваясь после холодного утра.

     — А вы молодожены? — спросила официантка, пожилая женщина в чистом переднике.

     — Коллеги, — быстро ответила Таня, но сердце пропустило удар.

     — А-а, понятно, — женщина улыбнулась. — Ну, коллеги тоже бывают разные...

     Вечером, в тепле их крошечной комнаты, они снова сидели на кровати с ноутбуком, кутаясь в одно одеяло. Таня, краснея, предложила:

     — А давай посмотрим… ну, что-нибудь эдакое? Для настроения. Я знаю, на ноуте, у тебя есть несколько фильмов для взрослых.

     Экран ноутбука светился в полутьме комнаты. За окном шумел дождь, барабаня по подоконнику монотонную мелодию. На экране разворачивалась история двух людей, чья близость была показана с откровенностью, от которой перехватывало дыхание.

     Они сидели рядом на кровати, укрытые одним пледом. Целый день Таня ощущала странное напряжение внутри — после, утреннего, минета осталось чувство незавершенности. Она дала, но не получила. И это создавало мучительный беспокойство, тянущее ощущение в животе, которое не проходило весь день.

     Делая замеры деревьев, общаясь с местными чиновниками — она, все время, думала только об одном. О том, как хотелось, чтобы его руки коснулись не стволов деревьев, а ее кожи. О том, как нестерпимо пусто внутри. О том, что правильная, замужняя женщина, не должна так хотеть чужого мужчину.

     Но хотела. Боже, как хотела!

     Сцена на экране стала откровеннее. Таня почувствовала, как участилось ее дыхание, как тело отозвалось жаром, как между ног стало влажно.

     — Может, выключим? — прошептал Вова хрипло. Она слышала напряжение в его голосе.

     — Нет, — ответила она. — Смотри.

     Его рука лежала на пледе, близко к ее бедру. Таня накрыла её своей ладонью. Вовина кожа была горячей, она чувствовала пульс — частый, возбужденный. Их пальцы сплелись, и в этом простом жесте было больше интимности, чем в утреннем прикосновении.

     — Та-ань...

     Она повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось скульптурным — четкие скулы, напряженная челюсть. В глазах плясали отблески экрана и, желание, которое он пытался сдержать.

     — Поцелуй меня, — прошептала она.

     Целовались долго, глубоко, с наслаждением — отпуская себя. Его губы были теплыми, настойчивыми. Язык проник в ее рот, Таня отвечала с той же жадностью.

     Его ладонь скользнула под пижаму, ласкала ее спину. Она провела пальцами по его груди сквозь тонкую ткань футболки, чувствуя твердые мышцы, быстрое биение сердца. Между ними не было воздуха, только жар их тел и этот бесконечный поцелуй.

     Таня отстранилась, задыхаясь. Внутренний голос кричал о том, что это неправильно, что она замужем, что нельзя... Но тело требовало продолжения. Каждая клетка вопила от неудовлетворенности.

     — Я... я не могу с тобой... заняться сексом, — выдохнула она с отчаянием. — Понимаешь? Я не могу пойти на измену. Не могу отдаться тебе полностью. Это... это будет предательство.

     — Понимаю, — ответил он тихо, но она увидела разочарование в его глазах.

     — Но... есть другие способы. — Её пальцы дрожали, потянулись к краю его футболки. — Оральный секс... это ведь не измена? Правда? Это просто... помощь. Забота.

     Она говорила это почти умоляюще, ища подтверждения своей внутренней логике, выстраивая хрупкие оправдания для того, чего так хотела. Вова молчал, только его дыхание участилось, когда её руки скользнули под футболку и коснулись его обнаженной груди.

     Кожа была горячей, гладкой. Под ладонями она чувствовала рельеф мышц — результат многолетних тренировок. Провела пальцами по животу, ощутила, как он напрягся от прикосновения.

     — Можно? — прошептала она, задирая футболку выше.

     — Да, — выдохнул он.

     Футболка полетела на пол. В лунном свете, пробивающемся сквозь занавеску, его торс казался изваянием — широкие плечи, четко очерченная грудь, плоский живот. Таня провела ладонями по коже, наслаждаясь теплом и силой.

     А потом потянулась ниже. Она замерла, глядя ему в глаза, спрашивая разрешения. Он приподнял бедра, не отрывая от нее взгляда.

     Шорты вместе с трусами упали на пол. Член резко распрямился, звонко шлепнув по его животу. Таня не смотрела — пока не смотрела. Сосредоточилась на его лице, на том, как он широко открыл глаза, когда её пальцы коснулись его..

     Вова тоже не бездействовал. Осторожно, давая ей время передумать, он потянул вниз её пижамные шорты, обнажая пышущую жаром нежную кожу. Трусики последовали следом.

     Таня задрожала, от волнительного осознания собственной наготы перед ним. От того, как его взгляд скользнул вниз, задержался, потемнел от желания.

     Вова расстегивал пуговицы на ее пижаме медленно, одну за другой, давая ей время передумать. Но она не хотела останавливаться. Пижама распахнулась, обнажив её маленькую грудь.

     Таня всегда стеснялась своего первого размера. Но когда его ладони накрыли её аккуратные груди, и большие пальцы рисовали круги по ореолам, не прикасаясь к соскам, все комплексы испарились. Нежность и благоговение сквозили в каждом движении.

     — Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе была такая искренность, что ей захотелось плакать.

     Соски затвердели под его пальцами, и волна удовольствия прокатилась по телу, отозвалась пульсацией внизу живота. Таня выгнулась навстречу его рукам, прося большего.

     — Покажи мне, — сказала она решительно, сбрасывая пижаму с плеч. — Я хочу... я хочу почувствовать тебя везде. Губами. Языком. Хочу дать тебе то же, что ты дал мне утром. Хочу, чтобы ты тоже дал мне это.

     Таня толкнула его на спину, расположилась сверху, губами к его торчащему члену, а влагалищем к его лицу. Позиция «69», которую когда-то пробовала с мужем, но тогда было неловко и не очень интересно. Сейчас же всё её существо трепетало от предвкушения.

     Вова увидел над собой ее нежную, влажную щелку и потянулся к ней. Таня охватила губами его горячий и очень твердый член. Они учились друг у друга, находили ритм, отзывались на каждый вздох, на каждое движение. Таня растворилась в ощущениях — его вкус, его аромат, вибрация его стонов, которые она сама порождала, своим ловким язычком и нежными губами.

     А когда его губы и язык начали творить с ней то же самое, мир вообще перестал существовать. Осталось только это — взаимное даяние, принятие, близость без проникновения, но такая глубокая, что казалось — они сплелись душами.

     Оргазм обрушился на них одновременно и неожиданно. Таня кричала, но звук заглушила его напряженная изливающаяся влагой плоть. Тело содрогалось в конвульсиях удовольствия, руки судорожно мяли его член. Это было сильнее, чем всё, что она испытывала раньше.

     Когда всё стихло, они лежали рядом, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Таня чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно. Виноватой и счастливой. Неправильной и абсолютно правой.

     — Это не измена, — прошептала она в темноту, скорее себе, чем ему. — Правда, ведь?

     Вова притянул её к себе, укрыл пледом их обоих.

     — Правда, — ответил он тихо, целуя её в шею.

     И в этот миг, чувствуя, как его тело еще дрожит от удовольствия, Таня с ужасом и восторгом поняла: что лжет самой себе. Это — самая настоящая измена. И она слаще, чем она могла себе представить.

     *******

     Автобус на обратном пути оказался еще более потрепанным. На одном из их сидений сломалась спинка, и Вова три часа ехал, не имея возможности опереться.

     — Больная спина, потом будет, — посочувствовала Таня.

     — Переживу, — он пожал плечами, но она видела, как он морщится от дискомфорта.

     У Тани к середине пути совсем замерзли ноги в промокших накануне ботинках. Она сидела, поджав их под себя, и дрожала.

     — Ноги замерзли вконец, — пожаловалась Таня, ежась у окна.

     — Разувайся, — велел Вова, снимая свое шикарное черное полупальто.

     — Что?

     — Разувайся и снимай носки. Сейчас согреем твои ледышки.

     Она послушалась, хотя вокруг сидели другие пассажиры. Он накрыл пальто их обоих, создав темный, теплый шатер из которого торчали только их головы. Потом взял ее озябшие, почти ледяные ступни и прижал их к себе, устроив между ног, прямо к паху, поверх джинсов. Таня вздрогнула от неожиданности, ее тело на мгновение стало каменным. Она почувствовала сквозь ткань плотный, горячий жар его возбуждения. Кругом были люди — сонные, угрюмые, кто-то слушал музыку в наушниках, но никто не смотрел на них.

     — Вова… — испуганно прошептала она.

     — Тише. Никто не смотрит, — так же тихо ответил он.

     И действительно — соседи дремали или смотрели в окна, никому не было дела до них двоих под черным пальто.

     Это было нечто невероятно милое и одновременно возбуждающее. Под прикрытием пальто его большие, сильные руки осторожно массировали ее замерзшие стопы — растирали, разминали, возвращали кровообращение. Было удивительно интимно и в то же время совершенно естественно. Тане захотелось стонать от наслаждения. Он уделял внимание каждому пальчику, проводил ладонями по своду стопы, согревая своим теплом.

     Это был не просто массаж. Это была продолжение вчерашнего разговора. Благодарность. Настоящая, мужская, без лишних слов. Сначала она напряженно прислушивалась к окружающим, боясь быть замеченной за постыдным удовольствием, но постепенно волна тепла и расслабления накрыла ее с головой. Она закрыла глаза, откинув голову на спинку сиденья, и позволила этому божественному теплу растекаться по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки.

     Таня закрыла глаза и позволила себе насладиться этим простым человеческим теплом. За окном мелькали знакомые пейзажи — они возвращались домой. К привычной жизни, к своим ролям, к осторожности.

     Они ехали так три часа. Молча. Глядя в окно на мелькающие огни поселков. Двое коллег, друзей, любовников, согревающих друг друга в холодном мире. В этом была простая, честная мораль их командировки: самая большая роскошь — не горячий ужин или мягкая кровать, а тепло человеческих рук, готовых согреть твои озябшие ноги.

     Что-то изменилось навсегда. Между ними больше не было той невидимой стены, которая разделяла их годами. Они стали ближе — не как любовники, а как люди, которые научились доверять друг другу без условий.

     — Спасибо, — прошептала она, когда автобус подъезжал к городу.

     — За что?

     — За то, что ты есть.

     Он сжал ее руку в ответ, и в этом прикосновении было обещание — что между ними всегда будет эта особенная близость, основанная не на страсти, а на понимании и заботе.

     Октябрьские дожди закончились. Но тепло, которое они подарили друг другу, осталось навсегда.

      "История для моей любимой женщины

      и о моей любимой женщине.

      Натка, я тебя люблю".

     Тишина пятничного вечера в офисе была густой и немного пыльной. Солнце, склоняющееся к закату, рисовало длинные тени от мониторов и книжных шкафов. Вова перебирал бумаги без энтузиазма, его летняя рубашка с коротким рукавом казалась единственным островком прохлады в спертом воздухе кабинета. Я была, как ожившая частица лета, в своем зеленом платье. Ткань мягко подчеркивала мои формы, а расстегнутый на пару пуговиц ворот создавал соблазнительный вырез.

     За окном город постепенно затихал — пятничный вечер уносил людей по домам, в бары, на дачи. Где-то внизу хлопали двери машин, смеялись голоса. А здесь, на седьмом этаже, в кабинете отдела озеленения, царила особая тишина — та, что бывает только когда все ушли и можно, наконец, выдохнуть. Вентилятор на подоконнике монотонно гудел, разгоняя тёплый воздух. На столе Вовы лежали незаконченные отчёты — те самые, что они писали месяц назад. Натка украдкой взглянула на него. Он выглядел усталым, но каким-то... живым. Не таким, как в понедельник утром на планёрке у Гнома. Расслабленным. Настоящим.

     Мы знали друг друга сто лет — командировки, корпоративы с обилием шампанского, легкие флирты и откровенные разговоры обо всём, кроме того, что висело между нами незримым, наэлектризованным облаком. Возможность стать ближе всегда ускользала. А сейчас… офис был пуст.

     — Ску-у-учно, — протянула я, вращаясь на офисном стуле.

     — Убийственно, — согласился Вова, откинувшись.

     Его взгляд непроизвольно скользнул по линии моей шеи, к декольте и залип там.

     — Но,… спасение есть! — громко объявила я, доставая из глубины сумочки небольшую бутылку коньяка.

     — Пепси в холодильнике. Делаем коктейль?

     Мы смешивали ингредиенты вместе, наши руки иногда касались друг друга. Лед звенел в стаканах. Напиток был сладким, и прохладным, обволакивающим послевкусием коньяка. Мы чокнулись.

     — За выходные! — улыбнулась я.

     — За то, что они наконец-то начались, — добавил он.

     Алкоголь разлился по телу приятной волной, смывая остатки рабочей скованности.

     Я почувствовала, как исчезает привычная офисная маска, которую надевала каждое утро вместе с деловым костюмом. Сейчас я была просто собой. Не сотрудницей отдела, не женой, не функцией в чьей-то жизни. Просто Наткой — женщиной, которой приятен интерес мужчины. За окном догорал закат, окрашивая стены кабинета в медово-розовые тона. Где-то далеко заиграла музыка — кто-то из соседнего офиса тоже остался доживать пятницу. Мелодия была тихой, ритмичной, словно специально созданной для этого момента.

     Щеки мои порозовели, глаза заблестели. Я легко подпрыгнула и уселась на край его стола, покачивая ногой. Край платья приподнялся, обнажив пару сантиметров бедра. Я заметила, как у него перехватило дыхание.

     — Знаешь, что могло бы скрасить ожидание такси? — спросил он, внезапно осмелев под влиянием сладкого алкоголя и моей близости.

     — Что? — наклонилась вперед, так, чтобы моя грудь стала хорошо видна в вырезе.

     — Фанты. Только… особенные. Эротические. Он произнёс это слово чуть тише, наблюдая за моей реакцией.

     Увидел в моих глазах не испуг, а азартную искру интереса, смешанную с легким смущением.

     — А карточки где? — спросила я, играя пуговицей на платье.

     — В голове. Придумываем на ходу. У кого карточка тот выдает задание, согласна?

     Он немного волновался, наверно опасался отказа, но сегодня я решила, что имею право на небольшое приключение.

     Я медленно кивнула, не отводя от него глаз.

     На секунду в голове мелькнула мысль о муже. О том, как он сейчас, наверное, сидит в баре с друзьями или с очередной блондинкой из его офиса. О том, что я замужем. Что завтра утром проснусь в той же постели, что и вчера. Но эта мысль была бледной, далёкой — как отголосок чужой жизни. А здесь, сейчас, в этом тихом офисе, я была настоящей. Впервые за годы. И я хотела этого. Хотела быть желанной не из долга, не из привычки — а просто потому, что я есть.

     — Согласна. Но ты первый выполняешь задание.

      Ход 1

     Я сняла с запястья тонкий резиновый браслет.

     — Пусть это будет карточка. Вытягивай.

     Вова вытянул — браслет оказался у него в руке. На мгновение задумался и объявил:

     — Задание: обнять партнёра и 10 секунд прижиматься к нему… всем, чем хочешь. Он произнес это с вызовом, на щеках горел румянец.

     Мое смущение было мимолетным. Шуточный тон игры стал щитом и проводником одновременно. Я соскользнула со стола и шагнула к нему, обняла, положив подбородок ему на плечо. Моя грудь плотно прижалась к его груди. Живот, к животу…

     Признаться, сначала мне показалось нелепым наше положение, но потом пришло удивительное чувство правильности. Его тело было твердым, надежным. Тепло от него согревало лучше коньяка. Когда мои пальцы сжали его ягодицы, я почувствовала крепкие мышцы. Он горячо выдохнул мне в шею, вызвав целый каскад мурашек на коже. Я уловила его реакцию — едва заметное движение бёдер вперёд. Это вызвало у меня прилив смелой нежности и тайного возбуждения.

     Все! Десять секунд прошли. С сожалением отстраняюсь от него, удовольствие было так близко…

     Вова не сразу отпустил меня. Его руки ещё секунду задержались на моей талии, пальцы слегка вздрогнули — как будто он боролся с желанием притянуть меня обратно. Потом он выдохнул — тяжело, почти болезненно — и отступил на шаг. Его глаза были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. Или как будто боялся, что я исчезну, если моргнёт.

     — Натка... — начал он хрипло, но я быстро положила палец ему на губы.

     — Моя очередь, — улыбнулась я, пряча волнение за игривостью.

      Ход 2

     — Моя очередь загадывать! — я выхватила браслет. Мои глаза азартно блестели.

     Достаю карточку. — Задание: преклонить колени и 10 секунд целовать… колено партнёрши.…И только колено!

     Я уселась обратно на стол, вытянув одну ногу. Платье поддернула ещё выше, открывая гладкое колено и часть бедра. Алкоголь и игра делали своё дело, растворяя остатки стеснительной неловкости.

     Он опустился на одно колено передо мной. Это было одновременно унизительно и невероятно возбуждающе.

     Я смотрела на него сверху вниз — на его тёмные волосы, на напряжённую линию плеч под рубашкой. Он был сильным. Видела, как он таскает тяжёлые папки, как отжимается на спор, в холле, во время обеденного перерыва. Но сейчас он был уязвим. Преклонил колено передо мной по собственной воле. Это было... опьяняющее. Я чувствовала власть, которой никогда не ощущала ни с одним парнем. Там я всегда была той, кто подстраивается, кто ждёт, кто принимает. А здесь... здесь могла требовать. И он отдавал. Добровольно. С жадностью. Вентилятор продолжал свой монотонный гул, но я слышала только собственное дыхание.

     Вова мою ногу за лодыжку — его ладони были горячими и сухими. Прикоснулся губами к колену. Нежно. Это вызвало у меня нервный смешок, переходящий в тихий стон, когда его рука проскользнула по внутренней части бедра. Он не целовал, а, скорее, ласкал губами — вызывая во мне тепло, и учащая дыхание.

     Это было неожиданно интенсивно. Места прикосновений горели. А его пальцы ласкали…едва касаясь кожи под краем подола платья… Рука сзади, твердая и теплая, поддерживала…

     Ладонь на внутренней стороне бедра…нежно гладила…Каждое его движение отзывалось глубоко внутри, тёплой, влажной волной. Я закусила губу, пытаясь сдержать дрожь. Алкоголь притуплял разум, обостряя ощущения тела. Я почувствовала лёгкое головокружение и странную пустоту между ног, жаждущую заполнения.

     Десять секунд. Я чувствовала биение своего пульса под его пальцами на бедре.

      Ход 3

     — Моя карточка! — он быстро вытянул браслет, словно боясь, что момент уйдет.

     Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как пыль в лучах закатного солнца.

     — Задание… повернуться к партнёру спиной и наклониться, положив руки на стол. Партнер… гладит попу. 10 секунд.

     Я замерла на мгновение. Потом, не глядя на него, медленно соскользнула со стола. Повернулась спиной. Наклонилась, опершись ладонями о край стола. Платье плотно обтянуло мои округлости. Линия бедра, изгиб талии — всё было открыто его взгляду.

     Он встал позади меня. Я почувствовала, как напряглись мои плечи в ожидании продолжения. Приключение становилось все интереснее…Его горячие ладони, легли поверх ткани платья на мои ягодицы. Сначала осторожно, почти робко. Потом увереннее. Он, как скульптор, очерчивал ладонями контуры моего тела, ощущая под тканью упругость и тепло. Его пальцы слегка вдавливались в мою плоть.

     Я закрыла глаза, позволяя ощущениям захлестнуть себя. Почувствовала текстуру его ладоней — чуть шершавых, рабочих. Это были руки, которые молотили в спортзале грушу, сажали деревья, чертили планы озеленения. Не холёные руки моих бывших, пахнущие дорогим кремом, а настоящие, мужские. За окном кто-то включил фары машины — луч света на мгновение осветил кабинет, выхватив наши силуэты из сумрака. Я вздрогнула, но не отстранилась. Пусть весь мир увидит. Пусть знают, что я жива. Что я не просто функция, не тень, не удобная жена неверного мужа. Я — женщина, которую хотят, которую трогают с таким благоговением, словно я — нечто драгоценное.

     На мгновение Вова не удержался от соблазна похулиганить, и его бёдра, точнее, явная выпуклость в джинсах, мягко толкнулась в мои ягодицы, я улыбнулась, поняв, что сегодня вечер закончится весьма удачно…

     Горячие точки там, где лежали его ладони, отзывались эхом глубоко внизу живота. Я почувствовала, как внутри всё сжалось и тут же распустилось влажным теплом. А когда он прижался,… я ощутила его. Твердый, недвусмысленный намек. Через слои ткани я почувствовала его размер, его напряжение. Это вызвало не стыд, а прилив такой острой, почти болезненной потребности, что я застонала, запрокинув голову. Ткань платья внезапно показалась мне врагом — слишком толстой, слишком непроницаемой. Я жаждала ощущения его кожи на своей.

      “Десять секунд. Он убрал руки, как ошпаренный.… Слишком быстро, как по мне.…Испугался, что ли?”...

      Ход 4

     Браслет снова у меня. Руки дрожали.

     — Последняя карточка… — голос сорвался. Я вдохнула:

     — Задание… целовать партнершу. В губы. И в шею. 10 секунд. Я не уточняла, чья это очередь выполнять. Мы оба знали.

     Он шагнул ко мне. Я всё ещё стояла, полу обернувшись. Он взял меня за плечи, мягко развернул к себе. Наши глаза встретились. Никаких шуток, никаких игр. Только вопрос и ответ. Он наклонился.

     Первый поцелуй был робким, исследовательским. Его губы оказались удивительно мягкими, чуть влажными от языка, коснувшегося их секунду назад. Потом — глубже. Я приоткрыла губы, и почувствовала вкус коктейля, его собственный, мужской вкус. Его руки скользнули по моей спине, прижимая ближе. Я обвила его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке…

     Десять секунд?

     Они пролетели мгновенно, но поцелуй не прекращался. Он сместился к моей шее, к чувствительной впадинке у ключицы. Губы, язык, лёгкие покусывания. Я чувствовала, как бьётся мой пульс под его губами, как я выгибаюсь навстречу, издавая тихие, прерывистые звуки.

     Мир сузился до точки прикосновения его губ. Каждый поцелуй в губы отзывался эхом в самом низу живота. Когда он коснулся шеи — острая, сладкая боль заставила меня стонать. Теплая волна накрыла с головой. Я почувствовала влажность между ног, явную, не игровую, животрепещущую потребность. Ткань трусиков стала невыносимым барьером, напоминанием о дистанции, которую мы только что перелетели. Моё тело требовало одного — чтобы его касания не прекращались, чтобы они шли дальше, туда, где пульсировало жаром моё горячее желание.

     Мы оторвались друг от друга, восстанавливая дыхание, лбы соприкасаются. Глаза в глаза. Ооо, его темные глаза, его сильные руки и горячее тело. Игра кончилась. Исчезли карточки, правила, отсчёт секунд. Оставалось только это наэлектризованное пространство между нами, густое от невысказанного. Я первой нашла в себе силы заговорить, голос был хриплым, но твердым. Я посмотрела ему прямо в глаза — темные, расширенные зрачки отражали моё собственное смятение и желание.

     — Моя… моя карточка, — прошептала я, и в моём взгляде вспыхнул тот самый огонь, который он видел на самых отчаянных корпоративах, но никогда — так близко, так направленно на него. Я взяла его руку, не сводя с него глаз.

     — Задание.… Выполнить одно твоё желание. Сейчас. Любое.

     Я слышу, как стучит его сердце, оно колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В затянутых мечтательной поволокой, глазах вижу, как у него в голове проносятся табуном противоречивые желания: от глупых шуток до откровений. Но сквозь туман желания проступило одно — простое, страшно серьезное и невероятно важное. Он хотел не просто тела, он хотел доступа. Знака, что стена рухнула окончательно. Он наклонился к моему уху, его губы коснулись мочки, и он прошептал, обжигая кожу теплом дыхания:

     — Дай мне… твою защиту. То, что прячет самую сокровенную часть тебя. Отдай мне это на хранение. До… до конца вечера. Чтобы между нами… ничего не было. Даже тени преграды.

     Он не назвал вещь. Он не смог произнести это слово. Но я поняла.

     Я замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, весь офис наполнился этим звуком. Это был момент выбора. Настоящего выбора — не игрового, не шуточного. Я могла засмеяться, перевести всё в шутку, сказать "Ты спятил!" и вернуться к безопасности. К тому, чтобы остаться в своих границах, в своём браке-футляре, в жизни, где я ничего не меняю.

     Но тогда я останусь той же, кем была. Тенью. Функцией. Удобной.

     А я устала быть удобной.

     Я посмотрела на него — на его напряжённое лицо, на руки, сжатые в кулаки, на то, как он ждал моего ответа, боясь услышать "нет". И я поняла: это не просто игра для него. Это просьба. Он просил меня довериться. Открыться. Быть с ним честной до конца.

     И я хотела этого.

     Я все поняла, по его глазам… глубоко в них мерцал свет большого чувства. Я не испытывала ни смущение, ни испуг — было только понимание. Понимание того, что это не просто фант. Это просьба о капитуляции крепости, ключи от которой я никогда никому не отдавала. Он просил не предмет, он просил доказательство доверия, выходящего за рамки всех наших прежних игр. Он просил меня стать открытой для него.

     Я не задумывалась. Не было ни секунды сомнения. Тот самый кураж, рождённый коньяком, игрой и годами невысказанного, подтолкнул меня. Я отступила на шаг, взгляд всё так же был прикован к нему.

     — Закрой глаза, — приказала я тихо, но властно. — Не смей подглядывать.

     Он послушно зажмурился. Я слышала, как бешено, колотится его сердце. Он представлял себе каждое мое движение, каждую складочку ткани, и это возбуждало сильнее любой откровенной сцены. Это было тайной, ритуалом. Через мгновение я коснулась его ладони — легко, дрожащими пальцами. Я положила в его руку что-то маленькое, теплое, шелковистое и…немного влажное. Скомканный лоскуток тончайшей ткани, хранивший тепло моего тела и мой запах….

     Странная легкость охватила меня. Не физическая — та, что между ног, лишь усилилась, стала острой, пульсирующей.

     Лёгкость освобождения. От последней условности, от последней защиты. Когда я положила эту маленькую, интимную часть себя ему в руку, я почувствовала, как внутри что-то окончательно сдалось. Не стыд, а барьер. Теперь он знал. Он держал доказательство моей уязвимости и моего выбора — выбрать его.

     Вова стоял неподвижно, зажав в кулаке мое доверие. Он чувствовал тепло шёлка, чувствовал запах — лёгкий, женский, смешанный с ароматом духов и чего-то более глубокого, интимного. Это было безумие. Мы были коллегами. Друзьями. Людьми, которые завтра снова придут в этот офис, сядут за эти столы, будут обсуждать заявки и отчёты, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло. Что-то огромное, необратимое. Граница была перейдена. И он знал — назад пути нет. За окном зажглись уличные фонари. Город погружался в ночь. А они только начинали своё путешествие в темноту, где не было правил, только желание и честность.

     По коже пробежали мурашки, но это были мурашки не холода, а невероятного, щекочущего предвкушения. Я стояла перед ним, затаив дыхание, ощущала каждую складку платья, касающегося моей, теперь голой, кожи, каждое дуновение воздуха внизу. Я была открыта. Для него. И это было страшно волнующе и невероятно… правильно. Это возбудило меня до дрожи в ногах.

     Он всё ещё стоял с закрытыми глазами. Его дыхание сбилось. Я видела, как вздымается его грудь, как напряглась челюсть.

     Я сделала шаг вперёд. Мои пальцы коснулись его щек.

     — Можно смотреть, — прошептала я.

     Он медленно разжал пальцы, посмотрел на то, что лежало в его ладони — маленький, тёплый комочек кружевного шёлка. Потом поднял глаза на меня, и в них было столько... благодарности? Восхищения? Чего-то большего, чем просто желание.

     — Ты... — его голос сорвался. Он сглотнул, начал снова. — Ты доверяешь мне?

     — Разве не очевидно? — я улыбнулась, хотя губы дрожали.

     Он аккуратно, почти благоговейно спрятал мой залог в карман рубашки, ближе к сердцу. Этот жест — такой простой, такой интимный — заставил меня почувствовать, как внутри всё сжалось сладкой, острой волной.

     Вова смотрел на меня. На ту же, в зеленом платье, но, другую, без последней преграды. Я посмотрела на него взглядом, полным обещаний и немого вопроса:

      “Ну? Что теперь?"

     Игра была окончена. Началось нечто настоящее. Невыразимо большее, чем фанты. Он спрятал мой залог в карман джинсов, чувствуя, как этот маленький комочек шёлка жжёт ему бедро — постоянное напоминание о доверии, которое он не смел обмануть. Его рука потянулась ко мне, не чтобы гладить или целовать по заданию, а чтобы притянуть поближе. Чтобы стереть и без того исчезнувшую дистанцию окончательно...

     Мы стояли, прижавшись, друг к другу, дыхание сбивчивое, сердца, колотящиеся в унисон. Вечер за окном сгущался в синеву. Тиканье часов на стене звучало громко, как метроном, отсчитывающий время до… чего?

     Мы смотрели друг другу в глаза и видели плавающие в них искорки света нашей страсти.

     Я приложила палец к его губам. Не нужно слов. Моя рука скользнула вниз, по его груди, к поясу джинсов.

     Я знала, что после этого вечера всё изменится. Может быть, завтра я проснусь с чувством вины. Может быть, буду жалеть. Но сейчас — в этой тишине, в этом закатном свете, в его руках — я была именно там, где хотела быть. Живой. Настоящей. Свободной от всех "надо" и "нельзя".

     Мой взгляд был ответом — ясным, влажным, полным обещания.

     За окном зажглись первые огни города. А в тихом, пустом офисе только что началось самое настоящее приключение. И у него больше не было правил, кроме одного — следовать за ощущениями, которые вели нас сквозь годы ожидания прямо в эту минуту, в эту темноту, в эту невероятную, наконец-то найденную близость…

     Потом, когда они замерли под шуршание вентилятора и свет от окна упал на их переплетенные пальцы, Натка подумала:

     “А ведь это не игра. Просто мы не решались. А сейчас — позволили себе быть живыми. Хоть на час. Хоть в пятницу вечером”.

     Летний день в проектном институте вяло двигался к середине. Жара заставила сотрудников искать убежище под кондиционерами, в прохладных кабинетах. Поэтому коридор был пуст, лишь в дальнем его конце было слышно, как кто-то вяло разговаривает по телефону. Начальник отдела озеленения отсутствовал по болезни, старший инженер, Таня, укатила в отпуск, на море. А Танюшка, уткнувшись в монитор, потерялась в мире своего любимого сериала. В общем, в институте царила сонная тишина сиесты.

     Еще утром, у кофемашины, я отметил – сегодняшнее Наткино особое настроение. Зеленое платье с коротким рукавом и кокетливым пояском подчеркивало стройность фигурки.

     А когда она склонилась над ноутбуком, в расстегнутом вырезе, мелькнули соблазнительные холмики грудей. Приподнявшийся подол платья открыл, ослепительную белизну бедра. Мое сердце замерло в немом восторге.

     Сглотнув комок в горле, я попросил ее помочь мне поместить таблицы на чертеже. Натка стрельнула в ответ своим карим взглядом и потянулась, вытянувшись в струнку. Солнечный луч, игриво пронизав тонкую ткань, очертил соблазнительные детали фигуры, заставив меня задержать дыхание.

     Казалось, что она приближается, словно в замедленной съёмке, окружённая ореолом естественной женственности. Мелькнула мысль: "принцесса... или ангел... особенно когда солнце так бесстыдно очерчивает формы молодого тела".

     Натка, определенно, заметила мое сегодняшнее настроение, мой восхищенный взгляд и легкое смущение, когда наши взгляды встречались. Мое внимание было ей приятно, девушка улыбалась и была настроена, хорошо провести сегодняшний день. Поэтому, наклоняясь к монитору, она изящно прогнулась, подчеркивая соблазнительный контур своей попы, и стала так, чтобы вырез платья оказался на уровне моих глаз.

     Признаюсь, это было прекрасно. Я не мог оторвать взгляда от волнительного зрелища двух тяжелых полушарий в обрамлении кружев. Они были столь соблазнительны, что вызывали головокружение и острое, почти непреодолимое, желание прикоснуться губами.

     Натка была так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло и особенный, будоражащий фантазию, женский запах.

     Возбудившись, не на шутку, я ощутил горячую потребность ощутить ее горячее тело в своих руках. Поддавшись этому порыву, слегка, потянул девушку за руку – и та, потеряв равновесие, мягко села ко мне на колени.

     Вот так, неожиданно... И невероятно приятно.

     – Ты такой тёплый, – прошептала она, устраиваясь удобнее, – кондиционер совсем меня заморозил.

     – Ах, ты ж, мерзлячка, – улыбнулся я, обнимая за талию.

     Дальше мы делали вид, будто ничего особенного не происходит – просто работаем. Громко щелкали мышкой, гоняя чертеж по экрану. Обсуждали варианты ассортимента посадок хвойных на городской аллее. Но, она все плотнее прижималась спиной к моей груди, пытаясь согреться.

     Я, втайне, ликовал – Натка не отпрянула и не возмутилась моей наглостью, значит не прочь сегодня пофлиртовать. Пытался унять бешеный ритм сердца и наслаждался нахлынувшими ощущениями.

     И, незаметно, вдыхал головокружительный аромат ее, чувствовал упругую податливость тела, прижавшегося ко мне. Натка чуть отклонилась назад, уперевшись в меня спиной, разгладила ладонями подол платья на коленях. Это выглядело так эротично, что мой пульс вновь сорвался в бешеную пляску.

     Через тонкую ткань платья я прекрасно ощущал прохладность девичьих бёдер, мягкость попы, от которой в моей голове рождались смутные, волнующие образы. Шёпотом, едва касаясь губами уха, я спросил:

     – Может, согреть тебя?

     – Давай, – ответила она просто.

     В тумбочке хранился наш общий запас алкоголя: "полторашка" пепси, бутылка коньяка и шоколадка.

     – Что предпочитаешь в такую жару? Чистый продукт или коктейль?

     Натка на секунду задумалась и выбрала коктейль.

     Аромат коньяка, смешавшись с летней духотой, мгновенно распространился по кабинету, обещая расслабление и хорошее настроение.

     – Ну, за нас, красивых!

     Мы медленно смаковали сладко-горькую смесь с кубиками льда и непринужденно беседовали.

     – Вчера случайно застукал наших практикантов Иру и Вовку в компьютерной, – сказал я. – Похоже, что она соблазняла его.

     – С чего ты взял? У него такой страшный шрам на лице, а она девочка-колокольчик. Недоверчиво удивилась Натка.

     – Та да, – рассмеялся я – этот "колокольчик" сидела напротив него, раздвинув ноги так, что даже я увидел ее белые трусики.

     – Ооо, получается, что у них любовь – протянула Натка, – а я сегодня тоже в белых...

     – Покажи. – Оживился я.

     – Оу! Притормози, ковбой. Не так быстро. Такое зрелище нужно заслужить. Загадочно улыбнулась она.

     Между глотками коньяка я обнимал Натку и гладил ее коленки. Работать расхотелось окончательно. По телу разошлось приятное коньячное тепло, мир за окном стал ярче и беззаботнее.

     – Ну её, эту работу, – предложила она, тихо млея от моих ласк. – Давай, лучше, в интернете посмотрим, что-нибудь, интересное.

     Она развернула вкладку в браузере – там статья про эротический массаж. Сразу загорелась:

     – О, сделай мне массаж, а то плечи просто каменные. Заодно и посмотрим, сможешь ли заслужить показ моего нижнего белья.

     Я обрадованно кивнул, одним махом допил свой коньяк и отставил стакан в сторону.

     – Давай.

     Натка ловким движением перебросила шелковистые пряди волос себе на грудь, открыв шею и плечи. Я пальцами скользнул к вороту платья и мягко приспустил ткань вместе с бретельками лифчика.

     Прошелся, горячими ладонями, по нежной коже плеч и воротниковой зоны, убирая излишнее напряжение.

     – Ммм, как хорошо, – тихо простонала Натка, закрыв от удовольствия глаза, – а можешь сильнее, разминать?

     Мне безумно хотелось прикоснуться губами к ее нежной шее, но я пока сдерживался. Сосредоточил свое внимание на массаже. Натка ритмично раскачиваясь, в такт движению моих рук, непреднамеренно тёрлась попой о мой напрягшийся член.

     Не знаю, чувствовала ли она, но это, ее, движение отзывалось во мне жаркой волной, делало мой массаж более чувственным и эротичным. Наше общее возбуждение росло с каждой секундой.

     Она была такой податливой, такой соблазнительной под моими ладонями. Бархатистая кожа, близость девушки, ее аромат – всё кружило голову, разжигая во мне огонь. Наткины щёки и шея тоже горели румянцем возбуждения, дыхание сбивалось.

     Алкоголь растворил последние остатки стеснения. Мы чувствовали себя раскованно и свободно. Сейчас существовали только мы двое и наши совпадающие желания.

     Промассировав плечи я перешел на спину, но натянувшаяся ткань платья не пропустила меня дальше. Пуговицы не позволили платью соскользнуть ниже, и оно зависло на аппетитной груди. Но, Натка заметила моё замешательство и сама расстегнула пару пуговок на груди.

     На этот раз, ткань свободно разошлась, открыв моему взгляду всю спину девушки. Кончиками пальцев я провел вдоль позвоночника, к застёжке лифчика. Затем, с легким нажимом, вернул ладонь обратно. Сочетание прохладного касания пальцев и тепла от ладони вызвало на ее коже мурашки.

     Натка томно выдохнула и откинула голову назад, открыв шею. На ее лице было написано удовольствие. Припухшие губы приоткрыты. Я и сам был на взводе, кровь гудела в висках. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и унять внутреннюю дрожь…

     И... потерял контроль, прикоснулся губами к месту на ее шее, где пульсировала голубая жилка – лёгкое, как дуновение, прикосновение.

     Затем, моё горячее дыхание, обожгло кожу за ушком, вызвав ее стон.

     Натка судорожно вдохнула и повернула ко мне лицо. Наши взгляды встретились, а затем губы слились в долгом сладком поцелуе. Правду говорят, что глаза женщины, это бездонные озёра. Я просто утонул в ее блестящих, тёмных глазах.

     – Боже... Какое блаженство – прикасаться к тебе, – вырвалось у меня.

     – Продолжай, детка. Всё хорошо, – еле слышно прошептала в ответ.

     Девушка развернулась на моих коленях, так, чтобы было удобнее целоваться. Одной рукой я придерживал ее голову, другой, подтянул платье повыше, открывая гладкую кожу бедра – уже не прохладную, а тёплую. По реакции девушки было видно, что ей нравятся такие прикосновения. Я, несколько раз, провел ладонью по внутренней стороне бедра – кожа здесь была нежная и гладкая, словно шелковая. Натка чуть шире раздвинула ноги – немой призыв и разрешение на большую смелость.

     Лаская ее бедра, я медленно приближался к самому сокровенному, ещё скрытому под тканью трусиков. Но моя рука уже ощущала исходящий оттуда жар, чувствовала тонкую преграду ткани, ставшую влажной от возбуждения...

     Целуясь, мы лишь на мгновения прерывались, чтобы сделать глоток нашего волшебного коктейля. Нежные поцелуи в уголки губ. В верхнюю, затем в нижнюю губу. Языки играли, скользя и сплетаясь. Поцелуи, из робких, превращались в глубокие, жадные, полные горячего желания.

     Я чувствовал, как ее тело отвечает мне жарким напряжением, пульсирующим желанием. Оно рвалось ко мне, жаждало слияния, хотело двигаться в едином порыве, слышать стоны, чувствовать тепло... Натка ждала нежности и удовольствия.

     Внезапно меня кольнула тревожная мысль – “дверь в кабинет не заперта!”

     Но, Натка, похоже, была уже далека от забот и опасений, она всецело и полностью доверилась моменту и мне.

     В поисках помощи, я повернул голову к Танюшке…. Из-за верхнего края монитора, на меня смотрели два огромных, круглых от изумления глаза.

     Она всё видела! И по её виду было ясно, что зрелище наших ласк не на шутку ее взволновало. Я едва заметно кивнул в сторону двери, бесшумно шепча: "Закрой и погуляй!".

     Малая тихо встала, щёлкнула замком двери. Но вместо того, чтобы уйти, она с вызывающим видом, нагло глядя мне в глаза, вернулась на свое рабочее место, явно намереваясь продолжить наблюдение. Ну и пусть…

     Я нащупал застежку Наткиного лифчика и легко расстегнул его. Тяжелые груди качнулись, избавившись от стесняющих дыхание кружев.

     И вот он, миг воплощения мечты. Ласкать… любимую без преград.

     Во мне бушевал коктейль эмоций – от неловкости до дикого восторга. Внутренняя дрожь прокатилась по телу, усиливая пульсацию крови в, итак уже напряженном, члене.

     Мной овладело одно неистовое желание - я жаждал прикосновений к неприкрытой ничем коже девушки. Решился. Потянул платье ниже, оголяя Наткины плечи и грудь полностью. Лифчик, запутавшийся в ткани, неохотно уступил моим усилиям. Роскошная грудь, белая, нежная, прохладная на ощупь, идеально легла в мои ладони. Это был миг такого блаженства, что я чуть не кончил. Ощущения от прикосновения были такими интенсивными, что затопили мое сознание, как вода, прорвавшаяся через плотину. Сметая остатки контроля.

     Нежно сжимаю упругие полушария и чувствую, как она отзывается на мою ласку. Уделяю больше внимания – лёгкие поглаживания подушечками больших пальцев вокруг ореолов, вызывают удивительные метаморфозы - соски твердеют и становятся похожи на напряженные ягодки. Поглаживаю груди, круговыми движениями, с боков, снизу, ласкаю ложбинку между ними, ощущаю приятную тяжесть и мягкость молодого девичьего тела в ладонях...

     Мурашки бегут по моей спине. Сладкая истома сжимает живот, в глазах темнеет от желания.

     Натка двигает бёдрами в такт моим ласкам. Трение попой о мою ширинку становится все настойчивее. Тихий протяжный стон заполняет пространство между нами.

     Одновременно, справа от нас, я слышу звук расстегиваемой молнии, судорожный вздох Танюшки… и ритмичный скрип стула…

     Но, мы не обращаем на это внимания. Я продолжаю, нежно и с восхищением, сжимать Наткину грудь. Она перекатывается в моих ладонях, как спелая дынька, завораживая и вызывая умиление своей податливой упругостью.

     Натка, моя радость, наблюдает за мной сквозь полуприкрытые ресницы, и ее тихие стоны вырываются из груди, говоря о наслаждении больше слов.

     Едва касаюсь губами ореолов. Языком возбуждаю твёрдые бутончики сосков. Легко обдуваю их прохладным воздухом. Снова целую, а затем охватываю губами сосок. Натка выгибается навстречу моим губам, отдаваясь приятным ощущениям.

     Ее дыхание частое и горячее обжигает. Я нежно целую припухшие губки. Рукой, уже смело, я проникаю под платье. Вот и последняя преграда – тонкая, шелковистая, уже влажная от желания...

     Пальцами поглаживаю, поверх ткани, теплый холмик клитора. Ладонью накрываю его и медленно, осторожно двигаюсь вниз... по губкам влагалища. Нежно, едва касаясь, глажу, вызывая дрожь… и стон.

     Шепчу на ухо:

     – Натка... хочешь, чтобы я приласкал твою... девочку?

     – Да-а-а... – протяжно выдохнула она, раздвинув ноги шире.

     Но у меня был другой план…. Я поднимаю ее на руки и усаживаю на край стола. Затем нажимаю на плечи, давая понять, что нужно лечь. Девушка откидывается на спину, а я приподнимаю ее ноги на столешницу. Мои руки снова под платьем... запускаю пальцы под резинку трусиков и медленно снимаю. Вот она, моя цель – освобожденная от последней преграды, прекрасная, возбужденная, сияющая влажным жаром...

     Наклоняюсь ниже и шепчу:

     – Привет, красотка. Познакомимся поближе?

     Наткину стройную ножку я положил себе на плечо. Губами коснулся колена, затем повел дорожку из поцелуев вниз, по внутренней стороне бедра, эта нежная кожа сводила меня с ума. Мои пальцы окунулись в ее жаркую влагу... Не в силах сдерживаться, она стала двигать бедрами навстречу моим прикосновениям...

     Моё лицо оказалось в сантиметрах от источника блаженства. Нежно, как драгоценность, я вытер салфеткой лишнюю влагу и потянул тебя, за попу, ближе к себе...

     Мои горячие губы коснулись нежной кожи вокруг влагалища. Натка замерла, прислушиваясь к ощущениям, она была насторожена и одновременно жаждала продолжения.

     И я продолжил ласкать губами ее тело, целовал и сам чувствительный бугорок... Только губы, только нежность…. Когда стало понятно, что она уже теряет контроль, я пальцами, бережно, раздвинул горячие, влажные губки.

     И, мой язык… скользнул по всей длине щелочки... погружаясь в жаждущую глубину.

     Снова и снова язык скользил по чувствительным складкам между внешними и внутренними нежными губками…Натка вцепилась пальцами в мои волосы, всё ее тело трепетало...

     Она заходилась в беззвучных конвульсиях, содрогаясь – это был оргазм, волна за волной, накрывающий ее целиком...

     Я не останавливался, боясь прервать твое удовольствие. Облизывал, посасывал, менял темп вибрации клитора. Натка, не сдерживаясь, громко стонала.

     Я ускорил движения языка, и ее стало буквально подбрасывать на столе, бедрами она сильно зажала мою голову. Чтобы, хоть немного, приглушить эти сладострастные стоны, пришлось ладонью зажать Натке рот.

     – Не останавливайся… только не останавливайся... – горячечно шептала девушка, задыхаясь от блаженного удовольствия.

     Эти стоны и слова доводили меня до безумия. Я сам был на грани...

     – Ещё... ещё, детка, давай! – продолжала стонать она.

     Я продолжал работать языком... А потом понял, чего ей не хватает…. Два пальца медленно, раздвигая тесные стенки влагалища, вошли в ее горячую, влажную глубину... Затем назад, по верхней стенке... Нащупывая, ту самую, точку удовольствия. Натку, затрясло с новой силой. Кульминация была близка...

     Не прекращая ласкать пальцами, я расстегнул свои джинсы... и член вырвался на свободу, напряженный, требовательный, упругий и очень горячий...

     Я приподнялся, направляя его... и легко вошёл, до самого основания, в горячую и мокрую Натку.

     Она вскрикнула от неожиданности и наслаждения. Я подстроился под ее движения, и мы слились в едином ритме, диком и прекрасном... Ее жар, дрожь удовольствия, стоны... Ее грудь плавно перекатывалась в ритме моих движений. Я натягивал девушку за бёдра руками, помогая ее движениям, погружаясь всё глубже… в водоворот удовольствия.

     Вдруг, почувствовал, как внутри нее всё стало сильно и ритмично сжиматься, пульсировать. Это было неописуемое блаженство. Я терял контроль...

     Последние, яростные, толчки... она сжала меня внутри с невероятной силой... будто в моей голове взорвалась сверхновая. Мы кончили одновременно, слившись в крике и дрожи. Я излился в нее, а она одарила меня волнами своего всеохватывающего оргазма.

     Мы замерли, тяжело дыша, вслушиваясь в водоворот ощущений, бушующий в наших телах. Воспользовавшись передышкой, я медленно вынул член, из раскаленной вагины и еще раз кончил, ей на живот.

     После вспышки безумного, неконтролируемого желания наступила сладкая истома. Я опустился на стул, ноги и руки дрожали, но сердце пело от счастья. "Натка, я тебя люблю!" – пронеслось в моей голове.

     Я видел, как пульсирует, перед моими глазами, ее разгоряченная влажная от наших соков плоть – совершенная и прекрасная. Нащупал свое полотенце на спинке стула и, бережно убрал им следы нашей страсти с ее живота и бедер. Натка довольно улыбалась, позволяя ухаживать за собой. Вытирая полотенцем себя, я будто впервые, увидел своего, все еще, гордо торчащего "героя". Он показался мне воплощением моей мужской силы и ненасытности. Он все еще хотел Натку. "Животное", – усмехнулся я про себя.

     Натянул джинсы, поднялся, чтобы помочь девушке сесть... Но увидев ее сверху – обнаженную, горящую румянцем возбуждения. Не удержался, приник губами к ее животу, провел языком по ребрам, под самую грудь... Натка выгнулась со стоном. Обвила мою шею руками, а ноги скрестила на моей пояснице. Притянула меня к себе. Мы снова поддались импульсу вожделения и целовались – долго, жадно. Она, все еще, тихо постанывала, двигая бедрами, будто ловя отголоски уходящего блаженства... Ее взгляд был затуманенным от удовольствия.

     Наконец, я усадил ее на столе. Она прижала лицо к моей груди, и мы замерли, наслаждаясь объятиями.

     Вдруг – раздался резкий скрежет отодвигаемого стула и голос малой:

     – Да хватит уже! Молодожёны!

     Мы обернулись. Её лицо было пунцовым, глаза – круглыми от возмущения. Она демонстративно застегнула молнию джинсов и поправила свой лифчик.

     – Рабочий день кончился! Хватит! Все поработали сегодня хорошо… особенно ты… массажист. И, как будто обвиняя, ткнула в мою сторону указательным пальцем.

     Мы, с Наткой, посмотрели друг другу в глаза – и рассмеялись. Сначала тихо, потом всё громче, безудержно, до слёз. Нам было смешно. Нам было невероятно хорошо... Просто прекрасно.

     Отдел озеленения института работал, гудели компьютеры, щелкали клавиши клавиатур. Начальник, желтолицый гном в пиджаке, тыкал пальцем в смету. Две девчонки-инженеры перешептывались у окна. А мы с Наткой вели свою игру.

     Натка подошла под предлогом «уточнить чертеж». Зеленая блузка без рукавов обтягивала грудь, расклешенная юбка скрывала ноги до колен. Стала так, что её бедро уперлось мне в плечо — теплое, упругое.

     — Вова, поясни вот тут… — она ткнула карандашом в план. Я сделал вид, что внимательно рассматриваю чертёж, и вообще поглощен работой. Натка недовольно засопела, мол, какая работа, я, что сюда за этим подошла? Бедро требовательно толкнулось в плечо. “Давай уже поиграем…” — сказал ее взгляд.

     Я опустил руку под стол. Пальцы скользнули под юбку. Натка вздохнула — для посторонних это звучало, как досада на мою работу. Но я знал, что это дрожь от того, что моя ладонь погладила ее эрогенную зону под коленкой.

     Медленно, сантиметр за сантиметром, я поднимался вверх

     по Наткиной ноге, ласка моего прикосновения заставляла её прерывисто дышать — кожа гладкая, как шёлк доставляла и мне немалое удовольствие.

     Ладонь скользнула под ткань трусиков, мягкая упругая и прохладная попка подверглась жестокому нападению со стороны моей горячей ладони. Я гладил и слегка сжимал её, чувствуя, как Натка начинает плыть от этого. Проскользнул выше и погладил её поясницу, при этом мое предплечье скользило по ее прохладным булочкам. Это было восхитительное чувство обнаженной кожи. Юбка высоко приподнялась, повиснув на моей руке. Хорошо, что нас от начальника скрывал книжный шкаф, и он не подозревал, что мы тут творим. Но, зато, нас могли увидеть две Татьяны, если бы выглянули из-за своих мониторов. Кажется, не смотрят, работают, Направил ладонь вниз, по внутренней, самой нежной, части бедра — Натка задержала дыхание и навалилась на меня ещё больше.

     Неожиданно начальник громко заговорил по телефону. Натка вздрогнула и замерла. Он вышел из кабинета, дверь хлопнула закрывшись. Натка, не раздумывая раздвинула ноги, поставив одну ногу на край сиденья моего стула, это подняло ее колено почти до моего плеча и одновременно дало простор моим рукам. Я тут же вернулся к её попе, ладонь скользнула между ног. Чувствую рельефность влагалища под тканью, накрываю пальцами холмик клитора. Наглаживаю вдоль промежности, пропуская между пальцами чувствительный бугорок. Натка стоит, стараясь не подавать виду, что ей очень хорошо. Но ноги дрожат, дыхание участилось, она языком увлажняет губы. Массирую между пальцами маленький нежный клитор, пока он не затвердел и не приподнялся. Натка покачнулась и ухватилась за край стола. Глаза затуманенные, взгляд погружен внутрь себя.

     Ее лицо горит румянцем возбуждения, губы припухли. Второй рукой она гладит мой затылок, пропуская волосы между пальцами.

     Это сигнал — “Не останавливайся”.

     

     Вдруг, замерла, вцепившись мне в волосы.

     Пауза затягивается, поэтому я начинаю говорить, что то о толщине линий на чертеже. Но мой голос странно хрипит, прокашливаюсь, это не помогло.

     Но привлекло к нам внимание любопытных девушек-коллег. Обе покраснели и глядя на нас захихикали. Значит, что то заметили…

     Через час, моя очередь подойти “с вопросом”. Но здесь нужно быть осторожнее. Потому, что напротив нее, метрах в трех, находится стол гнома-начальника. Подхожу с большим чертежом. Разворачиваю его, используя монитор, как подставку. Это обеспечивает нам неплохое укрытие от глаз желтолицего самодура и от Тани. На малую Танюшку можно не обращать внимания, она, как всегда, вместо работы, погрузилась в просмотр очередного сериала. А значит можно пошалить. Страх быть застигнутыми обостряет ощущения и добавляет адреналина в кровь.

     Делаем вид, что обсуждаем чертеж. Но Наткина рука уже нырнула мне в шорты и по штанине пробирается вверх…немного щекотно и приятно. Хорошо, что они широкие и есть простор для маневра. Мне нравится ее напор и решимость…ровно до того момента, когда она ущипнула меня за ягодицу…больно. Но терплю, моя очередь делать вид, что ничего особенного не происходит. Натка, тем временем гладит внутреннюю сторону моего бедра…это очень приятно…я млею от этого…немного тревожит, что она начала пробираться в трусы, стараясь добраться до яичек…Я понял, что Натку не остановить, когда попытался сбить ее “прицел” отойдя на шаг в сторону…не получилось, потому что она бросила придерживать чертеж и второй рукой вцепилась в пояс шорт. Из-за этого чертеж начал складываться, разрушая нашу маскировку, пришлось прекратить сопротивление и держать чертеж обеими руками. Натка посмотрела на меня с победной улыбкой и демонстративно залезла уже второй рукой мне в шорты…

     Что ты делаешь,… шепчу,… заметят же.

     Она радостно сверкнула глазами:

     Стой спокойно … и никто… не…пострадает.

     Я продолжаю, что то говорить о насаждениях и газонах, а она уже с двух сторон атакует меня. Массирует яички рукой снизу, а сверху, приспустив шорты, вытаскивает мой член. И не просто держит, а возбуждает его, сдвигая кожу с головки и возвращая ее назад…

     Шепчу, — я уже мокрый, испачкаешься…

     Натка невозмутимо, отвечает, что у нее есть платок и продолжает играться с членом.

     Мне все труднее делать невозмутимый вид, потому что она ускорила движение руки, хорошо хоть яички оставила в покое, но, зато, впилась ногтями мне в ягодицу. Волны возбуждения понеслись по моему телу, член уже был каменный от ее прикосновений. Я почувствовал, что сейчас кончу… прямо на Натку. А она еще начала рисовать круги большим пальцем по обнаженной головке. Мне стало так хорошо, что вырвался стон, и чтобы скрыть его я закашлялся.

     — Вова, ты как-то странно дышишь… — пробурчал начальник, не отрываясь от бумаг.

     — Пыльно… аллергия, наверное — выдавил я.

     Слышу со стороны, где стол малой, сдавленный смешок. Поворачиваю голову и вижу, что она с интересом наблюдает за нашей игрой. Глаза горят возбуждением, рука в расстегнутой ширинке джинсов. Понятно, малая тоже участвует в этом…

     По кабинету начинает распространяться запах моей спермы, но мне уже все равно, я хочу только одного, чтобы Наткина рука не останавливалась… Похоже, что нас сейчас обнаружат.

     Малая принюхалась и сразу поняла, что нужно делать.

     — Пыльно… значит нужно проветрить… — ее лицо пылало. — Может, откроем окно?

     Накрыла, расстегнутую ширинку, сверху блузкой, прошла мимо меня, не отрывая взгляда от зрелища моей красной головки, которая появлялась и исчезала в такт движению Наткиной ладони. И открыла окно. Свежий воздух, тут же, ворвался в помещение. Малая не торопясь встала за нашими спинами, положила нам руки на плечи и некоторое время смотрела на Наткины старания.

     — Значит, чертеж изучаете… молодцы.

     И прошептала: — Вы теперь мои должники, шалуны.

     От ее ладони пахло ее возбуждением, теперь мы знали: она видела всё. И тоже была мокрая.

     Натка остановилась. Вытерла мокрые руки платочком и, как ни в чем небывало, ткнула в чертеж.

     — Вот, где ошибка… иди исправляй.

     Я, тяжело дыша, с красным от возбуждения лицом и торчащим наружу твердым членом застыл на месте.

     "Как я пойду? Руки заняты чертежом, и член торчит из шорт"… Натка потянулась исправить это упущение, но малая ее опередила. Оттянула резинку и ладонью заправила мой член в трусы, постаравшись сделать так, чтобы он не сильно выпирал. Это не очень помогло, потому, что от касания еще одной женщины я еще больше возбудился. Но и на том спасибо. А малая с вызывающим видом еще и облизала свои пальцы от моей спермы. Сделала вид, что очень вкусно…

     Вернувшись на место, я выпил воды, чтобы успокоиться и стал думать, как бы отомстить Натке за эту шутку. Возбужденные мозги выдали только один вариант.

     Минут через десять, когда напряжение в штанах спало до приемлемого уровня, я с невинным видом подошел к Натке, яко бы, показать исправления в чертеже. И пока она отвлеклась, гладил ладонями ее по спине, нащупывая застежку лифчика, а затем, ловким движением, расстегнул его. Сверху, я, с удовольствием, наблюдал, как груди освобожденно колыхнулись и показались из выреза, острые соски натянули ткань. Натка снисходительно улыбнулась:

     — Ну, отомстил, отомстил…шалунишка...

     

     После работы, мы с Наткой задержались, чтобы распечатать готовый план озеленения территории предприятия. На следующей неделе нам предстояло ехать в командировку на ТЭС.

     Малая, уходя домой, продемонстрировала нам жест “Я слежу за вами”, пальцами, в виде латинской буквы V, указала сначала на свои глаза, а потом направила пальцы на нас. Беззвучно произнесла, одними губами: — Должок! И усмехнувшись, убежала.

     

     Институт опустел, теплый весенний вечер опустился на город. Мы пили легкое вино, пока старый принтер, истошно визжа, выдавал из своих недр цветные листы чертежа.

     — Вот и все, - произнесла Натка. — Завтра склеим чертеж и все будет готово.

     — Неет,… не все, — протянул я, — кто то целый день баловался шаловливыми ручками и теперь не хочет доводить это сладкое дело до конца?

     — Ну почему же не хочет, очень даже хочет… и этот кто то — ты… моя радость. Возразила Натка, улыбнувшись.

     Я тут договорилась и у нас, теперь, есть ключ от комнаты приезжих на первом этаже, в лесхозе. Торжественно объявила она, продемонстрировав мне ключ.

     Ты давай заканчивай печатать, а я пока приму там душ. И не задерживайся, я не люблю ждать.

     Натка пошла на первый этаж, я бросился собирать листы чертежа в стопку и выключать принтер. Как всегда, когда ты спешишь, эта механическая скотина, зависла и злорадно жужжа отказывалась выключаться. Пока я возился с перезагрузкой, успел мысленно представить, чем мы с Наткой сейчас займемся. И возбудился, эрекция ощутимо оттопырила шорты.

     

     В нетерпении влетел в комнату, Натка лежала на кровати прикрытая белоснежной простыней, смаковала вино и в смартфоне смотрела порнушку. Я услышал характерные стоны из динамика.

     — Я тоже в душ… потерпи минутку…

     Вышел, через минуту. Голый, чистый и благоухающий. Для шутки повесил на торчащий, как дуло танка, член полотенце. Натка рассмеялась. Под простыней ясно было видно, как колыхнулась ее грудь, моя самая любимая мягкая игрушка.

     — Люблю все твердое и упругое. Произнесла она глубоким голосом, отбросив мое полотенце. В ее потемневших глазах плескалось накопленное за день сексуальное напряжение.

     Ее тонкие пальцы провели по члену, прошлись по мошонке, поиграли яичками. Я стоял над ней в ожидании, дневное возбуждение и неудовлетворенность требовали выхода. Но игра еще не закончилась. Впереди было самое интересное.

     Натка села, по-турецки, на кровати, закутанная в простыню, приблизила лицо к члену и потерлась об него. Лизнула кончик… прошлась языком по стволу до мошонки и обратно… взяла губами головку, не сдвигая кожу… и начала сосать, как леденец.

     У меня по затылку побежали мурашки, гулко ухнуло сердце, член резко воспрял, напрягшись до боли. А Натка стала помогать себе руками, оттягивая кожу с головки и возвращая ее назад. Оголившуюся нежную часть она обводила языком. Я, покачнулся и застонал,… ее глаза торжествующе блеснули, и она ускорилась. Не в силах выносить это блаженство я взял ее за голову, и притянул к своему паху, погружая член в темный жар ее губ. Натка вскинула на меня свои большие глаза. Я продолжал в упоении вгонять член, стараясь погрузиться как можно глубже…

     Она замерла, прислушиваясь к ощущениям… упругий, горячий член скользил по ее губам, врываясь все глубже. Минутная паника, когда он вошел в горло и перекрыл доступ воздуха, но тут же исчез. Натка судорожно вдохнула через нос, потому что рот был, по-прежнему, занят...

     Посмотрев, снизу вверх Натка увидела на моем лице такое неземное удовольствие, что ощутила внизу живота вспышку жгучего желания и мгновенно увлажнилась. Ведь она тоже весь день испытывала возбуждение и тоже, как и я, требовала разрядки.… Я продолжал увлажнять Наткин рот и губы, ритмично всаживая в нее свой крепкий член.

     Мы смотрели в глаза друг другу, не отрываясь. Разговаривали взглядами, безмолвно передавали, друг другу, слова любви и нежности… Я благодарил Натку за ласку, за принятие, за игру… она, отвечала покорностью, игривостью и нежностью… Магия момента рассеялась, когда Натка поняла, что с каждым толчком его яички бьют ее по подбородку и, к тому же, член глубоко в горле вызывал рвотный рефлекс…

     Она ладонью уперлась мне в живот, показывая, что нужно сбавить напор. Но остановиться было невероятно сложно, и лишь когда она стала издавать звук удушья, я вышел из нее. Тяжело дыша, Натка вытерла, простыней, онемевшие губы и подбородок от белой пены…

     — Ну, ты, детка, даешь… аж до горла достал,… думала, что сейчас меня вырвет… ну ты и зверь… ненасытный….

     Я сел рядом, на кровать, ноги не держали,... меня сотрясала дрожь возбуждения и неутоленного желания,... в который раз за сегодня.

     Я с жадностью припал к бокалу вина, предложенного Наткой. Мы выпили по глотку.

     Пришел мой черед. Глядя, любимой, в глаза я стянул простыню, обнажив ее, полностью… заметил набухшие соски, как судорожно вздымается грудь и влажный блеск между ног.

     Сила животного желания повлекла меня к Натке. В этот раз, я сжимал и ласкал ее прекрасные груди, облизывал ее соски. Целовал тайные точки возбуждения под тяжелыми полушариями, точки, которые сводят ее с ума. Она однажды сама рассказала мне о них.

     Теперь я активно использовал эти знания, чтобы доставить максимальное удовольствие. Натка откинулась на спину и распласталась подо мной. Она чувствовала мои горячие губы, опускающиеся все ниже по животу…все ближе к пышущей жаром вагине. Моя девочка была сильно возбуждена и мокро блестела. Я добрался до лобка и, прихватил пальцами треугольник волос, потянул его вверх, к пупку, обнажая клитор… Натка громко застонала, предвкушая удовольствие. Наклоняюсь и тихонько дую на возбужденный клитор…. Натка содрогнулась всем телом и сильно задышала. Целую ее губки… языком проникаю в ее щелку и ласкаю внутренние, нежные губы снизу вверх и сверху вниз. Наткин запах и вкус возбуждают меня... Мне нравится ее горячая щелка… мне так сладко ее ласкать языком и посасывать губами…

     

     Ее желание столь велико, что она, за волосы притягивает меня к себе, и трется о мое лицо горячей влагой своего тела.

     И не находя разрядки громко стонет…

     Я оторвался на миг от сладостного занятия.

     — Нат,…хочешь сесть мне на лицо?

     Я знаю, что это ее мечта, ее фетиш, и хочу помочь в исполнении этого сокровенного желания. Она рассказывала, что, однажды, в студенчестве, имела такой опыт и была потрясена силой ощущений от него. И жаждала повторить, но, увы, ее последующие партнеры не были внимательны к ее желаниям. Я не имею такого опыта, но очень хочу помочь любимой женщине вознестись в вихре наслаждения на небеса блаженства.

     Наткины стоны прекратились.

     — Да, детка, давай.

     Я перевернулся на спину, Натка устраивалась над моим лицом. Снизу я видел ее тяжелые восхитительные груди, раскачивающиеся надо мной. Когда она перекинула через меня ногу, я увидел самое прекрасное зрелище в жизни — ее раскрытое влагалище. Она откровенно, не стесняясь, отдавала себя мне. От невыносимого желания прикоснуться к этому розовому цветку у меня свело мышцы живота. Натка осторожно опустилась на мои губы…горячая, влажная плоть обожгла... Я поддержал ее за попу, а второй рукой за животик. Все это внове для меня и безумно интересно.… Провел языком по самому нежному, что пришлось мне пробовать в жизни. Расслабленным языком очертил круг между внешними и внутренними губами. Натка замерла, погрузившись в свои ощущения. Повторяю это движение несколько раз… медленно, мы никуда не спешим…

     Провожу языком вверх, захватив большие и малые губы с левой стороны, довожу язык до клитора, но не касаюсь его. Ласкаю языком правую сторону половых губ, возвращаюсь в исходную точку. Повторяю еще несколько раз.

     Меняю направление движения языка и ласкаю теперь с правой стороны, плавно перемещаюсь на левую. Натка стонет и течет. Я ощущаю ее приятный сладковато-кисленький вкус. Несколько раз погружаю язык максимально глубоко и делаю лижущие движения. Нахожу вход в ее лоно и протискиваю туда язык, максимально глубоко.… Шевелю там языком, имитируя движения члена. Она подается мне навстречу, она хочет глубже.… Вжимаюсь в нее сильнее…. Ее тело вибрирует и поет песню удовольствия.

     Добавляю к этому еще нотку безумной ласки…. Ладонями ласкаю ее груди, упругие и мягкие, такие невыносимо притягательные шарики…. Она начинает выгибаться и постанывать…

     Осторожно прихватил губами клитор. Эту маленькую горошинку, центр женского удовольствия. Нежно посасываю и увлажняю языком. Натка громко стонет и прогибается в спине, откидывая голову назад.

     Облизываю, ускоряясь, вверх-вниз, горизонтально, вертикально… диагонали. Маленький клитор твердеет…

     Натка учащенно дышит и “подмахивает” навстречу моему языку… Ее движения тоже ускоряются. Мне очень приятно наблюдать какой эффект на нее производят мои манипуляции. Я возбужден и продолжаю… ласкать клитор, вырисовывая на нем языком квадраты, треугольники и ромбы.

     Натка содрогается в ритме моих движений.

     — Не останавливайся. Еще, еще…

     — Ооо, как хорошо!… Вовааа!… Хорошо!

     Стонет, она… выкрикивает мое имя. Мне очень это нравится и сильно возбуждает. Мой член напряжен до болезненности. Трогаю его рукой, он такой же твердый и упругий, как и в начале. Я вожделею Натку всем своим существом… хочу ее до безумия.

     Она трется клитором о мои губы. Я уже не успеваю ласкать языком, поэтому расслабил губы и пытаюсь зажать между ними клитор. Когда это удается, Натка кричит от удовольствия… Я в таком положении, что сразу почувствовал, когда Натку настиг оргазм…. Она сильно сжала бедрами мою голову, вцепилась в мои волосы пальцами и мелко затряслась всем телом…. Это повторилось три или четыре раза. Все это время я лежал неподвижно, чтобы не нарушить это прекрасное событие. Все мое лицо было в ее соках, я был счастлив. Потому, что моей женщине было безумно хорошо, и это была моя заслуга.

     Постепенно оргазмические вихри стали стихать, тело Натки стало расслабляться и она стала заваливаться на бок. Потеряла сознание от удовольствия? Я подхватил ее и уложил на кровать. Полюбовался разгоряченной красотой ее лица. Прикрыл, мою красавицу, простыней и с гордо торчащим членом прошел к столу налить вина.

     Натка расслабленно лежала на кровати и довольно улыбалась, наблюдая за мной. Я предложил ей вина.

     — Спасибо, Вовочка. Мне давно не было так хорошо. Но как же ты? Ты ведь не кончил, детка?

     Заглянула мне в глаза Натка.

     — Пустяки. В следующий раз наверстаю. Ответил я с любовью разглядывая ее.

     Натка поднялась с кровати, поманила меня пальцем

     — А пойдем ка со мной, Вовочка. Потрешь мне спинку.

     Так мы оказались вместе в душе, голые. Намыливая меня и себя Натка говорила:

     — Понимаешь, Вовочка. Мне было очень хорошо, но ты не довел дело до конца, и осталось некоторое чувство незавершенности картины. Поэтому ты, как художник, должен это срочно исправить.

     Я был готов, уже, когда она намыливала мой член. Поэтому, когда Натка оперлась руками стену, и выгнулась попой в мою сторону, я вошел в нее сзади. Это получилось очень легко, разгоряченная женщина приняла меня сразу и на всю глубину. Натка действительно знала, как доставить удовольствие. Она вращала попой и зажимала меня между ягодицами. Под струями теплого душа, как под дождем, я входил в нее, и она кричала мое имя. Я насаживал ее на свой член, и она стонала от удовольствия. Мы опять распалились, и страсть поглотил нас…

     Мы меняли позы и пытались ощутить нюансы ощущений от каждой из них. Натка была неутомима и жаждала меня в себе, как можно глубже. И мы кончили одновременно, прямо на полу душа, она была сверху, спиной ко мне, я наслаждался ее подскакивающей, на моем члене, попой и вдруг…молния неземного удовольствия пронзила нас обоих. Я излился в Натку струей горячей спермы, она оросила меня своими соками и мы замерли в любовном изнеможении. Теперь, опустошенные до дна, мы были абсолютно счастливы. Сексуальное напряжение этого дня развеялось, как дым, мы оба стали победителями офисной игры. Добравшись до кровати, мы сразу уснули, обнявшись, под одним одеялом.

     Никто из нас не услышал, как скрипнула дверь кладовки и оттуда на цыпочках вышла малая. В руке у нее был смартфон…

      “Эта история о моей любимой

      и для моей любимой женщины.

      Натка, ты чудо!”

     В машине начальника пахло кожей сидений и хвоей. Лес стоял тихий, сонный от июльской жары. Сосны поднимались ввысь, их стволы были покрыты янтарной смолой, которая пахла детством и летними каникулами. Где-то далеко стучал дятел — размеренно, монотонно, как метроном. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна. Пахло хвоей, прогретой землёй и чем-то сладким — может, дикой малиной, что росла в зарослях неподалёку.

     Мы сидели в машине уже минут двадцать. Гном (как мы за глаза звали начальника отдела, Виктора Степаныча) уехал с местным чиновником осматривать какие-то посадки — или, скорее, пить коньяк под предлогом "инспекции". Нам велели ждать здесь, на лесной дороге, и "осмотреть состояние насаждений в радиусе километра".

     Натка томилась. Я видел это по тому, как она ёрзала на сиденье, как барабанила пальцами по подлокотнику, как смотрела в окно, не видя ничего. Мы не были наедине уже полтора месяца — с той командировки в охотхозяйство. Слишком много работы, слишком мало времени, слишком много посторонних глаз. А сейчас — лес, тишина, пять часов свободы.

     Она вдруг, резко наклонилась к моим коленям и стала, что то искать на полу, уперевшись головой в мое бедро… Я настороженно застыл.

     — Ключи куда-то провалились… — сказала она. Юбка-клёш сползла, открыв гладкую спину, тонкий пояс трусиков и две ямочки над упругими ролушариями ягодиц.

      “А, неплохой вид… и он явно неспроста”, — улыбнулся я про себя.

     Воздух в машине сгустился и зазвенел оборванной струной.

     — Нашёл? — её голос прозвучал снизу, глухо и… слишком невинно, чтобы быть правдой.

     — Нет ещё… — я попытался дышать ровно, но взгляд прилип к ее, почти полностью, оголившейся попе.

     Натка выпрямилась, будто ничего и не было. Озадаченно поглядела на меня. Через минуту “случайно” опрокинула на себя бутылку с водой. Холодная струя хлынула на белую футболку, обрисовав контур лифчика и точки сосков под ним.

     — Ой! — и…сняла её одним движением. Грудь в кружевных чашечках колыхнулась в такт дыханию.

     — Сушить будем?

     Я кивнул, не в силах отвести глаз. Солнце играло на ее тонкой коже, подсвечивая рисунок тонких сосудов. Она, не вставая, с невинным видом попрыгала на сиденье, будто пробовала его на упругость. Грудь маняще колыхалась, грозя вывалиться из лифчика… поймала мой взгляд и улыбнувшись пояснила:

     — Диванчик не плохой, но тесновато тут… и жарко.

     Её пальцы скользнули под юбку. Сказала шёпотом, словно делилась секретом:

     — Трусики мокрые… нужно просушить. О, так даже прохладнее.

     И заливисто рассмеялась, запрокинув голову назад и открывая моему взору красивую шею.

      “Хм, что это с ней, сегодня?" Подумал я. "Так, когда у нас с ней было, в последний раз? Кажется, месяца полтора уже прошло... Угу, вот значит в чем тут дело. Соскучилась по приключениям, моя девочка”.

     Улыбаюсь, глядя на Натку. Она прекрасно сложена, умна и красива. К тому же необычайно открыта и доверчива со мной. А когда не строит из себя "снежную королеву", то вообще огонь-девка и хулиганка. С ней всегда легко и весело. И секс с ней сногсшибательный…

      “И вот она сидит, голая под юбкой, в полуметре и крутит на пальце трусики, с задумчивым интересом посматривая на меня”, — наконец пришло ко мне осознание. Что то сегодня я долго тупил. Понимающе улыбаюсь задорной девчонке и тут же жалею об этом. Мне в лицо прилетают те самые мокрые трусики.

     — Это тебе, Вовочка, за то, что заставляешь девушку ждать. Получил?!

     Каждый её жест был хулиганской искрой — и я уже горел.

     — Боишься? — она коснулась моей руки. Ладонь была горячей.

      — Тебя? Никогда.

      — Докажи…

     Ее поцелуй был внезапным — сладким от вишнёвой жвачки. Язык лизнул мою нижнюю губу, требуя впустить. Я приоткрыл рот — и она вошла, как хозяйка: уверенно, игриво прикусив мою губу, когда я пытался ответить.

     Вот как она это делает? Натка умеет язычком шустрым, как маленькая змейка, доставить просто небесное удовольствие. После того, как она убирает свой влажный язычок, ты еще некоторое время не понимаешь, на каком свете находишься. Это просто оглушительная ласка. Всем бы рекомендовал, …а, впрочем, нет. Это только моя радость, с озорными темными глазами.

     Я знал её семь лет. Работали вместе, ездили в командировки, дружили против Гнома и его абсурдных идей. Но по-настоящему узнал её только полгода назад, когда мы впервые остались вдвоём в гостинице в Лозовом. С тех пор наши встречи были редкими, краденными — час там, вечер здесь. Всегда в командировках, всегда тайно, всегда с ощущением, что время утекает сквозь пальцы.

     Натка была не просто любовницей. Она была той, кто понимал меня без слов. С кем я мог быть собой — не мужем, не подчинённым Гнома, не инженером в системе. Просто мужчиной, который хочет и которого хотят. И каждый раз, когда она касалась меня, я чувствовал, что оживаю. Что выхожу из серости будней в яркий, пульсирующий мир.

     Ее рука легла на ширинку — пальцы сжали меня через ткань, вызывая стон. Я, притянул ее к себе, чувствуя горячие точки ее тела сквозь одежду: грудь, живот, бёдра.

      “Так, все понятно, кто то хочет сегодня покомандовать. Ладно, поиграем”.

     Подумал я и расслабился.

     Натка решительно расстегнула мне брюки и выпустила на свободу свою любимую игрушку, мой член. Несколько раз сжала и подергала, как бы настраивая инструмент. Я затаился, пытаясь угадать, что последует дальше. Неужели мой любимый … "концерт на флейте с оркестром"? Нужно отметить, что я никогда не мог угадать с чего Натка начнет наш марафон желаний. Каждый раз она придумывала, что то новое, ей был скучен стандартный секс, и выдумкам не было конца. Что очень радовало меня, на самом деле.

      “Заднее сиденье "Волги" — не кровать в гостинице”, — думал я. Но ее пальцы, ее дыхание на моем животе, ее смех и покусывания — превращали тесноту в храм любви. А в любви она знала толк, эта маленькая женщина умеет любить и удивлять.

     Машина стояла на узкой лесной дороге, заросшей по обочинам лопухами и крапивой. Через окна лился золотой свет — закатный, тёплый, обволакивающий. Я слышал, как где-то далеко прокричала птица — резко, тревожно. Может, сойка увидела лису. Или человека.

      "А если кто-то пройдёт?" — мелькнула мысль. Но тут же исчезла, потому что Наткины руки, её дыхание, её смех были сильнее любых опасений. Она умела это — стирать границы между "можно" и "нельзя", между осторожностью и безумием. Она жила здесь и сейчас, не думая о последствиях. И я завидовал ей. Завидовал этой лёгкости, этой способности быть свободной.

     Я всегда был осторожным. Продумывал шаги, взвешивал риски, боялся ошибиться. А она... она просто брала то, что хотела. И учила меня делать то же самое. Вот и сейчас — заднее сиденье "Волги", лес за окном, риск быть пойманным — всё это должно было остановить меня. Но её глаза, тёмные, полные вызова и обещания, говорили:

      "Живи. Прямо сейчас. Пока можешь".

     Она сама сняла лифчик. Кстати мой подарок, сделанный после нашей первой ночи. Именно тогда я понял, что она та женщина, которую я искал. Груди выскользнули и освобождено разлетелись в стороны, тяжелые, с темными сосками. Я подхватил в ладони обе прекрасные дыньки, как я их называл в тайне про себя, приник к ним губами, увлажнил соски языком, обжег поцелуями и осторожно пососал, с радостью чувствуя, как они ощутимо выросли у меня во рту. Меня всегда приводит в восторг то, как изменяется тело Натки под влиянием моих поцелуев. Это какое то волшебство. Натка выгнулась, впиваясь пальцами в потолок машины:

     — Дааа… вот так…не останавливайся, детка.

     Некоторое время посвящаю только этим восхитительным полушариям, перекатываю их в ладонях, сжимаю, глажу и целую. Пытаюсь зарыться лицом в их бесподобную мягко-упругую глубину. Натка радостно смеётся, ей щекотно. И в то же время она остро ощущает каждое касание ладоней, каждый поцелуй рождает в её голове вспышку удовольствия. Но ей хочется большего…и она подготовилась. Я слышу, как она шелестит пакетиком, отрываюсь от груди и вижу в её руках презерватив. Это, почему то, удивило меня, ведь даже в первый раз мы не воспользовались ими, я так и не понял почему, хотя, как заправский ловелас принёс с собой целую пачку.

     Зубами и одной рукой раскрыла упаковку.

     — Смотри, фиолетовый. Это твой любимый цвет?

     Рассмеялась несносная девчонка.

     Натка ловко натянула его на мой торчащий член, который она так и не выпустила из ладони, за все время, пока я занимался её грудью. Фиолетовый на мне выглядел странно и, наверное, смешно. Но Наткины пальцы уже дрожали от возбуждения, и она забыла пошутить по этому поводу.

     — Не терпится? — прошептал я.

     — Угадал… и, взметнув юбку, оказалась на моих коленях в позе наездницы. Я откинулся на спинку сидения и приготовился получать удовольствие….

     Оседлав меня, Натка сначала двигалась очень медленно, сдерживая свою страсть и от этого ещё больше распаляясь. Она остро чувствовала каждый сантиметр погружения моего члена в её пылающую глубину, потом ускорилась, выгибая спину, как лук, и вскрикивая, когда я неожиданно подавался навстречу и входил особенно глубоко…

     Тешу себя иллюзией, что доставал аж до самой матки.… Хотя вряд ли…у меня не такой уж и большой член. Хотя в такие страстные моменты он представляется просто огромным и красивым…Такая уж наша мужская натура )))...

      "Натка, моя любимая Натка, какое же наслаждение ты мне даришь каждую нашу встречу. Я люблю эти моменты, когда ты опускаешься на мой твердый, упругий член. Мне нравится звук с которым это происходит. Ты просто сводишь меня с ума. Моя дорогая, задорная девчонка. Ты меня постоянно удивляешь. Вот и сейчас ты решила трахнуть меня, не опуская шторок на окнах. Свет леса струится по твоей обнаженной груди, машина раскачивается в такт твоим движениям. Ты не стесняясь и не никого, не боясь очень громко и с наслаждением стонешь".

      “Нас могут увидеть”, — пронеслось в голове, но её движение вниз — влажное, жаркое, безжалостное — стерло все опасения. Машина качалась, как лодка в шторм. Я держал Натку за бёдра, чувствовал, как мышцы напрягаются под моими ладонями.

     — Тихо… — она засмеялась, когда сиденье запищало в такт. — Но не останавливайся.

     Чувствую, как собирается грозная тяжесть внизу моего живота. Я приближаюсь к кульминации. Нужно, что то делать, Натка, похоже, еще не удовлетворила свое желание. И я не могу обмануть ее ожидания от этой встречи. Но она, умная девочка, и почувствовала опасность. Вдруг соскользнула с моего члена и с радостным криком:

     — На улицу! — распахнула дверь. Юбка полетела на ближайший куст. Она стояла передо мной — возбужденная, уверенная, с глазами хищницы.

     Мы вышли в лес, как в новое измерение. Трава была прохладной, мох — бархатистым.

     Лес принял нас без осуждения. Высокие сосны стояли молчаливыми стражами, их кроны шумели тихо, успокаивающе. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стволы в медный цвет. Земля под ногами была мягкой — слой хвои, накопленный годами, пружинил, как ковёр.

     Пахло смолой, прогретой корой, лесной сыростью из низин. Где-то журчал ручей — я слышал его тихое бормотание. Кузнечики стрекотали в траве, и этот звук сливался с шелестом листвы, создавая симфонию летнего вечера.

     Я огляделся — вокруг ни души. Только деревья, кусты малины, заросли папоротника. Мы были одни в этом зелёном царстве, как Адам и Ева до грехопадения. Или после — когда они уже познали вкус запретного плода и не жалели об этом.

     Натка стояла босиком на мху, её кожа светилась в лучах заходящего солнца. Волосы растрепались, губы приоткрыты, глаза горели. Она была частью этого леса — дикая, свободная, прекрасная. Я смотрел на неё и думал, что вот оно — счастье. Не в квартире, не в офисе, не в правильной жизни с правильными людьми. А здесь, среди сосен, на земле, с женщиной, которая не боится быть живой.

     Голая Натка — это волшебное зрелище. Её тело светится золотом в лучах солнца, глаза сияют, она просто искрится сексом и животной страстью.

     — На землю? — спросил я присматривая место почище.

     — На небо, — она потянула меня за собой.

     Презерватив на этот раз тоже был фиолетовым — нелепым и смешным среди леса и солнца. Натка рассмеялась, разворачивая его:

     — Как конфетка…

     Я бросил куртку на траву, но она всё равно колола спину, Наткины губы отвлекали. Она целовала меня, кусая мочку уха, шею, ключицу, соски, как будто ставила метки.

     Земля под спиной была тёплой, прогретой за день. Трава щекотала бока, муравей пробежал по руке — я смахнул его, не отрываясь от Натки. Над нами было небо — бесконечно синее, с редкими облаками, похожими на перья. Ветки сосен качались над нами медленно, гипнотически.

     Я слышал звуки леса — шорох в кустах (может, ёж?), далёкий стук дятла, шелест крыльев (пролетела сова?). Мир продолжал жить вокруг нас, но мы были в своём пузыре — горячем, пульсирующем, наполненном только нами двоими.

     Наткины пальцы впились в мои плечи. Её дыхание было частым, горячим на моей шее. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, в унисон с моим. Мы были одним существом в этот момент — не двумя людьми, а чем-то большим, цельным.

     А потом я перевернул её, ведя руками по мокрой от пота спине к упругой попе. Она вскрикнула, когда мои пальцы впились в плоть, приподнимая её бёдра выше. И оказался сверху, свёл её руки над головой и прижал к земле. Груди отчётливо приподнялись.

     — Моя очередь… командовать.

     Солнце слепило. Натка видела только его силуэт: темный на фоне зелени, поднимающийся и опускающийся в ритме, от которого немело все тело. Её стоны сливались с пением птиц. Вдруг он наклонился — и куснул её за сосок. Больно, сладко. Натка вскрикнула — и он засмеялся, не останавливаясь, продолжая насаживать ее на свой крепкий член.

     — Совсем… скоро… — её голос сорвался. Я перевернул любимую на живот и поставил на локти и колени. Попа красиво поднялась, раздвинув ягодицы. Дразня ее, мокрым членом, слегка ткнул в темную звездочку попки. Натка возмущенно всхлипнула и попыталась увильнуть в сторону, давая понять, что не готова к такому. Но голову не повернула, не желая отвлекаться. Я стал водить головкой члена от попы до влагалища, сверху-вниз, оставляя мокрый след… Натка, требовательно повертела попой,... "ну, давай уже… хватит дразнить… я пылаю… я на грани… возьми меня"…

     Вошел сзади, сильно и глубоко. Натка приняла меня жаркой влажностью и нарастающей волной звенящего удовольствия. Я бился о её попу, натягивая её бёдра на себя, мы оба двигались в бешеном ритме, её грудь подпрыгивала и звонко, влажно билась о её живот, а голова запрокидывалась с криком, когда пальцы теребили её клитор. Мои яички подтянулись вверх,… вот-вот начнется… извержение…

     Финал был землетрясением.

     Я почувствовал, как её внутренности сжимают меня пульсирующим вихрем. Она протяжно закричала, и уронила голову на руки, потеряв сознание. А я, теряя контроль, с силой засадил на всю глубину, еще и еще, бесконечно, быстро и напористо чувствуя, как земля уходит из-под ног. А реальность — это только ее горячее тело подо мной, ее пальцы сжимающие ткань куртки и крик восторга, который оглушил лес, когда волны оргазма накрыли нас одновременно…

     Пахло хвоей, её сладким потом и моей спермой.

     Мы лежали на куртке, переплетённые, дыша тяжело и ровно. Надо мной качались ветки сосны — медленно, успокаивающе. Небо темнело, становилось лиловым. Первая звезда зажглась над верхушками деревьев.

     Натка прижималась ко мне всем телом, её рука лежала на моей груди, пальцы лениво рисовали круги на коже. Я гладил её по спине, чувствуя, как постепенно уходит дрожь, как дыхание выравнивается, как она возвращается из того места, куда уносит оргазм.

     — Который час? — спросила она тихо, не открывая глаз.

     Я посмотрел на часы.

     — Без двадцати шесть.

     — Ещё час, — довольно протянула она. — Может, повторим?

     Я засмеялся. Она была ненасытной. И я любил её за это.

     Лес темнел. Комары начали подниматься из низин — я слышал их тонкий звон. Нужно было возвращаться к машине, одеваться, притворяться, что мы просто коллеги, осматривающие насаждения. Но ещё минуту — только минуту — я хотел оставаться здесь, с ней, в этом раю.

     — Ключи нашлись? — спросил я, целуя её мокрый висок.

     — Какие ключи? — она притворилась непонимающей, а потом рассмеялась. — Ах, те.… Нет. Но нашлось кое-что получше...

     Дождь начался внезапно — тёплый, летний. Мы побежали к машине, голые, держась за руки. Ее смех был громче грома.

      “Рай, — подумал я, — это не место. Это состояние. Когда она рядом, когда она смеётся, а на сиденье лежит презерватив, и ты знаешь: начальник может вернуться, но вам всё равно”.

     (Весна. Конец апреля-май).

     Целый день они ползали по склонам оврагов у ТЭС, измеряя рулеткой чахлые кустарники. К вечеру Вова и Натка были в пыли и устали. Гостиница встретила их выцветшими шторами и запахом старого ковра. Номера — разные: Натка с пожилой коллегой Светланой, Вова — в одноместном полулюксе с треснувшим зеркалом в ванной.

     После ужина с коньяком Натка постучала в его дверь, глаза блестели игриво:

     — Душ у нас занят… можно у тебя? А потом фильм на ноуте посмотрим.

     Она стояла в халатике, едва прикрывающем колени, в руках пакет с шампунем и полотенцем. Легкий аромат ее духов потянулся в комнату.

     — Конечно, — Вова отступил, пропуская. — Вода горячая, я только что мылся.

     Он сел на кровать, слыша за дверью шелест ткани, звон браслета о кафель, плеск воды.

      “Вот сейчас она там… голая. Горячие струи скользят по шее, спине, стекают на грудь…”

     Мысль ударила жаром в живот. Он натянуто засмеялся над глупой фантазией — и тут дверь распахнулась.

     Натка вышла, запахивая халат. Капли воды блестели на ключицах. Мокрые волосы под полотенцем, как восточная чалма.

     Вова инстинктивно схватил подушку — прикрыл вздувшуюся ширинку спортивных штанов.

     — Что прячешь? — она прищурилась, подойдя ближе. Запах шампуня смешался с коньячным дыханием.

     — Это секрет…, — выдавил он, чувствуя, как горит лицо.

     — Покажи! — Натка прыгнула на кровать, вырывая подушку.

     Они свалились в смешную возню: толкались, хихикали, хватали за руки. Полотенце улетело на пол, влажные волосы рассыпались по плечам. Халат Натки распахнулся, обнажив гладкий живот и грудь без лифчика. Вова замер — и в этот миг её ладонь нащупала твердое под тканью его штанов.

     — Сдаюсь! — он откинулся, запрокинув голову. — Твой трофей…

     Натка плюхнулась рядом, положив голову ему на плечо. Но пальцы не отпускали «трофей», лишь ослабили хватку. Глаза ее смеялись. Это игра понравилась обоим.

     — Всё, теперь не вырвется.

     — Сейчас посмотрю, что поймала…

     Торжественным голосом объявила Натка.

     — Мешают штаны, — проворчала Натка и ловко просунула вторую руку под резинку. Ладони обхватили его наготу — горячую, пульсирующую.

     — Ого! Какой горячий, прямо раскалённый, такой тверденький.

     Немного поиграла членом и вытащила его, спустив Вове штаны. Всё это она проделала без тени смущения. Внимательно рассмотрела, еще больше затвердевший, в её ладони член.

     — Он, как пружинка. Такой забавный.

     Хихикнула Натка.

     Вова лежал на кровати, затаив дыхание, сдерживаясь из последних сил.

      “Её пальцы… Боже, как они приятно сжимают…”

     Мурашки побежали от низа живота по позвоночнику, к голове.

     Ему было любопытно, что дальше будет делать Натка, одновременно он надеялся, что сегодня он, все же, получит "то самое" удовольствие.

     Её колено уперлось ему в бок, а его рука, легла на её бедро — такое упругое, под халатом.

     Вова стиснул зубы. “О, Боже, как хорошо.… Не сейчас… только не сейчас…” Каждое прикосновение жгло, как ток. Натка несколько раз провела по члену вверх-вниз, сдвигая кожу с головки. Его пальцы вцепились в покрывало.

     — Да ты уже мокрый, детка...

     Передразнила она меня, имея в виду, что он говорит ей это каждое свидание, когда щупает ее трусики под платьем.

     Натка, тем временем, добралась до его яичек и перебирала их как йог шарики для медитации. Эта мысль, и Наткины прикосновения рассмешили Вову. Он радостно посмотрел в Наткины карие глаза и улыбнулся.

     — Чего смеешься? Лучше скажи, почему у вас, у мужчин, во время секса мошонка такая холодная? Улыбнулась она.

     — Это потому, что вся кровь приливает совсем к другому месту… Ответил я, обнимая Натку за плечи и наклоняясь к ее лицу.

     Нашел своими губами губы Натки и поцеловал. Она с готовностью ответила.

     Их поцелуй был взрывом. Сначала просто губы — сладкие, с ароматом коньяка. Потом её язык легко коснулся его — вопросом. Он ответил глубже, впуская её внутрь, чувствуя, как она “Ммм…” — выдохнула ему в рот. Они теряли дыхание, но не отпускали друг друга. Он перешел на шею, к чувствительной впадинке под ухом — сначала нежно поцеловал, потом легонько прикусил.

      “Искра!” — мелькнуло у Натки. “Словно упала в сухую траву — всё тело вспыхнуло. Хочу ещё”… Она выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи.

     Отдаваясь страсти, Натка не забывала следить за Вовиным членом, когда он начинал терять упругость, Натка тут же массировала его ладонью вверх-вниз, пока твердость и упругость не восстанавливались. И всё это проделывала, не прекращая целоваться. Вова восхитился её мастерством.

     Пользуясь тем, что его руки свободны, он проник в вырез халата и коснулся Наткиной груди, уж больно призывно они раскачивались перед глазами, ошалевшего от ласкового напора Вовы.

     — Но-но, без рук! — она вдруг отстранилась, грозя пальцем.

     — Грудь трогать не дам!

     Она наклонилась и, без предупреждения, потянула кожу на члене, вниз, к его основанию, полностью оголив головку…

     губы обхватили головку — влажно, жадно…

     Вова ощутил горячие губы девушки на своем самом чувствительном органе и аж подпрыгнул.

     — Не мешай! — она толкнула его в грудь, встала на четвереньки.

     Его взгляд прилип к ней: голова ритмично двигалась, волосы падали на лицо.

      “Её рот… такой влажный, жадный…”

     Он застонал, запрокинувшись.

     Горячие волны накатывали от живота к пяткам.

     “Она… делает это… для меня?”

     Иногда она отрывалась, чтобы провести языком по всей длине, от основания до тугой головки, обвивая его, как змея, и снова погружалась глубже, заставляя его сжимать простыни.

     Вова стонал от наслаждения, которое дарила ему эта Богиня по имени Натка.

     Она давно ему нравилась, но отношения не выходили за рамки дружеских. Хотя они часто флиртовали и беседовали на весьма пикантные темы. Но не более. И вот Натка открылась с новой стороны. И эта ее сторона тоже очень понравилась Вове.

     Его руки скользнули под халат, обняли бёдра, нащупали полоску трусиков — мокрую насквозь.

     Это добавило возбуждения.

     Вова мял Наткину попку, ласкал спину и бедра. Проник под трусики и массировал пальцами разгоряченную, мокрую вагину, теребил клитор.

     От этого Натка протяжно стонала и прекращала сосать, её голова откидывалась назад, а ладони сильнее сжимали Вовин член. Она цепенела, полностью отдаваясь ощущениям, которые рождалось от нежных прикосновений.

     Ей нравились Вовины ласки. Эти двое настолько чувствовали друг друга, что почти всегда угадывали желания партнёра. Вова подумал, что халат мешает ему видеть ее полностью. Представил, что под тканью две увесистые "дыньки" ее грудей раскачиваются в такт движениям Наткиной головы. Ему не понравилось, что такое прекрасное зрелище происходит без его участия…

     — Ооо…Натка… — прохрипел он.

     Она остановилась, вытирая губы, посмотрела ему в глаза... И молча, одним движением, сбросила халат. Остались только трусики — прозрачные от влаги.

     Хотела вернуться к прерванному занятию, но Вова её остановил:

     —Детка, давай по-другому…. Ложись на спину…

     Натка заинтересованно смотрит на Вову и вытягивается на кровати. Он сел верхом на её бедра, аккуратно собрав ладонями упругие груди.

      “Какая же она красивая… Доверчивая. И вся моя, теперь... мягкая, упругая грудь… обожаю эту женщину… как же хорошо, что она пришла сегодня. Вечер определенно удался”.

     Мелькнуло у него, пока он, создавал ложбинку между ее грудей.

     — Держи вот так.… Будем делать секс между сисек…

     Натка приготовилась к новым ощущениям.

      “Сегодня был её день, она, наконец, смогла перебороть смущение и позволить себе расслабиться по-настоящему. Немного было жалко, что они с Вовой, так долго не решались на этот шаг. Но теперь все будет по-другому. Они будут не просто друзьями-коллегами, а чем то, гораздо большим… и гораздо, гораздо более приятными”.

     На этом поток мыслей Натки был нарушен горячим и скользким, грубо ворвавшимся между ее грудей.

     Это Вова всадил свой член между ними, Натка ахнула. Горячее скольжение… по нежной коже груди… Он был твердый и хорошо скользил, протискиваясь между двух ее холмиков, поддерживаемых ладонями.

     Эти ощущения на коже были ей знакомы. Натка вспомнила, что когда, то давно, в студенчестве, она уже делала это. И тогда ей не очень понравилось, партнер был не опытен и неожиданно кончил, залив новое платье. Было не очень-то приятно, потом все это оттирать. Воспоминание мелькнуло и пропало, потому, что Вова увеличил амплитуду движений и его член головкой стал упираться Натке в подбородок.

     — Детка, открой ротик. Прошептал он….

     Натка уже, догадалась, что сейчас произойдет и приготовилась губами принять Вову.

     Член выскочил и вошел точно между ее губами. Натка почувствовала вкус спермы:

      “О, пряный… мой любимый вкус”, — подумала она, облизывая упругий кончик языком, пока он снова не скрылся меж грудей.

     В следующий миг, член прорвался сквозь губы и заполнил Наткин рот. Это было восхитительное ощущение наполненности, которого сейчас ей очень не хватало внизу, в ее лоне. Колени сводило от острого желания,…Натка сильно сжала бедра и почувствовала, как в вагине зародилось сладостное чувство пред-оргазма. Оно было еще неясным, но с каждой минутой нарастало. Подумала:

      “Как давно я этого хотела.… Неужели это и правда происходит со мной? Войдёт ли он потом в меня?” — но мысли растворились в волнах удовольствия.

     Некоторое время она играла, пытаясь захватить губами скользкую головку.

     Но, Вова заметил, что Натка начала уставать из-за неудобного положения шеи. Он слез с нее.

     — Детка, не хочешь немного передохнуть? А то я, уже еле сдерживаюсь. Если не сделать перерыв я кончу прямо сейчас. И кто-то останется без продолжения…

     Натка кивнула и, протянув руку, взяла бутылку минералки со стола, гостиничный номер, ведь маленький, всё под рукой, и выпила прямо из горлышка. Повернула к Вове свою милую мордашку, и улыбнулась, глаза с поволокой в них светится нежный свет.

     — Что тебе, моя девочка? Мое наслаждение. Тебе хорошо? — Шептал Вова.

     Наткины щёки горели от возбуждения, кожа вокруг рта, губы и подбородок блестели от его… спермы (точнее, от предэякулянта).

     — Киска, да ты вся перепачкалась в … сметане. Иди ко мне…

     Вова, протянул ей руки. Натка доверчиво подставила лицо, он смочил полотенце водой, из той же бутылки, и тщательно вытер любимой женщине лицо, шею и груди. Это доставило Вове настоящее удовольствие. Какой сегодня позитивный день.

     Переполненный нежными чувствами он сказал:

     — Буду всегда заботиться о тебе, милая Натка.

     Она молча, лизнула его в щёку и их губы вновь слились — солёные, липкие, безумно родные. Он чувствовал на её губах вкус своей спермы, аромат ее возбуждения, бешеный стук ее сердечка — и целовал сильнее, доказывая:

      “Ты — чиста. Ты — желанна”.

     Его язык исследовал её, а она отвечала игриво, слегка покусывая его нижнюю губу, заставляя его стонать.

     Вове показалось, что она поняла значение этого поцелуя. Потому, что молча кивнула. В её глазах светилась благодарность и нежность вперемешку с хулиганским азартом. Натка была на кураже и жаждала продолжения…

     Между тем, на улице стемнело. Свет в комнате зажигать не стали, опасаясь разрушить магию.

     Он осторожно положил горячие ладони на её груди, слегка сжал их и помассировал. Грозного окрика не последовало. Нежно поцеловал, провел влажным языком по сосочкам. Они сразу бодро и задорно напряглись. Натка, закусив нижнюю губу, замерла, прислушиваясь к ощущениям...

     Вова ладонями очертил контуры грудей, слегка задевая большими пальцами возбужденные соски.

     Натка тихонько стонет. Его руки опускаются ниже, по бокам и животу. Мягкое и горячее, женское тело бурно реагирует на прикосновения и ласку. Натка часто дышит и теребит волосы на его голове. А ладони уже мнут её попу. Вова потянул трусики вниз. Натка поняла и легла на спину, помогая избавиться от них. Её груди разметались по сторонам. Она подняла ноги вверх, поэтому, чтобы снять с нее эту мокрую тряпочку, Вова придвинуться вплотную. Привстав, на коленях, он тянет трусики вверх, при этом член, обжигающе, упирается в Наткину вагину. Натка ощутив это, тут же пытается раздвинуть ножки, но мешают, не снятые до конца, трусики. Они тихо смеются, осознав юмор ситуации.

     — Чёрт! — фыркнула Натка, сгибая ноги, притянув колени к плечам. — Помоги!

     Вова быстро сдергивает и отбрасывает трусики в сторону. Она осталась лежать, подтянув колени к груди — не прикрытое приглашение.

     Эта поза настолько возбуждающая, что его, несколько потерявший упругость, за время возни с трусиками, член опять взвивается, как копьё.

     Вова ласкает ладонями бёдра, ягодицы. Проводит тыльной стороной ладони от попы до вагины, скользя по влажной коже, до треугольника волос на лобке. Захватывает волосы в горсть и слегка натягивает кожу…

     Натка, в предвкушении, разводит колени. Она уже готова принять его без всяких условий. Но он хочет еще немного подогреть её желание. Она чувствует твёрдый член у входа в свою раскаленную вагину. И надеется, что, вот сейчас, он погасит пожар в ее чреслах и в возбуждении облизывает языком свои припухшие, от поцелуев, губы.

     А Вова, берет член в руку и водит им по всей ее щелке, снизу доверху, раздвигает горячие губы, трет головкой о клитор.… От этого Натка вздрагивает и жалостно стонет. Он немного погружает член в жаркую глубину, водит по внутренним, нежным губам, и … вынимает. Натка возмущенно шипит, и впивается ногтями Вове в спину, когда член, вопреки ее ожиданиям, вдруг покидает ее, обманув ожидания…

     А Вова снова погружается в нее…медленно и плавно, не торопясь повышает градус желания... Натка начинает сердиться, ей уже невмоготу, она двигает бедрами, пытаясь насадить себя на член. В ее голове сумбур и метание мыслей:

      "Эй! Ты куда пропал, а ну вернись... Ну пожалуйста, ну войди уже… Возьми меня жестко….Нууу, пожалуйста, я горю… трахни меня, наконец…. Член такой большой…твёрдый…горячий, как он поместится во мне?... Будет больно?... У меня же давно не было мужчины… Я уже и забыла, как это приятно… Ах, как сладко ты медлишь…. О, даа… эта игра мне начала нравится, это возбуждает,… сносит крышу... даже сильнее, чем само проникновение…. Ну-ка, давай поглядим, сколько ты сам продержишься…жеребец"…

     Вова смотрит на Натку с любовью и обожанием, продолжая дразнить.

     Уличный фонарь слабо освещает комнату через окно. В его призрачном свете голая Натка действительно выглядит очень необычно…как богиня. Кожа серебрится, а глаза светятся неземным светом.

     Угадав момент, когда она подалась навстречу,…Вова с размаху всаживает…сразу и…на полную длину.

     Натка, не ожидавшая такого, широко распахнула глаза и громко охнула.

     Но, Вова уже вытащил член полностью. Натка растерянно захлопала ресницами и, как-то, обиженно посмотрела на него.

     И тут член опять ворвался в нее. Она застонала. Вова навалился, прижав её колени к плечам и начал двигаться внутри, не вынимая.… Десяток фрикций…и член медленно идет к выходу из вагины. Натка почувствовала, что сейчас снова станет пустой и просто горестно взвыла. Попыталась ухватить Вову за попу, чтобы не дать вытащить эту сладкую твердую штуку из себя. Но, колени у плеч, мешают этого сделать. Тогда она попыталась опять вонзить ногти ему в спину. Вова отклонился, став недосягаемым, и, резко, подал таз вперёд…Член с силой вошел в жаркую глубину. Мошонка громко хлопнула Натку по попе. Громкий вскрик вырвался у обоих. Натка облегченно выдохнула…

     Вова меняет ритм, теперь идёт серия быстрых, неглубоких проникновений. Натка попискивает от удовольствия, её грудь тяжело колышется в такт толчкам.

     По телу проходят сладкие судороги. Не доставая до Вовы руками, Натка комкает пальцами простыню. Ей хочется обнимашек, хочется гладить крепкое мужское тело.

     — Да где же ты…я хочу тебя обнимать. — Шепчет Натка и шарит руками по простыне.

     Вова, не останавливаясь, немного отстраняется. Давление на ноги исчезает и она с облегчением, отводит колени от плеч. Руками притягивает Вову к себе, обхватывает его ногами. И сильно прижимает к себе, заставляя член войти очень глубоко.

     — Аааа…судорога удовольствия пронзает женщину с ног до головы…

     — Вот, теперь хорошо. Счастливо вздыхает Натка.

     Она активно помогала, двигая попой, хотя уже находилась почти без сознания. Она парила на волнах удовольствия. Единственно, чего сейчас хотела, это, чтобы толчки не прекращались. Никогда не прекращались…

     — Ах, если можно было бы вечно парить в облаках ласки...

     Они целовались меж толчков — прерывисто, жадно. Он прикусывал её нижнюю губу, когда входил глубже, а она отвечала, втягивая его язык в свой горячий рот, сливая воедино стоны и дыхание.

     Они двигались в забытьи. Стоны сливались со скрипом кровати. Он чувствовал, как её тело натягивается струной, как дрожит внутри…

     Вова почувствовал нарастающие вибрации в теле Натки. Вагина плотно охватила его член и импульсивно сжимала.… Приближался оргазм.

     — Вместе… — прошептал он, ускоряясь.

     Новый ритм усилил блаженство у обоих. Натка стонала, не переставая, её трясло…

     Вова уже с трудом сдерживался, приближаясь к “точке невозврата”, когда остановить семяизвержение уже будет невозможно… Он опасался, что кончит раньше Натки… А это не “комильфо” для хорошего любовника… Пришлось взять ее ладонь и положить на клитор. Показав ей, что нужно поднять градус удовольствия.

     

     Она кивнула, едва сознавая. Но начала теребить свой маленький орган блаженства…

     И тут началось главное волшебство. Нет не так, ВОЛШЕБСТВО! Большими буквами.

     Долго нарастающее возбуждение, наконец, прорвалось. Вова ощутил, как Натка сжала бедра и затряслась, подвывая, как кошечка…. Одновременно, его член, начал пульсировать, яички подтянулись вверх,…сладостные сокращения ускорились…. Уже невозможно было сдерживаться, это был пик…

     Вова почувствовал, как внутри него вспыхнул свет. В Натку, сильной струей выплеснулась первая порция горячей спермы. Затем ещё и ещё. Несколько эякуляций подряд…полный заряд. Такого ещё не было в его жизни. Вова зарычал и упал на нее сверху.

     Одновременно с Вовой, Натка, тоже, испытывала оглушающе приятные удары оргазма. Мышцы ее живота неконтролируемо сокращались. Мощные сжимающие импульсы в вагине доставляли неимоверное удовольствие… Руки и ноги дрожали. По телу проходили волны мышечных сокращений, сопровождающих множественный оргазм. Натка тоже потеряла сознание, когда, стимуляция клитора, запустила первую волну удовольствия, спровоцированную Вовиным извержением… Повторные волны оргазма заставляли Натку прогибаться и стонать от блаженства…

     Всё взорвалось: её тело сжала судорога неописуемого счастья, молнии блаженства били с ног до головы. Они замерли, дрожа, покрытые потом любви.

     Они сделали это.… У них получился одновременный оргазм…

     Много любви, щепотка нежности и безграничное доверие партнеру, вот рецепт Счастья.

     Вова очнулся первым. Посмотрел на свою спящую богиню, улыбнулся, нежно поцеловал в носик. Заботливо укрыл одеялом — ночи еще прохладные…

     Натка проснулась среди ночи. Посмотрела на своего обнаженного мужчину, заснувшего рядом. Улыбнулась, закинула на него ногу, укрыла своим одеялом. Вместе спать теплее — ведь ночи еще прохладные…

      “Вместе теплее…”

     Утром Натка лежала, уткнувшись в его плечо. Молчала. Просто дышала. И думала:

      “Наверное, это и есть счастье, — не искать смысла, а просто чувствовать себя нужной. Желанной. Любимой”.

     Мой кабинет — это маленькое царство цифр, папок и крепкого кофе. Окно выходит в институтский двор, где летом зеленеют липы, а зимой — голые ветки стучат по стеклу, как пальцы просящего нищего. На подоконнике — фикус, которому лет двадцать, он пережил три ремонта, трех директоров и бесчисленное количество моих монологов о жизни. На стене — календарь с котятами (подарок от Татьянки-секретарши) и старая фотография: я, молодая, смеющаяся, с мужем на море. Давно это было. Муж ушел к молодой шмаре из НИИ, а я осталась с фикусом, котятами на календаре и еврейским юмором, который, слава Богу, передался генетически и не требует обновления.

     Бог мой, опять эти папки с авансовыми отчетами за командировку на ТЭС. Сиди, сверяй копейки, а у самой голова гудит после вчерашних посиделок с Виталькой. Молодой дьявол, на двадцать пять лет младше, и выносливый…. А болтали - гей, гей… идиоты, сегодня еле хожу, все натерто. Как говорил мой покойный папа, человеку с юмором и стаканчик водки – лекарство. А у меня юмор – еврейский, наследственный, и стаканчик… ну, иногда побольше. Главное – не киснуть в пятьдесят, когда жизнь, по идее, только начинается, если, конечно, начальство-самодурное не отравит существование.

     Вот о них, о начальниках наших…несчастных. Сижу я, значит, в своем бухгалтерском царстве-государстве, кофе остыл давно, а за тонкой стенкой – переполох. Знакомые голоса. Вовки – спокойный, но жесткий как сталь:

     — Виктор Степаныч, это задание технически невыполнимо в указанные сроки. И, простите, абсурдно.

     А начальник, Виктор Степаныч, он же “гном”, заверещал, как петух на морозе:

     — Ты кто такой, чтобы мне указывать?! Выполнять! Или пиши заявление!

     Виктор Степаныч — человек-катастрофа, местный юродивый. Метр с кепкой ростом, лысый, как коленка, в пиджаке, который, кажется, не стирался с девяностых. Вечно потный, вечно недовольный, вечно с бутербродом в руке — колбаса дешевая, хлеб черствый, майонез из пакетика. Пахло от него луком, потом и разочарованием в жизни. Он считал себя гением озеленения, а на деле был просто мелким тираном, который компенсировал свою ничтожность унижением подчиненных. Особенно — женщин. Ему нравилось видеть их слезы, их растерянность. Это придавало ему ощущение власти, которой у него не было нигде больше — ни дома, ни в жизни.

     Так вот, выглянула я, осторожно, в коридор. Картина маслом, да еще какая! Стоит гном, весь желтый от злости, лысина блестит, трясется. Напротив — Вовка, каменный, только глаза горят. А за ним – его "девочки", его "цветник", как я их зову. Натка — "Снежная королева", вся белая, губы сжаты, но вижу – трясется от ярости. Таня, та, что старше — смотрит в пол, щеки пунцовые, аж жалко. А малая Танюшка — вся в слезах, ресницы мокрые, носик покраснел. Видно, гном ее только, что допек своими придирками, как он это умеет. Гад редкостный.

     — Он… он сказал, что я тупая "овца" и что из-за меня проект провалится! — всхлипнула Танюшка, пряча лицо в плечо Натки.

     Тут у Вовки в глазах сверкнуло. Он шагнул вперед, между девчонками и гномом. Невысокий, но вдруг стал казаться огромным.

     — Виктор Степаныч, — голос тихий, но такой, что мурашки по спине, — оскорблять сотрудников, особенно женщин, — низко. Извинитесь. Сейчас.

     Гном попятился, забормотал что-то невнятное про "дисциплину" и "недопустимость", но извиняться и не подумал.

     Вот тогда и началось. Не драка, нет. Драться Вовка не стал бы — кунфу его не для мордобоя. Начался бунт. Тихий, спонтанный, смертельный для гномьей власти.

     Натка первая развернулась и пошла прочь, высоко подняв голову. За ней — Таня, бросившая на начальника взгляд, полный презрения. Потом Танюшка, вытерла слезы кулачком и фыркнула гному прямо под нос. Вова посмотрел на него еще секунду — взглядом, от которого, мне кажется, у того потом ночью кошмары снились, – и молча пошел за своими.

     И стоял гном посреди опустевшего коридора, как памятник идиоту. А я сидела у щелочки в двери и тихо аплодировала. Молодцы, цыплятки мои! Порвали шаблон гному. Хоть раз в жизни надо дать сдачи хаму.

     Выглянула из своей норки — коридор был пуст, только эхо шагов девчонок еще звенело где-то вдали. Гном стоял один, маленький, жалкий, с открытым ртом и красным лицом. Он пытался сохранить достоинство, но достоинства у него не было — были только привычка командовать и страх перед тем, что его больше не слушают.

     В этот момент я поняла: что-то сломалось. Не просто конфликт, не просто очередная стычка. Что-то фундаментальное. Вова и его девчонки перешли черту, за которой не было возврата. Они показали гному, что он — пустое место. И это было красиво. Страшно, но красиво. Как революция в миниатюре.

     Дальше — больше. Неделю они, как призраки, ходили, работу делали, но на гнома — ноль внимания. Полный игнор, даже чайник себе отдельный купили. А он метался, требовал, угрожал. Пока не они не дописали свое коллективное заявление. В профсоюз и директору. Написано четко, по делу, со всеми его "художествами": и про абсурдные задания, и про унижения, и про доведение до слез, про создание нездоровой атмосферы в коллективе. Подписи — все четверо. Я свое, честное бухгалтерское, тоже приложила — свидетельские показания, так сказать.

     Директор, святой человек, честный мужик, вызвал гнома, показал ему это заявление и тихо сказал:

     — Виктор Степаныч, пора на пенсию. Здоровья вам.

     Гном выбежал от него, как ошпаренный, ворвался в отдел, стал крушить свой стол, разбросал проекты, кричал что-то про "предателей" и "подлецов".

     Он-то думал, что незаменим и весь Институт держится только на нем. Наполеон, хренов…

     Но Вова просто встал у двери, сложил руки на груди — гном, встретив этот взгляд, смолк. Забрал свою потрепанную папку и ушел. Навсегда.

     Теперь Вова — за начальника отдела. Не громкий, не важный, а свой. Работу наладили быстро, все ж свои, атмосфера в отделе – как после грозы: свежо и светло.

     Я заходила к ним теперь чаще — то квитанции принести, то чай попить. И каждый раз удивлялась: как же изменился отдел! Раньше там висела тяжесть — невидимая, но ощутимая, как перед грозой. Все ходили на цыпочках, боялись лишний раз слово сказать, смеялись только за закрытыми дверями.

     А теперь? Теперь там музыка тихо играла — джаз какой-то, Натка любит. На окнах — живые цветы, которые Танюшка притащила из дома. На стенах — их проекты, красивые, яркие чертежи парков и скверов. И пахло не затхлостью и страхом, а кофе, свежими булочками и чем-то еще — счастьем, что ли? Если у счастья есть запах.

     Вова сидел за бывшим гномьим столом — не важничал, не кричал. Просто работал. Девчонки вокруг него — каждая при деле, но все вместе. Как оркестр, где дирижер не машет палочкой, а просто есть, и все его чувствуют, и знают свое дело.

     А его "цветник" расцвел пуще прежнего. Гляжу я на них, и улыбаюсь. И, таки, есть чему улыбаться, раскрыла я их тайну, то. Это с виду они приличные, но при внимательном взгляде можно… можно заметить, так сказать, неуставные отношения.

     ...Сижу я, значит, в бухгалтерии, пью кофеек с коньячком. Утро. Тишина. В коридоре — ни души. Только из Вовиного отдела доносится какой-то... странный шум. Не разборки, нет. Что-то вроде приглушенного смешка и шуршания. Размеренный скрип кресла. Прислушалась - ничего не слышно. Любопытство, знаете ли, не порок. Решила, срочно, занести ему на подпись ведомость.

     Подхожу к двери — она приоткрыта! Ну, думаю, не стучаться же, по-официальному, свои ведь. Толкаю легонько...

     И застываю на пороге. Картина маслом, да еще какая!

     Вова сидит в кресле начальника, откинувшись. А на коленях у него — Натка. Сидит не боком, а... верхом, лицом к нему. Ее юбка задрана куда-то к пояснице (Боже мой, а чулки-то черные, кружевные!), а Вовина ладонь гладит ее голые (!) бедра. Губы их слились в таком страстном поцелуе, что аж воздух свистит! Наткина блузка расстегнута, и его вторая ладонь путешествует где-то в районе ее упругой груди. Она слегка постанывает, двигая бедрами...

      "Охренеть! Попались голубки! Думали, что так рано утром одни на работе. Прямо на рабочем месте! Не дотерпели… Молодцы, чертята! Мне аж жарко стало... Интересно, Вова с Таней уже расстался, или это так... перерывчик?"

     Я кашлянула громко. Они вздрогнули, как школьники. Натка буквально слетела с его колен, засуетилась, не понимая, что делать, в первую очередь, поправлять юбку или застегивать блузку. Вова резко выпрямился, пытаясь придать лицу начальственное выражение, но какое уж тут выражение, когда ширинка так явно оттопыривается...

     — Нина Михайловна! Мы... это... обсуждали проект! — выдавила Натка, вся пунцовая.

     — Очень... интенсивно обсуждали, я вижу, – говорю я, еле сдерживая хохот.

     — Вова, ведомость подписать. Срочно. Хотя... может, вам еще минут пятнадцать? Чтобы проект... эээ... окончательно утвердить? — Я подмигнула. Натка ахнула и закрыла лицо руками. Вова закашлялся.

     — Спасибо, Нина Михайловна, мы уже... закончили, — пробормотал он, хватая бумагу и подписывая ее с видом человека, подписавшего себе смертный приговор. Я взяла ведомость.

     — Ладно, ладно, не смущайтесь. Молодость — она такая. Только двери, голубчики, двери на замок закрывайте! А то весь институт скоро будет знать, как у вас "проекты" обсуждаются! — И вышла, оставив их в жарком смущении.

      "Ну я и повеселилась! Утро явно удалось. И Натка-роза запылала... Красивая, чертовка!"

     Думаете это все? Как бы ни так. Эти паршивцы бесстыжие отрываются по полной. Не знаю, может у них, у всех четверых, медовый месяц, но, где я их только не заставала…за этим делом…

     Знаю я, что у них там под столом творится на корпоративах! Помню тот новогодний банкет. Сидели в своем углу, в полумраке, под мигающими стробоскопами. Все уже хорошо так "под мухой". Я шла мимо, после танца, горло промочить. Возвращаюсь — а наша Таня, старшая, обычно такая сдержанная, интеллигентка, явно перебрала. Потому, как сидит…не на своем стуле. А, на коленях у Олега, нашего геодезиста — парня статного, холостого, с руками, что шпалы гнуть могут. Олег, кстати, на нее давно поглядывал – грудь хоть и скромная, но Таня — штучка горячая.

     И Таня на его коленях не просто сидит — она ерзает. Медленно, чувственно, прижимаясь спиной к его груди. А Олег... Олег не теряется. Одна его рука придерживает Таню за талию, а вторая... вторая явно путешествует под ее юбкой! Я видела, как пальцы его шевелятся под тканью на ее бедре, как он наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Таня запрокидывает голову ему на плечо, ее губы приоткрываются в беззвучном стоне...

     Ну, думаю: "Танюха, Танюха! Пьяная баба…себе не хозяйка…на мужичка потянуло! Олег-то не промах — видит не в себе женщина. И к рукам прибрал... Ай да лилия наша! Зацвела пышным цветом на…чужом стебле! А Вова где? Ах да, она же его за пивом послала…, а пока он его ищет, в холодильнике, решила Олега оседлать".

     Смотрю, соскользнула на пол и ширинку ему расстегнула. Я, по первой, не поняла, что случилось, музыка орет, стробоскоп по глазам бьет, видно плохо. Олег сидит, как истукан, глаза по пять копеек, руки на ее спине, но видно — пальцы впились. А голова Тани движется вверх-вниз. И явно не в ритме танца, ну, вы поняли. Я глаза отвела, сделала вид, что пьянее всех, и прошла мимо. Кто я ей? Сторож? Мать? Она женщина свободная, пусть развлекается, раз муж дома — декорация. Хотя Олег… хм, сомнительный выбор, Танюш. Но твое дело.

     А под столом у Вовы с девчонками… это вообще классика жанра. В их укромном уголке руки под юбками — дело привычное. Со стороны не видно, все пьяные, музыка орет. А они там, мои цыплята, свои интимные квесты проходят. Вова, я замечала, мастер на такие "незаметные" ласки. Девчонки аж подпрыгивают иногда, стараются сдержать смешок или стон. Жизнь кипит!

     Но самый смешной случай был на прошлой неделе. Днюха у Танюшки малой. Подарки, торт, шампанское. Вова ей что-то маленькое, изящное в коробочке подарил. Шепнул что-то на ухо. Она зарделась, как маков цвет, сунула подарок в свой вечный яркий рюкзачок. Думала, никто не видел? Видела, Нина Михайловна видела! А уж когда на следующий день Танюшка пришла на работу чуть позже, с таинственной улыбочкой, и сунула Вове в руку, какой-то, маленький пультик… тут я все поняла. Знаю я эти современные игрушки. Вибратор дистанционный, не иначе.

     Весь день наблюдала спектакль. Танюшка сидит за компом, делает вид, что чертит проект озеленения какой-то промзоны. Лицо сосредоточенное. И вдруг — вздрогнет еле заметно, губы сожмет, глаза широко откроет, смотрит искоса на Вову. Тот сидит себе спокойно, бумаги листает, а рука с пультом под столом – невидима.

     Раз — Танюшка кашлянула, будто поперхнулась. Два — резко встала, будто за чаем пошла, но походка чуть неровная и заносит в сторону. Три — уронила карандаш, наклоняется под стол — и сидит там дольше обычного, щеки пылают, когда вылезает. А Вова с каменным лицом, только уголок губ дергается. Натка что-то заподозрила, смотрит, на них, прищурившись. Таня старшая погружена в сметы, не ведает, что игра в разгаре.

     А потом случился шедевр. Танюшка пошла к принтеру за распечатками. Проходит мимо моего кабинета, я как раз квитанции считаю. И вдруг — ой! — она вскрикнула, схватилась за низ живота, прислонилась к косяку. Глаза округлились, полные паники и… чего-то еще. "Танюш, что ты?" — спрашиваю. "Да… да ничего, Нина Михайловна, ногу свело!" – выпалила она и пулей назад, в отдел. Через минуту слышу — сдавленный смех Вовы и его шепот: "Малышка, я же предупреждал — не уходи далеко! Сигнал слабеет!"

     Я фыркнула в ладошку. Горячая молодежь! Технологии на службе у страсти. Гном бы с ума сошел от зависти. Он-то своих девчонок так и не дождался, дурак самодовольный. Его "любовь" ограничивалась похабными намеками и тщетными попытками поразить своей мнимой респектабельностью. За что и поплатился.

     После этих случаев (и не только их) по институту пошли шепотки. Особенно после моей "утренней сцены" с Вовой и Наткой. Ко мне в бухгалтерию частенько заглядывали наши сотрудники "за советом" или просто посплетничать.

     Институт — это маленький мир, где все всё знают. Или думают, что знают. Сплетни тут — валюта, которой платят за скуку и однообразие. И когда появилась такая сочная история, как "Вова и его гарем" (так это называли злые языки), народ ожил.

     В курилке шептались, в столовой переглядывались, в коридорах притихали, когда девчонки проходили мимо. Кто-то осуждал, кто-то завидовал, кто-то просто смаковал детали, приукрашивая их до неузнаваемости. Я слышала версии, от которых сама Натка покраснела бы — а она, между прочим, краснеет редко.

     Но что интересно: никто не жаловался начальству. Потому что Вова работал хорошо, отдел работал отлично, проекты сдавались в срок. А личная жизнь — ну, личная она и есть. Пусть и немного... нестандартная.

     — Нина Михайловна, вы ж видели! — шептала секретарша директора, Татьянка, глаза круглые. — Он же ее прямо в кабинете! На столе?!

     — На стуле, Тань, на стуле! — поправляла я важным тоном. — В кресле начальника! Со всеми удобствами! — И добавляла, видя ее шок: — А что? Молодые, красивые. Работают много, пусть и любят... интенсивно. Главное, чтоб сейфы не забывали закрывать. А то вдруг документы... помнутся. Ха!

     Или про Таню с Танюшкой:

     — А это правда, Нина Михайловна, что они... между собой? — допытывался пожилой инженер Сидоров, блестя глазами.

     — А что? — парировала я, разбирая бумаги. — Цветы разные в букете. Иногда роза к лилии тянется, а ромашка к обоим. Красиво же! И ароматнее. — Я многозначительно понюхала воображаемый цветок. — А вам, Петрович, небось, только сны такие снятся? Вот и завидуйте молча! Или к врачу сходите, подлечите свою зависть.

     Самые отъявленные сплетники получали от меня дозу еврейского юмора:

     — Слышали, Нина Михайловна, что Вова в командировке с тремя... одновременно? В одной палатке?!

     — Шо, Моня, завидно? – вздыхала я. — Представляю, как ты побледнел от зависти! Ну, так знай: один Вова — это вам не десять Монь! Ему по силам и три цветочка полить, и проект сдать! А тебе бы хоть с одним тюльпанчиком справиться! Ха! Иди, работай, завистник, а не сплетничай! Твой отчет по авансам где?

     Так что слухи слухами, а Нина Михайловна держала марку: охраняла "Вовин цветник" от злых языков с помощью смеха, цинизма и еврейской мудрости, добытой за годы… бухгалтерского стажа. И иногда, глядя, как они все вместе идут по коридору – Вова спокойный, Натка сияющая, Таня загадочная, Танюшка шустрая — я думала: "Пусть сплетничают, козлы. Главное, чтоб у них все было хорошо. А то, как они там любят — их дело. Лишь бы не в моем кабинете! Хотя... Виталик, это ты? Заходи, милок, заходи! У меня как раз сейф закрыт... и шторки плотные на окнах!"

     Вот так и живем. Гнома выгнали — воздух очистился. Вова рулит – справедливо и без дураков. А его "цветник" — Натка, Таня и Танюшка — цветет и пахнет, и не только духами. Жизнь бьет ключом, тайны, страсти, смех, слезы, и эта их особая, теплая атмосфера, где все свои, где можно быть разными — и строгой королевой, и платонической эзотеричкой, и бесшабашной проказницей. И где мужчина — не начальник с портфелем, а друг, любовник, защитник и иногда — оператор дистанционного вибратора.

     Сижу я, считаю чужие деньги, слушаю их смех за стенкой, и на душе… тепло. И немножко завидно. Но больше — радостно за них. Пусть цветут, мои цыплята. Пусть любят, ссорятся, мирятся, играют в свои взрослые игры. Жизнь-то одна. И как говаривал мой дед: "Лучше горькая, правда и веселый разгул, чем сладкая ложь и скучная благопристойность". Аминь.

     Жара стояла удушающая, даже вечером. Пыль от угольных складов висела в воздухе. Поселок при ТЭЦ был типичным порождением индустриального советского прошлого: пятиэтажки из серого кирпича, узкие улицы, по которым грохотали грузовики с углём, одинокий магазин "Продукты" с выцветшей вывеской и площадь с памятником энергетикам, к которому никто не подходил. Воздух здесь имел особый привкус — смесь угольной пыли, металла и чего-то химического от выбросов станции. Даже деревья казались уставшими, их листва была серо-зелёной, покрытой копотью.

     Гостиница "Энергетик" — трёхэтажное здание 80-х годов — выделялась разве что облупившейся вывеской с неоновыми буквами, половина которых не горела. В холле пахло старым линолеумом и дешёвым освежителем воздуха. Администраторша — женщина лет шестидесяти с недовольным лицом — выдала ключи молча, окинув троицу оценивающим взглядом.

     Их двухкомнатный номер в гостинице "Энергетик" был спасением лишь отчасти – кондиционер хрипел, но почти не холодил. Вова, Натка и Таня, измотанные днем на промплощадке (инвентаризация "зеленки" у коптящих небо труб – не сахар), расползлись по дивану в гостиной комнате номера. На экране ноутбука, что-то стреляло и взрывалось, но внимания это привлекало мало.

     Вова лежал в центре, Таня – справа от него, вытянула ноги, едва прикрытые короткой юбкой. Натка устроилась слева, обхватив колени, и наблюдала. Она знала про их… особенную связь. Платоническую, как говорили слухи. Но видела, как Вова смотрит на Таню – как на что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Видела и ответный свет в Таниных глазах, смешанный с вечной грустью. Сама Натка чувствовала себя немного лишней. Новенькая, всего полгода в Институте. С Вовой – дружелюбный нейтралитет, с Таней – начинающаяся дружба. Но это – их тихое взаимное притяжение – было для нее пока недоступной территорией.

     Натка знала их историю, из разговоров на перекурах, из случайно подслушанных реплик. Вова и Таня работали вместе три года. Он влюбился в неё почти сразу — в её тихую грусть, в умные голубые глаза, в то, как она склоняет голову, когда думает. Она ответила... но не полностью. Муж, с которым она давно не жила душой, оставался формальным барьером.

     – Я не могу изменять, — говорила она Вове. – Но я могу быть рядом.

     И они были рядом. Командировки, работа в офисе, долгие разговоры ни о чём и обо всём. Он касался её — осторожно, как касаются хрупкого фарфора. Она позволяла — но только до определённой черты. Это было похоже на танец с невидимой стеной посередине. Они оба страдали от этой близости-на-расстоянии, но никто не решался сломать правила.

     Натка наблюдала со стороны и не понимала. Зачем так себя мучить? Если хочешь человека — возьми. Если не хочешь — отпусти. Но они выбрали третий путь: застыть в вечном "почти", в полушаге от счастья. И это был их выбор. Пока сегодня что-то не сломалось.

      "Опять их квантовое поле. Словно воздух густеет вокруг них. А я тут... фон. Хотя фильм и так скучный. Интересно, он опять начнет?"

     Он начал. Сначала невинно: его рука лежала на диване рядом с Таниной ногой. Большой палец начал медленно водить по ее голой икре. Кругами. Вверх-вниз. Таня не шелохнулась, смотрела в экран, но Натка заметила, как ее дыхание чуть углубилось. Вова, ободренный, двинулся выше. Ладонь скользнула под ее юбочку, на теплую кожу бедра. Пальцы замерли там, излучая тепло. Таня слегка сжала губы, но не остановила. Она разрешала эту игру – его осторожное, почти благоговейное прикосновение. Это была их территория, их язык. Со стороны могло показаться, что она только терпит его детские, несмелые ухаживания. Но, на самом деле, она хотела, и ждала, когда же, наконец, он решится, и поступит как мужчина.… Но этот, романтичный дурак, свято соблюдал их глупый договор не переходить оговоренные границы:

      "Его пальцы... как всегда, знают. Знают, где живет напряжение. Так хорошо. Почему я не могу просто ему... отдаться? Потому, что я замужем и должна быть верна? Но муж давно не обращает на меня внимания… все разладилось.… Да и Натка же смотрит... Словно под микроскопом. Неловко. А если он..."

     Он захотел больше. Пальцы, будто невзначай, поползли к внутренней стороне бедра, к тому теплому месту, где тонкий шелк трусиков скрывал его заветную цель. Таня сжала ноги. Его пальцы уперлись в плотную преграду. Он надавил чуть сильнее, пытаясь мягко, но настойчиво развести колени:

      "Ну же... Откройся. Хотя бы чуть. Я же не причиню боли. Я хочу только... почувствовать тепло. Твое доверие. Почему ты всегда ставишь эту стену?" - Его движение стало чуть более требовательным.

     – Вова! – Таня резко повернула голову, оторвав взгляд от экрана. Голос был сдавленным, в нем звенело раздражение и... испуг? – Ты что хочешь мне ноги раздвинуть?!

     Натка замерла, затаив дыхание. Фильм, все так же, бубнил в фоновом режиме, но стало не скучно.

     Вова отдернул руку, как обожженный. Не смущение, а холодная досада мелькнула в его глазах. Он отодвинулся.

     – Да, – ответил он прямо, глядя на нее. – А что, нельзя что ли? Устал смотреть на киношную ерунду. Хотел живого тепла. – В его голосе была, уколовшая Таню, обида.

     Тишина повисла густая, неловкая.

     Таня сидела, глядя в экран, но не видела ничего. В голове крутилась одна мысль: "Почему я так? Почему всегда ставлю эти дурацкие барьеры?" Она любила его. Любила молча, безнадёжно. Но каждый раз, когда его руки приближались к той черте, что-то внутри неё сжималось в комок страха.

     Страх перед изменой. Перед тем, что скажут люди. Перед тем, что её муж, хоть и равнодушный, всё-таки муж. Перед тем, что если она отдастся Вове полностью, то потом уже не сможет вернуться в свою прежнюю, безопасную жизнь. И вот результат: он обижен, она виновата, а между ними растёт пропасть.

     А сейчас ещё эта Натка. Молодая, свободная, без комплексов и запретов. Таня видела, как Вова на неё смотрел — не с любовью, нет, но с интересом. С тем опасным интересом, который возникает, когда рядом появляется женщина, не ставящая условий.

     Натка почувствовала, как ее собственная обида и скука, наконец, нашли выход. Ирония ситуации подстегнула ее.

     – Ребята... – ее голос прозвучал неожиданно громко. – Мне скучно... Я тоже хочу... пошалить. Хоть немного внимания.

     Вова обернулся к ней. Его взгляд скользнул по ее лицу – по карим глазам, в которых читался вызов и смутная надежда, по губам, слегка тронутым помадой. Обида на Таню искала выход. А тут – живая, красивая, явно не против "шалостей" женщина.

     – Так чего сидишь в уголке, как Золушка? – сказал он, и в его голосе появились теплые, приглашающие нотки. – Присоединяйся. – Он сграбастал ее в охапку и подтянул к себе.

     Натка, не успела даже взвизгнуть, как оказалась прижатой к Вовиной спине. От него шло приятное тепло и возбуждающий запах мужчины:

      “Ого... Крепкий. И решительный. Интересно..."

     – Вот так уже лучше. – Она, слегка покачалась на мягком диване, чувствуя, как ее грудь трется о его спину.

     – Значительно, – усмехнулся Вова. Он понял ее податливость, ее готовность играть. Контраст с Таниным отпором был разительным. – А что за шалости ты предлагаешь, Наташечка?

     – Массаж хочу, – сказала Натка просто, глядя поверх его плеча на Таню. Та, с показным интересом, смотрела фильм, ее профиль был напряжен.

     – Спина болит после этих скачков по буеракам. Сделаешь, Вова? Ты же мастер.

     Вова почувствовал вызов. И возможность позлить. Он встал.

     – Конечно. Идем во вторую комнату.… Там кровати удобные.

     Он бросил взгляд на Таню:

     – Ты... присоединишься? - Таня не обернулась, лишь мотнула головой:

     – Нет. Я... тут посижу. Душно.

      "Иди, иди к ней, раз я не дарю тебе свое тепло,… Обидчивый какой". – Горькая ревность клокотала в ней, смешиваясь с обидой на саму себя.

     За окном догорал закат — тусклый, прокопчённый дымом ТЭЦ. Небо было рыжевато-серым, как будто само устало от этого индустриального пейзажа. Солнце садилось за трубы станции, его лучи пробивались сквозь дым и рисовали на стенах комнаты причудливые тени.

     Вторая комната была меньше, с двумя узкими кроватями, в ней пахло дешёвым стиральным порошком от постельного белья. Обои — бежевые с коричневым узором, выцветшие от времени. На стене висела картина с лесным пейзажем — типовая, из гостиничного набора. Между кроватями стоял допотопный торшер с жёлтым абажуром.

     Где-то за окном заорал гудок — смена на станции. Потом снова тишина, нарушаемая только далёким гулом турбин. Этот звук был постоянным фоном поселка — низкий, монотонный, как дыхание спящего гиганта. К нему привыкали, но он всегда был здесь, напоминая о том, что жизнь тут подчинена ритму машин, а не людей.

     Натка, без лишних слов, скинула легкую блузку и шорты. Осталась только в кружевных бежевых трусиках и тонком лифчике. Ее тело было стройным, кожа гладкой и белой в лучах заходящего солнца из окна.

     – Ложись на живот, – сказал Вова, стараясь не смотреть на великолепную грудь, но его голос звучал чуть глуше обычного.

     Он начал, как всегда: профессионально, с разогрева мышц спины. Ладони скользили по лопаткам, вдоль позвоночника, к пояснице. Но в его прикосновениях сегодня не было обычной отстраненной сосредоточенности. Была сдерживаемая энергия и…обида на Таню, и... интерес к этой податливой плоти под его руками.

     Вова, будто, впервые увидел, эту новенькую. Просто пелена спала с глаз. Раньше его глаза видели только возлюбленную, Таню. Сейчас он смог трезво рассмотреть Натку - стройняшка, подтянутая фигурка, попа, грудь - просто мечта. Умница и…не строит из себя недотрогу:

      "Какая у нее кожа... Шелк. И так доверчива. Не сжимается, не ставит стен. В отличие от... А что, если..."

     Он стал замедлять движения. Его пальцы теперь не просто разминали мышцы, а ласкали. Круговые движения у основания шеи перешли в нежные пощипывания. Мурашки побежали по ее телу. Большие пальцы углубились в ямочки над ягодицами, вызывая у Натки тихий стон. А, когда, его горячие ладони, стали осторожно скользить по внутренней части бедер, она ощутила сладкую тяжесть внизу живота. Электрические иголочки возбуждения понеслись от его ладоней вверх, к ее груди… соски стали твердыми и захотелось, чтобы Вова сжал ее груди ладонями и языком поиграл с сосками. Трусики увлажнились.

     – М-мм... Так хорошо... – прошептала она, поворачивая голову набок. Ее глаза были полуприкрыты, губы припухли и влажно блестели.

      "Боже... Он же... Это уже не просто массаж. Его руки... Они знают. Знают, где девушке приятно… я просто сейчас ему…отдамся".

     Вова почувствовал ее отклик. Его обида на Таню начала трансформироваться в нечто иное – в азарт, в желание подарить этой молодой девушке неземное удовольствие, довести ее до того состояния, в которое Таня его не пускала. Его руки спустились ниже, к пояснице, скользнули под резинку трусиков. Пальцы коснулись ее упругой попы. Натка издала блаженный стон, но не остановила. Наоборот, слегка приподняла бедра, давая доступ. И прошептала: – Снимай.

      "Он трогает... там. И я... не хочу, чтобы он останавливался. Это... опасно. Безумно возбуждает. Его Таня же за стеной! Но его пальцы... Они творят что-то невероятное. Я не могу остановиться…еще,…пожалуйста, продолжай".

     Его пальцы скользнули по внутренней стороне ее бедер – медленно, чувственно, поднимаясь все выше, к самому источнику блаженства, скрытому кружевом. Он почувствовал влажность через тонкую ткань. Натка застонала, ее дыхание стало прерывистым. Она повернулась на спину, полностью открывшись. В ее прекрасных, темных глазах не было запрета. Было ожидание. Вызов. Разрешение.

     – Ты сама захотела... – прошептал Вова, его голос был хриплым. Он наклонился, его губы коснулись ее живота, чуть ниже пупка. Рука скользнула под трусики, наконец, коснувшись влажных, горячих складок. Натка ахнула, вцепившись пальцами в простыню.

      "Да! Да! Вот там! Не останавливайся! А Таня... О Боже, Таня..." – Мысль о подружке лишь подстегнула ее, добавив запретного адреналина. Она раздвинула ноги шире.

     Вова уже не помнил ни обиды, ни Тани. Перед ним была женщина, горячая, отзывчивая, желанная, без условий отдающаяся его прикосновениям. Он снял с нее трусики. Пальцами и языком, заставил Натку комкать простыню и выгибаться…стонать все громче. Он хотел довести ее до края, чтобы крик ее наслаждения был слышен даже за стеной.

     Таня сидела на диване, кусая губы. Прислушивалась. Сначала – тишина. Потом – приглушенные голоса. Потом... Потом до нее донесся первый тихий стон Натки. Она замерла, неверяще, распахнув голубые глаза. Потом еще стон. И еще. Громче. Стоны переплетались с шепотом Вовы – низким, властным, таким, удивительно, незнакомым в этом контексте. Таня вскочила, подошла к двери в спальню. Не закрыта. Щель.

     Таня стояла у двери, рука замерла на ручке. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в коридоре. Она знала, что не должна заглядывать. Что это унизительно, мелко, недостойно. Но не могла остановиться. Как человек, который знает, что за углом его ждёт катастрофа, но всё равно идёт смотреть.

      "Может, они просто разговаривают?" — шептал внутренний голос, жалкий и лживый. Но звуки не оставляли сомнений. Это были не разговоры.

     И вот она стоит у двери, зная, что увидит то, чего боялась. То, что разрушит её иллюзию, что Вова — только её, даже если она не позволяет ему быть с ней по-настоящему. Иллюзию, что их платонический роман имеет смысл, что их "почти-любовь" защищена какой-то невидимой святостью.

     Рука дрожала. Внутри всё сжалось в предчувствии боли. Но она всё равно толкнула дверь. Потому что нужно было знать. Нужно было увидеть цену своих запретов.

     Увиденное ударило ее, как ток: Натка, раскинулась поперек кровати, с бесстыдно раздвинутыми ногами, ее лицо излучает безмерное удовольствие и, можно сказать, блаженство. И Вова... Ее неизменный романтичный “просто друг” Вова... сидит перед Наткой на полу, его голова между ее ног, движется в завораживающем ритме, плечи напряжены. Одной рукой он сжимает ее груди, а другой, что-то делает у нее между ног. Догадка бросила Таню в жар: “Он трахает ее двумя пальцами!” И звуки… влажные, хлюпающие. Стоны, наполненные блаженством и мольбой не останавливаться, которые она мечтала услышать сама. И хриплые слова Вовы... обращенные не к ней, а к Натке.

     Таня не могла оторваться, смотрела, закусив кулак:

      "Нет. Нет. Нет! Он не может! Он... с ней! Так... так низко! Так... животно!"

     Ревность, черная и удушающая, сжала горло, перехватила дыхание:

      “Унижение. Предательство? Но ведь она сама... сама его оттолкнула... в который раз. Зачем? Дура! Ну, подумаешь, раздвинула бы ноги, пусть бы мужик приласкал. И ему приятно, и ей разрядка.… Но, нет же, ей нужно было, в полный голос, его унизить. Сама, сама обидела.… А теперь…вот... И Натка! Подруга называется…”

     Слезы горячими ручьями потекли по щекам. Она хотела ворваться, крикнуть, остановить это!

     Но не смогла. Ее ноги приросли к полу. А звуки из комнаты нарастали. Наткины стоны превратились в громкие, отчаянные крики наслаждения:

     – Вова! Да! Там! Еще! О Боже, Вова!

     Скрип кровати стал яростным, ритмичным. Таня зажмурилась, зажала ладонями уши. Но это не помогло. Она слышала каждое движение, каждый стон, каждое хриплое дыхание:

      "Как она смеет так кричать?! Как он смеет так... так ее... трогать?! Там... где только я... Нет, не я. Я ему не позволила. А она... она позволяет все!"

     Жгучая боль смешивалась с чем-то другим... с постыдным возбуждением. Тело, вопреки воле, откликалось на эти звуки, на воображаемую картину. Она ненавидела себя за это.

     Пиком стал дикий, протяжный крик Натки, переходящий в рыдания блаженства, и низкий, торжествующий стон Вовы. Потом – тяжелое дыхание, шепот, смешанный со смехом Натки. И громкий, влажный поцелуй.

     Таня стояла спиной к двери, прислонившись к стене коридора. Ноги не держали. Всё тело дрожало — от рыданий, от унижения, от невыносимой боли, которая разрывала грудь.

     В голове крутились обрывки мыслей, каждая острее бритвы: "Я сама. Я сама его туда толкнула. Я сама отказывалась раз за разом. Я говорила "нет", а он ждал. Ждал годами. А потом пришла она — без комплексов, без запретов, без этого дурацкого "я замужем". И сказала "да" и получила все, что предназначалось не ей. Одно слово. Одно проклятое слово, которое я не могла произнести".

     Ревность смешивалась с яростью на саму себя. С ненавистью к Натке — молодой, свободной, смеющейся. С болью от предательства — хотя разве это предательство, если она сама построила стену?

     Где-то далеко гудела ТЭЦ. Мир продолжал существовать, равнодушный к её боли. Люди ложились спать, трубы дымили, турбины вращались. А её мир только что рухнул.

     Таня отшатнулась от двери, как от раскаленной плиты. Слезы текли ручьями. Она чувствовала себя уничтоженной, опозоренной, ненужной. Она метнулась в ванную, захлопнула дверь, включила воду, чтобы заглушить любые звуки из соседней комнаты.

     Вода из крана лилась холодная, шумная. Таня сидела на кафельном полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Плитка была ледяной, неприятной, но она не замечала. Слёзы текли сами собой — тихо, безостановочно, как тот кран, который невозможно перекрыть.

     Она смотрела на свои руки — бледные, с аккуратным маникюром, с обручальным кольцом, которое давно потеряло смысл. Эти руки никогда не касались Вовы так, как только что касалась Натка. Никогда не дарили ему того, что он ждал годами.

     Ее платонический роман с Вовой только, что получил жестокую, откровенную и очень громкую точку. За стеной остался мир страсти, в котором для нее теперь не было места. Мир, который она сама, своим глупым страхом и запретами, отдала Натке.

     (рассказ Натки)

     Воздух был густым и прозрачным, как леденец. От реки тянуло влажной свежестью, а от леса — терпким запахом мокрой древесной коры и опавшей хвои, которую ветер шевелил за стеной палатки. В этих сумерках любое движение казалось значительным: как тень ели ложится на брезент, как искра далекого костра взлетает в черное небо, усеянное хрустальными брызгами звезд. Завтра этот мир останется за спиной — с его сырой землей, шепотом сосен и ощущением вечности, застывшей между стволами старых деревьев.

     Последний день экспедиции закончился, материалы обследования упакованы, вещи собраны, - завтра, в обед, за нами придет машина, и мы вернемся в цивилизацию. Ночь медленно опускалась на наши палатки у реки — я куталась в одеяло, слушая, как зубы Танюшки стучат в такт далекой дроби дятла.

     — Нать... — ее шепот был липким от предвкушения. — Он придет?

     — Кто? — притворялась я, зная, что она ждет Вовку.

     — Твой… печник. Чтобы согреть.

     Танюшка затаила дыхание. Я чувствовала, как она дрожит, но не от холода, а от азарта охотника выслеживающего дичь. Она, ведь, собиралась снимать наши, как она выразилась, “шуры-муры” скрытой камерой. О чем, мне же, и рассказала… по секрету. Выслушав, мои угрозы, утопить ее телефон в реке, сделала вид, что оставила эту идею.

     — Ты просто ревнуешь, — вздохнула Танюшка, закутываясь в свое розовое одеяло. — Боишься, что он на меня посмотрит.

     — Он на тебя и так смотрит, — не выдержала я. — Только ты не замечаешь, как Коля из геологического отдела за тобой по пятам ходит. Принес тебе вчера тот странный камень с дыркой, сказал — «на счастье».

     Таня на мгновение замолчала, а потом тихо, словно признаваясь самой себе, прошептала:

     — Он смешной. И уши у него… красивые.

     Мы обе рассмеялись, и в этом смехе было что-то очень простое и доверительное — как в детстве, когда мы делились самыми нелепыми секретами.

     — Никаких “шуры-муры” не будет, - строго сказала я, — я попросила Вову прийти для того, чтобы сделать мне массаж, спина у меня болит… ясно!?

     Ааа-га, — с недоверчивой интонацией протянула Танюшка.

     Как будто услышав ее слова, брезент на входе тихо приподнялся. Пахнущий дымом костра и хвоей леса, Вова вполз в нашу палатку. Тихо тренькнула задетая в полумраке гитара.

     — Двинься, малая, — он лег между нами, рука сразу нашла мою талию. — Замёрзла, детка?

     Его пальцы были шершавыми от костра, но ладони были горячей печки.

     Я перевернулась на живот, Вова сел на меня сверху и размял пальцы рук. Я почувствовала его приятную тяжесть, и сразу нахлынули воспоминания о жарком массаже в офисе… прямо на столе. Легкое возбуждение заставило меня сглотнуть.

     Он прошелся ладонями по плечам и спине, пытаясь через два слоя одежды прощупать мышцы.

     Да, спазм в наличии. Говорил же тебе, не бери большой рюкзак, я бы сам его принес, немного позже…

     Вова всегда был таким — надежным, как скала. Я вспомнила, как мы познакомились не здесь, в экспедиции, а еще в институте, на скучной планерке у директора. Он сидел сзади и рисовал на полях конспекта забавного лесного духа — лесовика, запутавшегося в бороде из корней. Потом поймал мой взгляд и улыбнулся — не смущенно, а спокойно и тепло, будто мы были знакомы сто лет. Он вырос в городе, но ходил в лес с дедом охотником, знал язык леса — как найти путь по муравейникам, как отличить съедобный гриб от ядовитого. Его руки, ловкие и сильные, умели не только разжигать костер под дождем, но и нежно поправлять ветку, чтобы не сломать ее.

     Мне была приятна его забота, и еще я любила его массаж, поэтому только улыбнулась в полумраке.

     Как всегда он начал массаж с плеч — медленно, как смола стекает по сосне, разминал мышцы плеч, спины. Боль растворялась под его горячими руками.

     — Ты вся... деревянная, — прошептал он, а губы коснулись шеи.

     Я застонала. Слишком громко. Танюшка резко перевернулась на бок.

     — Расскажи про медвежонка, — вдруг попросила она, подпирая голову рукой. — Тот, что в прошлый раз к палатке приходил.

     Вова усмехнулся, его пальцы не прекращали мягко разминать мои плечи.

     — Он не медвежонок, а подросший годовалый медведь-пестун. Неуклюжий, как первый курс на практике. Ведра с кашей тогда испугался, фыркнул и в чащу — только ветки затрещали. Лес он чувствует, а людей — побаивается. Но уважать его надо — дикий зверь, не плюшевая игрушка. Так, что, в следующий раз, не нужно стараться его погладить.

     В его голосе звучала та самая степенность, которую не найдешь в современных парнях, — уважение к миру, который тебя окружает.

     Его ладони проникли под свитер и футболку, гладили мою кожу, их жар проникал в меня, согревая. Было очень приятно — мурашки возбуждения побежали по спине вверх, к голове. Вова пересел мне на попу… подвигался, имитируя проникновение,… длинным скользящим движением его ладони пошли по спине, от поясницы к плечам, поднимая мою одежду вверх.

     Странно, но было не холодно, хотя несколько минут назад мне казалось, что в палатке довольно прохладно. Его руки нырнули под меня и ладони обхватили груди и… замерли, начали осторожно сжимать. Ох, как приятно. Я ощутила его обжигающие губы на коже плеч и на шее…

     — Вовк... — просипела я.

     — Тихо, — он сладко прикусил мочку уха. — Или хочешь, чтобы малая тоже захотела?

     Танюшка тут же фальшиво захрапела.

     Я, под ним, перевернулась на спину. Свитер закрутился колючим комком, где то под самым горлом.

     Прохладный воздух коснулся груди, побежал мурашками по животу — соски застыли ягодами шиповника. Он одним неуловимым движением сбросил свою рубашку и остался с голым торсом. Я провела руками по его крепкой груди, по животу, взялась за талию и… несколько раз приподняла бедра, покачивая его на себе, как дикий мустанг ковбоя на родео. Вова тихо прошептал:

     — Ооо, да у нас здесь необъезженная лошадка завелась. — И улыбнулся в темноте.

     Он наклонился и накрыл меня своим горячим, как печка, телом, грудь в грудь. Сжал мои бедра коленями и прижался так, что я ясно ощутила его каменную эрекцию — и чуть не запищала от удовольствия, люблю все горячее и… твердое.

     Нашла его губы - они мягкие, пахнут лесной малинкой и обжигают, скользят, лаская. Вова едва уловимо прикусывает мою нижнюю губу, это заставляет дрожать от сладкого электричества. Я отвечаю легким прикусом, это мое тихое согласие, на открытие врат моей крепости.

     Его влажный, уверенный язык проникает сквозь барьер моих губ, и я радостно устремляюсь навстречу. Нежно и ласково принимаю его. Это наш танец, скольжение во влажной темноте - плавные, скользящие объятия, нежные касания кончиками, моменты невесомого парения рядом и вновь – страстное сплетение. Мы исследуем друг друга – приятный вкус, нежные касания, стремительный отклик. Наша слюна смешивается, становясь нектаром этого мгновения.

     Жар, растекается от губ по щекам, шее и ниже. Мурашки бегут по коже от каждого движения его языка, от каждого легкого прикосновения его губ к уголкам моего рта. Тело отвечает тихой дрожью в его объятиях. Дыхание сбивается, становится прерывистым, горячим, смешиваясь в единый стон удовольствия где-то на границе наших губ. Каждое прикосновение языка – вспышка чистого огня. Я растворяюсь в жарком огне желания…

     Нет ничего, кроме нас двоих, парящих в объятиях в бездонной темноте. Нет земли под ногами, нет стен, нет времени. Есть только яркий, ослепительный столб света, падающий сверху, окутывающий наши полунагие, слившиеся тела. В этом сияющем коконе – только мы. Только жар тел, слившихся в поцелуе. Только влажный звук горячих губ, шепот дыхания, тихие стоны удовольствия. Только бесконечная ласка языков, говорящая то, что словами не выразить. И этот свет. Он рождается внутри, в точке нашего соприкосновения, в средоточии страсти. Он светит только для нас, освещая бесконечность любви в этом мгновении чистейшей близости.

     Только двое…

     Только поцелуй…

     Только свет…

     Острое желание зародилось в низу моего, живота, оно было, как невыносимо сладкий огонь, заставивший меня забыть обо всем. Извиваясь, под Вовой, я освободилась от легинсов и трусиков. И теперь сражалась с застежкой его брюк.

     Наконец, ненавистная ткань отброшена, куда-то, в дальний угол палатки. Вова лег рядом, и на мое бедро опустилось, что-то, твердое, влажное, очень горячее…я знала, что это такое и накрыла его ладошкой. Вова тихо выдохнул.

     Его глаза в полумраке палатки. Глубокие, горячие, жадные. В них читалось предвкушение, властное и нежное одновременно. Этот взгляд скользил по моей коже, как физическое прикосновение, зажигая мурашки там, где еще не касалась рука. Он знал, чего хочет, и это знание, этот немой приказ, заставлял мое сердце биться чаще, а низ живота – сжиматься в сладком предчувствии. Он смотрит, как будто я – единственное, что для него существует.

     Его пальцы... Боги, его пальцы! Они не просто касались – они читали. Скользили по груди, ребрам, обводили талию, ладонью огибали бедро – медленно, намеренно, будто запоминая каждую кривую, каждую реакцию. Каждое движение было углем, брошенным в огонь, бушующий под моей кожей. Когда его рука, наконец, коснулась самого сокровенного, самого влажного и ждущего места – я вскрикнула. Не от неожиданности, а от облегчения. Наконец-то! Импульс чистого, белого удовольствия пронзил меня, заставив выгнуться, ища больше, глубже. Он знает куда. Он всегда знает.

     — Презик... — он потянулась к рюкзаку, нащупал презерватив, но скользкий пакетик выскользнул, канув в темноту, как в воду.

     — Черт, — прошептал он.

     — В темноте не найдешь… Давай без, — я обхватила его ногами.

     Он сверху… опирается на локти, как мило,…боится, что мне будет тяжело… глупенький, это же самый приятный вес на свете…

     Момент проникновения.… Это всегда, как прыжок в ледяную воду. Я впилась зубами в его плечо, чтобы не застонать. Вселенная сжалась в точку там, где мы соединились. Сначала – ощутила наполненность, почти невыносимую, как будто желание, смешанное с сопротивлением, а потом… растворилась, приняла его полностью. Тепло, твердость, влажность внутри. Не боль, нет. Ошеломляющая реальность его члена во мне. Замерла, впитывая это чувство – быть занятой им, пронизанной им до самых глубин. Он здесь. Весь. Мой.

     Движение... Сначала – медленные, нежные толчки, дающие время привыкнуть, ощутить каждый миллиметр, каждую волну удовольствия, идущую от точки нашего соединения к кончикам пальцев, к макушке. Потом – быстрее, глубже, напористее. Я обняла его за плечи, впилась ногтями в спину – не чтобы удержать, а потому, что, иначе, меня просто разорвет от этого нарастающего напора. Каждое движение Вовы било точно в цель, заставляя стонать, выкрикивать обрывки слов, его имя. Чувствую, как он напрягается внутри меня, как его мышцы играют под руками, как его дыхание становится прерывистым и горячим, обжигает шею. Мы – одно пламя. Он двигается во мне, а я…принимаю,… я растворяюсь.

     И тут… тихий стон справа.

     Не мой….Танюшка!

     Я открыла глаза. В луче лунного света чётко виднелся её телефон. Объектив смотрел прямо на нас. А ее свободная рука... ходила ходуном под одеялом.

      — Вовк, — я дернула его за волосы. — Малая… Она...

      — Знаю, — он ускорился. — Пусть учится…

     И тогда я отпустила себя. Полностью отдалась безумию желания…. Стоны рвались наружу. Танюшка ответила эхом. Ее руки, под одеялом, двигались в такт Вовиным толчкам. Мы превратились в странный оркестр: шум ветра в соснах, шелест брезента, хлюпанье под одеялом, мой вой наслаждения в его плечо и Танюшкины сдавленные стоны в подушку.

     Контроль исчез. Остались только обнаженные тела, слившиеся в безумном, жадном ритме. Вова входил в меня с силой, которая заставляла отрываться от невидимой опоры, кричать…Танюшка перестала дышать…. Каждое его движение – поднимает волну удовольствия от копчика до затылка, вспышка за вспышкой где-то глубоко внизу, яркая, ослепительная. А я кусала его плечо, чувствуя, соленую кожу и звезды за стенкой палатки и… хлюпающий звук справа…Танюшка!…

     Она ловила наш ритм: Когда Вовка ускорялся — её пальцы впивались в себя глубже; Когда я стонала — Танюшка прятала стон в подушку. В глазах — не стыд. Жажда любви. И вопрос: "Возьмёте меня?"

     Вовка заметил, улыбнулся. Его руки сжали мои груди,… ритм толчков еще ускорился, порождая немыслимое удовольствие:

     — Хочешь... чтобы она присоединилась?

     Ответить не могу…. Внутри все сжимается, напрягается, готовясь к взрыву. Вижу по его лицу, по дикому блеску в глазах, что он тоже на краю. Сейчас. О, пожалуйста, сейчас… вместе!

     Оргазм пришел не как волна, а как взрыв. Внезапный, всесокрушающий. Я вскрикнула – звук, которого сама не узнала – и выгнулась в немой судороге блаженства. Мир пропал. Остались только невероятные, пульсирующие спазмы глубоко внутри, сжимающие его член, вытягивающие из него ошеломляющее удовольствие. Почувствовала, как он теряет ритм, как его последний, глубокий толчок совпадает с пиком моих собственных конвульсий, как внутри разливается тепло, Вова рухнул сверху, тяжело дыша, и я падала с ним вместе…

     Это было падение в ослепительное белое солнце, где не было ничего, кроме чистого, неконтролируемого экстаза и него – его голоса, его тела, его сути, излитой в меня. Мы… вместе… мы свет…

     Потом… тишина. Тяжесть. Его вес, приятная, успокаивающая тяжесть. Его сердце колотилось о мою грудь, дыхание было горячим и неровным, и щекотало мое ухо. Чувствую его всюду: его кожу, липкую от пота, его руки, его член…все еще внутри меня. Это было не просто физическое присутствие. Это было доверие. Полное. Абсолютное. Я в изнеможении прижалась щекой к его груди, слушая, как бешеный ритм сердца постепенно замедляется, превращаясь в мощный, умиротворяющий гул…

     Он во мне… Я парю, как воздушный шарик…

     Лениво водила пальцами по его спине – жест обладания, нежности и глубокого удовлетворения. Он старался для меня, он доволен. Собой. Мной. Нами. Это знание наполнило меня такой же теплой волной, как и сам оргазм.

     Приятная усталость накатывала сладкой, тяжелой волной. Веки стали свинцовыми. Каждое мышца пела тихую песню успокоения. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Его объятия не ослабли. В темноте за закрытыми глазами еще плясали золотые искры от того света, что окутывал нас. Но теперь он был мягким, как лунный. Последнее, что я осознала перед тем, как погрузиться в приятный сон – его запах (пот, кожа, он), тепло его тела, и абсолютная, безмятежная безопасность. Здесь. С ним. Сплю…. И мир растворился, оставив только тепло двоих тел, парящих в объятиях в бесконечной, умиротворенной темноте.

     Сквозь дрему услышала Танюшкин шепот:

      — Нать... можно я к вам? Холодно… одной.

     Вовка рассмеялся:

      — Давай, малая, места хватит…. И тебя погрею.

     Она приползла, устроилась между нами. Впитывая жар нашей любви. Вовкина рука сразу же скользнула ей под кофту. Я обняла их обоих. Теперь моей любви хватит на всех. Так, обнявшись, мы медленно погружались в сон. Три тела в одной палатке. Три сердца. И один потерянный презерватив — малиновый призрак на полу.

     Снаружи ветер шелестел верхушками сосен, будто пересказывая старую лесную сказку. Где-то далеко кричала ночная птица, и этот звук был таким же одиноким и чистым, как сверкание звезд в промерзшем небе. Мы лежали втроем, прислушиваясь к биению наших сердец, к дыханию леса, к тихому потрескиванию остывающего костра. Завтра этот миг станет памятью — теплым островком в потоке дней. Но сейчас он был настоящим, и в нем было все: доверие, усталость, тихая радость и предчувствие чего-то нового, что ждало нас за поворотом тропы.

     Вечер давно перешел в ночь. Коридоры института затихли, лишь издалека доносился звук работающего холодильника в комнате отдыха.

     Свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стенах причудливые полосатые тени. Здесь, в этом ночном безвременье, стирались привычные границы — между рабочим и личным, между дружбой и чем-то большим, что годами тлело под спудом условностей. Они остались одни — именинник и его давняя подруга-коллега, запертые в маленьком мире из коньяка, бумажной пыли и невысказанных слов. Празднование дня рождения уже закончилось, все разошлись по домам, кроме них двоих. В кабинете пахло хорошим коньяком, тортом и бумагой, немного — духами Тани, в которых всегда угадывалась теплая, пряная нота.

     Вова сидел за столом, допивая бокал вина, а Таня, пьяно покачиваясь, закрыла дверь. Звук поворачивающегося ключа прозвучал оглушительно громко во, внезапно наступившей, тишине. И не было в этом ни бравады, ни расчета — только обретенная, выстраданная решимость. Сделанный шаг, за которым уже не могло быть немедленного отступления. Вова наблюдал, как она медленно оборачивается, опираясь спиной о дверь, будто отсекая их обоих от внешнего мира. Он, вдруг,понял — сейчас это не просто подруга, это женщина, которая десять лет назад разбудила в нём что-то, что так и не нашло выхода.

     Свет настольной лампы выхватывал из полумрака знакомые до боли черты: упрямый изгиб бровей, легкие морщинки у глаз, которые появлялись, когда она искренне смеялась, ямочку на щеке.

     Десять лет.

     Он мог с закрытыми глазами нарисовать ее портрет, но в этот миг она предстала перед ним как незнакомка — женщина, в чьих глазах читалась та же тревожная, пьянящая решимость, что пульсировала и в его крови.

      "Мы ведь не просто так остались здесь, — пронеслось у него в голове. — Она это знала. Я это знал. Весь этот вечер, под маской дружеских тостов и общих воспоминаний, тянулась незримая нить, ведущая к этому моменту. К этому тикающему в тишине выбору".

     — Коридоры пустые, — тихо, больше для себя, сказала Таня, и ее голос прозвучал сипло от выпитого вина и сдерживаемых эмоций. — Как будто во всем мире нет больше никого, кроме нас.

     Он кивнул, не в силах отвести взгляд. Это была их старая игра — "остаться после", создать свой маленький мирок, где были только они, их шутки, их разговоры. Но никогда прежде этот мирок не ощущался таким хрупким и таким опасным.

     Он наблюдал, как она оборачивается, и вдруг понял — это не просто друг, это женщина, которая десять лет назад разбудила в нём что-то, что так и не нашло выхода.

      "Сейчас или никогда". Эта мысль пробежала у него, как тихий электрический разряд.

     Десять лет.

     Целая жизнь.

     Он вспомнил, как впервые увидел ее — хрупкую девушку с огромными голубыми глазами, которая с упрямым видом доказывала начальнику отдела, что планировка насаждений в его плане нарушает нормы ГОСТа.

     Он, тогда только поступил на должность инженера, смотрел на нее и думал: "Какая милашка".

     Имел в виду не внешность — характер. Острый, цепкий ум, язвительная улыбка, которая, впрочем, никогда не ранила, а лишь подчеркивала ее особенность. Они стали друзьями — ходили вместе на работу, спорили до хрипоты о книгах, делились самым сокровенным. Он знал все ее неудачные романы, она — его духовные метания. Они были друг для друга надежной гаванью, тихим причалом, где можно отдохнуть от бурь жизни. И все эти годы где-то на дне души теплилось смутное, невысказанное чувство — нежная, трепетная привязанность, которую он боялся спугнуть одним неловким словом или взглядом. Были моменты — случайные прикосновения, затянувшиеся взгляды, — когда казалось, еще мгновение, и что-то случится. Но он всегда отступал. Боялся разрушить хрупкое равновесие их дружбы, которое было дороже любой страсти.

     — Ну что, именинник… — в её голосе была та самая игра, что всегда доводила его до предела. Она подошла ближе, опершись ладонями о край стола. — Подарок хочешь?

     Слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначные. Это была не та игривая Таня, что могла подшутить над ним на глазах у всех. Это была другая — с обнаженным в голосе вызовом и беззащитностью одновременно. Вова почувствовал, как сжимаются его пальцы на бокале.

     Он вспомнил другой вечер, три года назад. Они тогда тоже засиделись допоздна, разбирая архив. Было так же тихо, и пахло пылью, и она, уставшая, уснула на диване, свернувшись калачиком. Он накрыл ее своим пиджаком и сидел рядом, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее безмятежный сон. И тогда его переполняло такое нежное, такое щемящее чувство, что он едва дышал. Он хотел коснуться ее волос, но не посмел. А проснувшись, она улыбнулась ему своей сонной улыбкой и сказала: "Вов, а мне снилось, что мы уехали куда-то далеко. Очень хорошо было". И он ответил что-то шутливое, как всегда, спрятавшись за словами.

     И сейчас, глядя на нее, он понимал: та ночь была прелюдией. А эта — кульминацией.

     Вова улыбнулся. — Я думал, ты уже всё подарила.

     Он отставил бокал. Хрусталь тонко зазвенел в напряженной тишине.

     — Ты всегда умела преподносить сюрпризы, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная нота. — Помнишь, на втором году работы, когда у меня провалился тот проект? Ты тогда притащила мне целый торт.

     Таня рассмеялась, но смех ее был нервным.

     — А ты его весь съел, несмотря на то, что крем был противным. Говорил, чтобы я не расстраивалась.

     — Я тогда чуть не заболел, — он улыбнулся. — Но это был лучший торт в моей жизни. Потому что от тебя.

     Они помолчали, и в этой паузе висело все несказанное. Таня, опершись о стол, смотрела на него, и в ее глазах читалась та же борьба — страх и желание.

     — Мы всегда умели быть друг для друга поддержкой, Вов. Но иногда... иногда мне кажется, что мы чего-то важного так и не позволили себе. Из-за глупого страха.

     — Какого страха? — тихо спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

     — Страха все испортить. Потерять то, что есть. А то, что есть... оно бесценно.

     Он встал, и пространство между ними сократилось до невозможности. Почувствовал исходящее от нее тепло и дрожь, которую она пыталась скрыть.

     — А если предположить, — тихо сказал он, глядя прямо в ее глаза, — что мы ничего не испортим? Что мы просто... добавим новое измерение. К тому, что есть.

     Таня замерла, слушая его. В его словах не было напора, только предложение. Возможность.

     — Это самое ценное, что у меня есть, Вова, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Наша дружба. Ты. Я не переживу, если это исчезнет.

     — Оно не исчезнет, — он медленно, давая ей, время отстраниться, поднес ладонь к ее щеке. — Оно просто станет другим. Более полным. Потому что я устал сдерживаться. Устал делать вид, что тебя достаточно только как друга. Это неправда.

     И в этот миг все сомнения рухнули. Его слова были не страстью пьяного вечера, а признанием, выношенным за долгие годы. И это было страшнее и прекраснее всего.

     Она наклонилась, и их губы встретились. Не мягко — жадно, как будто они оба боялись, что кто-то войдёт и это всё исчезнет. Её язык — широкий, чуть шершавый — скользнул ему навстречу, умело, уверенно, как она всегда умела, играя ритмом поцелуя. У него перехватило дыхание.

     Таня чувствовала, как в нём за считанные секунды исчезает весь лёд сдержанности.

      "Дура… столько лет боялась этого момента, а ведь хотела. Всё это время". Но тут же в голове мелькнула тревога: "А что потом? сможем ли мы смотреть друг другу в глаза?"

     Вова притянул её за талию, и пальцы, сильные, тёплые, скользнули под блузку. Она слегка вздрогнула. Маленькая грудь — то, что она всегда стеснялась показывать — оказалась в его ладони. Но в его прикосновении не было ни тени осуждения, только жадное, почти благоговейное желание.

     Мысль пронеслась в ее сознании стремительно и ясно: "А что, если именно этот страх и мешал нам быть счастливыми?"

     Все эти годы она строила стены, пряталась за шутками и дружеской фамильярностью. Она видела, как он встречается с другими, и каждый раз внутри что-то сжималось от тихой, глупой ревности. Но она молчала. Потому что их дружба была крепостью, а она боялась разрушить ее одним неосторожным движением. Но сегодня, в этот вечер, когда свечи на торте догорели, а гости разошлись, осталось только это — хрупкое, обнаженное настоящее. Одиночество вдвоем. И осознание, что жизнь проходит, а самые важные слова так и остаются несказанными. Возможно, это не импульс, а, наконец, обретенная смелость. Смелость рискнуть всем ради возможности обрести нечто большее.

     — Ты красивая… — сказал он тихо, как будто боялся, что она не поверит.

     Она зажмурилась. Господи, почему от этих слов внутри всё дрожит…

     Его руки нашли её талию, потом — резинку юбки, и ткань с шорохом сползла вниз. Её пальцы тоже не остались без дела — расстегнули его ремень, джинсы, и вот она уже сжимает в ладони его член. Горячий, живой, твёрдый.

     — Вова… — шёпот был одновременно просьбой и предостережением.

     Но он уже целовал её шею, плечо, оставляя тёплые следы. Она прижалась к нему, и, когда его пальцы скользнули вниз, под кружево, тело откликнулось мгновенно — предательски, жадно.

     Вова поймал этот отклик.

      “Столько лет мы ходили вокруг этой грани. И вот она сама переступает ее”.

     Его сознание раздвоилось. Одна часть, животная и жаждущая, была здесь и сейчас: с ее запахом, с ее кожей, с ее стоном. Другая — холодным, отстраненным наблюдателем — лихорадочно прокручивала пленку прошедших лет, ища в них знаки, подводящие к этой точке.

     Вот они, промокшие под дождем, бегут к подъезду его дома, и он, смеясь, накрывает ее голову своим портфелем с бумагами. Она отбирает его и кричит: "Я не хлюпик!", а глаза горят озорным огнем.

     Вот она, бледная, после сообщения от врача, что ее мужу нужно срочное шунтирование, и он, молча сунул ей последние свои деньги, взятые с кредитной карточки.

     Вот он, после ссоры с женой, и Таня, которая, не задавая лишних вопросов, вытащила его в лес на выходные, заставляя слушать шум ветра в соснах и забыть о городской тоске.

     Каждый из этих моментов был кирпичиком в стене их дружбы. Но каждый был и семенем, из которого проросло нечто большее. И сейчас она, эта выросшая из семени лоза, с невероятной силой ломала старую кладку, и ему оставалось лишь поддаться этому разрушительному и прекрасному напору.

     Когда она опустилась на колени, он понял — это не просто импульс. Это она. Та самая Таня, которой он доверял всё, кроме этого. Её губы обхватили его напряженный член с мягкой жадностью, шершавый язык работал мастерски, так, что он едва удерживался, чтобы не вцепиться в её волосы. Он смотрел вниз — видя, как она, с закрытыми глазами, двигается в ритме, и чувствовал — она действительно наслаждается тем, что делает.

     — Хватит… — он потянул её вверх. — Иди сюда.

     Она оказалась на столе, юбка на полу, ноги на его плечах. Он вошёл в неё медленно, будто проверяя, правда ли это происходит. Она выгнулась, протяжно застонала.

      "Чёрт, как же я этого хотела…"

     Где-то на краю сознания Таня ловила себя на мысли, что должна чувствовать стыд, смятение, ужас перед завтрашним днем. Но ничего этого не было. Было лишь оглушительное, всепоглощающее ощущение ПРАВИЛЬНОСТИ происходящего. Как будто сложный пазл, над которым она билась годами, наконец, с легким щелчком встал на свое место.

     Все ее прошлые романы, вся та беготня от одного отношения к другому — все это было бегством. Бегством от него. От его слишком понимающих глаз, от его спокойной силы, от которого становилось так страшно, потому что он один мог увидеть ее настоящую — без брони остроумия и показной независимости.

     И когда его губы коснулись ее шеи, а пальцы скользнули под кружевной край, она поняла: это не падение. Это — возвращение домой. К тому, что было ее настоящей сутью все эти годы. Страх все испортить был лишь иллюзией, ширмой, за которой прятался другой, куда более сильный страх — страх быть счастливой. И сейчас она решительно отодвигала эту ширму в сторону.

     Дальше было уже не остановить — движения ускорялись, дыхание сбивалось, слова превращались в шепот и стон. В какой-то момент он перевернул ее на живот, расположил на столе спиной к себе, держал за бедра и натягивал на себя, глубоко, протяжно медленно…пока она не стала двигать попой требуя ускорить ритм. Тогда их понесла скорость, мокрое хлюпанье погружающегося в вагину члена, шлепки тела о тело, громкие стоны наслаждения и скрип офисного стола. Вдруг ее тело сжалось, выдавливая из груди низкий, утробный стон.

     Финал накрыл их почти одновременно. Он уткнулся лицом в её плечо, тяжело дыша. Она, всё ещё дрожа, прижалась к нему, как будто боялась, что, отпустив, потеряет.

     Только когда дыхание выровнялось, она тихо сказала:

     — Если мы завтра будем смеяться над этим… знай, я сама захотела.

     Он поцеловал её в висок.

     — Мы не будем смеяться.

     И оба поняли — грань пересечена…

     ***

     Он сидел на краю стола, чуть склонившись вперёд, глядя на её пальцы, которые бездумно крутили бокал. Всё тело еще гудело от близости, но в голове уже рябило от мыслей.

      "Десять лет… и всёравно свершилось, то от чего мы бежали. Мы ведь могли — столько раз… но боялись. И чего боялись? Что станет хуже? "

     Он понимал — теперь назад дороги нет. И странное дело: ни капли сожаления. Только тихое, тёплое чувство, будто он наконец-то закрыл какую-то старую книгу, которая всё это время лежала раскрытой.

      "Она — всё та же. Даже стеснение своей груди осталось. И этот язык… чёрт, он будет сниться мне ещё долго".

     Она снова застегивала пуговицы, глядя в никуда. Внутри всё было как после сильного шторма — обломки мыслей, обрывки эмоций.

      "Зачем я это сделала?" Первая мысль — привычная попытка упрекнуть себя. Но тут же теплом накатывало другое:

      "Потому что хотела. Потому что все эти годы хотела. Потому что он смотрит на меня так, как никто не смотрел".

     Она коснулась губ — всё ещё чуть припухших от его поцелуев. И вспомнила, как он сказал: “Ты красивая”. Это слово вдруг стало важнее всего, что происходило. Даже важнее страсти.

      "Если завтра мы сделаем вид, что ничего не было, — я выдержу. Но сегодня… сегодня я счастлива".

     За окном светила Луна. Ее лучи серебрили крыши домов, и ночь медленно наступала, скрывая их тайну, которую они создали в стенах этого кабинета. Вова встал и подошел к окну, глядя на никогда не спящий город. Он чувствовал не опустошение, а странное, новое чувство — как будто он нашел потерянную главу своей собственной книги. Таня, закончив одеваться, подошла и молча встала рядом. Они смотрели на улицу, и в этом молчании не было неловкости — лишь тихое, обоюдное понимание. Что бы ни ждало их завтра, эта ночь навсегда останется с ними — не как грех или ошибка, а как долгожданная точка отсчета. Точка, в которой “друзья” наконец-то смогли стать просто мужчиной и женщиной, рискнувшими посмотреть правде в глаза.

     Тишина между ними была удивительно спокойной. Не та напряженная пауза, что тянется перед признанием, а мирное, выстраданное понимание.

      "Вот она, правда, — вдруг с пронзительной ясностью подумал Вова. Мы десять лет боялись разрушить хрупкий мир нашей дружбы, а оказалось — просто боялись увидеть его настоящим. Не нужно было никуда бежать, ничего скрывать. Просто позволить себе быть такими, какие мы есть".

     Таня, словно угадав его мысли, тихо сказала в стекло, за которым угасал ночной город:

     — Как же мы долго шли к этому. И как же все оказалось... просто.

     Она повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не стыд и не сожаление, а то же освобождение, что чувствовал сам.

     — Может, и не надо было столько лет бояться? — в ее голосе прозвучал не упрек, а сожаление о напрасно потраченном времени.

     — Боялись потерять, — тихо ответил он. — А в итоге едва не потеряли себя.

     В этом и была главная цена их молчания — не риск испортить отношения, а риск так и не узнать, какими эти отношения могут быть на самом деле. Они годами выстраивали стены, думая, что защищают драгоценную дружбу, а на самом деле просто хоронили за ними что-то большее. И сегодня, наконец, дали себе право быть не просто друзьями, а целыми, живыми людьми, способными на чувства, которые не вписываются в удобные рамки.

     Завтра им предстояло вернуться в привычный мир, где у каждого были свои обязательства и роли. Но теперь они знали, что у их общей тайны есть не только вкус риска, но и вкус настоящей, долгожданной правды. Правды, которая оказалась сильнее любого страха.

     Этот кабинет был ее убежищем и ее тюрьмой. Пыльные фолианты по каббале стояли вперемешку с рабочими чертежами, а хрустальная подвеска, купленная на эзотерической ярмарке, отбрасывала на потолок дрожащие радужные зайчики. Здесь, среди символов и формул, она пыталась обрести контроль над миром, который давно выскользнул из-под ее власти. Сегодня радуга казалась насмешкой. Серость за окном и серость в душе сливались в одно целое, усугубляя головную боль, рожденную не цифрами в смете, а ядовитым цветком ревности, распустившимся под сердцем.

     Лампы дневного света в отделе гудели назойливо, как пчелы в улье. За окном хмурый вечер сливал краски в грязно-серый бульон. Таня сидела за своим столом, уткнувшись в смету, но цифры плясали перед глазами бессмысленной какофонией. Где-то за стенкой кабинета звучал смех Вовы – теплый, знакомый до боли. И смех Натки – сдержанный, интеллигентный, но с ноткой… той самой ноткой удовлетворенной кошки, которая резанула Таню по живому.

      “Они там. Снова. За закрытой дверью. Кабинет – их альков, их любовное гнездышко” – мысль была острой и горькой, как полынь. Она сжала карандаш так, что пальцы побелели. Платоническая любовь? Какое лицемерие. Она помнила его руки на своей коже, его шепот в полутьме гостиничного номера во время той памятной командировки. Помнила, как он смотрел – как на единственную, желанную, нужную. А теперь этот взгляд обращен на Натку. На Снежную Королеву, которая растаяла только для него.

     Танюшка, веселая и бесцеремонная, как воробей, проскочила мимо, швырнула на стол Тане шоколадку.

     – Чё, Тань, такая кислая? Вова с Наткой опять мозги друг другу трахают вместо работы? – засмеялась она, не подозревая, как точно попала в цель.

     – Работаю, Танюш. Иди, не мешай.

     Таня старалась, чтобы голос звучал ровно.

     Танюшка скривилась, и умчалась дальше, оставив после себя шлейф легких духов и энергии, которой Таня сейчас могла только позавидовать.

     Вечером, вернувшись в свою хрущевку, где тикали часы и пахло лавандой, Таня чувствовала себя выжатой и… пустой.

     Ее одиночество было не внезапной гостьей, а давней сожительницей. Оно поселилось в этой хрущевке с того самого дня, когда она, испугавшись силы собственных чувств, оборвала телефонный звонок Вовы и написала то самое, роковое сообщение в вайбере. “Мы больше не вместе”. Четыре слова, которые стали стеной между двумя вселенными. Она думала, что поступает как взрослая, мудрая женщина, оберегая свой уютный, предсказуемый мирок. Теперь этот мирок стал клеткой с бархатными стенками, где тиканье часов отмеряло не время, а тщетность.

     Муж уехал на неделю в командировку, повез корабельный якорь в Николаев. Их брак давно был тихой гаванью, удобной пристанью, но не океаном страсти. Еще бы, двадцать пять лет разница.

     Совсем недавно таким океаном был Вова. Вернее, мог бы быть, если бы она не остановила их нежный, служебный роман. Теперь его волны бились о другой берег. “Ох уж эта Натка… подруга называется”. У них закрутилась такая страсть, что зависть брала. Вова не позволял себе такую смелость с ней, с Таней.

     Она заперлась в маленькой комнате, которую называла “кабинетом” – там стоял ее компьютер, полки с книгами по озеленению и эзотерике. Толстые фолианты по каббале, карты Таро, сборники ритуалов. Ее тихий бунт против серости, ее поиск смысла, выходящего за рамки смет и чертежей. Сегодня книги манили с особой силой. Боль, ревность, ощущение ненужности – это была энергия. Темная, липкая, но мощная. Ее нельзя было просто отбросить. Ее можно было трансформировать во что-то хорошее, например, на оздоровление мужа. Или же направить на власть, или на…месть. Как учила их глава ковена ведьм.

     Магией Таня увлеклась не от скуки. Это был крик души, жаждавшей чуда в мире, где все было разложено по полочкам: брак, работа, даже любовь. Ритуалы давали иллюзию власти, обещание, что судьбу можно не просто принять, но и вылепить своими руками. Глава ковена, женщина с бездонными глазами и тихим голосом, предупреждала:

     – Не призывай того, с чем не готова ужиться. Тень, однажды вызванная, не всегда хочет уходить”.

     Тогда Таня лишь кивала, не вникая в суть. Сейчас же эти слова отдавались в памяти зловещим эхом.

      ”Пусть он почувствует. Пусть хотя бы на мгновение ощутит эту пустоту, эту жажду” – шептало что-то внутри, искушая. На полке стояло небольшое зеркало в деревянной оправе, купленное на толкучке у Андреевского спуска. Говорили, оно было “с характером”. Таня никогда не верила в это по-настоящему. До сегодняшнего дня.

     Комната погрузилась в полумрак. Пламя свечей отбрасывало на стены гигантские, пляшущие тени, и знакомые очертания книжных корешков и мебели искажались, становясь частью инфернального декора. Деревянная оправа зеркала казалась теперь не рамкой, а порталом, границей между мирами. Воздух, густой от ладана, словно сопротивлялся дыханию. Каждый вдох давался с усилием, наполняя легкие не просто запахом, а тяжелой, древней магией, пахнущей временем, пылью гробниц и тайнами, которым не место в обычной хрущевке.

     Она зажгла три восковые свечи – белую, красную и черную. Аромат ладана, густой и дымный, заполнил комнату. Выключила свет. Огоньки свечей отражались в темном стекле зеркала, создавая зыбкий, трепещущий мир. Таня села перед ним, положила руки на холодное стекло по бокам оправы. Закрыла глаза. Дышала глубоко, пытаясь унять дрожь в руках. Не ритуал приворота. Никогда. Она уважала его волю, его выбор. Но… зеркало. Отражение. Тень.

     – Пусть тот, чей образ живет в моем сердце, почувствует тоску, что жжет меня изнутри, – начала она шепотом, слова рождались сами, лились из той самой темной раны. – Пусть тень его желания, его неутоленной страсти, придет ко мне. Не он сам,… но его голод. Его одиночество. То, что он прячет даже от нее…от Натки”.

     Она повторяла это, снова и снова, концентрируясь на образе Вовы. Не на его улыбке, не на мудрых глазах. На том, как он смотрел на нее, Таню, в тот последний день перед тем, как Натка окончательно вошла в его жизнь, как свет изгоняет тьму.

     Почему она стала тьмой? Просто устала ждать счастья, просто запретила себе быть счастливой с Вовой. Он хороший, добрый и интересный друг, но женат, хоть и несчастлив в браке. Десять лет трепетных отношений, робкие попытки сблизиться. Может слишком робкие? Кто помешал? Ах, да она же настояла, в самом начале, что они не должны своим романом разрушать семьи.… Но ведь были эротические массажи, романтические прогулки, жаркие поцелуи и безграничная доверчивость друг другу. Он учил ее Духовному Свету, но это сложно. В какой-то момент появились новые подруги, пригласили в ковен. Это было понятно, ведьмовство, сила, деньги, власть. Коллективные ритуалы, причастность к тайне.

     Он уже не был для нее гуру, просто нищий чудак с “прибабахом” – сказали новые подруги. – Он тебе не нужен.

     И она его бросила, просто написала в вайбере - "мы больше не вместе". Что-то было в этом неправильно и даже гадко, но совесть была уже мертва. Зачем говорить в глаза, это больно, технологии решат все по-простому. И объясняться не нужно. Прощай, и все.

      "Но почему эта пустота…и злость, когда он с Наткой?"

     Таня сосредоточилась на его сдерживаемой силе, на том вопросе в его взгляде, который он так и не смог задать. Просто молча принял ее решение. Вспомнила его руки, которые умели быть не только нежными, но и требовательными. На ощущении, что она, Таня, знает его как-то иначе, глубже, знает ту тихую пустоту в нем, которую не заполнить просто страстью.

     Воздух в комнате стал густым, тяжелым. Ладан кружил голову. Свечи коптили. Вдруг – резкий холодок пробежал по спине Тани. Она открыла глаза.

     В зеркале, в мерцающих тенях за ее отражением, стояла фигура, смутная, колеблющаяся, как дым. Но очертания… Широкие плечи. Знакомая линия скул. Вова. Не он. Его тень. Его голод.

     Таня замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Безумие? Галлюцинация от усталости и ревности? Но холодок усиливался. И… желание. Внезапное, всепоглощающее, влажное тепло между ног, противостоящее леденящему страху. Она не оборачивалась. Боялась, что фигура исчезнет. Боялась, что не исчезнет.

     Это была не галлюцинация. Галлюцинации не пахнут. А от фигуры исходил запах — холодный, металлический, как запах старинного ключа, долго пролежавшего в земле, смешанный с едва уловимым ароматом его, Вовы, одеколона. Этот диссонанс сводил с ума сильнее, чем само видение. Тень была его негативом, вывернутой наизнанку сущностью, той частью, которую он в себе подавлял: не светлым учителем, а темным, голодным духом, жаждущим и не способным насытиться. И этот голод теперь был направлен на нее.

     Фигура в зеркале двинулась. Призрачные руки легли ей на плечи. Она почувствовала их! Не вес, не плотность живого тела, но… намерение. Давление. Холод, который обжигал. Тень наклонилась. Губы – не губы, а скорее область холода и темноты – коснулись ее шеи, чуть ниже уха. Таня вскрикнула – тихо, задыхаясь. Не от страха. От шока узнавания. Это был его поцелуй, тот самый, с которым он будил в ней все забытые струны. Только… лишенный тепла. Насыщенный, той самой, тоской, одиночеством, ненасытностью, которую она взывала.

     "Вов…" – вырвалось у нее стоном.

     Тень ответила. Не голосом. Волной. Волной темной, сладкой муки, хлынувшей в нее через это призрачное прикосновение. Она почувствовала, как ее тело отвечает – вопреки разуму, вопреки страху. Соски набухли и затвердели под тонкой блузкой, низ живота сжала спастическая волна желания. Влага проступила на белье, горячая и неудержимая. Это было извращенно. Это было… дико.

     Разум кричал, приказывал прекратить ритуал, задуть свечи, разбить зеркало. Но было в этом леденящем прикосновении жуткая, неотвратимая, правда. Та самая, которую она отрицала все эти месяцы. Что их связь не оборвалась, а перешла в иное, извращенное качество. Что ее тоска и его вынужденное отчуждение сплелись в этот уродливый симбиоз. Тело, преданное разумом, отвечало на призыв этой правды древним, животным откликом, смешивая ужас и сладость в одном судорожном вздохе.

     Тень вела. Ее руки (его руки? руки Тени?) скользнули вниз, невидимые, но ощутимые – ледяные пальцы обвели контур груди, заставив Таню выгнуться на стуле с немым стоном. Потом – ниже, через живот, к поясу брюк. Холодные щупальца ревности и тоски нашли застежку. Металлическая молния расстегнулась с призрачным звоном. Холод проник под ткань, коснулся горячей кожи. Таня закусила губу, пытаясь подавить стон. Голова кружилась от ладана и адреналина. Ее собственная рука дрожа двинулась навстречу призраку, под брюки, под резинку трусиков. Навстречу своему мокрому, пульсирующему клитору.

     В зеркале ее отражение было искажено – запрокинутая голова, полуоткрытый рот, глаза, полные ужаса и невероятного возбуждения. А за ней – сгусток тьмы с его чертами. Его тень. Его неутоленность. Ее месть? Ее безумная мольба?

     Ледяные пальцы Тени встретились с ее горячими пальцами у самого эпицентра жажды. Холод и огонь. Таня застонала громко, не в силах сдержаться. Призрак будто вобрал ее звук, ответив волной еще более сильного, пронизывающего холода, смешанного с нечеловеческим наслаждением. Он вел ее руку, задавая ритм – медленный, мучительный, неумолимый. Каждое круговое движение пальцев по возбужденному, невероятно чувствительному бугорку било током. Холод призрака смешивался с ее жаром, создавая невыносимую, парадоксальную сладость.

      “Да… – прошептала она в зеркало своему двойнику и его Тени. – Вот она,… моя боль… наша…”

     Она кончила внезапно и мощно, как падающая звезда. Тело выгнулось в немой судороге, колени судорожно сжались, продлевая спазмы. Слезы брызнули из глаз – горячие, соленые, от невыносимой смеси физического пика, душевной боли и леденящего ужаса перед тем, что она наделала, перед этой темной силой, которую выпустила. Внизу было мокро, пульсирующе-нежно и… холодно. Как после прикосновения снега к обожженной коже.

     В зеркале фигура Тени дрогнула, стала прозрачной, как дым на ветру. На мгновение в темных очертаниях мелькнуло что-то похожее на… облегчение? Или насыщение? А потом она растаяла. Осталось только ее собственное заплаканное, измученное и безумно удовлетворенное отражение. И три догорающие свечи, чадящие черным фитилем.

     Эйфория угасала, оставляя после себя не умиротворение, а щемящее чувство вины и опустошенности, будто она совершила акт величайшего предательства. Не только по отношению к Вове, чью душу она, возможно, осквернила этим темным ритуалом, но и по отношению к самой себе. Она не стала сильнее. Она лишь впустила в себя демона, рожденного из ее собственной боли, и позволила ему утолить свою постыдную жажду. И теперь, когда свечи догорали, она с ужасом понимала, что выпущенная Тень, возможно, не исчезла. Она просто стала частью ее.

     Таня опустила голову на стол, всхлипывая. Тело дрожало мелкой дрожью. Запах ладана казался удушающим. Что она вызвала? Что это было? Галлюцинация? Или ритуал сработал куда более буквально и страшно, чем она ожидала?

     Тишину разорвал резкий стук в дверь квартиры. Не муж. Стук был твердым, знакомым.

     – Таня! Ты там? Что случилось? – голос Вовы. Настоящего? Живого? Полный тревоги. Он? стоял за дверью. Слышал ли он ее стоны? Чуял ли темный ладан?

     Ледяной ужас сменил послеоргазмическую истому. Таня в панике смотрела на дверь, на догорающие свечи, на расстегнутые брюки. На зеркало, где теперь отражалась только она – испуганная, разбитая, с глазами, полными слез, и телом, еще помнящим ледяное прикосновение Тени.

      “Что я скажу ему? – пронеслось в голове, заглушая стук сердца. – Что я наделала?”

     Стук повторился — настойчивее, тревожнее. Но теперь за ним послышался не только его голос. Сквозь дребезжащее стекло окна, выходящего в пустынный двор, донеслось другое — тонкий, ледяной шепот, в котором не было слов, только ощущение. Ощущение голода, который не утолен, а лишь разожжен. И Таня с ужасом осознала, что ритуал не закончился. Он лишь начался. И плата за миг мнимой власти над чужой душой только предстоит. Зеркало, в котором уже не было ни Тени, ни ее отражения, теперь было лишь темным, бездонным окном в мир, где правили совсем иные законы.

     ***

     Эта история - предостережение о том, что случается, когда мы пытаемся контролировать то, что нам не принадлежит. Она хотела власти над чувствами Вовы, не желая брать ответственность за свои собственные. Она отказала ему в любви из страха, а потом не смогла смириться с тем, что он нашёл счастье с другой. И вместо того, чтобы признать свою ошибку, она обратилась к магии — к иллюзии контроля.

     Урок жесток: тёмные силы не дают взаймы, они берут все. То, что мы призываем из тени, не уходит просто так. Таня думала, что вызывает его тень, его желание, его тоску. Но на самом деле она вызвала собственную — свою жадность, свою зависть, свою неспособность отпустить. И эта тень теперь живёт в ней, требуя платы.

     Мораль проста: не играй с огнём, если не готов сгореть. Не зови то, что не сможешь контролировать. И главное — не пытайся вернуть любовь магией. Любовь, которую нужно колдовать, — не любовь, а проклятие. Для обоих.

     Таня получила то, что просила: контакт с Вовой, пусть и призрачный. Но цена — её душа, её покой, её способность различать реальность и иллюзию. Зеркало стало порталом не в его сердце, а в её собственную тьму. И теперь эта тьма будет требовать всё больше.

     (Корпоратив в Проектном Институте лесного хозяйства, 31 декабря)

     Шампанское лилось рекой. Столы ломились от салатов - селедка под шубой, оливье и море алкоголя - вино, водка, коньяк. В углу зала мерцала огоньками красавица сосна. На стене висела огромная старая карта СССР с нанесенными на ней линиями маршрутов экспедиций, со времен основания Института – священная реликвия. Музыка гремела попсой 90-х. Молодежь отплясывала “танец маленьких утят” с веселыми, пьяными улыбками на лицах.

     Для Татьянки корпоратив был ежегодным испытанием на прочность. Она, как добрая фея, организовывала всё: от заказа салатов до розжига бенгальских огней. Все привыкли, что она всех накормит, всем улыбнется, всем поможет. Но в этот вечер, наблюдая, как парочки сливаются в танце, а Вова, словно маятник, мечется между столами и танцполом в тщетной погоне за капризной Таней, она почувствовала себя не феей, а Золушкой, снова оставшейся без хрустальной туфельки. Ей вдруг до боли захотелось не быть удобной и незаметной, а чтобы кто-то увидел не ее улыбку, а усталость за ней.

     Вова метался по залу, как раненый зверь. Его давняя любовь Таня сегодня вела себя, как последняя стерва. За столом мило улыбалась, подливала в рюмку водку и подкладывала салатики, а как только они выходили на танцпол, сразу же бежала танцевать с мужчинами других отделов. А Вова, разгоряченный алкоголем, жаждал обнять ее, прижать к себе, закружить в танце. И предложить, наконец, пойти в пустой кабинет и заняться сексом, как уже сделали, за сегодняшний вечер, несколько парочек. Он даже принес с собой пачку презервативов для этой цели. Потому, что накануне Таня царственным тоном возвестила:

     – Вова, наши отношения на таком уровне, что дальше только секс. Я готова переспать с тобой.

     А сегодня с ней что-то случилось, она, будто раздвоилась. То манила, то - отталкивала. Это обескураживало и бесило. Вова, стоял у стены и глазами, темными от обиды и выпитой водки, неотрывно следили за тем, как она танцевала медленный танец с верзилой Олегом, из отдела геодезии. Ее тонкие руки лежали у него на плечах. Он прижимал ее к себе и, не стесняясь, лапал за попу.

     Вова ловил себя на том, что ревность — отвратительное, липкое чувство. Оно заставляло его считать, сколько рюмок Таня выпила с тем верзилой Олегом, и представлять, как его грубые, привыкшие к теодолиту пальцы сжимают ее нежную талию. Он вспомнил, как месяц назад они с Таней засиделись после работы, и она, смеясь, рассказывала о своих страхах. “Я боюсь стать предсказуемой, Вова, как эти старые карты на стене”. Теперь он видел: ее непредсказуемость была не свободой, а оружием, которое она безжалостно обращала против него. И от этого осознания становилось еще горше.

     Он еще за столом, тайком от всех, показал ей презерватив и шепотом предложил:

     — Тань, давай... сегодня же ночь чудес.

     — Вов, не надо. Не здесь. И не сейчас. Давай потом — ее голос был ледяным, но глаза... глаза горели странным вызовом.

     Он отошел, оставив недопитый бокал. Обида закипала в груди – горячая, пьяная, беспомощная. Годы нежной романтики, и ее игр под столом упирались в вечное “нет”. Но сегодня алкоголь требовал простого решения – разложить женщину на столе и взять то, в чем ему отказывали годами.

     Татьянка-секретарша тоже стояла у стены. Серое платье с пайетками мягко облегало округлые формы – внушительную грудь, плавный изгиб талии, соблазнительные бедра. Не худышка, но и не толстушка – "женщина в соку", как любят говорить в ее деревне. Каждый изгиб дышал здоровьем и спокойной силой. Когда она смеялась, грудь колыхалась волной, а на щеках появлялись милые ямочки. Но сейчас она чувствовала себя нелепо.

     Одиночество было для Татьянки не пустым звуком. После развода оно поселилось в ее доме как полновластный хозяин. Оно звучало в тиканье часов в пустой квартире, сквозило в вопросах дочери: “Мама, а папа к нам на Новый год не придет?”. Она привыкла гасить его заботами о других, став для всех “своей в доску” Татьянкой. Но сегодня, в этом всеобщем веселье, маска доброй и непритязательной женщины стала невыносимо тяжела. Ей захотелось сбросить ее и на мгновение почувствовать себя не той, кто всех утешает, а той, кого утешают.

     Молодежь визжала кружась в танце, в соседнем зале старики-начальники пели, что-то новогодне, а ее мир сузился до одиночества и сигареты. Для нее, многие годы, Новый год был грустным праздником:

      “Мне тридцать пять. Электричка домой еще не скоро. Дочка-подросток и престарелые родители ждут у телевизора. И – пустота.”

     Новый трек – медленный, дурацкий шансон про любовь. Татьянка вздохнула и решила идти за шампанским. И вдруг – он. Вова. Стоял перед ней, слегка шатаясь, глаза мутные от обиды и алкоголя.

     — Тань, давай... потанцуем?! — его голос хриплый. Не просил. Констатировал.

     Она кивнула, не в силах отказать. Его руки обхватили ее талию – крепко, бережно. Ее руки легли на его плечи. Тела прижались.

      “Боже, как давно мужчина не обнимал меня”...

     — Почему такая красавица скучала у стены? — игриво прошептал он в ее волосы, и его губы коснулись виска. Алкоголь, обида, их отчаянная потребность в тепле – все смешалось.

     Музыка лилась тягуче – гитара, аккордеон, хриплый голос про “разбитые судьбы”. Вова обнял Татьянку чуть крепче, чем требовал танец. Его ладонь – широкая, шершавая от полевых работ – лежала у нее на пояснице. Ее пальцы сжимали ткань его рубашки на плече. Между ними – миллиметры воздуха, пахнущего алкоголем, духами и... ожиданием новогоднего чуда.

     Его губы коснулись ее – случайно? Нет. Намеренно. Легко, как падающая снежинка. Она вздрогнула. Не отстранилась. Глаза встретились. В его – темных, плескалась тоска, и вопросы. В ее – светлых, растерянность и давно забытый трепет и… голод. Голод по простому человеческому теплу. По тому, чтобы кто-то увидел не секретаршу директора из порнофильмов, а живую женщину.

     Вова наклонился снова. Губы мягко, почти невесомо прижались к ее губам. Не поцелуй. Нежное прикосновение. Как проверка: “А ты помнишь? А ты хочешь?” Она ответила – едва заметным движением навстречу. Тепло разлилось от губ по всему телу, согревая озябшую за годы одиночества душу:

      “Боже... как в восемнадцать…”

     Потом его язык – осторожный, вопрошающий – коснулся сомкнутой линии ее губ. Она открылась. Не сразу. А словно ржавый замок поддался после долгих лет.

     — Вов… — простонала она, чувствуя, как вдруг ослабели колени и закружилась голова, не только от выпитого алкоголя.

     — Дай мне свой язычок, Танюш… — его шепот был горячим, влажным, не терпящим возражений.

     Его язык проскользнул в ее рот – не насильно, а с нежностью. И случилось чудо. Ее язык, неуверенный, застенчивый, встретил его. Заплетался, скользил, вспоминая забытый танец страсти. Мир сузился до влажной теплоты их губ, до смешанного дыхания – его с нотками коньяка, ее с легкой горчинкой сигарет.

     Окружающее их веселье вдруг замедлилось. Музыка стала приглушенным эхом. Звуки корпоратива - крики, смех, звон бокалов – все исчезло. Танцующие пары стали бесплотными призраками и замерли, не завершив движения. Мир застыл…

     Татьянка ощущала только дрожь в коленях и щемящее чувство предвкушения. Она уже и забыла, как это – раствориться в поцелуе, отдаться потоку страсти без остатка. И вот теперь, Вова, нежданно, напомнил как это, когда каждая клеточка ее сущности отзывается на прикосновение губ электрическим покалыванием и сердце заходится в бешеном ритме.

     Его руки, до этого “прилично” лежавшие на ее талии, ожили. Одна скользнула ниже, к основанию позвоночника, ладонь легла на округлость ее левой ягодицы – твердо, властно, но без грубости. Он не сжимал, а обнимал. Притягивал ближе. Они прижались плотно друг к другу: его напряженный живот к ее мягкому животику, его нетерпеливые бедра к ее пышным бедрам зрелой женщины.

     Она почувствовала его возбуждение сквозь одежду – горячее, требовательное. И ответила своим – волна тепла хлынула между ее ног, влажность пропитала тонкие трусики.

     Его пальцы начали едва заметное движение – ласка сквозь ткань платья и нижнего белья. Круги, легкое давление. Не натиск, а напоминание:

      “Вот она, твоя плоть. Она жива. Она хочет жить”.

      “Господи…” – пронеслось в голове Татьянки.

      “Это же... как тогда... у ручья... с первым мужем, до того, как он стал пить…”

     Ощущения нахлынули лавиной.

     Волна тепла от макушки до пят, заставила содрогнуться всем телом, пробудила пульсацию глубоко внизу живота, забытую, но узнаваемую.

     Жаркие объятия и нежность его поцелуев вызвали желание обмякнуть и отдаться этим сильным рукам.

      “Боже! Что мы делаем?…. Все же смотрят…. Он хочет меня! Вот такую?! Сейчас?! И… пусть смотрят.”

     Ее руки сами потянулись к его затылку, пальцы вцепились в короткие волосы. Она ответила на поцелуй с новой силой, уже не стесняясь, впуская его язык глубже, отвечая взаимностью. Ее бедра начали едва заметно двигаться в такт его ладони на попе – непроизвольно, повинуясь древнему инстинкту…

     Вовины подружки Таня с Танюшкой, заметив, что он не вернулся за стол, с танцпола, пошли его искать. И изумленно застыли в дверях, увидев, в мигающем свете гирлянд, в пустом зале страстно целующуюся пару.

     — Вова! Иди тост говорить! — крикнула Таня, ее голос дрожал от ревности и неверия в происходящее.

     Он даже не повернул головы. Он был занят. Его руки скользили по спине Татьянки, лаская и возбуждая.

     — Вова! Там торт принесли! Твой любимый, с вишней! — пискнула Танюшка.

     Никакой реакции. Только сдавленный стон женщины в объятиях и хриплое дыхание Вовы. Они были в своем мире – мире отвергнутых и нашедших друг друга в эту новогоднюю ночь.

     Девушки некоторое время пытались привлечь к себе внимание, а затем недовольно фыркнули и ушли. Старшая – с лицом, как у скорбящей Мадонны, малая – с хитрой усмешкой.

     Таня, отойдя от зала, прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь заглушить жгучую волну стыда и ярости. Она сама выстроила эту стену между ними, играя в недоступность, и теперь с ужасом наблюдала, как Вова нашел утешение у кого-то другого. Этот поцелуй в мигающем свете гирлянд был не просто изменой. Это было публичное падение ее власти над ним. Ее собственная игра обернулась против нее, и теперь она стояла в пустом коридоре, сжимая в потной ладони тот самый презерватив, который он показывал ей всего час назад.

     Вова с трудом оторвался от сладких губ Татьянки. Его дыхание было горячим и прерывистым. Глаза горели не только желанием, но и любопытством, открытием.

     — Тань... – его шепот был похож на скрип двери в запретную комнату. – У меня... никогда не было... с ровесницей. Думаешь... это может быть интересным опытом?

     Его пальцы слегка сжали ее ягодицу, подчеркивая смысл. Взгляд скользнул в сторону темного коридора, ведущего к кабинетам.

     – Пока все там... поднимают тосты за директора... У нас есть... десять минут… на счастье.

     В кабинете было темно. Ключ в двери повернулся с громким щелчком. Стол, заваленный чертежами, пах бумагой и пылью.

     — Тань... не боишься? — Вова прижал ее к двери, его руки уже под платьем, на голой спине, скользили к застежке бюстгальтера.

     — Чего бояться-то? — она рассмеялась нервно, расстегивая его рубашку. — Что все узнают? И так знают, что секретарша, значит – шлюха директорская! Горечь и вызов в голосе.

     — Ты не шлюха, — он расстегнул лифчик. Грудь вырвалась на свободу – упругая, тяжеловатая, с нежно-розовыми сосками, не как у девочек-инженерш, а зрелая, женская, не помещающаяся в его ладонях.

     Вова с удивлением осознавал, что его желание лишено той мучительной напряженности, которая сопровождала его с другими. Не нужно было гадать, угождать, расшифровывать полутона. Здесь, в темноте кабинета, все было просто, ясно и по-человечески понятно. В ее объятиях не было игры, а было щедрое, почти материнское принятие. И этот дар — возможность быть просто собой, без надрыва и вечной погони — был ценнее любой страсти. Он чувствовал, как внутри него тает ледяная глыба обиды, которую он копил все эти месяцы.

     – Ты... обалденная, – прошептал он, прижимаясь лицом к теплой коже.

     Наслаждаясь мягкостью и объемом – ошеломляющий контраст с изящными формами Натки или худобой Тани.

     – Ты как торт, — с кремом, так и хочется съесть.

     Она сама сняла платье и трусики, аккуратно, повесила на спинку стула. Зачем мять одежду, вечер еще в самом разгаре. Ее обнаженное полноватое, но весьма привлекательное тело, казалось, светилось в полумраке кабинета. Села ему на колени. Вова раздвинул ее полные бедра. Руки дрожали. Не от алкоголя – от жгучего желания обладать этой женщиной, здесь и сейчас.

     Ее тело было удивительно податливым – мягким, но не рыхлым. Когда пальцы скользнули вглубь влажной щели, она выгнулась со стоном:

     – А-ах, Вов! Да!

     Контраст сводил с ума: его жесткие мышцы – ее бархатистая кожа; его ярость – ее щедрая отдача.

     Татьянка встала спиной к Вове, уперевшись руками в стол, наклонилась так, что груди легли на столешницу, а влагалище жадно раскрылась навстречу его твердому члену…

     Он вошел в нее стоя, ощущая плотные, волнующие объятия лона.

     Ее глубина и влажность обожгли. Он двигался медленно, чувствуя каждый сантиметр, каждый сжимающийся валик ее внутренних складок. Его руки сжимали ее пышные бедра, пальцы впивались в мягкую плоть. Удовольствие было физическим, почти грубым, первобытным.

     Натка требовала нежности, Таня – духовности. Здесь же можно было пить щедрую женскую податливость обеими горстями. Татьянка самозабвенно отдавалась – полностью, громко, с хриплыми стонами:

     — Ох, ё-ё-ёй! Давай, Вовка, еще! Не останавливайся!

     Его руки на ее бедрах... Его губы целуют шею... Это ли не чудо? Она думала, что после мужа-алкоголика никогда не позволит мужчине быть так близко. А теперь – вот он, симпатичный, умный мужчина, дрожит от желания к ней, Татьянке-секретарше, тридцатипятилетней разведенке!

     Слезы благодарности смешались с потом страсти. Каждый толчок, каждый стон возвращал ее к жизни:

      "Я - женщина. Я – живая. Я – желанная”.

     Он придавил ее к столу, ощущая всю сладость ее форм: нежный живот под своим, ее роскошные груди, расплющенные между их горячими телами.

     Ее ногти впились ему в спину, ноги обвили поясницу. Он вошел снова. Теперь под другим углом. Стол скрипел под их весом. Татьянка поднимала ему навстречу бедра, каждый толчок встречал волну ответного движения.

     Не резкого, как у его подружек-худышек, а глубокого, волнообразного – будто качаешься на морских волнах. Это было прекрасное ощущение.

     Он лег на Татьянку сверху. Вес его тела придавил. Она чувствовала его упругие мышцы, его силу, его животную энергию. Этот контраст – его твердость и ее податливость – сводил с ума. Вова покрывал ее тело поцелуями – шею, груди, живот.

     Она вспомнила, что такое быть женщиной – не кухаркой, не секретаршей, не мамкой. Просто Женщиной. Слезы восторга выступили на глазах. Ее стоны смешивались с его горячим дыханием.

     Он сел на стул, она опустилась сверху, словно оседлала. Двигалась плавно, как на волне, запрокинув голову, кричала от нахлынувшего наслаждения. Ее бедра, сильные от деревенской жизни, работали в быстром ритме, а руки ласкали его грудь. Он смотрел снизу вверх, завороженный: капли пота на ее шее, растрепанные волосы, полуприкрытые глаза, тяжелая грудь... Зрелая, земная красота.

     Она управляла! Она дарила и одновременно брала! Это была не просто близость. Это было воскрешение.

     — Кончай, милый! Кончай в меня — горячо шептала она, теряя контроль.

     Он кончил с рыком, впиваясь пальцами в ее соблазнительные ягодицы, чувствуя, как ее внутренности сжимаются в финальном спазме.

     – Господи, как давно... – вырвалось у нее, когда волны оргазма накрыли ее.

     Они сидели тяжело дыша. Татьянка вздрагивала всем телом, переживая последние импульсы оргазма, волосы растрепались, тушь размазалась. Она была разбита, опустошена и... счастлива.

      “Вот оно, чудо”, — пронеслось в голове, — "не то, что показывают в сериалах — с роскошными мужчинами и лимузинами. А настоящее, простое, теплое чудо. Чудо того, что тебя хотят. Не за должность, не за связи, не за идеальную фигуру. А просто так. За твою улыбку, за тепло рук, за то, что ты есть. И этот сильный, умный, красивый мужчина, которого, издали, считала недосягаемым, сейчас здесь, со мной, и его дрожь от желания самый дорогой подарок в эту новогоднюю ночь".

     — Вов... — она повернулась к нему. — Спасибо тебе. Я... и забыла, что так бывает. Что я еще... могу испытывать такое.

     Вова посмотрел на нее. Обида на Таню испарилась, сменившись умиротворением. Эта женщина, Татьянка, дала ему то, в чем годами отказывала другая, казалось, более близкая – нежность, жар, принятие. Ее тело, не идеальное, но щедрое и ласковое было новогодним подарком.

     — Это тебе спасибо, Татьянка, — он поцеловал ее в мокрый лоб. — Ты... оживила меня.

     Били куранты. Где-то кричали "Ура!", взрывались хлопушки. Они сидели, обнявшись, голые, среди бумаг и разбросанной одежды – два человека, нашедших на Новый год свое чудо, кусочек потерянного счастья.

     А в деревне, утром, и по электричке пойдут слухи: "Татьянка-то наша... с новым кавалером! Видала, Любка, как он её провожал? Так придерживал за талию – аккуратненько, с обожанием! Говорят, она ему торты особые печёт... Молодец девка, не зачахла!"

     Но ей было уже все равно. Она снова чувствовала себя Желанной.

      Игра начинается

     Идея пришла Танюшке в самый неподходящий момент — на скучном методсовете, где уже сорок минут обсуждали новые требования к отчётам.

     Она сидела, подпирая щёку ладонью, листала телефон под столом и вдруг тихо хмыкнула.

     — Чего ты там? — шепнула Таня сбоку, не поднимая глаз от блокнота.

     Танюшка наклонилась ближе, почти касаясь её плечом.

     — Слушай… а если сделать закрытый канал? Только для своих.

     — Какой ещё канал? — Таня наконец повернула голову.

     Глаза у Танюшки блестели тем самым знакомым блеском, который означал: сейчас будет что-то не совсем приличное, но очень заманчивое.

     — Не пошлятину, — быстро добавила она. — Арт. Понимаешь? Эстетика. Полутени. Намёки. Красивые тела в неожиданных местах.

     Таня медленно приподняла бровь.

     — Ты сейчас либо гениальна… либо нас всех уволят.

     Сзади тихо фыркнул Вова — он, оказывается, слышал.

     — Я уже заинтригован, — сказал он вполголоса. — Продолжайте, я записываю.

     Танюшка развернулась к нему всем корпусом.

     — Представь: пустой институт вечером. Конференц-зал. Длинный стол. И… — она сделала паузу, — правильный свет.

     Вова посмотрел на неё внимательнее. Уже не шутя.

     — И что, выкладывать это куда?

     — В закрытый телеграм. Только для очень узкого круга. Никакой грязи. Только красиво. Почти искусство.

     Слово «почти» повисло между ними.

     *******

     К вечеру идея уже не казалась шуткой.

     Они сидели в буфете, пили сладкий чай из гранёных стаканов и обсуждали детали так, будто готовили маленькое преступление.

     — Главное — атмосфера, — говорила Танюшка, рисуя пальцем круги на столе. — Не голое тело, а ощущение, что сейчас… вот-вот…

     — Недосказанность, — кивнул Вова.

     — Да! — она щёлкнула пальцами. — Ты понял.

     Таня молча слушала. Потом тихо спросила:

     — А если кто-то сольёт?

     Повисла пауза.

     — Не сольют, — спокойно сказал Вова. — Круг слишком маленький. И потом… — он чуть улыбнулся, — мы же не идиоты.

     Таня посмотрела на него долгим взглядом.

     — Вот это меня и настораживает.

     Они засмеялись, но смех вышел уже не совсем беззаботным.

     Игра начиналась.

     Через неделю у канала появилось название: «Сторис для своих».

     *******

     Первой согласилась Натка.

     — Только чтобы красиво, — сразу предупредила она, стоя посреди пустого конференц-зала и оглядываясь. — Без вашей этой… самодеятельности.

     На ней было длинное тёмное платье — слишком вечернее для институтских стен. Свет от настольных ламп ложился мягкими пятнами. Она чувствовала себя немного неловко и пыталась руками, хоть немного, прикрыть глубокий вырез на груди. Это ей не удавалось и роскошная грудь, будто играя, норовила выскользнуть из платья.

     

     Вова настраивал камеру, но периодически “залипал” на эти два манящих полушария, вызывая недовольство режиссера, Танюшки.

     Они с Таней возились со светом, переговаривались шёпотом, но в огромном пустом зале каждое слово звучало чуть громче, чем должно.

     — Готовы? — тихо спросил Вова.

     

     Натка грациозно села на край длинного стола для заседаний. Ткань платья раздалась в стороны, обнажив красивые ноги больше приличного. Она повернулась так, что свет от лампы создал многозначительную, намекающую на большее, тень.

     Вова невольно громко сглотнул и вытер о джинсы вспотевшие ладони.

     — Снимаешь? — спросила она.

     — Уже, — ответил он.

     И в этот момент воздух в зале стал заметно плотнее.

     Пока — только игра.

     Но граница уже начала размываться.

     

      Свет на коже

     Они начали с малого.

     Сначала — руки в полутени.

     Потом — плечо у окна.

     Потом — спина, подсвеченная настольной лампой так, что кожа казалась тёплой даже на фото.

     

     Канал рос медленно, почти незаметно. Постоянно приходилось следить, чтобы не выдать себя. Свои — лайкали молча. Иногда прилетали короткие реакции — лайк или «вы просто сумасшедшие».

     И каждый раз после публикации у Тани внутри что-то странно сжималось.

     Не страх.

     Скорее — острое, почти подростковое чувство, что они делают что-то… запретно красивое и одновременно невозможно притягательное.

     И вот однажды…

     *******

     Был вечер пятницы, институт опустел рано.

     В коридорах гулко звенела тишина приближающейся ночи. Где-то на первом этаже хлопнула дверь, выпуская последних сотрудников, потом всё стихло. Охранник на первом этаже уже знал их и только лениво махнул рукой:

     — Опять задерживаетесь до поздна, проектировщики?

     — На благо искусства, — невозмутимо ответила Танюшка.

     Но когда они поднялись на свой этаж, смех у всех стал тише.

     Пустой институт всегда меняет правила.

     

     Конференц-зал встретил их прохладой и запахом полированной мебели.

     Длинный стол тянулся почти через всю комнату, как взлётная полоса.

     Свет от настольных ламп они выставляли долго — Вова ходил вокруг, щурился, двигал штатив на сантиметры.

     — Не дышите пока, — пробормотал он. — Сейчас поймаем фокус.

     

     Натка стояла у окна, придерживая платье на бёдрах. Тёмная ткань мягко подчеркивала женственные формы, и в этом уже было больше вызова, чем в любой откровенности.

     

     Таня возилась с отражателем, но всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на свет.

     На Натку.

     На то, как она медленно садится на край стола.

     На то, как Вова вдруг перестаёт шутить и смотрит через камеру слишком внимательно.

     В воздухе начинало густеть напряжение.

     

     — Готова? — тихо спросил Вова.

     — Снимай уже, — так же тихо ответила Натка.

     Щелчок затвора прозвучал неожиданно громко.

     И что-то внутри у всех четверых тоже щёлкнуло.

     

     Танюшка, как режиссер, первой это почувствовала.

     Она подошла ближе, приподняла подол платья на Наткином колене повыше — медленно, почти излишне аккуратно.

     — Так лучше, — сказала она.

     Но руку убрала не сразу.

     

     Таня это заметила.

     И внезапно поймала себя на странной мысли: — мы заигрываемся.

     От этого по спине пробежало тепло.

     Не обычная тревога, а что-то новое, опасно-любопытное.

     — Вов, дай крупнее, — сказала она, неожиданно охрипшим голосом.

     Он кивнул, не отрываясь от видоискателя.

     Теперь в кадре было только лицо Натки и линия её шеи. Свет ложился мягко, почти интимно.

     В зале стало слишком тихо.

     Слышно было дыхание.

     Чьё — уже трудно разобрать.

     — Слушайте… — вдруг тихо сказала Натка. — У меня сейчас мурашки по телу.

     — От холода? — автоматически спросил Вова.

     Она медленно покачала головой.

     — Нет.

     

     И снова — этот щелчок внутри пространства.

     Таня почувствовала, как учащается пульс.

     Не от того, что происходит что-то откровенное.

     А от того, что вот-вот может произойти.

     Тонкая грань между “да” и “нет” — их новая любимая игра в чувственную откровенность.

     И сегодня они вновь подошли к ней слишком близко.

     

     — Ещё серию? — спросил Вова.

     Танюшка посмотрела на них.

     В её глазах уже плясали те самые искры куража.

     — Серию, — сказала она мягко. — Но давайте… смелее.

     В зале стало заметно теплее.

     Игра переставала быть просто неопределенной возможностью...

     

      Грань

     В игру вступила Танюшка.

     Это даже не было сознательным решением — скорее импульсом.

     Она подошла к столу, наклонилась к Натке, поправить свет… и слишком высоко поднятый подол платья. Задержалась на ее бедре на секунду дольше, чем требовалось.

     

     Вова наблюдал через объектив.

     И на долю мгновения сбился с ритма.

     — Не замерзла? — тихо спросил он, хотя в зале уже становилось душно.

     Натка медленно улыбнулась.

     — А я, по-твоему, выгляжу замёрзшей?

     В её голосе появились новые — тягучие, чувственные нотки. Глаза странно блеснули, а язык пробежался по губам, увлажняя.

     

     Щелчок.

     Ещё кадр.

     

     Таня стояла сбоку с отражателем, но руки уже не слушались так чётко. Она чувствовала, как под кожей разливается странное тепло — от света ламп, от их общей тайны, от того, как быстро игра начала жить своей жизнью.

     Мы заходим слишком далеко, — снова мелькнуло у неё.

     

     И тут же — …или, наконец-то, туда, куда давно хотелось?

     Она сама удивилась этой мысли.

     — Давайте попробуем сидя боком, — сказал Вова хриплым голосом. И прокашлялся.

     Натка развернулась на столе. Движение вышло слишком плавным, слишком осознанным.

     Танюшка тихо присвистнула.

     — Вот это уже кино…

     — Молчи и свет держи, — буркнула Таня, но голос предательски охрип.

     

     Именно в этот момент Натка сделала то, после чего назад дороги уже не было.

     Она медленно, почти лениво провела пальцами по линии декольте… и чуть сдвинула ткань.

     Ровно настолько, чтобы свет поймал больше кожи, чем планировалось.

     В зале стало слышно, как Вова втянул воздух.

     Щелчок затвора прозвучал резко.

     — Это… уже смело, — тихо сказала Таня.

     Натка посмотрела прямо в объектив.

     — Мы же про искусство, да?

     

     Танюшка, будто подхватив волну, обошла стол и наклонилась за лампой — слишком глубоко, слишком выразительно выгнувшись. Юбка натянулась на ягодицах, силуэт стал откровеннее, чем требовал сценарий.

     — Так нормально? — спросила она невинным голосом.

     

     Вова молча сделал ещё кадр.

     Руки у него уже не были такими спокойными, как в начале.

     

     Время будто сгустилось.

     Пустой институт вокруг них дышал напряженной тишиной. Где-то далеко хлопнула дверь — и все четверо застыли, как статуи.

     Сердца — тоже.

     

     Таня первая тихо выдохнула.

     — Нас когда-нибудь точно выгонят…

     — Но какие будут воспоминания, — прошептала Танюшка.

     И они переглянулись.

     Уже без прежней осторожности.

     Воздух в конференц-зале окончательно переменился.

     Это всё ещё была съёмка.

     Но друзья уже вспомнили, что они — живые.

     И что ночь только начинается.

     

      Смех сквозь жар

     Напряжение в зале стало почти осязаемым — и снова не выдержала Танюшка.

     Она вдруг фыркнула.

     — Слушайте… — протянула она, — у нас тут вообще-то художественная съёмка, а вы все дышите так, будто сейчас контрольную сдаёте.

     

     Разрядка сработала мгновенно.

     Натка тихо рассмеялась, Таня закатила глаза.

     — Это ты виновата, между прочим, — сказала она. — Кто тут подолы задирает «для искусства»?

     — Я? — Танюшка сделала невинные глаза. — Это свет так упал.

     — Ага. Прямо под юбку, — хмыкнул Вова.

     И тут все трое разом повернулись к нему.

     Слишком синхронно.

     

     Он это заметил — и впервые за вечер чуть сбился.

     — Чего вы? — настороженно спросил он.

     Танюшка медленно обошла стол, прищурившись.

     — Вов… — протянула она. — А ты у нас вообще кто сегодня?

     — В смысле?

     — Ну, смотри, — она начала загибать пальцы. — Мы тут рискуем репутацией. Позируем. Страдаем ради высокого искусства…

     Натка подхватила, лениво покачивая ногой на столе:

     — …а ты просто сидишь и кнопочку нажимаешь.

     Таня тихо добавила:

     — Нечестно как-то.

     

     Вова усмехнулся, но уже осторожнее.

     — А что, мне тоже платье надеть?

     — Не увиливай, — мягко сказала Танюшка.

     И подошла ближе.

     Слишком близко для просто разговора.

     

     Воздух снова начал густеть.

     Но теперь в нём появилось что-то новое — игривое, почти хулиганское.

     Как будто девчонки сами испугались той серьёзности, до которой всё дошло… и решили спрятаться за смехом.

     

     — Давай эксперимент, — предложила Натка.

     — О нет… — пробормотал Вова, насторожено улыбаясь.

     — Да не бойся ты, — Таня неожиданно легко толкнула его плечом. — Мы же аккуратно.

     От её прикосновения он заметно напрягся.

     Это все заметили.

     И, конечно, не упустили.

     — О-о-о, — протянула Танюшка. — Да у нас фотограф нервничает.

     — Я не нервничаю, — быстро сказал Вова.

     — Конечно, — серьёзно кивнула Натка. — Он просто покраснел. Художественно.

     Таня прыснула от смеха.

     

     Напряжение треснуло — но не исчезло. Оно стало… веселее. Но опаснее.

     — Ладно, — сдался Вова. — И что вы задумали, режиссёры?

     Девчонки переглянулись.

     Вот теперь все будет по-настоящему.

     

     — Очень простую вещь, — сказала Танюшка мягко. — Ты тоже в кадре.

     — С нами, — добавила Натка.

     — Для баланса композиции, — невинно закончила Таня.

     

     Вова медленно выдохнул.

     Он прекрасно понимал, что дело уже давно не в композиции.

     Но именно это — их полушутливый тон, этот смех поверх нарастающего жара — и сбивал сильнее всего.

     Потому что всё происходило как будто… само.

     — Ну что, фотограф, — тихо сказала Танюшка. — Рискнёшь ради искусства?

     И в зале снова закипела работа.

     

      Не просто кадры

     — Стоп, — вдруг сказала Танюшка и хлопнула в ладоши. — Так не пойдёт.

     Вова уже сделал шаг к столу, но остановился.

     — Что опять?

     Она оглядела зал с видом режиссёра, которому внезапно стало скучно.

     — Мы топчемся на месте. Это всё ещё… — она покрутила пальцами в воздухе, — слишком «платье на табуретке».

     Натка фыркнула.

     — Очень художественное определение.

     — Я серьёзно, — Танюшка уже открывала свою большую сумку. — Если играть — то играть по-настоящему.

     Таня насторожилась.

     — Ты что притащила?..

     Ответом был тихий шелест ткани.

     Из сумки одна за другой появились вещи, которые в обычном институтском вечере смотрелись просто вызывающе.

     Тонкий чёрный, почти прозрачный, пеньюар.

     Узкий пояс с подвязками.

     Длинные перчатки до локтя.

     Натка удивленно спросила.

     — Ты… готовилась. Обнесла секс-шоп?

     Танюшка довольно улыбнулась.

     — Я верила в ваш творческий потенциал.

     

     Вова провёл рукой по затылку.

     — Девчонки… мы точно всё ещё про искусство?

     — А ты сомневаешься? — мягко спросила Таня.

     Но в глазах у неё уже блестела другая решимость — смесь смущения и азарта.

     Переодеваться они ушли за ширму у стены — формальную, больше для вида. Шуршание ткани, приглушённый смех, короткие реплики вполголоса.

     

     Вова остался у камеры.

     И впервые за вечер понял, что ждёт.

     Это осознание его самого слегка выбило из равновесия.

     

     Первой на камеру вышла Натка.

     И в зале стало заметно тише.

     Тёмное платье исчезло. Теперь на ней был лёгкий струящийся пеньюар, который скорее намекал, чем скрывал. Она не спешила — прошла к столу медленно, будто давая свету время подсветить все нужные места.

     — Ну как, художник? — лениво спросила она.

     Вова сглотнул.

     — Работать можно…

     

     — Слабая реакция, — тут же прокомментировала Танюшка из-за ширмы.

     

     И вышла следом — в костюме горничной, — перчатки до локтя и короткий, ничего не скрывающий, передник. С тем самым озорным прищуром глаз, обычно предвещавшим веселье — Вове, внезапно, стало жарко.

     

     Она не просто встала в свет.

     Она сыграла роль.

     Опёрлась бедром о стол.

     Чуть прогнулась в спине.

     Голову наклонила так, будто слушает неслышную музыку.

     — Так понятнее задача? — спросила она тихо.

     Щелчок камеры был ответом.

     

     Таня наряжалась дольше всех, собираясь с духом.

     Но когда она вышла — уже без своей обычной напряженной закрытости — Вова понял: назад дороги действительно нет. Костюм медсестры идеально подчеркивал фигуру, ее небольшая грудь вызывающе натягивала сосками ткань.

     Таня не позировала откровенно.

     Наоборот — в её позе была сдержанность.

     Но именно это и цепляло сильнее всего.

     Чуть приподнятый подбородок.

     Оголённое бедро, чулки выше колена.

     И взгляд… слишком возбужденный для просто постановочного фото.

     

     — Так, — тихо сказала Танюшка, — а теперь сцены.

     — Какие ещё сцены? — хрипло спросил Вова.

     Она улыбнулась медленно и довольно.

     — Художественные.

     И они начали играть.

     Не в моделей.

     В истории.

     

     Натка устроилась на стуле не так, как садятся на скучных совещаниях.

     Она развернула его спинкой к себе и опустилась сверху — медленно, с ленивой уверенностью человека, который прекрасно понимает, какое впечатление производит. Колени широко разошлись по обе стороны сиденья, платье задралось выше, открывая нескромному взгляду то, что обычно недоступно.

     Ладони легли на верхний край спинки — легко, почти небрежно, но в этой небрежности чувствовалась скрытая власть над происходящим.

     Она чуть подалась вперёд.

     Плечи расслаблены.

     Линия спины выгнута мягкой дугой, подчеркивая соблазнительную попу.

     Подбородок слегка опущен, а взгляд — из-под ресниц, тёплый и внимательный. Направленный прямо на Вову.

     В её позе не было агрессивной эротичности или показной откровенности.

     Только медленная, тягучая томность — и спокойная уверенность женщины, которая точно знает: сейчас ею неприкрыто восхищаются.

     И ей это нравится.

     

     Таня мягко вошла в композицию — уже без прежней осторожности.

     Она поставила ногу на сиденье стула — прямо между разведённых колен Натки — уверенно, почти вызывающе, но с той особой женской грацией, которая делает дерзость красивой.

     На ней было платье в духе ар-деко — тонкое, струящееся, с заниженной талией, как носили модницы времён НЭПа. Ткань мягко облегала фигуру и при каждом движении жила своей тихой, текучей жизнью.

     Короткий парик-каре чётко очерчивал линию скул.

      Длинная нить жемчуга покачивалась в такт её дыханию.

      В пальцах — тонкая сигарета в длинном мундштуке, зажатая с нарочитой ленцой светской хищницы. Второй рукой она держит Натку за плечо.

     Она чуть подалась вперёд.

     И в этот момент по оголённому бедру скользнул живой отблеск свечи — тёплый, дрожащий, будто сам воздух в комнате стал гуще.

     Таня это почувствовала.

     И едва заметно улыбнулась — уже не так невинно, как раньше.

     

     Танюшка медленно опускается на колени у стула. Она одета в короткий мужской жилет, на голое тело. На шее — черная шелковая лента. На бедрах короткие шорты и черные чулки.

     Её спина выгибается мягкой дугой, одна рука ложится на обнаженное бедро Натки, другая — скользит вверх по ноге Тани.

     Она смотрит вверх.

     Не на девушек.

     В объектив.

     Прямо на Вову.

     И улыбается.

     Как улыбается режиссёр, довольный тем, как сошлась сцена.

     

     Иногда в кадре мелькали аксессуары — тонкая лента на запястье, скользящий по груди шёлк, игра света на обнаженной коже.

     Ничего прямого или вульгарного.

     Но намёков становилось всё больше.

     

     И самое интересное — они уже перестали играть только на камеру.

     Они начали играть друг с другом.

     В какой-то момент Танюшка тихо сказала:

     — Вов… ты всё ещё думаешь, что ты здесь просто фотограф?

     И посмотрела на него так, что ответ уже был не так очевиден.

     

      Венецианская ночь

     — Всем стоять, — вдруг сказал Вова.

     Это прозвучало так неожиданно, что девчонки синхронно повернулись к нему.

     Он уже не улыбался своей обычной полу ироничной улыбкой. В руках у него была чёрная сумка, которую он до этого держал под столом.

     

     Танюшка медленно прищурилась.

     — Так-так.… А это что за интриги, граф?

     Вова переглянулся с ней — коротко, почти заговорщицки.

     И Таня в этот момент всё поняла.

     — Вы… — она тихо выдохнула. — Вы что, сговорились?

     Танюшка довольно расплылась в улыбке.

     — Ну, нельзя же вам одним нас удивлять.

     Когда сумка раскрылась, в конференц-зале на секунду стало совсем тихо.

     

     Чёрный с серебром камзол.

     Тонкая шпага в ножнах.

     И ещё свёртки — тяжёлые, с переливами ткани.

     Натка первая не выдержала:

     — Вы… серьёзно?

     — Историческая реконструкция, — невозмутимо сказал Вова. — Для канала. Чистое искусство.

     Но голос у него стал ниже.

     

     Переодевались уже без прежней суеты.

     Словно все разом поняли: сейчас будет не просто съёмка.

     Сейчас будет сцена.

     

     Когда Вова вышел из-за ширмы, разговоры стихли сами собой.

     Камзол сидел неожиданно точно — чёрный бархат с серебряной отделкой, узкий силуэт, шпага на боку.

     Свет свечей (Танюшка уже успела заменить их на новые) лёг на ткань мягкими отблесками.

     

     Таня тихо прошептала:

     — Господи… граф Калиостро, вылитый.

     Вова усмехнулся уголком рта.

     — Я предпочитаю «скромный алхимик».

     — Очень скромный, — пробормотала Натка.

     

     Но настоящий удар случился позже, когда на авансцену вышли они.

     Три изящные грации — сошедшие с потемневшего полотна старинной картины.

     

     Платья в духе венецианского Возрождения мягко шуршали при движении, облегая стройные тела. Корсажи подчёркивали линии фигур, кружевные рукава спадали свободными складками. Волосы они успели собрать — не идеально, но именно это и делало всё невероятно реалистичным.

     

     Свечи дрогнули. От сквозняка.

     Или показалось.

     — Так… — тихо сказала Танюшка. — Сцену помним?

     Она уже двигалась иначе — плавно, почти театрально.

     На длинный стол легли последние штрихи: оплетенная лозой бутыль тёмного вина, высокие бокалы, нарезанные дольками фрукты, тяжёлый подсвечник.

     Запах воска и сладкого винограда смешался с тёплым воздухом зала. Кружа головы и настраивая на возвышенный лад.

     — Вов, ты, в центр, — мягко скомандовала Танюшка.

     

     Он встал у стола.

     И вдруг впервые за вечер он оказался в кадре по-настоящему.

     

     Натка приблизилась — медленно, скользя пальцами по краю стола. В её взгляде читалось любопытство подогретое целым вечером игры на грани приличий. Села Вове на колено, обняла за шею, прижалась горячей грудью.

     

     Таня — стала с другой стороны. Вова обнял её за талию, притянул к себе, ощущая податливое молодое тело под ладонью.

     

     Танюшка замкнула круг.

     Теперь они стали — сценой с забытой гравюры.

     — Снимаем? — тихо спросил Вова.

     — Уже живём, — прошептала Танюшка.

     

     Щелчок камеры прозвучал глухо.

     И в этот момент все четверо одновременно почувствовали:

     это больше не просто реконструкция.

     

     Слишком близко стоят.

     Слишком возбужденно дышат.

     Слишком настоящим стал этот полумрак.

     

     Таня тихо сказала:

     — Если это увидят… нам конец.

     Но в голосе не было желания остановиться.

     Свет свечей дрожал на раскрасневшихся лицах, отражался огоньками в глазах.

     Тени на стенах медленно переплетались.

     И их маленькая тайна становилась всё горячее.

     

      Вино и смех

     Тишина после последнего кадра повисла слишком плотная.

     Все замерли на месте, плотно прижимаясь, друг к другу. Это был волшебный момент единения душ и тел. Каждый боялся дышать, чтобы не разрушить магию.

     

     Но именно Танюшка её решительно развеяла.

     Она медленно обвела всех взглядом — тем самым, своим, режиссёрским, когда в голове уже сложилась следующая сцена.

     

     — Так… — протянула она. — А теперь будет настоящее кино.

     Вова чуть приподнял бровь.

     — Мне уже начинать бояться?

     — Поздно, граф, — усмехнулась она.

     И пригубила бокал.

     

     Вино оказалось тёмным и терпким. Танюшка сделала первый глоток — демонстративно, с лёгким вызовом во взгляде — и протянула бутыль Вове.

     — Налей всем.

     — Для правды кадра, — уточнила она.

     Натка фыркнула, но тоже отпила.

     Таня колебалась секунду… потом всё-таки сделала глоток. Щёки у неё и без того были тёплые, а теперь и в глазах появился мягкий блеск.

     

     Вова смотрел на них — и понимал, что ситуация окончательно уходит из зоны контролируемой постановки.

     И, что хуже… ему это нравилось.

     — Камзол — долой, — скомандовала Танюшка.

     Он хмыкнул, но подчинился. Бархат мягко соскользнул с плеч и лёг на спинку стула. В простой рубашке он вдруг стал не отстраненный граф Калиостро, а живой, тёплый и слишком близкий.

     — Вот. Уже честнее, — довольно кивнула она распахивая ему рубашку аж до пояса.

     

     Дальше всё пошло быстрее.

     Смех стал громче.

     Движения — свободнее.

     Расстояния — короче.

     

     Танюшка ловко направляла их, будто действительно ставила сцену старой венецианской попойки.

     — Натка, на стол не ложись, а облокотись… да, вот так, чтобы в декольте были видны твои “дыньки”.

     — Таня, плечо открой чуть больше… подол приподними выше, не стесняйся, мы же «в образе».

     — Вов, боком к свету… отлично. Поцелуй Таню… да не в грудь, а в губы… смелее. Это для канала.

     

     Она почти не прикасалась — но от её тихих подсказок температура в зале поднималась заметно.

     В какой-то момент Таня тихо рассмеялась — уже по-настоящему, без прежней осторожности.

     — Мы выглядим как очень подозрительная компания…

     — Пьяная компания эпохи Возрождения, — поправила Танюшка.

     — Художественно пьяная, — добавил Вова.

     — Сейчас будет ещё художественнее, — пообещала она.

     

     И правда — остатки скованности растаяли без следа. Вино и молодость сделали свое дело.

     Плечи у девчонок уже были открыты больше, чем в начале. Ткань платьев сползала мягкими складками, свечи дрожали от их движения. Прикосновения стали смелее, поцелуи стали горячее.

     Они сидели слишком близко.

     Смеялись слишком легко.

     Смотрели друг на друга слишком пристально.

     

     Натка, вдруг, наклонилась к Тане и прошептала — Расслабься здесь все свои — и коротко чмокнула её в щёку.

     На секунду все замерли.

     А потом Таня фыркнула — и толкнула её плечом.

     — Ах, ты, ж…

     Смех прорвался сразу у всех.

     Напряжение треснуло — но не исчезло окончательно. Оно изменилось, стало тёплым, живым, опасно игривым.

     

     — Так, — тихо сказала Танюшка, явно довольная. — Вот теперь… живо. Верю.

     Она подняла камеру.

     Но снимала уже почти не глядя.

     Потому что сцена наконец задышала сама.

     

     Кто-то потянулся за вином.

     Кто-то слишком близко наклонился через стол.

     Чьи-то пальцы на секунду задержались на чужом запястье.

     И когда Вова поймал себя на том, что смеётся вместе с ними — по-настоящему, — он понял:

     граница пройдена. Они ступили территорию сокровенной игры.

     Свечи тихо потрескивали.

     А их общая тайна расправила крылья и потянулась, пробуждаясь ото сна.

     

      Когда гаснет электрический свет

     Первой это почувствовала Таня.

     Будто воздух в зале стал тяжелее… старше. Свечи уже не просто подсвечивали лица — они дышали живым огнём, и их дрожащие тени на стенах вдруг перестали быть похожими на электрическую современность.

     — Странно… — тихо сказала она.

     — Что? — откликнулась Натка, отпивая вино из бокала.

     

     Таня медленно огляделась.

     И на секунду ей действительно показалось — никакого института нет.

     Нет линолеума.

     Нет потолочных ламп.

     Есть полумрак высоких сводов.

     Есть тяжёлый стол.

     И где-то рядом — почти слышно — потрескивают дрова в старинном камине.

     Она моргнула.

     И… не стала спорить с этим ощущением.

     

     Танюшка, кажется, почувствовала то же самое — потому что улыбнулась особенно довольно.

     — Ну вот… — прошептала она. — Поймали.

     — Что поймали? — хрипло спросил Вова, нехотя отрываясь от Наткиных сладких, горячих губ.

     Танюшка посмотрела прямо на него.

     Долго.

     С интересом.

     — Эпоху…

     

     Теперь всё действительно смотрелось иначе.

     Камзол, брошенный на спинку стула, уже не казался реквизитом — будто его действительно только что небрежно снял уставший аристократ.

     Открытые плечи девушек в свете свечей выглядели естественно.

     Как будто, так и должно быть в этой ночи.

     

     — Сцену меняем, — мягко сказала Танюшка.

     И снова — этим своим голосом режиссёра, который уже видит картину целиком.

     — Представьте… — она медленно обвела их взглядом, — старый замок. Поздняя ночь. Молодёжь сбежала с бала.

     

     Натка тихо усмехнулась.

     — Уже нравится.

     — И все… — Танюшка сделала паузу, — слишком разогреты вином.

     Они не спорили.

     Никто.

     Потому что игра уже шла внутри каждого.

     

     — Вов, — тихо сказала Таня, — ты сегодня хозяин замка.

     Он коротко выдохнул.

     Вот теперь фокус окончательно сместился.

     Он стоял у стола — без камзола, в расстегнутой батистовой рубашке — и внезапно действительно оказался в центре этой странной, тёплой, чуть безумной сцены.

     

     Три взгляда — на нём.

     Не постановочно.

     Слишком живо.

     Танюшка подошла первой.

     Медленно.

     Как будто проверяя, не спугнёт ли.

     

     — Милорд… — почти шёпотом сказала она, и в голосе звучала ненаигранная серьезность.

     И дыхание у неё было уже настоящее.

     

     Натка обошла с другой стороны, пальцами лениво проведя по краю бокала.

     — Похоже, у нас сегодня… закрытый приём.

     

     Таня осталась чуть позади — но именно её взгляд Вова почувствовал сильнее всего.

     Тёплый.

     Взволнованный.

     И уже без прежней настороженности.

     

     Смех снова прорвался — тихий, хмельной, спасительный.

     Кто-то толкнул кого-то плечом.

     Кто-то слишком горячо прижался к его спине.

     И именно в этом смехе исчезли последние остатки неловкости.

     

     Вова поймал себя на странном ощущении.

     Его больше не «втягивали» в игру.

     Он сам шагнул ближе.

     Совсем немного.

     Но этого оказалось достаточно.

     *******

     Полумрак зала постепенно густел, и обычная институтская мебель вдруг переставала быть узнаваемой — стол для заседаний превратился в тяжёлый пиршественный стол, тени скользили по стенам, и воздух медленно наполнился предчувствием магии.

     Танюшка отступила на шаг, прищурилась, оценивая композицию.

     — Так… — протянула она с профессиональной важностью. — А сейчас, играем Тициана.

     — Ого, — фыркнула Натка, распуская волосы. — Это мы так культурно развратничаем, да?

     — Исключительно высокохудожественно, — невозмутимо парировала Танюшка. — Вова, бокал возьми. Да не так — ты же граф, а не бухгалтер на корпоративе.

     Вова усмехнулся, но бокал всё же перехватил по-другому — свободнее, ленивее. Камзол, чёрным бархатом, висел на спинке стула, серебро шитья мягко блестело в свете свечей.

     — Вот, — довольно кивнула она. — Уже лучше. Власть появилась.

     Таня тихо хмыкнула, раскладывая на столе виноград.

     — У него и без камзола власти… достаточно.

     Она сказала это будто между делом — но взгляд на секунду задержался на Вове чуть дольше, чем требовалось.

     Он это заметил.

     И не прокомментировал.

     — Натка, ты — сюда, — распорядилась Танюшка, уже полностью войдя в роль режиссёра. — На край стола. Корпус ко мне… нет, к нему. Да, вот так. Коленки разведи чуть шире… больше страсти во взгляде. Покажи страсть. Зритель должен при виде тебя стать влажным.

     Натка легко вскочила на стол — слишком легко для человека, который якобы просто «позирует». Платье разметалось в стороны, нескромно открыв красивые бедра.

     Она поймала взгляд Вовы и лукаво приподняла бровь.

     — Так пойдёт, граф? Ты уже взмок?

     — Более чем, — сглотнув слюну, ответил он.

     Вроде пошутил, но голос стал ниже.

     — Та-а-ак, — протянула Танюшка, щёлкая настройками камеры. — Уже начинается интересное кино.

     — Не начинай, — пробормотала Таня, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

     Она сама не заметила, как придвинулась ближе к центру композиции. Рука легла на край стола — рядом с Вовиным плечом. Почти случайно.

     Почти.

     Свеча, рядом, закоптила фитилём.

     — Таня, — мягко сказала Танюшка, — наклонись к графу чуть сильнее. Ты у нас сегодня… сомневающаяся вакханка.

     — Очень смешно, — буркнула та.

     Но всё же наклонилась.

     — Можно у меня в руке будет шпага? Для защиты моей целомудренности от порочного графа?

     И в этот момент что-то вновь изменилось в помещении.

     Вова сидел в центре — уже не совсем позируя.

     Скорее… удерживая равновесие всей сцены.

     Натка рядом с ним чуть прогнула спину, подаваясь ближе — будто тянулась за бокалом, но очень медленно.

     Таня с другой стороны замерла в полу наклоне — дыхание стало заметно глубже.

     А за его плечом тихо материализовалась Танюшка.

     Её узкая ладошка легко скользнула в расстегнутый ворот рубашки и нежно гладила его широкую грудь.

     — Камера… — прошептала она, нажимая таймер. — Пошла.

     Красный индикатор вспыхнул.

     На секунду все замерли.

     Потом Натка тихо рассмеялась — нервно, звонко.

     — Господи… мы реально как с картины.

     — Тише, — прошептала Танюшка. — Не развей магию.

     Но сама уже улыбалась.

     Широко.

     Опасно.

     *******

     — Вино подайте даме, граф, — вдруг мурлыкнула Натка.

     Вова медленно повернул голову. Подал бокал.

     Их пальцы соприкоснулись — дольше, чем требовалось для кадра.

     Натка выдохнула сквозь улыбку.

     — Вот теперь… очень похоже на настоящее искусство.

     *******

     Пламя свечей дрожало словно от сквозняка гуляющего по древнему замку.

     За тёмными окнами, будто, действительно, лежала звёздная ночь Венеции.

     И компания молодых друзей окончательно перестала притворяться, что это всего лишь съёмка.

     Постановка старых мастеров незаметно — очень незаметно — начинала жить собственной, слишком тёплой жизнью.

     

     Танюшка тихо, довольно выдохнула.

     Ее план сработал.

     

      Танец при свечах

     На самом деле музыки не было.

     Но всем четверым вдруг показалось — она звучит.

     Тихая, медленная. Как будто где-то под сводами старого зала кто-то провёл смычком по струнам.

     

     Танюшка-режиссер продолжала командовать.

     — Теперь сцена “Вакхического танца”, все становимся в круг. Граф в центре.

     

     И двинулась первой.

     Плавно, входя в роль. Её пальцы легко скользили по рукаву рубашки… и остановились на запястье Вовы.

     — Милорд сегодня слишком напряжён, — прошептала она с придыханием.

     Но ладонь её задержалась.

     

     Вова почувствовал — тёплую, живую мягкость её пальцев. Не провокацию, а приглашение быть смелее и обещание большего.

     Он медленно выдохнул.

     

     Камера на штативе тихо пискнула — и продолжила снимать в автоматическом режиме, бесстрастно фиксируя каждое движение.

     

     Натка подошла следующей.

     Её платье уже еле держалось на плечах, ткань мягко сползла ниже, открывая тёплую линию плеч. Она не спешила — двигалась почти по кошачьи, словно давая Вове насладиться ее женственными формами.

     — Нам обещали приватный приём… — тихо сказала она.

     И ее ладонь скользнула Вове под рубашку.

     Просто погладила по груди, опустилась ниже к животу.

     И от этого прикосновения по его коже побежала волна мурашек и сбилось дыхание.

     

     Таня, как всегда, колебалась дольше всех.

     Это было видно.

     Но именно в её взгляде сейчас горело самое честное — волнение, смешанное с любопытством и той самой опасной смелостью, которая появляется только в правильной компании.

     Она шагнула ближе.

     Совсем близко.

     — Только без… фокусов, граф… у меня ваша шпага — попыталась она пошутить.

     Голос предательски охрип.

     

     Теперь они действительно двигались, как в медленном танце.

     Не сговариваясь.

     Не толкаясь.

     По очереди — и вместе.

     

     Танюшка тихо рассмеялась — почти счастливо, — завяжем Вове глаза шелковым шарфом… чтобы не смущался.

     — Ну вот… — прошептала она. — Совсем другое дело.

     Её глаза в свете свечей блестели откровенной страстью.

     Она знала, что делает.

     И наслаждалась этим.

     

     Платье тихо шурша соскользнуло на пол.

     В полумраке угадывалась обнаженная женская грудь. Чьи-то пальцы переплелись — и не сразу разошлись.

     Вова уже не пытался удержать дистанцию.

     Слишком поздно.

     Слишком тепло было вокруг.

     Слишком живыми — эти молодые, разгорячённые дыхания рядом.

     

     Его ладони осторожно легли на тёплые женские плечи — сначала одной, потом другой — он почувствовал, как по кругу будто прошла тихая электрическая дрожь.

     Нежная.

     Глубокая.

     

     Камера продолжала снимать.

     Автоматически.

     Равнодушно.

     Фиксируя, как в полумраке старого «замка» компания молодых заговорщиков окончательно перестаёт играть только в искусство.

     И как их собственная тайна становится горячее с каждой секундой.

     

      Когда музыка слышна кожей

     Свечи почти догорели.

     Пламя стало ниже — зато живее. Оно дрожало, будто тоже чувствовало, как в этом зале сгущается что-то древнее, горячее, неостановимое.

     

     Камера тихо жужжала на штативе.

     

     Сначала это был всё тот же танец.

     Медленный.

     Круговой.

     Но теперь ткань уже не шуршала — она лежала где-то под ногами тёмными волнами.

     Отблески свечей скользили по обнаженным телам, по изгибам спин, по живой, тёплой коже.

     И от этого становилось только жарче.

     

     Три женщины плавно и почти бесшумно кружили в полумраке вокруг мужчины, исполняя только им ведомый древний танец страсти и желания.

     

     Танюшка двигалась легко, почти невесомо — как будто действительно вела их по невидимому рисунку. Иногда тихо смеялась прямо в плечо Вове, и в этом смехе было столько довольной дерзости, что он невольно отвечал тем же.

     

     Вова замер. Он чувствовал движение, ощущал яркий запах женского желания и легкие прикосновения рук. В самых неожиданных местах. Везде. От всего этого веяло какой-то природной силой, заставляло его подчиняться ритму танца.

     

     Вдруг прямо в ухо ему ткнулись горячие губы и тихо прошептали: — Вова, не стой столбом… раздевайся… тоже.

     

     И тут же с него стянули рубашку. Сразу несколько рук заскользили по его груди, животу и спине. Мягкие, нежные касания и легкие пощипывания. Он не заметил, как избавился от остальной одежды.

     

     Голова кружилась от возбуждения. Дыхание стало частым и возбужденным. Кровь устремилась вниз живота, поднимая волну животного желания. Член поднялся, обретая твердую упругость, наполненный горячей кровью, которая сильными ударами разжигала животную страсть, заставляя его содрогаться при каждом ударе сердца.

     Вова стоял в центре круга — и впервые за весь вечер поймал себя на редком, почти мальчишеском ощущении растерянности и восторга.

     — Вот это мы… доигрались.

     Тёплые руки скользили по его плечам, по спине, по груди — легко, будто проверяя, настоящий ли он.

      От каждого прикосновения по телу расходились горячие волны, всё ниже, всё мощнее.

     Он медленно выдохнул.

     И вдруг очень ясно понял простую, почти оглушающую вещь:

     его выбрали.

     Не случайно.

     Не в шутку.

     Три разные женщины.

     Сами.

     От этой мысли внутри тяжело, гулко ударило — что-то древнее, мужское, хищное.

     И тут же — неловкость.

     Потому что это были ОНИ.

     Свои. Любимые. Подруги.

     *******

     В памяти всплыл давний ночной разговор, в командировке — вполголоса, за бутылкой вина.

     Танюшка тогда фыркнула:

     — Да господи, Вов, чего ты. Если всем хорошо — значит секс между друзьями — это нормально.

     Натка пожала плечами, спокойно:

     — Почему нет, если по обоюдному согласию?

     А Таня тогда смотрела на него дольше остальных.

     Слишком серьёзно.

     — Вова… — тихо спросила она. — Ты, правда, смог бы? Со мной? Мы же друзья…

     Он тогда отшутился.

     Съехал с темы.

     Как обычно.

     Сейчас — не съедешь.

     Сейчас её дыхание было где-то совсем рядом.

     Сейчас чужие — и уже почти свои — ладони скользили по его обнаженному телу.

     Сейчас воздух между ними стал слишком плотным для шуток.

     — Чёрт…

     В груди медленно поднималось горячее, густое чувство — смесь гордости, желания и неожиданной осторожности.

     Он вдруг ясно понял: дальше — уже не просто игра.

     И кто-то из них сейчас решится первым.

     Вопрос только — кто.

     — Танюшка? Она может — она для этого и затеяла эту съемку...

     — Натка? Если посмотрит, вот так, снизу вверх…

     — …или Таня.

     От этой мысли внутри коротко, тяжело толкнуло.

     Потому что если первой будет она — то это будет что-то большее, чем дружеский секс.

     Он медленно перевел дыхание.

     И впервые за весь вечер не попытался перехватить контроль.

     Только ждал.

     *******

     Обнаженные вакханки все так же кружились в магическом танце.

     Вова чувствовал прикосновения и мимолетные поцелуи женщин, прилетающие из темноты.

     

     Повязка на глазах не мешала ему, он знал их слишком хорошо и мог с закрытыми глазами определить, кто, в данный момент, прикасается к его обнаженному телу.

     Вот острые ноготки прочертили дорожки по его спине - это Таня дразнит его.

     

     Вот горячие губы на шее и нежные ладошки сжимают его попу - это Натка показывает свою нерастраченную нежность.

     

     Чьи-то пальцы обхватывают и сжимают его вздыбленный член.

     

     — Угадай, кто это? — смеется Танюшка.

     

     Все тяжело дышат от возбуждения, но никто не решается сделать первый шаг.

     Танюшка, вдруг ощутила, что еще немного и этот транс начнет отступать, магия может рассеяться. А она не выносила пауз.

     

     — Девки! Не тормозите! Кто хочет быть первой? Смелее! — проговорила она чуть громче, той призрачной музыки, звучащей под сводами замка.

     Никто не отозвался, но и не разрушил движение круга.

     *******

     Танюшка кружила вместе со всеми — легко, пластично, будто всё происходящее и правда было только игрой.

     Но внутри у неё уже вовсю плясало довольное, нетерпеливое торжество.

     — Ну, наконец-то…

     Она слишком хорошо видела, что происходит.

     Как Вова уже перестал притворяться спокойным.

     Как Таня и Натка дышат чаще, и глубже, как возбуждением горят глаза.

     Как воздух между ними стал густым, тягучим, почти сладким.

     Столько месяцев… этих их взглядов, недоговорённостей, аккуратных шагов вокруг да около.

     — Рыцари, блин… нерешительные. В своем благородстве упускающие уникальный шанс вдохнуть жизнь полной грудью.

     Танюшка едва слышно фыркнула себе под нос.

     — Нет уж.

     Сегодня всё должно было сдвинуться с мёртвой точки.

     И, если честно — да.

     Ей самой давно хотелось попробовать это, без вечных намёков и полутонов. Без этой бесконечной «приличной» паузы между желанием и действием.

     — Жизнь слишком коротка, чтобы упускать удовольствия.

     Она уже почти решилась.

     Почти.

     Даже подалась вперёд, скользнув ближе к Вове — с тем самым своим лукавым прищуром, который обычно означал: ну всё, держитесь, работает женщина.

     И вдруг…

     Она замерла.

     Потому что кто-то её опередил.

     *******

     Натка!

     Тихая, спокойная Натка.

     Уже стояла ближе к нему, чем секунду назад.

     И смотрела.

     У Танюшки брови медленно поползли вверх.

     — Да ла-а-адно… — почти беззвучно выдохнула она.

     Внутри вспыхнуло сразу два чувства — и оба яркие.

     Первое — чистое, весёлое изумление.

     — Вот это поворот…

     Второе — тёплая, почти детская досада.

     — Эй! Вообще-то это я всё затеяла…

     Но уже через секунду уголки её губ поползли вверх.

     Потому что… — чёрт возьми.

     Так было даже интереснее.

     Она тихо отступила на полшага — не выходя из круга.

     И теперь смотрела.

     Очень внимательно.

     Очень довольно.

     *******

     Натка сама не поняла, в какую секунду внутри неё возникло непреодолимое желание подойти.

     Ещё минуту назад она просто двигалась в общем ритме — мягко, лениво, позволяя игре, течь как течёт.

     А потом вдруг ощутила от Вовы внутренний толчок и увидела его в новом свете.

     Он оказалось слишком настоящим.

     Без позы.

     Без привычной его иронии.

     Просто живое мужское ожидание — сдержанное, но уже очень горячее.

     У неё внутри тихо дрогнуло.

     — Господи… да сколько можно думать…

     Она слишком хорошо чувствовала собственное тело сейчас — разогретое движением, чувствительное к каждому сквозняку, к каждому случайному касанию.

     И главное — ей было спокойно.

     Вот что удивило больше всего.

     Не страшно.

     Не неловко.

     Просто… вовремя.

     Как будто всё в этой странной ночи аккуратно сложилось именно к этому моменту.

     Танюшка, где-то за спиной, тихо хмыкнула, явно что-то замышляя.

     Таня громко сбивчиво дышала — Натка ощущала ее возбуждение и сомнения.

     И вдруг пришла простая, ясная мысль:

     — Ну и чего мы все тормозим…

     Она сделала шаг вперёд.

     Медленно.

     Чтобы никто не решил, что это случайность.

     Подошла ближе к Вове — почти вплотную.

     Подняла на него глаза.

     И только тогда почувствовала, как сердце всё-таки ударило сильнее.

     Но отступать уже не хотелось.

     Совсем.

     *******

     Она остановилась совсем близко.

     Так близко, что между ними осталось только тёплое, живое дыхание. Потянула за повязку, открывая его глаза.

     Вова не шелохнулся.

     Только взгляд стал темнее — внимательный, собранный, уже без прежней насмешки.

     На секунду время странно замедлилось.

     Где-то за спиной тихо затрещала свеча.

     Кто-то из подружек едва слышно выдохнул.

     Натка подняла руку — медленно, будто давая ему возможность остановить её.

     Не остановил.

     Её ладонь легла ему на грудь.

     Тепло.

     Надежно.

     Совсем по-настоящему.

     Она почувствовала, как под пальцами бешено стучит его сердце — и от этого внутри коротко вспыхнуло довольное, почти озорное тепло.

     — Значит, не одной мне так…

     Она скользнула ближе ещё на полшага.

     Теперь их разделяло уже почти ничего.

     Глаза в глаза.

     Без шуток.

     Без слов.

     Только этот густой, наэлектризованный воздух между ними.

     Вова облегченно выдохнул — будто принял решение.

     Потянулся руками к её талии — последний немой вопрос.

     Натка не отступила.

     Даже наоборот — едва заметно подалась навстречу.

     Этого оказалось достаточно.

     Его ладонь мягко, но уже уверенно легла ей на талию, притягивая ближе.

     И вот тогда по комнате будто прошла тихая волна.

     Сзади очень тихо, почти восхищённо, выдохнула Танюшка:

     — О-о… ну всё…

     Но никто уже не рассмеялся.

     Потому что в этот момент игра действительно закончилась.

     И началось что-то совсем другое.

     *******

     — Вот… так… — едва слышно шептала она, — еще… еще! Глубже, сильнее...

     Вова ощущал, как ее колени сжимают его бока.

     Под собой он чувствовал горячее тело Натки, ее неистовые, страстные движения навстречу, ее обжигающую влажность… тихий вскрик и судорога оргазма, довольный выдох… И обмякшая, в истоме, женщина растворяется в полумраке.

     

     И сразу, без перерыва его переворачивают на спину, сверху опускается следующая претендентка. Горячее тело, тяжелые груди, твердые соски. Теплые пальчики придерживают его член вертикально и сверху, бескомпромиссно, опускается горячая и влажная… чуть приподнимается и вновь опускается, насаживаясь на всю длину члена.

     

     — Танюшка,… конечно же, это она.

     

     Она другая. Более смелая и ненасытная.

     Более жадная до ощущений.

     Девушка запрокинула голову — и громкий, свободный стон разрезал тишину под сводами так неожиданно, что у всех четверых по коже пробежала горячая волна. Будто все одновременно ощутили ее оргазм.

     Пламя свечей дрогнуло.

     Их тени на стенах переплелись ещё теснее.

     *******

     Когда Натка шагнула к Вове, Таня замерла.

     Как будто кто-то тихо щёлкнул выключателем внутри.

     Вот он — момент, которого она боялась.

     И одновременно ждала.

     Она видела, как ладонь Натки легла Вове на грудь.

     Как он не отступил.

     Как воздух между ними сгустился и стал почти осязаемым.

     В груди коротко кольнуло.

     Ревность?

     Нет.

     Скорее — острая ясность.

     — Сейчас это свершится.

     Можно было отвернуться.

     Можно было выйти.

     Можно было, потом, сказать: «Я вообще ни при чём».

     Она даже сделала крошечный шаг назад.

     И в ту же секунду поняла — врет сама себе.

     Потому что тело не двигалось к выходу.

     Тело тянуло вперёд.

     Таня медленно вдохнула.

     Долго.

     Как перед прыжком в холодную воду.

     И вдруг пришла странно спокойная мысль:

     — Я не обязана выбирать навсегда. Я могу выбрать сейчас.

     Без обещаний.

     Без ожиданий.

     Без выяснений «кто мы друг другу».

     Просто прожить этот сладостный момент.

     И сделала свой выбор…

     *******

     Таня держалась дольше всех. Не позволяя себе просто отдаться.

     — Просто позволить натянуть себя на член? Нет уж. Пусть Вова завоюет ее. И тогда, она покорится, станет его наградой за настойчивость.

     Она дразнила, со смехом проскакивая под руками Вовы. Играла, то прижимаясь, то отскакивая в сторону. Это возбуждало в Вове инстинкт охотника. Эрекция превратила его член в каменный столб, требующий немедленного овладения непокорной женщиной. Но, та была неуловима…

     И все же, в какой-то момент она, вдруг, подошла ближе — медленно, тихо, покорно.

     Встала рядом.

     Настолько близко, что их тела соприкоснулись.

     И обняла Вову за шею.

     Не требуя. Не заявляя.

     Просто обозначая своё присутствие.

     Тёплое. Живое. Равное.

     Он вздрогнул едва заметно — и на мгновение закрыл глаза.

     Вот теперь волна прошла по всем четверым.

     Танюшка тихо выдохнула где-то позади — уже без смеха.

     Таня, почти неслышно, прошептала на ухо:

     — Только… без глупостей потом, ладно?

     Вова повернул к ней голову.

     Взгляд стал мягче.

     — Хорошо.

     И в этом «хорошо» не было ни победы, ни игры.

     Только согласие.

     И именно в этот момент дружба перестала быть преградой.

     Она стала реализованной возможностью.

     Свечи всё так же горели.

     Камера всё так же снимала.

     Но теперь в центре круга стояли не растерянные друзья.

     А взрослые люди, которые сделали осознанный шаг.

     И назад дороги уже не хотелось.

     *******

     Она, тяжело дыша, приняла в себя его горячий, твердый член.

     Её дыхание, частое, сбивчивое.

     Рассказало об ощущениях лучше всяких слов.

     

     Их движения, с каждым мгновением, всё менее осторожные. Стали резкими и яростными.

     Она пыталась смеяться — тихо, в полголоса — но смех быстро таял, растворяясь в тёплом, влажном ритме их общего дыхания.

     И в какой-то момент она просто закрыла глаза.

     Позволила себе чувствовать его твердость, его силу внутри себя.

     

     Круг их страстного танца сжимался… и снова раскрывался.

     Три разные линии.

     Три разных ритма.

     Но один общий жар, который уже невозможно было списать на игру или вино.

     Где-то под потолком, будто действительно звучала музыка.

     Неслышимая.

     Но абсолютно реальная для них четверых.

     

     Когда все, наконец, медленно стихло, они ещё несколько секунд просто стояли обнявшись — все четверо.

     Счастливые.

     Разгорячённые.

     С испариной на коже, в которой мягко дрожали огоньки свечей.

     И именно Танюшка первой хрипловато рассмеялась:

     — Вот теперь… это точно не просто канал.

     

     Камера всё ещё бесстрастно писала.

     И никто уже не был прежним.

     

      Утро после приключений

     Утро в институте оказалось слишком обычным.

     Флуоресцентный свет потолочных светильников.

     Запах свежего кофе в коридоре.

     Голоса коллег за стеной.

     И от этого ночное безумие казалось… почти нереальным сном.

     Они собрались в той же комнате — якобы «разобрать материалы» нового проекта озеленения.

     На деле — просто не могли не встретиться, после ночного приключения. Внутри горел огонь и жажда обсудить произошедшее.

     *******

     Танюшка плюхнулась на стул с показной беспечностью — и едва заметно поморщилась.

     Мгновение.

     И снова ухмылка на месте.

     Она закинула ногу на ногу — и поймала себя на том, что тело всё ещё приятно гудит усталой приятной тяжестью.

     — Ну, мы вчера и дали…

     Мысль была дерзкая — и от неё внутри поднималась почти девчоночья эйфория.

     Щёки у неё предательски розовели, но она только шире улыбалась, бросая в сторону Вовы короткие, колючие взгляды.

     В них уже не было вчерашней игры.

     Там появилось узнавание.

     *******

     Натка двигалась осторожнее обычного — не потому что больно.

     Скорее… чувствительно.

     Как будто тело стало тоньше чувствовать прикосновения, даже сквозь одежду.

     Она поймала себя на странном состоянии:

     лёгкая ломота в мышцах, тепло под кожей, и совершенно неуместное желание улыбаться.

     — Вот же…

     Она опустила глаза в чашку кофе, но уголки губ всё равно предательски растянулись в улыбке.

     Когда она случайно встретилась взглядом с Вовой — сердце в груди мягко толкнулось.

     *******

     Таня.

     Волосы собраны слишком аккуратно. Блузка застёгнута на все пуговицы. Лицо — образцово спокойное.

     Только глаза выдавали.

     Она не выспалась.

     И всё помнила.

     Она сидела на своем стуле прямо, почти неподвижно.

     Но внутри всё было… не так собрано, как снаружи.

     Кожа на шее под воротником слегка горела — она слишком хорошо помнила, почему.

     Губы казались чуть припухшими, и она то и дело машинально проводила по ним языком, будто проверяя.

     — Господи, хоть бы никто не заметил…

     Она осторожно сменила позу в кресле — движение вышло чуть более медленным, чем обычно.

     И тут же разозлилась на себя.

     Не на ночь.

     На то, что телу… понравилось.

     Где-то глубоко под тревогой всё ещё жило странное лёгкое тепло — почти парение, от которого хотелось то ли улыбнуться, то ли спрятаться в папки с отчётами.

     *******

     Вова держался спокойно.

     Но он слишком хорошо видел детали.

     Как Таня сидит чуть скованнее.

     Как Танюшка переигрывает с бравадой.

      Как Натка сегодня непривычно мягкая во взгляде.

     У всех троих припухшие губы, румянец на лицах и яркие, блестящие глаза.

     Все делали вид, что ничего особенного не произошло.

     И от этого внутри медленно разливалось тяжёлое, тёплое чувство удовлетворения.

     Не триумф.

     Скорее… насыщенность.

     Он поймал себя на неожиданной мысли:

     Главное — не спугнуть.

     В нём проснулась не охотничья, а почти бережная заботливость. Ведь теперь они стали близки. Очень близки. Теперь это были его женщины.

     *******

     — Ну что, художники, — бодро сказала Танюшка, хотя сама зевнула в кулак. — Будем смотреть шедевр?

     Она уже тянулась к ноутбуку с тем самым азартом режиссёра, у которого сегодня премьера.

     Включила запись.

     Первые кадры шли спокойно.

     Свечи. Тени. Венецианские позы.

     Натка подалась ближе к экрану — и её лицо постепенно менялось.

     — Слушайте… — тихо сказала она. — А ведь красиво получилось.

     В голосе не было бравады.

     Чистое удивление.

     — Очень… живо.

     — Живо?! — Танюшка уже сияла. — Да это же бомба. Вы понимаете, что канал просто взлетит? А если наложить на видео музыку, то это будет достойно Голливуда.

     Она откинулась на спинку стула, довольная как кошка.

     — Это уже не просто эстетика. Это… уровень.

     — Это позор, — глухо сказала Таня.

     Все повернулись к ней.

     Она сидела прямо, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки.

     — Это нельзя выкладывать. Вообще. Ни при каких условиях.

     Танюшка закатила глаза.

     — Ой, началось…

     — Я серьёзно, — Таня посмотрела на неё резко. — Ты понимаешь, что будет, если это увидят?

     На секунду повисла тишина.

     Все прекрасно понимали — что.

     Натка осторожно сказала:

     — Ну… если лица заблюрить?

     Таня резко повернула голову.

     — Натка!

     — Я просто говорю… — та пожала плечом, но уже не так уверенно. — Там правда очень… красиво получилось. Не банальная порнушка, а высокая эротика с налетом мистики.

     И это было правдой.

     На экране они выглядели не пошло.

     Опасно живыми.

     Вова всё это время молчал.

     Смотрел.

     И в его взгляде читалось — мужское, тёплое удовлетворение и понимание, что в этом большая часть его заслуги.

     Он медленно закрыл ноутбук.

     Щёлк.

     — Девочки, — спокойно сказал он.

     Все замолчали.

     — Запись… сильная, — признал он. — Очень.

     Короткая пауза.

     — Но репутация — важнее.

     Таня впервые за утро посмотрела на него с благодарностью.

     Очень быстро — но заметно.

     Танюшка недовольно скривилась.

     — Ну вот… похоронили шедевр.

     — Не обязательно, — тихо сказал Вова.

     Все снова повернулись к нему.

     Он говорил спокойно, без нажима — но так, что его слушали.

     — Делаем так. Видео не выкладываем.

     Танюшка уже открыла рот — но он мягко поднял руку.

     — Но.

     Пауза.

     — Если кто-то из нас захочет оставить себе копию… — он посмотрел по кругу, — оставляет. Только при одном условии.

     Тишина стала очень внимательной.

     — Это никогда не выходит наружу. Никуда. Ни при каких обстоятельствах.

     Они переглянулись.

     Долго.

     По-взрослому.

     Таня выдохнула первой.

     — Я за.

     Натка медленно кивнула.

     — Так… честнее.

     Танюшка поворчала для вида… но в глазах у неё уже плясали совсем другие мысли.

     — Ладно, — вздохнула она. — Но мы ещё снимем. И покруче.

     Вова усмехнулся.

     — Я даже не сомневался.

     За окном шёл самый обычный рабочий день.

     А между ними, уже навсегда, осталась, еще одна, маленькая, горячая тайна.

      История о мужчине, который любил слишком тихо, чтобы быть услышанным.

     Вова никогда не считал себя героем. Он не был из тех, кто врывается в жизнь с громкими декларациями, не открывал двери ногой, не завоевывал женщин напором. Он просто был рядом. Когда нужно — слушал. Когда просили — помогал. Запоминал мелочи: как Таня любит кофе с корицей, что Натка терпеть не может сквозняков, что у Танюшки аллергия на красное вино и цитрусовые.

     Быть полезным — это было легко. Быть нужным — привычно. Но быть желанным?

     Этого он не знал.

     ***

     Когда-то, лет пять назад, он был другим, более открытым. Смелее. Он пытался. Признавался Тане в чувствах после одной командировки — она посмотрела на него грустно и сказала: — Ты мне очень дорог. Но я не могу. Я замужем. Он кивнул, проглотил обиду, отступил.

     Потом была Натка. Она пришла в отдел новенькой, яркой, смеющейся. Он влюбился снова — по-другому, но не менее сильно. Решился пригласить гулять в парк. Она согласила, они отлично провели время, смеялись, говорили обо всем. А потом она сказала: — Ты замечательный друг, Вова. Я так рада, что мы подружились. Друг. Это слово стало приговором.

     С Танюшкой он даже не пытался. Она была моложе, задорная, из другого мира. Он знал, что для неё он — старший брат, наставник, защитник. Не больше.

     И тогда Вова принял решение: перестать пытаться. Перестать надеяться. Просто быть рядом. Так безопаснее. Так не больно. Или он так, себе говорил. На самом деле — просто боялся снова услышать это проклятое слово: "друг".

     ***

     Особенно остро это чувство накатывало ночами, в командировках, когда они вчетвером селились в съемной квартире на окраине какого-нибудь города. Днем была работа, замеры, отчеты, шутки у костра. А ночью — тишина. И в этой тишине Вова слышал слишком многое.

     Как Таня ворочается на кровати в соседней комнате, вздыхает, отворачивается к стене. Как Натка дышит ровно, но отстраненно, будто даже во сне держит дистанцию – “Снежная королева”. Как Танюшка спит, раскинувшись по диагонали на кровати, сбросив одеяло — и лунный свет ложится на изгибы ее стройного молодого тела, на тяжелые груди с темными точками сосков, на бедра, на живот. Она часто спала обнаженной.

     Вова старался не смотреть. Но видел многое. Даже то, что под ее кроватью, предательски блестя в полоске света, лежал целый рулон презервативов.

     Для кого?

     Он не спрашивал. Не имел права. Он же — просто друг… коллега.

     Вова не понимал, где его место. Он был нужен всем троим, но ни одна из них не принадлежала ему. И он не принадлежал никому. Он давал им — руку, когда нужно было помочь перейти ручей в лесу или тащить тяжелое оборудование. Организовывал тепло, когда кто-то замерзал. Подставлял плечо, когда кто-то из них плакал. Обеспечивал защиту, когда им становилось страшно.

     А что взамен?

     Благодарность. Улыбки. Объятия на грани дружеских. Вечная, проклятая френдзона, в которой он застрял, как муха в янтаре.

     ***

     Иногда он спрашивал себя: “Почему я здесь, с ними? Почему не ухожу? Почему продолжаю терпеть это молчаливое унижение — быть всегда рядом, но никогда не с кем-то?”

     Ответа не было…

     Та командировка запомнилась особенно. Они работали в Национальном парке, далеко от города, среди холмов, лесов и редких деревень. Вечером, когда солнце клонилось за горизонт, Вова взял гитару и сел у костра. Таня устроилась рядом с блокнотом, чертила схемы, хмурилась. Натка отошла к машине — разговаривала по телефону, говорила тихо, но голос ее дрожал – опять неприятности с мужем. Танюшка флиртовала с местными лесником, смеялась, сексуально запрокидывая голову назад, кидала через плечо взгляды — проверяла, смотрит ли Вова. И убедившись, что их охранник бдит, и вмешается, если флирт выйдет из-под контроля, она продолжала развлекаться. Он смотрел.

     Смотрел на всех троих — и чувствовал себя невидимкой. Как будто он здесь не человек, а функция. Палочка-выручалочка. Мужчина, который починит, дотащит, обнимет. Но, в сердце его не пускают.

     — Почему ты всегда с нами, но ни с кем? — вдруг спросила Таня, не отрываясь от своих чертежей.

     Вова замер, пальцы застыли на струнах.

     — Что ты имеешь в виду?

     — Ты всегда рядом. Но всегда… один. Как будто ты не с нами, а над нами. Или позади. Не знаю. — Она подняла глаза. В них было что-то непонятное. Может, жалость. Может, вина. — Тебе это не тяжело?

     Он не ответил. Потому что не знал, что сказать. Да? Нет? Иногда? Всегда?

     Таня вздохнула и вернулась к своим схемам.

     А Вова продолжал играть — тихую, грустную мелодию, которую когда-то написал сам, но никому не рассказывал об этом…

     Может, он просто боялся. Боялся выбрать одну — и потерять остальных. Они были важны. Все три. Таня с ее умом и холодной нежностью. Натка с ее заботой и страстью в глазах. Танюшка с ее дерзостью и телом, от которого сводило челюсти.

     ***

     Танюшка была особенной. Она не скрывала своей сексуальности, не стеснялась своих желаний. Вова видел, как мужчины оборачиваются ей вслед, как она флиртует легко, играючи, получая от этого удовольствие.

     Иногда она подходила к нему, обнимала за шею, смеялась:

     — Вовчик, а ты меня любишь?

     Это была игра. Она знала, что он скажет что-то вроде "Конечно, малая", и она засмеётся, ущипнёт его за щёку и убежит. Безопасная игра, где никто ничего не теряет.

     Но однажды он чуть не сорвался. Она спросила это снова, сидя рядом у костра, немного пьяная, разгорячённая вином. Её глаза блестели в отсвете пламени, губы были припухшими.

     — Люблю, — сказал он. И в его голосе было что-то, что заставило её замолчать.

     Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвела глаза.

     — Не говори так, — прошептала она. — Это пугает.

     И он понял: она не хочет серьёзности. Ей нужен он — весёлый, надёжный, безопасный. Не тот, кто любит по-настоящему. Потому что настоящая любовь требует ответственности. А она не готова.

     Вова кивнул.

     — Прости. Просто пошутил.

     Она засмеялась с облегчением.

     — Ну, ты и придурок!

     И всё вернулось на место. Безопасное. Привычное. Пустое.

     Он любил их. Всех. Но никогда не говорил об этом вслух.

     Зачем? Какой смысл?

     Их откровенность в разговорах и так заходила за все границы приличия. Они открыто обсуждали секс, отношения, предательства, мечты. Вова слушал. Кивал. Иногда вставлял что-то. Но всегда — со стороны. Как наблюдатель. Как тот, кто понимает, но не участвует.

     ***

     Как-то вечером, в одной из командировок, они ужинали вчетвером в съемной квартире. За окном шел дождь, барабанил по подоконнику. Натка открыла бутылку вина, разлила по стаканам.

     — Давайте по кругу, — предложила Танюшка, устраиваясь на диване. — Каждый расскажет самое сокровенное желание. То, о чём никогда не говорил.

     Таня засмеялась.

     — Сокровенное? Ты уверена?

     — Давай! — настаивала Танюшка. — Вова, ты первый.

     Он замер, держа стакан в руках. Что сказать? Что его сокровенное желание — чтобы хоть одна из них посмотрела на него не как на друга, а как на мужчину? Что он устал быть удобным? Что он хочет быть выбранным?

     — Хочу тишины, — сказал он спокойно. — Чтобы никуда не ехать, не работать. Просто сидеть у окна и смотреть на дождь.

     Натка фыркнула.

     — Скучно! Это не сокровенное, это лень.

     Они засмеялись. Очередь перешла к Тане. Она рассказала о своей мечте — уехать из города, жить в деревне, выращивать овощи. Натка призналась, что хочет развестись с мужем, но боится. Танюшка — что мечтает о страстном романе с кем-то, кто будет её боготворить.

     Вова слушал. И чувствовал, как что-то внутри сжимается. Они говорили о мечтах, о желаниях, о страхах. Но ни одна не посмотрела на него и не спросила: "А ты? Что ты хочешь на самом деле?"

     Потому что ответ был очевиден: он хотел их. Всех троих. Не как трофеи, не как объекты. Он хотел быть частью их жизни. Не функцией, а человеком, которого любят.

     Но он молчал. Допил вино. Улыбнулся.

     ***

     Иногда ему хотелось сорваться. Крикнуть. Ударить кулаком по столу. Сказать: “А я что, не мужчина? Я что, не имею права хотеть? Не имею права быть слабым, злым, ревнивым?”

     Но он не мог. Потому что знал: если он поддастся, если покажет трещины в своей броне — они испугаются. Или хуже — разочаруются. Перестанут видеть в нем опору. А без этого он кто?

     Поэтому он молчал. Улыбался. И любил тихо…

     В ту ночь он остался один. Натка ушла к себе в комнату — сказала, что устала. Таня легла пораньше, проглотила таблетку от головной боли. Танюшка задержалась в баре с местными, вернулась поздно, пьяная, упала на кровать и вырубилась. Вова помог ей стянуть ботинки, накрыл одеялом. Она что-то пробормотала сквозь сон. Он не разобрал.

     Потом он вышел на балкон.

     Город внизу спал. Воздух был холодным и чистым. Вова достал бутылку вина, налил в пластиковый стакан, сел на шаткий стул.

     И думал.

      “Я нужен им. Но нужен ли я — как мужчина? Или только как тепло, как плечо, как молчание?”

     Внутри что-то сжалось. Не от обиды. От усталости. От того, что он устал играть роль. Роль надежного. Роль понятного. Роль того, кто всегда справится с любой сложной ситуацией.

     Он достал телефон, открыл заметки. Там было много записей — обрывки мыслей, которые он никогда никому не показывал. Он добавил еще одну:

      “Я не просил любви. Я просил — останься. Но все уходят, когда им становится легче”.

     Он перечитал. Усмехнулся горько. Заблокировал экран.

     Допил вино. Тяжело вздохнул. Вернулся в комнату.

     Танюшка так и спала, раскинувшись. Одеяло сползло. Вова накрыл ее снова, аккуратно, не глядя. Лег на свою кровать. Закрыл глаза.

     И снова не спал.

     ***

     Бессонница стала его постоянной спутницей. Вова лежал на спине, смотрел в потолок, слушал тишину. В соседней комнате кто-то ворочался — наверное, Таня. Она плохо спала в командировках, часто просыпалась среди ночи.

     Он думал о том, как легко было бы встать, подойти к её двери, тихо постучать. "Не спишь? Давай я сделаю тебе чай". Она бы улыбнулась, пригласила внутрь. Они бы говорили до утра, как раньше. Может быть, она бы положила голову ему на плечо. Может быть, он бы набрался смелости сказать: "Я всё ещё люблю тебя".

     Но он не встал. Потому что знал: она скажет что-то вроде "Ты мне очень дорог, но...". Это "но" убивало все мечты.

     Вова закрыл глаза. Вспомнил тот день, когда впервые понял, что влюблён в Таню. Они работали в поле, замеряли состояние лесополосы. Она стояла под деревом, солнце пробивалось сквозь листву, освещая её волосы. Она засмеялась чему-то — и он замер, поражённый. Как она красива. Как ей идёт счастье.

     Тогда он подумал: "Хочу, чтобы она всегда так смеялась. Рядом со мной".

     Но прошли годы, и она всё ещё не смеялась рядом с ним — не так, как он хотел. Она смеялась с ним, но не для него.

     Разница огромна.

     ***

     Вова перевернулся на бок. За окном кто-то завёл машину, двигатель взвыл и затих. Город жил своей жизнью. А он лежал здесь, в чужой квартире, в чужом городе, и чувствовал себя чужим даже среди самых близких людей.

     Может быть, он был слишком удобен. Слишком надёжен. Слишком предсказуем. Женщины любят загадки, драмы, страсти. А он... он был как старое кресло — удобное, привычное, но никто не мечтает о кресле.

     Он усмехнулся горько. Закрыл глаза. Попытался уснуть

     Утром он проснулся первым. Сварил кофе. Разбудил девчонок. Таня вышла заспанная, улыбнулась благодарно — он уже насыпал ей в чашку корицу. Натка появилась чуть позже, молча обняла его за плечи — он ничего не сказал, просто прижался щекой к ее руке. Танюшка вывалилась из комната с похмелья, застонала — он протянул ей таблетку и воду.

     Они собирались на работу. Шутили. Смеялись. Он тоже смеялся.

     Потому что это было легко. Быть привычным Вовой. С улыбкой. С заботой. С пониманием.

     Но где-то внутри, в той глубине, куда не заглядывал никто, жил другой мужчина.

     Тот, который просто хотел, чтобы его выбрали. Не из удобства. Не из привычки. Не потому, что он надежный.

     А просто так.

     Без “но”. Без “потом”. Без “как друга”.

     ***

     Через час они сидели в машине, ждали Таню и Танюшку, которые что-то забыли в квартире. Натка смотрела в окно, молчала. Вова видел, что она расстроена — по тому, как сжимала пальцы, как кусала губу.

     — Что случилось? — спросил он тихо.

     Она вздохнула.

     — Саша, муж, опять... — Она махнула рукой. — Не важно.

     — Важно.

     Натка повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы.

     — Он изменяет мне. Опять. Я видела сообщения в его телефоне. И знаешь, что хуже всего? Мне уже всё равно. Я не чувствую боли. Только пустоту.

     Вова не знал, что сказать. Он хотел обнять её, сказать: "Брось его. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь счастья". Но не мог. Потому что знал: она не выберет его. Она останется с Сашей — из привычки, из страха перед переменами, из чего угодно. Но не выберет его.

     — Прости, — сказала она, вытирая глаза. — Не хотела грузить тебя своими проблемами.

     — Ты не грузишь. Я всегда готов выслушать и помочь.

     Она улыбнулась слабо.

     — Ты такой... хороший, Вова. Я даже не знаю, что бы я без тебя делала.

     "Хороший". Ещё одно проклятое слово. Как "друг". Как "надёжный". Слова, которые означали: "Ты нужен, но не как любовник".

     Он промолчал. Просто взял её руку и сжал. Она прижалась к его плечу, закрыла глаза.

     — Почему все мужчины — сволочи? — прошептала она. — Кроме тебя.

     Вова хотел крикнуть: "Потому что я люблю тебя! Потому что для меня ты — не просто женщина, а целый мир! Потому что я бы никогда тебе не изменил!"

     Но вместо этого сказал:

     — Не все. Просто тебе не везёт.

     Она засмеялась сквозь слёзы.

     — Да уж. Не везёт.

     Он хотел быть любимым. Желанным. Нужным — не как функция, а как человек.

     Он хотел, чтобы кто-то однажды посмотрел на него и сказал: “Останься. Не потому что мне тяжело. А потому, что с тобой — хорошо”.

     Но он не говорил об этом. Не просил. Не требовал.

     Он просто ждал.

     И продолжал любить.

     Тихо. Терпеливо. Безнадежно…

     ***

     Много лет спустя, когда жизнь раскидала их по разным городам, он случайно встретил Таню в кафе.

     Она выглядела взрослой. Уже не девчонка, а прекрасная зрелая женщина. Они обнялись, заказали кофе, говорили ни о чем.

     И вдруг она спросила:

     — Ты помнишь ту командировку? Когда я спросила, почему ты всегда с нами, но ни с кем?

     Он кивнул.

     — Помню.

     — Я тогда не поняла твоего ответа. Точнее, ты вообще не ответил. — Она усмехнулась. — Но теперь понимаю.

     Вова поднял на нее глаза.

     — И что ты поняла?

     Таня помолчала. Потом тихо сказала:

     — Ты любил нас всех. Но не знал, как об этом сказать. Боялся, что мы не поймем. Или испугаемся. Или отвергнем. И поэтому молчал.

     Вова ничего не ответил. Просто смотрел в свою чашку.

     — Прости нас, — добавила она. — Мы были эгоистками. Мы брали твою заботу, твое тепло, твою силу — и даже не думали, что тебе тоже нужно что-то взамен.

     Он пожал плечами.

     — Все в порядке.

     — Нет, не в порядке. — Таня протянула руку, накрыла его ладонь. — Ты заслуживал большего. Заслуживал, чтобы тебя любили так же сильно, как ты любил.

     Вова посмотрел на ее изящную руку. Заглянул в пронзительно голубые глаза. Увидел легкую грусть в ее улыбке.

     И впервые за много лет сказал правду:

     — Знаешь, Тань… Я до сих пор люблю. Всех вас. И до сих пор жду.

     Она сжала его пальцы. Крепко. И ничего не ответила.

     Потому, что иногда лучше промолчать.

     ***

     Они встречались ещё несколько раз после того разговора. Таня рассказывала о своей жизни — она развелась, переехала в другой город, работала в небольшой фирме, занималась садоводством. Была спокойна. Счастлива, насколько это вообще возможно.

     Танюшка вышла замуж второй раз — за коллегу, тихого, спокойного мужчину. Родила второго ребёнка. Иногда писала в мессенджерах: "Как дела? Помнишь наши командировки?"

     Натка уехала за границу. Вышла замуж за иностранца, завела блог, путешествовала. На фотографиях была счастливой, яркой, свободной.

     Вова радовался за них. Искренне. Потому что любил их — не собственнически, не эгоистично. Он хотел, чтобы они были счастливы. Даже если не с ним.

     Но иногда, по ночам, он всё ещё думал о том времени. О командировках, о кострах, о смехе, о том, как они сидели вчетвером в тесной квартире и говорили обо всём на свете.

     Как-то вечером Вове позвонила Таня. Её голос был взволнованным.

     — Вова, у меня к тебе странная просьба.

     — Говори.

     — Мы с девочками решили собраться. Все вместе. Как в старые времена. На выходные. В лес. Ты с нами?

     Вова замер. Сердце вдруг застучало сильнее.

     — Когда?

     — Через месяц. Приезжай. Пожалуйста.

     Он закрыл глаза. Представил их снова вместе — смех, костёр, палатки, звёзды над головой. Представил, как они будут говорить о прошлом, вспоминать, смеяться.

     И представил, как снова почувствует эту боль — быть рядом, но не с кем-то.

     — Приеду, — сказал он.

     Потому что не умел отказывать. Потому что любил их. Потому, что надежда, как та дурацкая птица феникс, снова взлетала откуда-то из пепла.

     Может быть, в этот раз будет по-другому.

     Может быть, кто-то из них, наконец, скажет: "Останься. Не как друг. Как мужчина. Как тот, кто мне нужен".

     А может быть, нет.

     Но он всё равно поедет. Потому что такой он был. Мужчина, который любил слишком тихо, чтобы быть услышанным. Но любил. Всегда. До конца.

     Только тишина. И память. И бесконечная нежность человека, который так и не научился любить вполовину.

     ***

     Лес встретил их осенним золотом. Листья шуршали под ногами, воздух был прохладным и чистым. Они разбили лагерь у реки — как в старые времена. Таня готовила ужин, Натка собирала хворост, Танюшка настраивала гитару.

     Вова стоял в стороне, смотрел на них. Они изменились. Повзрослели — чуть-чуть, но заметно. Морщинки у глаз, другая походка. Но всё равно были красивыми. Всё равно были его девчонками.

     Вечером они сидели у костра. Говорили о жизни, о работе, о детях. Смеялись над старыми историями. Вспоминали командировки, Гнома, институт.

     — Помнишь, как Гном требовал написать про "энергетику деревьев"? — засмеялась Натка.

     — И как мы его выгнали! — добавила Танюшка. — Это была наша маленькая революция.

     Таня подняла бокал с вином.

     — За нас. За то, что мы остались вместе. Хотя бы в памяти.

     Они чокнулись. Вова тоже поднял бокал.

     — За вас, — сказал он тихо.

     Таня посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, подошла, села рядом.

     — Вова, я хочу тебе кое-что сказать.

     Он замер.

     — Я много думала после нашей встречи. О том, что ты говорил. О том, что ты ждёшь. — Она взяла его руку. — И я поняла... мы были слепыми. Мы брали твою любовь, не задумываясь, что ты тоже нуждаешься в любви.

     Натка и Танюшка подошли ближе. Сели рядом с Таней.

     — Мы хотим, чтобы ты знал, — продолжила Натка. — Ты был и остаёшься самым важным человеком в нашей жизни. Не просто другом. Чем-то большим.

     Танюшка улыбнулась сквозь слёзы.

     — Мы любим тебя, Вовчик. По-настоящему. Может быть, не так, как ты хотел. Но любим.

     Вова молчал. Комок подступил к горлу. Годы ожидания, годы тишины — и вот оно, это признание.

     Но было ли этого достаточно?

     Он не знал.

     Таня прижалась к его плечу. Натка взяла его за руку. Танюшка положила голову ему на колени.

     Они сидели так, обнявшись, глядя на костёр. Искры взлетали в небо, звёзды мерцали над головой. Река шумела неподалёку.

     И впервые за много лет Вова почувствовал... не счастье, нет. Но что-то близкое. Тепло. Покой. Принятие.

     Может быть, это и было той любовью, которую он ждал. Не страстной, не романтичной. Просто тихой. Верной. Бесконечной.

     Он обнял их всех троих.

     — Спасибо, — прошептал он.

     И впервые за много лет заплакал. Тихо. Не от боли. От облегчения.

     Потому что наконец его услышали.

     ***

     История Вовы — это история миллионов мужчин, которые любят тихо, терпеливо, безнадёжно. Которые дают, не прося взамен. Которые всегда рядом, но никогда не выбраны. Урок горек: быть удобным — не значит быть любимым. Быть надёжным — не значит быть желанным. Женщины влюбляются не в тех, кто всегда рядом, а в тех, кто заставляет их чувствовать. Вова боялся требовать, боялся быть неудобным, боялся потерять то немногое, что имел. И годами терял себя. Но в финале случилось чудо: его услышали. Не потому, что он изменился. А потому, что они, наконец, выросли. Мораль проста: говорите о своих чувствах. Не ждите, что кто-то догадается. Любовь, которую не высказывают вслух, умирает в тишине. Будьте смелее. Вы заслуживаете быть не только нужными, но и желанными.

     Запах свежего чая смешивался с тревогой. Вова разливал кипяток по кружкам, стараясь не смотреть на Натку, сидящую за его кухонным столом. Ее собеседование в архитектурном бюро рядом с его домом – совпадение?

     Это был не просто шаг, это был вызов, который она бросила самой судьбе. Долгие недели нерешительности, страха и надежды привели ее к этому порогу. Она шла по незнакомому району, сверяясь с картой на телефоне, и каждый шаг отдавался в сердце тревожным эхом.

     "А что, если он оттолкнет? Что, если этот визит разрушит хрупкое равновесие, что осталось от их ночей в командировках?"

     Но оставаться в подвешенном состоянии, в мире полутонов и невысказанных слов, было уже невыносимо. Ей нужна была ясность. Правда. Даже горькая.

     Да. Она пришла сюда, именно к нему. И теперь сидела, обхватив руками кружку, ее карие глаза изучали простую обстановку его жилья: книги по истории и кунг-фу на полке, недопитый коньяк в баре, фотография жены с больной матерью на холодильнике.

     Кухня, залитая ярким солнечным светом, показалась Вове вдруг чужой и тесной. Каждая вещь здесь — потрепанный стул, потертый чайник с отбитой эмалью — напоминала не о жизни, а о ее долгой отсрочке. Он чувствовал себя не хозяином, а временным постояльцем в собственном существовании. И вот в эту законсервированную реальность, словно яркий луч, ворвалась Натка. Ее присутствие было одновременно исцелением и укором, напоминая о том, что за стенами этой квартиры существует мир, где возможны иные, более честные и яркие сценарии.

      “Зачем? – стучало в висках Вовы. – Просто чай? После всего, что было командировках? После тех ночей?”

     Он чувствовал себя предателем. Не перед женой – их брак давно был пустой скорлупой. Перед Наткой. Привести ее сюда? В клетку своих несбывшихся надежд? Его квартира пахла книгами и нерешенностью.

     – Место хорошее, – Натка отпила чай, оставив след помады на краю кружки. – Офис светлый. Зарплата... выше.

     – Это важно, – пробормотал Вова. Он поймал ее взгляд. Спокойный. Глубокий. Все понимающий. И усталый. Усталый от одиночества, от того, что все нужно тянуть на себе, от того самого секса “на троечку” с другом-дальнобойщиком, в чужой, пахнущей краской квартире, о котором она как-то обмолвилась с горькой усмешкой. "Без огонька".

     Он видел эту усталость в каждом ее жесте. В том, как она ссутулилась сейчас, будто невидимый груз давил на плечи.

     – Спина, – вдруг сказала она тихо, отводя глаза. – Болит. Видимо, от стресса. Или от стула в приемной. Жесткий, как скамья подсудимых.

     Массаж. Слово повисло в воздухе неназванным, но Вова услышал его громче крика. Сердце екнуло – надеждой и страхом. Прикасаться к ней здесь? В комнате, где за стеной висела фотография его жены?

     – Могу... помочь, – он сглотнул. – Если хочешь. Диван в зале раскладывается.

     Она медленно встала, не улыбаясь.

     ***

     Чистые простыни пахли невинностью и неловкостью. Натка стояла у дивана, пальцы теребили подол блузки.

     – Только... до трусиков? – спросила она, притворно-робко. Вова кивнул, отвернувшись к окну, делая вид, что поправляет штору. Слышал шелест ткани – падение юбки, блузки, тихий вздох. Легкий стук застежки бюстгальтера. Он обернулся, когда стихли звуки.

     Она лежала на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки. Белоснежная простыня обрисовывала изгибы плеч, узкую талию, плавный, волнующий холм ягодиц и... тонкую темную полоску трусиков.

     Воздух в гостиной стал густым и тягучим, как мед. Луч заходящего солнца пробивался сквозь щель в шторах, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе медленным, магическим хороводом. Вова чувствовал, как его профессионализм, этот хлипкий щит, которым он прикрывался, тает с каждым ее вздохом, с каждым шелестом простыни. Под его пальцами была не просто спина, а история их общего влечения, карта взаимных обид и надежд. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно, молчаливым диалогом, в котором не было места словам.

     Его ладони вспотели. Сердце пыталось выскочить из груди.

      ”Спокойно… я профессионал. Не мужчина, а только профессионал. Плечи. Шея. Спина”.

     Он начал с плеч. Ее напряженные мышцы под его пальцами были как канаты. Он разминал их медленно, чувствуя, как под ладонью кожа Натки – нежная, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками – нагревается, розовеет. Ее тихий стон, когда он нашел узел под лопаткой, прозвучал как музыка. Он спускался ниже. По позвонкам, к пояснице. Каждое движение было пыткой. Он вспомнил все, ночи в командировках, горячие корпоративы их игры. Чувствовал ее запах – чистую кожу, легкие духи и что-то глубокое, женственное, возбуждающее. Его тело откликалось на это с мучительной силой.

     Пальцы коснулись резинки трусиков.

     – Ниже, – прошептала Натка, не открывая глаз. Голос был низким, хрипловатым. – Не останавливайся.

     Он замер. Потом осторожно завел большие пальцы под резинку, стянул ткань вниз, обнажая мягкую округлость ягодиц. Кожа здесь была еще нежнее, бархатистой. Он начал разминать, сначала робко, потом увереннее, чувствуя, как ее тело расслабляется под его руками, как она слегка выгибается навстречу. Его возбуждение было болезненным, пульсирующим. Он пытался думать о кунг-фу, о буддийских мантрах, но мозг отказывался.

     Она не давала ему отвлекаться. Ее бедра едва заметно двигались – попа маняще покачивалась. Потом она чуть раздвинула ноги. Шире. Еще шире. Простыня сползла, открывая сокровенную тень между бедер.

     – Вова... – ее шепот был горячим. Она приподняла бедра, оторвав их от дивана, подаваясь назад, поближе к нему. Полный, совершенный изгиб. И там, в сокровенной глубине, блеснула влажная, розовая плоть. Открытая. Ждущая.

     Воздух вырвался из его легких со стоном. Профессионализм рухнул.

      ”Она любит куни. Помнишь? От него она стонет, как безумная нимфа”.

     – Натка, – его голос звучал чужим, густым от желания. – Хочешь я... языком.

     Она перевернулась на спину одним плавным, кошачьим движением. Глаза горели. Она не сказала ни слова. Просто раздвинула колени шире, приподняв бедра, приглашая. Она была гладкой, розовой, влажной, как утренний цветок. Аромат ее возбуждения ударил в голову, пьянящий и острый.

     Он опустился на колени перед диваном. Руки легли на ее бедра, скользнули к упругим ягодицам, притягивая ее к себе. Его дыхание горячей волной коснулось ее самой сокровенной плоти, заставив ее вздрогнуть всем телом. Не спеша, почти благоговейно, он начал с поцелуев. Нежных, влажных поцелуев вдоль внутренней поверхности ее бедер, таких чувствительных. Касался языком, как кистью художника, вызывая у нее мурашки и тихие всхлипы.

     Затем его язык коснулся внешних губ. Плоским, широким, невероятно мягким движением он провел снизу вверх, собирая первую каплю ее возбуждения. Натка ахнула, ее бедра непроизвольно подались вперед. Аромат ее – чистый, чуть сладковатый, запах молодой женщины – ударил ему в ноздри, пьяня и сводя с ума. Он повторил движение, медленнее, вдумчивее, ощущая под языком бархатистую текстуру ее малых губ. Они были уже набухшими, горячими.

      ”О Боже”... – пронеслось в голове Натки. - “Как же это... глубоко”...

     Его язык не спешил к цели. Он ласкал, исследовал, скользил по складкам, заставляя каждую нервную клетку в этой области петь от напряжения. Ощущение было не просто приятным – оно было обжигающе интимным. Она чувствовала, как влага пульсирует внутри, как все ее существо сосредоточилось там, где его рот дарил неведомые доселе оттенки удовольствия. Стоны вырывались из ее горла сами собой – низкие, хриплые, неконтролируемые.

     Только когда ее дыхание стало прерывистым, а бедра начали мелко дрожать, ища большей близости, он позволил языку погрузиться глубже. Не врываясь, а плавно скользнув между малыми губами, ощущая их горячую, влажную гладкость изнутри. Он исследовал вход во влагалище, почувствовал, как ее мышцы сжимаются в ответ на его прикосновение, словно приглашая войти. Он ласкал этот вход круговыми движениями, забирая больше ее влаги, смачивая ею все вокруг. Натка застонала глубже, ее пальцы впились в простыни:

     – Да... вот так... Вов... там... хорошо – вырвалось у нее сдавленно.

     Она чувствовала, как внутри все плавится, как пульсация нарастает, сосредотачиваясь чуть выше.

     И лишь тогда, когда она была вся открыта, мокрая, трепещущая и явно просящая, он нашел бугорок клитора, скрытый капюшоном. Окружил его губами. Засосал нежно. И языком закрутил вокруг него вихрь – сначала медленный, едва касающийся, чувствуя, как он набухает под его вниманием, потом сильнее, увереннее, целенаправленно. Это было, как попасть под ток – чистое, сконцентрированное наслаждение, ударившее из самой ее сердцевины.

     – Да... вот так... – она застонала, выгибаясь, двигая бедрами, подставляясь под его рот, под его язык, который входил в нее глубже, жадно исследуя каждую складку, каждый источник сладкой влаги. Ее руки сжимали его голову, направляя, требуя. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы сжимаются в ритме его ласк, как волны удовольствия сотрясают ее живот. Ее стоны становились громче, отрывистее, превращаясь в крик, когда она кончила, впиваясь ногтями ему в плечи, всем телом поднимаясь навстречу последним, судорожным толчкам его языка.

     Она лежала, раскинувшись, дыша как загнанный зверь, глаза блестели диким восторгом.

     – Я... живая, – выдохнула она, и в ее голосе было изумление. – Боже, я снова живая!

     Она потянула его к себе. На этот раз он был сверху. Она обвила его ногами, пятками уперлась ему в поясницу, притягивая. Он вошел медленно, до самого упора, чувствуя, как ее горячая, еще пульсирующая от оргазма плоть обволакивает его. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, чувствуя каждый сантиметр. Потом быстрее. Она встретила его ритм, поднимая бедра, стоная ему в губы, целуя с жадностью утопающей. Они летели вместе – к новому, яростному пику, который накрыл их одновременно, оглушительной волной, вырывая крики, смешанные с их именами.

     В тишине, наступившей после страсти, их дыхание выравнивалось, сливаясь в единый, умиротворенный ритм. Натка прислушивалась к стуку его сердца под щекой — ровному, мощному, как шум океана. В этом звуке было больше правды, чем во всех их прошлых разговорах. Она чувствовала не просто физическую близость, а пронзительное, щемящее единение, когда, кажется, что две души, наконец, находят друг друга в темноте. Вова же, гладя ее волосы, думал о том, как странно устроена жизнь: годами он шел, как по надежному, но серому асфальту, а Натка предложила ему сорваться в полет, даже не спросив, умеет ли он летать.

     ***

     Они лежали на простынях, сбитых в комок, дыша в одном ритме. Натка прижалась щекой к его груди. Ее пальцы рисовали круги вокруг его сосков.

     – Женись на мне, – сказала она тихо, без предисловий. Глаза были серьезными. – Уйди от нее. Из этой... пустыни.

     Вова замер. Растерянность, вина, нелепая радость смешались в комок под ложечкой.

     – Натка... Мне почти пятьдесят. Ты... молода. У меня ничего нет. Ни денег, ни перспектив. Только Институт да эта квартира, да и то не моя. Ты заслуживаешь...

     – Заслуживаю счастья! – она перебила его, поднявшись на локоть. Глаза сверкали. – С тобой. Сейчас. А не в призрачном "когда-нибудь". Разве ты счастлив там? – она кивнула в сторону стены, за которой висела фотография. – Разве не вредит душе – годами жить рядом с человеком, к которому ничего не чувствуешь, кроме жалости и привычки? Это же ложь! Ложь себе и ей!

     Ее слова били в самую суть. Он молчал, глядя в потолок, чувствуя правду каждого слова.

     – Любовь не уходит просто так, – она говорила страстно, ее пальцы сжали его руку. – Она либо жива, либо ее нет. И цепляться за то, что больше не вызывает чувств – это убивать себя по капле.

     Она вдруг рассмеялась, скинула с него одеяло и села на него сверху.

     – А пока... – она прищурилась игриво, – ...пока ты думаешь, я возьму свое счастье сама!

     Она потерлась влажной теплотой промежности о его, вновь наливающийся, член. Ее руки прижали его запястья к дивану – твердо, властно. Она доминировала – сильная, возрожденная, сияющая энергией, которую он в ней разбудил. Но теперь это было нечто большее. Когда он вошел в нее, наполняя до предела, Натка ощутила не просто физическое соединение. Она почувствовала… Мощь.

     Это был не просто секс для удовольствия или разрядки. Это была энергия. Древняя, первобытная, космическая сила, бьющая ключом прямо из ее глубины. Сама, того не зная, она танцевала танец Богини – яростный, требовательный, доводящий до исступления. Каждое движение бедер, каждый толчок вниз навстречу его твердому члену, каждый стон наслаждения, вырывавшийся из ее горла, – все это было не просто поиском оргазма. Это было проявлением этой пробудившейся в ней Силы. Она чувствовала, как энергия клокочет в ее лоне, растекается по венам, наполняет каждую клетку невиданной доселе Жизнью.

      "Вот оно!" – пронеслось в ее голове с ослепительной ясностью. – ”Вот что значит настоящий секс! Не просто биология, не рутина, не "троечка" в пахнущей краской квартире".

     Это был источник. Источник силы, творчества, самой сути бытия. Энергия, которая могла творить миры – или просто вырвать ее из трясины депрессии и усталости и вознести на крыльях экстаза. Она смотрела на Вову, под собой, видела его затуманенный страстью взгляд, слышала его хриплые стоны, и понимала – он не просто дает ей удовольствие. Он высвобождает в ней эту божественную искру, этот дикий, животворящий огонь. Благодарность к нему смешивалась с восторгом от собственного открытия.

     Она двигалась с новой силой и уверенностью. Ее тело знало, чего хотело, и она позволяла ему вести. Оргазм, когда он накрыл ее, был не просто пиком наслаждения. Это был взрыв! Взрыв той самой энергии, очищающий, обновляющий, сметающий последние следы тоски и апатии. Она кричала его имя не только от удовольствия, но и от осознания этой новой, невероятной мощи внутри себя. Она чувствовала, как что-то тяжелое и серое без следа растворяется, уступая место яркому, пульсирующему потоку жизни. Она возродилась. И это возрождение было даром их страсти, даром этого слияния, даром Силы, о которой она даже не подозревала…

     ***

     На кухне царил уют хаоса: две кружки с недопитым чаем, крошки пряников на столе, ее помада на краю блюдца. Этот беспорядок был прекрасен, потому что был следствием жизни, настоящей и неподдельной. Они сидели молча, но это молчание было самым честным их разговором. Вова смотрел на Натку, на ее умиротворенное лицо, и понимал: она принесла ему не просто предложение, а выбор. Выбор между долгом, который стал удобной клеткой, и свободой, страшной и манящей своей неизвестностью.

     Они допивали ароматный чай. Ели пряники. Молчали. Натка смотрела в окно, на зажигающиеся огни города, улыбалась чему-то в глубине себя. Ее лицо было спокойным, умиротворенным.

     – Не отвечай сейчас, – сказала она, оборачиваясь. Она подошла, взяла его лицо в ладони. Поцелуй был долгим, нежным, как обещание. – Подумай. Но помни: я не прошу гарантий. Я прошу шанса. Для нас обоих.

     Он провожал ее до подъезда. Она шла легко, пританцовывая, как будто сбросила невидимые оковы. На прощание она крепко сжала его руку.

     – Дыши полной грудью, Вов. Пока дышится.

     Он смотрел, как она уходит, растворяясь в вечернем сумраке. Обещание "подумать" висело в воздухе. Но в груди, под тяжестью лет и долга, уже пробивался слабый, упрямый росток – росток надежды на ту самую правду, о которой она говорила. На жизнь...

     Глядя ей вслед, Вова понял простую и страшную истину. Жизнь не измеряется годами, прожитыми в комфорте тихой гавани, где нет ни бурь, ни радостей.

     Она измеряется моментами, когда сердце, вопреки голосу разума, кричит "да!"; мгновениями, когда ты рискуешь всем, чтобы обрести себя.

     Натка была не искусительницей, а спасительницей, протянувшей руку в его добровольное заточение. И ее слова "дыши полной грудью" были не просто советом, а единственно верным рецептом для души, задыхающейся в плену условностей. Счастье всегда требует смелости. И первый шаг к нему — это честность перед самим собой.

     Их четверка разлетелась из родного института, как птицы из гнезда. Жизнь раскидала их по разным углам большого города, дала каждому свою дорогу.

     Натка первой ушла — получила предложение от крупного архитектурного бюро с зарплатой втрое выше институтской. Сын подрастал, нужны были деньги на его будущее. Она ушла без сожалений, унося с собой чертежи и память о том, как они когда-то сидели впятером в душной комнате и мечтали о большем.

     Таня последовала за ней через полгода. И открыла маникюрный салон. "Хватит проектировать чужие парки, — сказала она тогда, — пора растить свой бизнес". Научилась гель-лаку, наращиванию, дизайну ногтей. Клиентки шли потоком, деньги текли рекой, но душа болела от того, что их дружная компания осталась, где то там, в прошлом.

     Вова продержался дольше всех. Но когда очередная реорганизация сократила половину отдела, а зарплату заморозили на неопределенный срок, понял — пора. Нашел место в IT-компании через знакомого. Работа была странной, задачи — туманными, но платили исправно и вовремя. Этого хватало.

     Только Танюшка осталась верна институту.

     – Я тут выросла, — объясняла она подругам, — это как бросить родной дом. Хотя все понимали — просто она боялась перемен больше, чем низкой зарплаты.

     Но дружба выдержала испытание расстоянием. Каждый день в Вайбере летели сообщения — смешные мемы, жалобы на начальство, фотографии детей, вопросы "как дела?". Дни рождения праздновали всегда вместе — обязательное правило, нарушить которое было равносильно предательству. Встречались в кафе, в пиццериях, у кого-то дома. Поддерживали ту тонкую нить, что связывала их крепче кровного родства.

     Но последние месяцы что-то изменилось. В новостях говорили об экономическом кризисе, о смертельной эпидемии новой болезни, которую распространяли летучие мыши. Люди начали запасаться крупами и консервами, курс валюты скакал, как бешеный.

     И словно чувствуя надвигающиеся перемены, девчонки вдруг одна за другой стали приглашать Вову на встречи. Не всей компанией — вдвоем. Будто хотели наговориться, насмотреться, напитаться его присутствием впрок.

     Сначала позвонила Таня. Приехала на курсы саморазвития в их район, встретились в кофейне. Говорили о жизни, о детях, о том, как все изменилось. Она была печальной и красивой, как всегда, курила свои тонкие сигареты и смотрела куда-то вдаль. Прощаясь, обняла крепко и долго, будто запоминала.

     Потом написала Натка. Коротко, по-деловому: "Можем встретиться? Давно не виделись". Предложила пиццерию на Пушкинской — ту самую, где они когда-то отмечали очередную защиту проекта.

     ***

     Вова ехал в троллейбусе и не мог усидеть на месте. Нога сама собой отбивала нервный ритм, пальцы барабанили по сумке. За окном мелькали знакомые улицы, но он их не видел. Перед глазами стояло только одно лицо — Наткино.

     Сколько прошло? Три месяца с последней встречи всей компанией на дне рождения Танюшки. Три месяца, что показались годами. Он скучал. Скучал так, что физически ощущал пустоту в груди, когда думал о ней.

     Скучал по ее улыбке — той особенной, когда она смеялась над его шутками и глаза превращались в веселые щелочки. По ее голосу — низкому, чуть хрипловатому, который мог быть и ледяным в работе, и теплым, как летний вечер, в разговоре с ним.

     По ее рукам — как она жестикулировала, объясняя архитектурные решения, как касалась его плеча, когда хотела привлечь внимание.

      "Дурак старый, — мысленно выругал он себя. — Она молода, тебе за сорок. Жена дома. Сын у нее. Какие чувства? Дружба. Просто дружба?"

     Но сердце билось так, будто он ехал на первое свидание.

     Вспомнил, как они расставались, когда он еще работал в институте. Последний их совместный проект, последняя командировка. Они сидели в поезде, и она уснула, положив голову ему на плечо. Он не шевелился три часа, боясь разбудить, вдыхал запах ее волос и думал — как же хорошо просто быть рядом.

     Потом она ушла в какое то архитектурное бюро. Стала занятой, успешной, красивой в деловых костюмах и на высоких каблуках. Виделись реже, и каждая встреча была праздником и мукой одновременно. Праздником — потому что она рядом. Мукой — потому что только рядом, и не более.

     Троллейбус остановился. Вова вышел, поправил куртку, провел рукой по волосам. В витрине магазина увидел свое отражение — обычный мужчина средних лет, первые седые волоски на висках. Что она увидит в нем?

     Пиццерия встретила теплом, запахом выпечки и тихой музыкой. Натка уже сидела за столиком у окна, смотрела в телефон. Вова замер в дверях на секунду, просто глядя на нее.

     Она была в своем серо-зеленом свитере, распущенные волосы красиво укрывают плечи, минимум косметики. Не деловая женщина из бюро — просто Натка. Его Натка.

     Она подняла голову, их взгляды встретились. И вдруг что-то сбилось — в ритме сердца, в дыхании, в привычном течении мира.

     Вова подошел к столику, и неловкость накрыла их обоих. Как здороваться? Обняться? Пожать руку? Поцеловать в щеку?

     Год назад они знали ответы на эти вопросы. Сейчас — будто стали чужими.

     — Привет, — сказала Натка, вставая. Голос звучал неуверенно.

     — Привет, — ответил Вова.

     Обнялись быстро, неловко, едва коснувшись. Сели напротив друг друга. Молчание затянулось на несколько секунд — долгих, тягучих, наполненных невысказанным.

     — Как дела? — спросила Натка, крутя в руках меню.

     — Нормально. Работа, дом. — Вова понял, что говорит банальности, но не мог остановиться. — У тебя как?

     — Тоже нормально. Проекты, сын...

     Еще пауза. Еще натянутая улыбка. Вова чувствовал, как внутри все сжимается от этой неестественности. Где их легкость? Где привычная болтовня обо всем и ни о чем?

     Принесли меню. Заказали пиццу — "Четыре сыра" для нее, "Пепперони" для него. Как всегда. Эта крошечная деталь вдруг пробила стену отчужденности.

     — Ты помнишь, — сказала Натка, и в голосе впервые появилась теплота, — как мы впервые пришли сюда? После защиты того проекта озеленения больницы?

     — Помню, — Вова улыбнулся уже по-настоящему. — Гном тогда столько орал на защите, что ты потом полчаса в туалете отсиживалась.

     — А ты пришел, постучал в дверь и сказал: "Выходи, королева. Твое величество победило". — Натка рассмеялась — тем самым смехом, по которому он так скучал.

     — И ты вышла с красными глазами, но с гордо поднятой головой.

     — Потому что ты был рядом.

     Эти слова повисли между ними, и неловкость вдруг испарилась. Они снова были собой. Наткой и Вовой. Друзьями, которых не разлучат ни расстояние, ни время, ни новые места работы.

     Принесли пиццу. Стали есть, делиться кусочками, рассказывать новости — уже живо, весело, перебивая друг друга. Натка жестикулировала, чуть не опрокинув бокал с соком. Вова поймал его, и их руки на секунду соприкоснулись.

     Электрический разряд. Быстрый взгляд. Смущенные улыбки.

     — Надвигаются непростые времена, я чувствую, — произнес он, взяв ее ладонь в свою. — Я сделал вам, троим, защитные амулеты. По всем правилам даосской магии. Тебе вот, браслет. Он заклят по древнему ритуалу с использованием энергии Кундалини. И будет защищать тебя от бед, пока носишь его с собой.

     Натка недоверчиво улыбнулась, — что за таинственный ритуал?

     — Ничего особенного. Просто намотал браслет на свой член и прочитал мантру. — Заржал Вова…

     А потом Натка подняла глаза и застыла, глядя куда-то за его плечо.

     И все изменилось снова…

     ***

     Натка сидела напротив Вовы за маленьким столиком у окна, медленно помешивая кофе серебристой ложечкой. Год расставания дался ей нелегко — работа, сын, бытовые заботы заполняли дни, но вечерами накатывало острое одиночество.

     — ...и тогда Танюшка говорит гному: "А может, вы просто не умеете читать чертежи?" — рассказывал Вова, и его глаза смеялись от воспоминаний.

     Натка кивала, улыбалась, но внимание ее рассеивалось. Было приятно снова видеть его, слышать знакомый голос, но что-то не так. Словно она ждала чего-то большего от этой встречи.

     И тут она увидела его…

     За столиком у противоположной стены сидел молодой парень, от которого невозможно было оторвать взгляд. Высокий — даже сидя это было заметно, — широкоплечий, с русыми волосами и поразительно яркими голубыми глазами. Он что-то читал на планшете, иногда делал заметки, и в его сосредоточенности была особая притягательность.

     Их взгляды встретились случайно — он поднял голову, словно почувствовав на себе внимание. Секунда, не больше. Но этого хватило.

     Натка почувствовала, как по телу прокатилась волна жара. Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно всей пиццерии. Во рту пересохло, руки задрожали так, что пришлось поставить чашку на стол.

     — ...Натк? Ты меня слушаешь? — голос Вовы доносился словно издалека.

     Она не могла ответить. Весь мир сузился до этого незнакомца, до его внимательного взгляда, до того, как он медленно улыбнулся, заметив ее замешательство.

     Разум отключился полностью. Осталось только первобытное, животное влечение такой силы, что она готова была... она сама не знала, на что готова была.

     Натка глубоко вдохнула, пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем. Руки все еще дрожали, а в животе пульсировало непривычное, почти болезненное напряжение.

     — Вова, — прервала она его рассказ о новых проектах, голос прозвучал хрипло. — Извини, но... мне нужно... — Она запнулась, не находя слов.

     Владимир замолчал посреди фразы, внимательно вглядываясь в ее лицо. Годы дружбы научили его читать ее состояния, и сейчас он видел что-то, чего раньше не было — какую-то лихорадочную взвинченность, почти отчаяние.

     — Что случилось? — он наклонился ближе, понижая голос.

     Натка покосилась в сторону незнакомца. Тот больше не смотрел в их направлении, сосредоточенно печатал что-то на планшете, но каждое его движение она ловила периферийным зрением.

     — Вон тот парень, — прошептала она, — у дальней стены...

     Вова осторожно повернул голову. Оценил фигуру, лицо, вернул взгляд к Натке. На его лице отразилось понимание — и что-то еще. Удивление? Боль? Разочарование?

     — Да, красивый парень, — сказал он нейтрально, но она уловила едва заметную натянутость в голосе.

     — Я... мне нужно с ним познакомиться, — выпалила Натка и тут же устыдилась своей прямолинейности. — Прости, это глупо, но я не могу...

     — Не можешь думать ни о чем другом, — закончил за нее Вова. В его карих глазах мелькнула тень, но он взял себя в руки. — Понимаю.

     Молчание затянулось. Натка машинально, рвала салфетку на мелкие клочки. Вова изучал дно своей кофейной чашки.

      "Год прошел с тех пор, как мы расстались. Год, который я надеялся... На что надеялся, дурак? Что она будет ждать? Что между нами что-то изменится? "

     Он украдкой глянул на незнакомца еще раз. Действительно, впечатляющий мужчина — из тех, на кого женщины оборачиваются на улице. Молодой, спортивный, с этой естественной харизмой, которая чувствуется издалека.

      "А я что? Сорокалетний, женатый, потерявшийся между прошлым и будущим мужик. Чего я ждал от этой встречи? "

     Больнее всего было видеть ее состояние. Он знал Натку много лет — сдержанную, контролирующую себя «Снежную Королеву». А сейчас она буквально излучала животное желание, и это желание было направлено не на него.

     — Иди, — сказал он тихо, поднимая на нее глаза. — Познакомься с ним.

     — Вова...

     — Серьезно. Иди. — В его голосе не было упрека, только усталая мудрость. — Жизнь коротка для упущенных возможностей. Я это знаю лучше других.

     Натка посмотрела на него с благодарностью и болью одновременно. Она понимала, что причиняет ему боль, но ничего не могла с собой поделать.

     — Спасибо, — прошептала она. — Ты... ты всегда понимал меня лучше всех.

     Она встала, поправила волосы, расправила плечи. «Снежная Королева» возвращалась — но под маской профессионализма пылал огонь, который мог спалить все на своем пути.

     Направляясь к столику незнакомца, Натка чувствовала на себе взгляд Вовы. В этом взгляде было прощение, понимание и что-то еще — тихая печаль человека, который отпускает то, что ему очень дорого.

     Она подошла к столику решительно, но с деловым видом.

     — Извините, — ее голос звучал профессионально, но чуть хрипло, — вы случайно не архитектор? Мне показалось, что вы изучаете планы развития района...

     Незнакомец поднял на нее те самые голубые глаза, и Натка почувствовала, как внутри все переворачивается. Он улыбнулся — не хищно, а с искренним интересом.

     — Угадали, — его голос был глубоким, приятным. — Максим. А вы тоже из строительной сферы?

     — Наталья. Архитектор института, — она протянула руку для рукопожатия, и когда их пальцы соприкоснулись, по телу прошла электрическая дрожь.

     За их спинами, за столиком у окна, Вова допивал остывший кофе и смотрел, как Натка оживленно беседует с незнакомцем. Как она смеется, как светится, как снова становится той яркой, живой женщиной, которую он когда-то любил.

      "Отпускай, — говорил он себе. — Она имеет право на счастье. Даже если это счастье не с тобой".

     Но от этого не становилось легче.

     ***

     Максим указал на свободный стул.

     — Присаживайтесь, коллега. Всегда приятно встретить единомышленника.

     Натка села, стараясь не показать, как дрожат руки. Вблизи он был еще более впечатляющим — широкие плечи под дорогой рубашкой, сильные руки, запах хорошего одеколона с нотками табака.

     — Что изучаете? — спросила она, кивая на планшет.

     — Проект нового жилого комплекса на Северной. Заказчик хочет что-то современное, но функциональное. — Он повернул экран к ней. — Что думаете?

     Натка наклонилась, чтобы рассмотреть чертежи, и их головы почти соприкоснулись. От него исходило тепло, она чувствовала каждый его вдох.

     — Интересное решение с атриумами, — сказала она, стараясь сосредоточиться на чертеже, а не на том, как близко он сидит. — Но вот здесь, мне кажется, стоит пересмотреть планировку...

     Они говорили о работе, но под словами текло совсем другое течение. Его взгляд задерживался на ее губах, когда она объясняла что-то. Ее дыхание сбивалось, когда он наклонялся ближе.

     ***

     За соседним столиком Вова заказал еще кофе, хотя не хотел его пить. Просто нужен был повод остаться, наблюдать за этой сценой, мучить себя.

     Официантка — девушка лет двадцати с дружелюбным лицом — принесла заказ и задержалась.

     — Ваша подруга с новым знакомым увлеклась работой? — спросила она с любопытством.

     — Не подруга, — машинально ответил Вова. — Бывшая коллега.

     — А, понятно, — девушка кивнула с пониманием. — Болезненная тема?

     Вова посмотрел на нее — открытое, участливое лицо. В другое время он бы отшутился, перевел разговор. Но сейчас что-то сжалось в груди.

     — Немного, — признался он. — Думал, что уже отпустил. Оказалось — нет.

     Официантка присела на краешек стула напротив.

     — Знаете, что я вам скажу? — она говорила тихо, чтобы не мешать другим посетителям. — У меня тоже был такой период. Встречалась с парнем два года, расстались, потом случайно увиделись через полгода. Он с другой. И я поняла — он никогда не смотрел на меня так, как смотрел на нее.

     — И что вы сделали?

     — Ушла. Не пыталась бороться, не устраивала сцен. Просто ушла. — Она улыбнулась грустно. — А через месяц познакомилась с мужчиной, который смотрит на меня именно так.

     Вова кивнул, не отрывая взгляда от Натки. Она смеялась над чем-то, что сказал Максим, откидывала назад волосы — жест, который он помнил так хорошо.

     ***

     — Слушайте, — сказал Максим, убирая планшет, — а не хотели бы обсудить это более подробно? У меня есть студия неподалеку, там полный комплект чертежей...

     Натка знала, что это предлог. Знала, что студия — это способ остаться наедине. Знала, что если согласится — произойдет то, чего она жаждала всем телом с первого взгляда на него.

     Разум, запинаясь, шептал, что-то об осторожности. Она не знала этого человека. У нее дома сын. Нужно быть благоразумной, обменяться контактами, встретиться в другой раз...

     Но тело требовало другого. Год без мужчины, годы одиночества, эта внезапная, всепоглощающая страсть — все смешалось в один горячий комок желания.

     — Хорошо, — услышала она собственный голос. — Но ненадолго.

     Поднимаясь из-за столика, она вдруг вспомнила о Вове. Обернулась — он смотрел на нее, и в его взгляде была смесь боли и понимания.

     Подошла к нему, наклонилась.

     — Прости меня, — прошептала на ухо. — Я... я не могу иначе.

     — Я знаю, — ответил он тихо. — Будь осторожна.

     — Спасибо. За все. — Она коснулась его плеча, и в этом прикосновении была благодарность и прощание.

     Максим ждал у выхода, протягивая ей легкую куртку, которую она забыла на стуле. Заботливый жест, который почему-то тронул ее больше, чем все комплименты.

     Уходя, Натка обернулась в последний раз. Вова сидел у окна, смотрел на улицу, на первый осенний снег. В его фигуре была такая печальная красота, что сердце сжалось.

      "Прости, — подумала она. — Прости, что не могу быть той, кем должна быть. Что выбираю страсть вместо постоянства. Что иду за желанием, а не за разумом".

     Но шаги ее не замедлились. Рядом шел Максим, высокий, красивый, полный обещаний нового опыта. И тело пело от предвкушения того, что будет через полчаса в его студии.

     А в пиццерии, за столиком у запотевшего окна, Вова допивал остывший кофе и думал о том, что любовь — это не только обладание. Иногда это умение отпустить.

     Даже когда это разрывает сердце.

     ***

     Лифт поднимался бесконечно медленно. Натка стояла рядом с Максимом, чувствуя каждое его движение всей поверхностью кожи. Молчали оба — слова были не нужны. В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом.

     Восьмой этаж. Длинный коридор с ковровым покрытием, поглощающим звуки шагов. Максим достал ключи, открыл дверь с табличкой "Архитектурная студия М. Волкова".

     Студия оказалась просторной и современной — панорамные окна от пола до потолка, белые стены, на которых развешаны чертежи и эскизы. Большой стол с подсветкой, кожаный диван в углу, мини-бар. Запах дорогой мебели и едва уловимые ноты того же одеколона.

     — Впечатляет, — сказала Натка, стараясь справиться с дрожью в голосе.

     — Работать нужно в комфорте, — ответил Максим, подходя к мини-бару. — Коньяк? Или предпочитаете что-то другое?

     Она понимала, что алкоголь сейчас — не лучшая идея. Но нужно было что-то сделать с этим безумным напряжением.

     — Коньяк, — кивнула она.

     Он налил в два бокала дорогой "Hennessy", протянул ей один. Их пальцы соприкоснулись при передаче бокала, и Натка почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь.

     — За случайные встречи, — произнес он, глядя ей в глаза.

     — За смелость, — ответила она и отпила глоток.

     Алкоголь обжег горло, разлился теплом в груди. Максим не отводил взгляда, и в его голубых глазах плясали золотистые искры.

     ***

     — Так что насчет тех чертежей? — спросила Натка, отчаянно пытаясь не проваливаться в его глаза слишком быстро.

     Максим улыбнулся — понимающе, чуть насмешливо.

     — Конечно. Вот они.

     Он развернул на большом столе планы жилого комплекса. Включил яркую подсветку, и листы засияли белизной. Натка наклонилась над чертежами, пытаясь сосредоточиться на линиях и цифрах.

     Максим встал рядом, так близко, что она чувствовала тепло его тела. Указывал на детали проекта, объяснял планировочные решения. Его голос звучал профессионально, но между словами пульсировало что-то совсем другое.

     — Здесь я думал разместить зимний сад, — его палец скользнул по чертежу, случайно коснувшись ее руки.

     Прикосновение было электрическим. Натка резко выпрямилась, отступила на шаг.

     — Хорошее решение, — выдохнула она, но голос предательски дрожал.

     Повисла тишина. Они смотрели друг на друга, и в воздухе почти физически ощущалось напряжение. Натка понимала — сейчас момент выбора. Еще можно сказать что-то про работу, допить коньяк, вежливо попрощаться и уйти.

     ***

     Но когда Максим сделал шаг навстречу, она не отступила. Когда его рука коснулась ее щеки, она закрыла глаза. Когда он наклонился к ее губам, мир перестал существовать.

     Поцелуй был требовательным, жадным, полным не сдерживаемого желания. Натка ответила с той же силой, впилась пальцами в его рубашку, притянула к себе.

     Год без мужской ласки, одиночество — все вылилось в этот поцелуй. Она растворилась в нем полностью, забыла про осторожность, про то, что они едва знакомы.

     Его руки скользнули под свитер, нащупывая застежку бюстье. Ее пальцы расстегивали пуговицы его рубашки. Движения были лихорадочными, почти отчаянными.

     Это было то, что Натка искала так долго — возможность забыть, раствориться, перестать быть собой хотя бы на несколько часов.

     Воздух словно наполнился электричеством. Огонь страсти жег ее изнутри, накладывая на тело жаркий отпечаток жажды, которую невозможно больше сдерживать. Максим встретил её взгляд, полный огня, и, в тот миг, мир сузился до них двоих.

     Он прижал её к себе, чувствуя, как вся её страсть без остатка переливается в него. Натка с лёгкой дрожью в теле поддалась, позволяя его рукам исследовать каждую линию, каждую складку, как будто впитывая всю нежность, накопленную за все время ожидания.

     Её губы горели, едва дожидаясь самого первого поцелуя, и когда их языки сплелись в танце страсти, мир вокруг перестал существовать. Натка, словно пламя, разгоралась с каждой секундой, теряя последние крохи контроля. Она хотела всё — все касания, все потаённые места, все тайные дороги наслаждения.

     Без стеснения и робости она опустилась на колени, одновременно стянув его брюки. Горячим дыханием она обвивала язык вокруг его крепкого члена, лаская, даря и забирая обратно то, что жгло её изнутри. Её руки не оставляли ни одного уголка, покоряя и отдаваясь без остатка.

     Максим, словно завороженный, принимал эту стихию, чувствуя, как её страсть охватывает и его. Натка смела все преграды, была безумно игривой и решительной: её губы и язык ласкали, возбуждая его до предела. Она была готова дать ему всё — всю свою безумную жажду, всю ярость желаний, все свои сокровища.

     Её тело изгибалось в наслаждении, а глаза горели огнем животной страсти, которой невозможно было противостоять. Она не скрывала ни малейшего порыва, не боялась ни минутной слабости, ни бурного волнения, какие только могла вызвать страсть и желание. В каждом её движении был вызов и готовность отдаться.

     Максим отвечал на каждый зов, помогая ей вспоминать искусство наслаждения — горячие руки скользили по бедрам, плотно прижимая, а губы рисовали на коже нежные обещания, которые ещё не были сказаны словами. Натка потерялась в мире чувственной власти, позволяя жажде довести ее до самого края и даже дальше, за его пределы.

     Она сладострастно закричала, когда его член безжалостно ворвался в нее, было немного больно, но и неописуемо приятно. Сильные, глубокие толчки возносили ее на небеса удовольствия. Наконец-то она снова ощущает в себе не пустоту, а горячий и живой, пульсирующий силой и влагой член мужчины.

     Ее животная страсть — дикая и неукротимая жажда, заставили оседлать Максима сверху и продолжить безумный танец страсти в позе наездницы.

     Она не понимала, что делает, просто следовала зову своего тела. Натка так самозабвенно удовлетворяла свой женский голод, что готова была принимать его член всеми своими отверстиями.

     Вот пряная струя бьет ей в самое горло, рот наполняется горячей спермой, заставляя закашляться. В следующий момент она истошно вскрикивает и сотрясается от оргазма, когда член с громкими влажными звуками погружается в самую ее глубину. Вот Максим ставит ее на четвереньки и входит сзади, сильно и очень глубоко насаживая на себя. Волны оргазма, липкая сперма на лице, груди, на бедрах, дрожащие ноги и руки, частое горячее дыхание и стоны, стоны.

     Желание вырвалось наружу словно пламя, охватывающее всё внутри. Встречая взгляд Максима, она больше не могла сдерживаться — каждое прикосновение становилось вызовом, каждая ласка превращалась в охоту.

     Она охотилась за каждым вдохом Максима, каждый его стон становился для неё топливом, заставляющим сердце биться чаще.

     Она не знала границ — была готова сосать и принимать, дарить и требовать, полностью растворяясь в приливе неистовства. Каждое отверстие её тела было воротами к бездне, и она смело падала туда, не думая о завтра, забывая обо всём, что не связано с этим моментом.

     Максим стал частью её дикого танца — силы и страсти, что не поддавались разуму. Взгляды, прикосновения, запахи смешивались в единый бешеный поток, огнем растекавшийся по венам. Она была хищницей и жертвой одновременно, пленницей и властительницей, сгорающей в огне собственного желания.

     Пламя внутри неё разгоралась всё сильнее — и никакие пределы не могли удержать эту бурю бурного наслаждения, вырывающегося наружу и поглощающего их обоих.

     ***

     Натка лежала обнаженная на кожаном диване. Максим стоял у окна, силуэт четко вырисовывался на фоне ночного города. Курил, глядя на огни внизу.

     В ее теле разлилась приятная истома. Долго она не чувствовала себя такой — полностью удовлетворенной, расслабленной. В голове стоял блаженный звон, хотелось улыбаться и летать. Но одновременно накатывала странная пустота.

     — О чем думаешь? — спросил Максим, не оборачиваясь.

     — О том, что завтра будет стыдно, — честно ответила она, шаря по дивану в поисках, чем бы прикрыться. Но рука упорно натыкалась на использованные презервативы, разбросанные вокруг. Подумала с удивлением: “Максим использовал аж пять презервативов? Зачем столько?”

     Он повернулся, подошел к дивану, присел рядом.

     — Прости, они просто рвались под твоим напором.

     — А сегодня? Что ты думаешь, о сегодня?

     — Сегодня... — она поискала слова, — сегодня мне было очень хорошо. Впервые за долгое время.

     Он кивнул с пониманием.

     — Знаешь, — сказал тихо, — иногда нам всем нужно быть просто животными. Без обязательств, без планов на будущее. Просто взять то, что хочется.

     Натка закрыла глаза. Где-то в другом конце города дома ждал сын. Завтра нужно идти на работу, улыбаться коллегам, делать вид, что ничего не изменилось.

     Но что-то изменилось. В ней самой. Она позволила себе быть слабой, желающей, неидеальной. И от этого стало легче дышать.

     — Мне пора, — сказала она, поднимаясь с дивана.

     — Конечно. — Максим помог ей одеться, подал бюстье. Жест был интимным и одновременно окончательным.

     У двери он поцеловал ее — легко, почти дружески.

     — Спасибо, — сказал просто.

     — И тебе спасибо, — ответила она.

     Больше слов не понадобилось. Они оба понимали — это была встреча на одну ночь, красивая вспышка, которая больше не повторится.

     Спускаясь в лифте, Натка думала о Вове. О его понимающем взгляде, о том, как он отпустил ее без упреков. Завтра позвонит ему, извинится, объяснит...

     А может, и не нужно объяснять. Некоторые вещи понятны без слов.