ПРОЛОГ

Далеко-далеко на Востоке, где рождается утро души,

В тишине проявляются строки. Ими пишется новая жизнь.

Она страхом и страстью томится, повинуясь мирской суете,

Жарким Югом цветёт и плодится в свете дня и в ночной темноте.

Видя цель в бесконечном повторе истекающих в бездну веков,

Ум и тело с душою в раздоре, и всё тише становится зов

Тот, что слышен порою лишь в детстве, в тихой тайне немого утра,

В замиранье влюблённого сердца, в ярком свете ночного костра.

У него есть свой вкус и свой запах, их с годами сложней распознать,

Гаснет жизнь, обратившись на Запад, где застыла седьмая печать.

А за ней бесконечные волны убегают в зелёную даль,

Океан, равнодушия полный, растворяет земную печаль.

На обрыве лишь вереск и клевер, воет ветер прощальный мотив,

И уходим мы строго на Север, вдоволь в этих местах погрустив.

Там уже ничего не случиться, не достанет ни жажда, ни боль,

Не увидишь ни зверя, ни птицы, лишь мерцающий в льдах белый ноль.

Перед ним все беспомощны числа, он и есть для них главная суть,

Причастившись великого смысла, вечный странник вернётся на путь.

Он пойдёт в никуда ниоткуда, ни за чем, и всегда одинокий,

И проснётся алеющим утром далеко-далеко на Востоке.

1.

Понять Сергея всегда было непросто. Те, кто знались с ним накоротке, могли бы сказать, что он не в меру чудаковат и простодушен. Однако, видевшие его впервые, как правило, делали вывод, что он настолько серьёзен и отчуждён, будто желает продемонстрировать своё высокомерие. Все эти предположения били мимо цели. Привыкший размышлять глубоко и подолгу, поверхностными людьми он воспринимался на свой манер. Как в зеркале они видели в нём собственные неочевидные огрехи, но всегда упускали главное. Впрочем, кому в наш век придёт в голову пристально всматриваться в суть вещей? Внимание стоит серьёзных усилий, а время ещё дороже.

На исходе морозной предновогодней пятницы, одетый в добротный деловой костюм, дополненный красивыми металлическими запонками и дорогими часами, он сел в такси бизнес-класса, чтобы добраться из района Сити в Хамовники. Уже расположившись на удобном заднем сидении Мерседеса, он вспомнил, что оставил папку с бумагами в офисе компании. А, и чёрт с ней, - подумал пассажир, - Как же всё это надоело. Он привычно наморщил лоб и устремил взгляд своих проницательных глаз в пустоту тонированного окна. Его чёрная борода и усы были стильно пострижены, а в элегантно уложенных волосах уже начинала пробиваться благородная седина. Можно было подумать, что у этого мужчины жизнь вполне удалась. Многое успел, немало заработал. Но увы, Сергей был классическим неудачником. Он начал подозревать об этом ещё задолго до сегодняшнего дня. А теперь уже окончательно нашёл подтверждение своим догадкам. Друг, с которым он начинал свой, вскоре ставший довольно прибыльным, бизнес, предал его в самый нежданный момент. Теперь вся компания принадлежала ему. Сергей оставался ни с чем. Его красавица жена, которую он полюбил когда-то совсем даже не за внешность, оказалась ещё более коварным врагом. Именно сегодня, после того как его исключили из состава учредителей, Лиза решилась признаться, что давно не видит в нём мужчину, а потому уходит к тому самому другу. Очевидно, заполучив их общее дело в свои руки, тот превратился в наиболее достойную замену. Круг замкнулся. Ещё можно было как следует побороться, но Сергей принял окончательное решение во время поездки в такси.

Машина остановилась у входа в клубный жилой комплекс. Снег усиливался, стемнело. Консьерж на рецепции пожелал приятного вечера. Бесшумный лифт взмыл на седьмой этаж, где его ждала просторная квартира с дизайнерской отделкой. С этого момента он уже не считал её своей. Знай он заранее, что никогда не услышит здесь детского смеха, то и не стал бы покупать такую.

Сергей открыл своим ключом. Лиза была в ванной. Она не торопилась выходить. Знала, что виновата. Готовилась к обороне, незаметно переходящей в нападение. Ночь предвиделась долгой и тяжёлой. Но ему это было уже неинтересно. Он прошёл в свой кабинет, переоделся в джинсы и свитер. Роскошные часы оставил на рабочем столе. Вместо них нацепил старые, громоздкие, больше напоминающие хронометр. Они лежали в самом нижнем ящике комода. Сергей еле отыскал их среди множества чудных безделушек, которые хранил как память о давно прошедших временах. Он успел собрать небольшую спортивную сумку с необходимыми ему вещами, прежде чем жена закончила водные процедуры. Она была слегка разгорячённой, раскрасневшейся и пахла теперь чужой самкой. Каштановые завитушки её кудрей игриво спадали на плечи и махровый белый халат. Ухоженное лицо, без единой морщинки, выражало притворное равнодушие. Но большие, серые глаза сверкали хищно. Сергей посмотрел в них, и понял, что жалко ему её, но никак не себя. Лиза хотела было что-то сказать, чтобы взять инициативу, но он начал первым.

- Знаешь, как-то ещё в детстве, отец озвучил мне одну оригинальную мысль. Почему её смысл дошёл до меня только сейчас?

Она непонимающе подняла бровь, но сдержала порыв к высказыванию едкой реплики. Сергей продолжил.

- Он сказал: если тебе когда-нибудь придёт в голову построить дом, сперва подумай, не лучше ли из этих брёвен, сделать хороший плот? Возможно, это будет самое правильное решение. Как же он был прав. Прощай, Лиза. Брёвна для своего плота я постараюсь найти в другом месте. Так что квартира останется тебе. Как и всё остальное.

Лицо жены слегка преобразилось от удивления. В её картине мира не существовало подобных сценариев. Она давно подозревала мужа в некоторой экстравагантности, и прекрасно знала, насколько он легкомысленно относился к материальным ценностям. Тем не менее, его широкий жест никак не укладывался в её прагматичной голове.

- То есть как? Ты совсем не планируешь делить имущество?

Он посмотрел на неё с выражением сочувствия, словно на маленького ребёнка, не могущего взять в толк элементарных вещей.

- Совсем не планирую. сухо ответил он, надевая ботинки.

- Тогда подпиши сразу все бумаги, это будет честно. А? взгляд Лизы уже застилала поволока похотливого ликования.

- Мда Кто бы говорил мне сейчас о честности. Сергей даже усмехнулся себе под нос. Однако, она сделала вид, что ничего не услышала.

- Бумаги я тебе пришлю чуть позже. Нотариус всё подготовит. А мне теперь некогда. Ехать нужно.

Лиза постаралась изобразить интерес и сочувствие:

- Куда же ты поедешь? Есть где остановиться?

Он обернулся на пороге, и немного подумав сказал:

- Ты так ничего и не поняла. Будь здорова.

Сергей вышел в метель. Разговор, на удивление, оказался очень коротким. Он был доволен, что всё закончилось именно так. Давно утраченное чувство свободы наполняло его новыми смыслами.

Такси быстро доехало по Садовому кольцу до Казанского вокзала. Он встретил предпраздничной суетой и запахом креозота. Подали поезд. В детстве его всегда вдохновляла эта перронная атмосфера, она разгоняла фантазию. Длинные зелёные вагоны, чадящие на студёном воздухе вкусным, терпким дымком, дразнили мальчишку разнообразием табличек с названиями далёких мест: Оренбург, Сура, Нижний Тагил. Они звали отправиться в путешествие, сулящее множество приключений, приоткрывающее двери в тайное и неизведанное. Он попробовал вспомнить те ощущения. Оказывается, за столько лет ничего не изменилось. Надо же. Отец часто повторял, что надо оставаться юным, лёгким, открытым к внезапным переменам, несмотря на достигнутый возраст. Как хорошо, что он не растерял этого запала, несмотря на попытки судьбы придавить грузом респектабельности и комфорта. Конечно, бизнес требовал хорошей реакции и хватки. Однако, он всё дальше уводил Сергея от самого себя, пока, наконец, не ткнул носом в ту иллюзию счастья, что он выстраивал долгие годы.

В купе были ещё трое. Вежливо поздоровался, разместил сумку внизу, сразу лёг спать. Поезд помчал его в стылую провинциальную пустоту, оставив позади пульсирующие огни мегаполиса. Он был вымотан, но мысли не давали отключиться. Обида, злость, желание мстить? Странно, но ничто из этого пока не дёргало за душу. Напротив, было немного смешно. Немного жаль тех, кто остался копошиться как пауки в банке. Вовремя он из неё сбежал. И какой теперь план? Да никакого. Надоели эти постоянные планы, приводящие к построению новых и разочарованию в самом конце. Просто ехать. Потом идти.

Утром чай, монотонная возня, сонные соседи. Ещё полдня провести в поезде. А за окном: то лес, то белые поля. Зимняя сказка в подвешенной неопределённости. Как же он отвык от этого простора. Столько лет довелось провести в удобно обустроенных, но ужатых до предела пространствах. Коробках квартиры, автомобиля, роскошного офиса, бизнес-класса в самолёте. В детстве он некоторое время увлекался энтомологией. Ловил разные экземпляры насекомых и рассаживал их по баночкам. Очевидно, жизнь любит то же самое проделывать с людьми - подумал Сергей, глядя на проносящиеся мимо пейзажи.

Во второй половине дня прибыли к нужному пункту занесённому снегом полустанку посреди степи. Стоянка три минуты. Он сошёл. Так незнакомо, и, в то же время, по-домашнему. Слегка тоскливо. Пустой терминал, а на площади несколько бомбил греются в своих усталых авто. Дымит гарью старый ПАЗик. Но всё равно очень свежо.

Взял частника. Тот сперва не понял куда ему нужно. Потом сообразил. Сказал, что высадит на дороге. Дальше пешком. Сергей был к этому готов. Поехали.

Сорок километров обледеневшей, разбитой трассы. Машину носит. Водитель пытается завести разговор. Получается не очень. Ещё полчаса в неловком молчании, и вот, наконец, едва заметный просёлок, уходящий в лес. Тихо спустились сумерки. Водитель развернулся и умчал прочь, посигналив на прощание. Сергей хорошо помнил эту дорогу. Судя по всему, по ней уже давно никто не ездил. Под ногами захрустел иссиня-белый снег. В остальном, лишь царственная тишина сопровождала звук его шагов. К счастью, идти было недалече. Вот показался первый, давно брошенный жильцами, домишко. Остался ли хоть кто-то жить в деревне? Почти двадцать лет прошло с его последнего визита.

Все избы стояли пустыми, покосившимися. Только в одной из них горел свет и вился дымок из трубы. Неужели дядя Вениамин? Всё-таки жив ещё? Сергей постучал в калитку. Залаяли собаки. Тяжело, будто нехотя, отворилась дверь, выпуская на улицу клубы сладкого, уютного пара. На пороге показался крепкий, сутулый старик с длинной, густой бородой и копной взлохмаченных седых волос.

- Кто там ещё?! крикнул он, натягивая на себя свой потёртый зипун.

Это я откликнулся Сергей, отчего-то решивший, что такого ответа будет достаточно.

- А-а. Ну раз ты, сейчас открою. Ну пошли на место! Белка! Пират! Кому говорю!

Заскрипел засов. Старик стоял в проходе с топором в руке. За его спиной заходились лаем две среднего размера дворняги. Белая и чёрная.

- Дядь Вениамин, вы?

- Я-то дядь Вениамин, а ты кто такой?

- Я Серёжа. Внук Петра Сергеича. Не помните уже меня?

Дед на секунду задумался, а потом расплылся в улыбке.

- Да ну! Тот Серёжка, который всё хотел лётчиком стать?

- Тот самый. грустно усмехнулся Сергей.

- И как? Стал?

- Увы. Так и не окончил училище. А потом увела кривая в коммерцию. Чего только не было, всего не перескажешь.

- Да, помотало тебя видать. Глазам своим не верю! Давай обниму наконец.

Старик схватил, не успевшего опомниться, Сергея в охапку, по-прежнему держа топор в руке.

- Помню-помню, как можно забыть? Ты же всю дорогу за мной увязывался то на рыбалку, то по грибы. Как хвост. Какими судьбами?

У Сергея аж сдавило под грудиной. Его далёкое, порядком подзабытое прошлое вырвалось на свободу как джинн из бутылки и заставило сердце стучать в ином ритме.

- Дядь Вениамин, я даже не знаю с чего начать.

- Так-так, погоди. Начнёшь в доме. Заходи давай. Замёрз небось? И я, дурак старый, держу тебя на пороге. Белка! Пират! Место, кому говорю! Свои.

- А может я сразу к себе? Ещё печь растапливать. Цела наша избушка?

- А как же. Покамест я здесь, всё в полной сохранности. Как слово дал, так и держу неотступно. Приглядываю.

- Ну вот и отлично. Пойду оживлять дедов домик. А уж потом и к вам зайду, если возражать не будете.

- Как скажешь. Давай только поленьев сухих от меня захватим. Я тебя до избы провожу, помогу с печкой, а дальше сам. Как управишься, приходи. Будем ужинать, да чай с козинаками пить.

Они взяли по вязанке дров из поленницы Вениамина, и тот проводил Сергея до того самого дома, в котором он, почти каждое лето, гостил у бабушки с дедушкой. Они, конечно, давным-давно умерли, и с тех пор там постоянно никто не жил. Дом стоял на отшибе, глядя тёмными глазницами окон в сторону начинающейся за околицей бескрайней степи.

Внутри было холодно и неуютно. Все лампочки либо перегорели, либо отсутствовали. Не вполне был ясен вопрос с проводкой. Скрипели доски пола, пахло застоявшимся воздухом. Однако, печь оказалась вполне рабочей. Дядя Вениамин ловко разжёг огонь, заложил поленца и отрегулировал тягу. Помещение постепенно стало наполняться теплом и жизнью. Для света зажгли керосинку.

- Располагайся, Серёжка. сказал старик. Я пока до дому. Допоздна не сплю, так что приходи на ужин. Сготовлю нам макароны по-флотски.

Сергей поблагодарил его и принялся налаживать быт. В доме всё осталось как в детстве. Словно это был музей ранних девяностых. Пружинные кровати. Аскетичная советская мебель. Кассетный магнитофон. В нём он обнаружил свою, давно забытую, плёнку с записями группы Кино. От иных домохозяйств той эпохи изба деда отличалась лишь полным отсутствием ковров и большим количеством сложной специальной литературы на полках. Хозяин был в своё время видным научным работником. Но ещё до рождения Сергея, путём каких-то изощрённых интриг, его обвинили в антисоветской деятельности, лишили всех званий и вынудили уехать из города в родную деревню, где он и доживал потом свою старость, каждое лето играя с внуком и выращивая помидоры. Какая ирония, подумал Сергей. Вот только внуков я не нажил, не с кем возиться будет.

Сделав небольшую уборку, он обратил внимание на шкафы с книгами. Всё, как и прежде, было аккуратно расставлено по своим местам. Лишь толстенный слой пыли намекал на давнее отсутствие читателей. Труды по зарубежной филологии, лингвистике, философии, перемежались с художественными произведениями известных, и не очень, авторов. Среди них немало изданных на иностранном языке. Дед был полиглотом и, в какой-то степени, полиматом. Сергей всегда удивлялся, как в его голове умещалось столько интереснейшей информации обо всём на свете. Он привил ему страстную любовь к чтению. Так же, как и своему сыну, отцу Серёжи, до него. Только вот внук уже давно ничего не читал, кроме биржевых сводок, да бухгалтерских и юридических документов. Его рука машинально потянулась к первой попавшей в поле зрения книге - Теодор Гомперц Греческие мыслители. А рядом примостился Шопенгауэр на немецком Die Welt als Wille und Vorstellung^[1] Он бережно стирал пыль с увесистых книг, навскидку, чисто из любопытства, читал аннотации. Керосинку примостил на полке, справа от себя. Внезапно, среди авторитетных серых, коричневых и чёрных корешков, он заметил нечто ярко-зелёное, хулиганистое и, на вид, вовсе не принадлежащее миру серьёзной литературы. Между толстым древнекитайским трактатом Люйши чуньцю и Толковым словарём живого великорусского языка В.И.Даля затерялась небольшая книжечка в зелёной, сильно потёртой обложке. На ней был изображён пожилой азиат в кимоно, занимающийся чем-то вроде цигуна на фоне бамбуковой рощи. Нарочито выведенные размашистым шрифтом буквы анонсировали название Мастер Дунгвай. Сергея будто окатило ушатом воды. Ему вспомнилось кое-что важное, трепетное, родом из детства. Не об этом ли персонаже упоминал отец, прежде чем без вести сгинуть в тюрьме? Не веря своим глазам, он взял книгу с полки, другой рукой подхватил лампу, и опустился в кресло. Не торопясь открывать первую страницу, он попробовал воскресить в памяти всё то, что казалось уже давно забытым прошлым.

2.

До того, как отца посадили, Сергей жил с родителями в двухкомнатной хрущёвке на краю города. В ней была маленькая, но очень уютная кухня, на которой волшебным образом комфортно размещались многочисленные посетители его отца, которые могли по одному или целой гурьбой наведаться к нему безо всякого предупреждения. Иногда это происходило среди ночи или уже под утро, когда никто не ждал гостей. Приходил какой-то, зачастую незнакомый Серёже, человек, или сразу несколько. Мать ворчала и удалялась недовольная спать. Отец же закрывался с визитёрами на кухне и, обычно до самого утра, там происходил напряжённый разговор мужских басистых голосов, который для мальчика был сродни священнодействию. Он, конечно же, не спал в своей комнате, расположенной по соседству, и всё время прокручивал в голове всевозможные сценарии происходящего. То ему мерещился тайный революционный сговор. То думалось, что отец помогает скрывающимся от закона авантюристам, или, напротив, пытается помочь людям, попавшим в неприятную историю с криминалом. Впрочем, у него так до конца и не укладывалось в голове, почему, решая все эти серьёзные, взрослые вопросы, касающиеся жизни и смерти, свободы и больших денег, отец продолжал жить весьма скромно, и даже можно сказать бедно? Каждый день ходил на работу в местный кинотеатр, где за смешное жалование выполнял обязанности киномеханика, а всё оставшееся время посвящал главному делу своей жизни практике и преподаванию каратэ. В те годы это было делом нелегальным и подпольным. Серёжа знал, что секцию он ведёт на безвозмездной основе. Но и в ученики берёт далеко не каждого. Люди иной раз приходили довольно солидные, не раз пытались замотивировать сенсея большим вознаграждением, чтобы он тренировал их боевиков. Отец жёстко отказывал, и вскоре подобная публика махнула на него рукой, перейдя в секции к более сговорчивым дельцам от боевых искусств. Зато любой ученик твёрдо знал, что может рассчитывать на него не только как на тренера, но и получить в его лице надёжного друга, старшего товарища, который всегда подскажет как поступить, ободрит, придёт на помощь. Сергей часто наблюдал как отец без колебаний отдаёт последнее из своих скромных доходов подопечным, которые приходили к нему, порой, в отчаянном положении. Если вдруг кому-то из гостей, нравилась висящая на вешалке в прихожей вещь отца, он без раздумий дарил её, невзирая ни на какие возражения. А как-то раз, среди ночи, явились трое парней с крайне встревоженными лицами. Это был один из его учеников с близкими друзьями. Тогда они были совсем молоды, и выглядели взвинченными до предела и растерянными одновременно. Отец на их фоне казался непоколебимой скалой в бушующем море, у которой те искали прибежище и спасение. Выяснилось, что у одного из ребят какие-то залётные бандиты обесчестили сестру. Милиция бездействовала. А отец только накинул куртку на бегу и коротко бросил команду Поехали!. Вернулся он третьего дня. Куртка была то ли порвана, то ли порезана, а на футболке виднелась пара багровых пятен. Он молча кинул вещи в стирку. Мать не решилась задавать вопросы. А отец, судя по всему, был вполне удовлетворён своей поездкой.

Серёжина комната была чем-то вроде кабинета редкостей, среди которых было немало папиных вещей. Точнее это был склад того, что отцу уже не было нужно для повседневной жизни. Обходился он крайне малым количеством аксессуаров, почти ничтожным. Всё же остальное, что годами как-то прилипало, и до времени скиталось за ним по стране и всему белу свету, он решил отдать на откуп сыну, справедливо рассудив, что если мальчишка будет расти среди разнообразия интересных предметов, то это пойдёт ему на пользу. Там можно было найти морской секстант, офицерский кортик, настоящие японские нунчаки, двухметровый кусок каната, водолазный манометр, вырезанные из нефрита фигурки древних воинов, пару старинных боксёрских перчаток из грубой коричневой кожи, как у английских джентльменов, матросскую робу, старинный светильник, специальные наручные часы огромного размера с кучей встроенных механизмов и циферблатов, которыми пользовались итальянские боевые пловцы, лоцманские карты с промерами глубин, полфунта табаку в изящной жестяной табакерке голландской фирмы и много другое. А уж разнообразию коллекции отцовых книг, собранных буквально отовсюду, мог позавидовать любой букинистический магазин. Канат Серёжа ухитрился прикрепить к потолку, и иногда использовал его для тренировок по лазанию и подтягиваниям. Остальной же антиквариат он бережно и со вкусом разместил на полках, стенах и своём рабочем столе. Композиция смотрелась настолько впечатляюще, что приходившие в гости одноклассники подолгу бродили по этой небольшой комнате, с восхищением разглядывая невиданные доселе предметы, будто в музее.

Одним холодным зимним вечером, навсегда оставшимся в памяти Сергея, отец постучал в его комнату:

- Разрешите войти, Сергей Саныч! молодцевато отрапортовал он перед дверью сына. Нарочитая серьёзность претила отцу, он чувствовал за ней какую-то фальшь. Поэтому часто оборачивал бытовые моменты в шутливые тона, чуть ли не на грани фарса.

- Войдите подыграл ему Серёжа.

- Не спишь?

- Вообще-то ещё рано. Книжку читаю. Морской волк. Второй раз уже, а не могу оторваться.

- А-аа, Джек Лондон на папином лице отобразилась улыбка. И кто же из персонажей тебя больше всех впечатляет? Хотя постой. Дай угадаю Волк Ларсен?!

Серёжа кивнул.

- Ну, это было нетрудно. продолжил отец. Всем нравятся персонажи, обладающие силой. Не важно какой. Силой мышц, или силой духа. Я тебе даже больше скажу, не важно на чьей стороне будет этот сильный герой. Если по прихоти писателя он выйдет образцовым негодяем, читатели полюбят его ещё больше. Есть в этом некое обаяние. Как ты думаешь?

- Да, это точно. Я давно стал замечать, что если положительный герой постоянно проявляет слабости, то он для меня и не герой вовсе. А вот когда появляется сильный, харизматичный злодей, прям хочется подражать ему.

- Так-то оно так, Серёжа. Но есть один нюанс, которого ты мог пока не заметить. отец присел на кровать рядом с сыном и тембр его голоса стал каким-то магически-вкрадчивым, переносящим фокус внимания далеко-далеко, в измерение нетривиальных идей.

- Как ты думаешь, откуда Волк Ларсен получил свою недюжинную силу?

- Он от рождения такой был. Ну и потом, судьба у него складывалась непросто, пришлось быть сильным поневоле. Иначе бы и не выжил, не стал капитаном.

- Ты правильно рассуждаешь. Я тоже полагаю, что у Ларсена был дарованный природой потенциал, как в силе тела, так и в цепкости ума. Обычно, те кто читают роман впервые, приходят к мысли о том, что он наверняка смог бы стать неплохим учёным, выдающимся спортсменом или по крайней мере талантливым руководителем большого предприятия. Может из него вышел бы добрейшей души человек, родись он под более благоприятной звездой?

- Да, именно это мне и приходило в голову не раз.

- А теперь давай посмотрим на старину Хэмфри. Жалкий человечишка, вроде бы. Физически слаб, силой характера не обладает. Литератором наверняка стал лишь потому, что с родителями повезло. Живёт себе джентльменом-белоручкой, как бесполезный обществу рантье, воздух попусту коптит. Родись он в той среде, где суждено было вырасти Волку Ларсену, то вряд ли пережил бы собственное детство. В Спарте от таких сразу избавлялись.

- Не повезло ему, - сочувственно вздохнул Серёжа Но разве его вина, что он вырос слабым?

Вот тут-то мы и подходим к главному различию наших героев. Хэмфри ван Вейден, конечно, не виноват в том, каким он родился. Сценарий его жизни, во многом, был написан ещё до появления на свет. Я сейчас не имею в виду волю неких потусторонних сил. Достаточно и того, что многое в человеке определяет генетика, время и условия его рождения, вплоть до погоды на улице. Не говоря уже о родителях, их социальном положении, стране, где он будет расти и тому подобном. Всё это не просто набор параметров, определяющий персональные свойства новорождённого, это его будущая тюрьма. Рамки сценария, который наш персонаж начинает отыгрывать, как правило, не задумываясь о том, что несмотря на исходные задатки, вся его дальнейшая судьба зависит лишь от него самого. Можно долго спорить существует ли на самом деле пресловутая свобода воли. Но, подумай, ведь ему не обязательно становиться таким, как прописано в этом сценарии. Да, его будут осуждать близкие и посторонние люди. Они станут выражать непонимание, почему персонаж ведёт себя не так, как все от него ожидают. Но окончательный выбор всегда остаётся за ним. Беда в том, что максимум один из тысячи человек сделает этот выбор в соответствии с тем, к чему взывает его собственная душа, его внутренний кодекс. И это в случае, если он уже приложил усилия, чтобы научиться слышать голос своей души. Когда он предварительно потрудился создать этот кодекс, не опирающийся на нелепые воззрения, подхваченные от других людей словно вирус простуды.

Значит каждый из них имел возможность выбрать свою судьбу сам? Ларсен стал бы учёным, а Хэмп, скажем, предводителем пиратов, если бы только захотел?

- Не совсем. Внешние обстоятельства могут быть настолько непреодолимыми, что хоть убейся. Ну не сможет мальчишка из захудалой рыбацкой деревеньки стать кем ему взбредёт в голову и блистать во дворцах, парламентах или академиях. Особенно, учитывая, что на дворе, к примеру, девятнадцатый век. Хотя прецеденты в истории, конечно, были. Но мы же не будем принимать их за общее правило. Однако, что сможет помешать ему стать истинным аристократом то есть аристократом духа? Вести себя как подобает лучшим представителям человеческого рода? Поступать в соответствии с собственным высоким цензом? Для этого не нужны капиталы и положение в обществе.

- Наверное это очень трудно.

- Именно. И трудность эта заключается вовсе не в том, что фортуна неудачно раскинула твои карты. Главная сложность это делать свой выбор каждый день и каждый час. Самому. Не отдавать его на волю случая или других людей. А это одинаково сложно, я бы даже сказал невыносимо, как для парня из трущоб, так и для отпрыска королевской семьи.

- Хм, - наморщил лоб Серёжа так, а в чём же тогда разница между Волком Ларсеном и Хэмфри ван Вейденом? Мне кажется, они оба были заложниками той ситуации, в которой происходит действие романа. А тут уж какое решение не прими, всё одно, мир не переделать.

- А им и не следовало переделывать мир. Занятие это во все времена было обречено на провал. Каждый из них переделывал самого себя. Только вот капитан Ларсен оказался на неверном пути, ведущем к погибели, а хлипкий с виду Хэмп вышел из этой истории победителем. Вот смотри, он оказался на шхуне капитана в силу неудачно сложившихся обстоятельств. Мир для него зеркально перевернулся. В привычном для себя кругу интеллектуалов-литераторов он был хозяином положения. Здесь же, по произволу злого капитана, его социальный статус стал ниже, чем у корабельной крысы. Уже есть повод окончательно сломаться и либо принять правила игры, стать таким же гадким, подлым приспособленцем как его первый мучитель кок Магридж. Либо от отчаяния сигануть за борт в одну из безлунных ночей. Хэмп выбирает третий, не самый очевидный путь - оставаться человеком, несмотря ни на что. В течении всего плавания он проходит вынужденную, суровую закалку. Но своим идеалам не изменяет. Ларсен же, напротив, презирает всех и вся, цинично называя мир закваской, где существует лишь право сильного. А в качестве оправдания ссылается на то, как трудна была его жизнь. Хотя на шхуне хозяин положения он, и чувствует себя здесь как рыба в воде. Как думаешь, кому тяжелее каждый раз принимать решения, чтобы отстаивать свою правду?

- Думаю Хэмпу.

- То-то и оно. А в самом финале автор определяет победителя в этой схватке характеров. Хэмфри остаётся жив, пройдя через ад, но не предав свои принципы. Ещё и умудряется спасти попавшую на судно женщину. А Ларсен погибает от последствий инсульта, отчаянно цепляясь за остатки былой дееспособности. Вот что бывает с теми, кто жаждет одной только силы.

- Пап, а что плохого в силе? Ты мне говорил, что добро должно быть с кулаками. Ты же сам спортсмен, каратист. Может главное то, в чьих руках сила?

- Сынок, это тонкий вопрос. Все люди стремятся к обладанию силой. Хорошие они, или плохие. Только от стремления к силе доброму столько же вреда, сколько и злому. Не спорю, она нужна нам для того, чтобы мы могли действовать в этом мире. Я сам нередко её использую и учу этому других. Но есть кое-что гораздо важнее силы.

На лице Серёжи застыл немой вопрос.

Отец выдержал короткую паузу, как бы раздумывая, стоит ли раскрывать тему дальше, и продолжил.

Может быть тебе ещё рано разбираться в таких понятиях, но я всё же постараюсь доступно объяснить, что подразумеваю под этим. Кто знает, возможно и не понадобится потратить на поиск ответа всю свою жизнь, если дать некоторые подсказки в столь юном возрасте. Вот смотри, что такое сила, по большому счёту? Это же просто возможность совершить какую-то работу. Преобразовать реальность в соответствии со своими задачами. В давние времена это называли магией. Сегодня об этом скажут наука, технологии, деятельность, направленная на результат. Но суть не меняется. Ты хочешь быть физически сильным? Молодец. Идёшь в спортзал, накачиваешь мускулы, и через некоторое время можешь тягать тяжёлые предметы и побеждать более слабых соперников. Человечеству нужно быстрее перемещаться, желательно по небу? Прекрасно. Ставят задачу инженерам и изобретателям, которые конструируют самолёт. Потом рабочие на заводах собирают его в соответствии с установленной технологией и вуаля, лети куда хочешь. Да что уж далеко ходить за примерами. Тебе утром рано вставать в школу. Но ты не можешь никак проснуться. А на носу ещё контрольная первым уроком. Что же делать? Есть элементарный выход. Ты выпиваешь кружку крепкого кофе и, о чудо, ты снова бодр и отлично соображаешь. Это ли всё не сила?

- Да, это я прекрасно понимаю. Человеку всё подвластно. Нужно только хотеть и знать, как это сделать. Ну и упорство, конечно же.

Это верно. Но с некоторыми оговорками. Вот представь теперь, что тебе настолько понравится накачивать мускулы в спортзале, то бишь физически доминировать над людьми вокруг, что ты станешь посвящать этому всё своё свободное время? Сперва станешь упиваться превосходством, а потом не заметишь, как начнут проседать остальные сферы твоей жизни. Ребята, перед которыми ты бахвалился толщиной бицепсов получат полезные профессии, создадут семьи, преуспеют в других своих увлечениях. Зато ты будешь по-прежнему лучше всех поднимать штангу над головой и передвигать шкафы. А после определённого возраста твоя сила возьмёт плату больными суставами и увеличенным сердцем. Или, что касается прекрасных современных технологий. Это конечно здорово, иметь возможность летать на самолётах, подчинять законы природы своим интересам. Только мы мало задумываемся о вреде для окружающей среды. Перемещаемся то мы теперь быстро. Только куда нам торопится на планете, где не останется ни воды, ни растений, ни пригодного воздуха? Всё от того, что неуёмно хотели ещё больше силы, больше возможностей. Про кофе ты и сам можешь сделать вывод. Одна чашечка в день ещё ничего. Но только если привыкнешь себя постоянно стимулировать бодрящим напитком, жди беды со здоровьем и нервами. Заметил, как после некоторой бодрости наступает откат в виде ещё большей сонливости? Это тоже плата за временное пользование силой.

- Если я правильно понял, ты говоришь об умеренности?

- И об умеренности, и от том, что сила это не главное. Она необходима, но контролировать её должен ты, а не она тебя.

- Тогда должно быть что-то главнее силы? Что не возьмёт плату за пользование.

- Конечно. То, что важнее всего остального, и силы в том числе, я бы назвал одним словом свобода. Я сейчас говорю не про вседозволенность. Ты уже достаточно взрослый, чтобы различать эти понятия. Я имею в виду то, что делает человека по-настоящему свободным, даже если он волею судьбы носит колодки каторжанина. А это - его стремление к прекрасному, к истине, тому, что лежит за гранью обыденных вещей. Сила даёт человеку возможность сделать что-либо желанное или необходимое. Если человек вовремя не останавливается и прельщается силой, она начинает развращать его душу, тешить самолюбие, раздувать эго. На последней стадии она порабощает его. Человек становится слугой своего прекрасного сильного тела, или изощрённого интеллекта. Ну или, банально, зависимым от стимулирующих веществ, которые, на начальном этапе были ему полезны, делали сильней и увереннее. Голая сила привела Волка Ларсена сперва к убеждённости в правоте его жестокой философии, затем к упоению безграничной властью на корабле. И, наконец, удушила его в своих объятиях: слепого, беспомощного, проваливающегося в бездну отчаяния.

- Ты говоришь, что свободным делает стремление к истине и прекрасному. Как-то абстрактно звучит, не очень-то и определишь. Я вроде понимаю, что это такое, а в чём конкретно оно проявляется ухватить не могу. резонно заметил Серёжа.

- Ну хорошо. Скажи, такие вещи как искусство, поэзия, искренняя любовь к кому-то или к чему-то, настоящая дружба, благородные порывы, еле различимый зов сердца, который ты иногда слышишь, оставшись наедине с собой. Знакомы ли они тебе? Не псевдоинтеллектуальная демагогия, которой словоблуды вечно стараются подменить эти высокие понятия. А то, что ты сам принял для себя как высшую ценность. Выплавил в тигле своей осознанности за годы размышлений, борьбы и страданий. Всё что объединяется ёмким словом творчество. Возможно ли переборщить в этих вещах? Приведёт ли что-нибудь из вышеперечисленного к разрушению личности, смерти духа в человеке? Заставит ли впасть в гордыню и ощущение тотальной правоты? Поработит ли тебя глубокое погружение в музыку поистине талантливых композиторов? Развратят ли даже самые фривольные стихи выдающихся поэтов? Станешь ли чёрствым душой, когда полюбишь по-настоящему?

- Я думаю, что нет.

- Всё потому, что стремление к прекрасному освобождает тебя. Оно самодостаточно, и не требует ничего взамен. А стремление к силе ненасытно. Тебе всегда будет чего-то не хватать и крайне сложно остановиться. Это опасный путь, который может потребовать расплаты в самый неожиданный момент.

- Скажи, пап, а ты много встречал свободных людей? Ну, в том смысле свободных, как ты описал только что. Я вот пока тебя одного встретил.

Отец усмехнулся в усы. Его скуластое лицо освещала настольная лампа, и Серёже показалось, что уж очень он похож на актёра Боярского из его любимого фильма про мушкетёров. Только вот дАртаньян выглядел совсем салагой и недотёпой по сравнению с его отцом. Папа точно не стал бы размениваться на беготню с подвесками королевы, а для того, чтобы пачками укладывать врагов направо и налево ему даже шпага бы не понадобилась.

- Ну спасибо за доверие, Серёжа. Стараюсь конечно, но и мне далеко до звания по-настоящему свободного человека. Я повстречал немало людей. Лишь единицы, будучи действительно сильными, выбирали путь свободы и хоть как-то преуспели на нём. Чтобы мне их пересчитать, даже пальцев одной руки будет многовато. Они были очень разными. Некоторые даже терпеть не могли друг друга, хотя верно служили одному делу. Я тебе обязательно расскажу историю про них. Она довольно странная и запутанная. Порой я и сам не верю, что всё могло произойти наяву. А теперь, милый друг, ложись-ка уже спать. Завтра в школу.

- Скажи хотя бы, как звали этих людей? Интересно, какие у них фамилии, может я слышал о ком-то? Серёжу уже начало вовсю распирать от любопытства. Спать ему теперь совершенно не хотелось.

- Вряд ли ты что-нибудь о них слышал, Серёжа. Да и фамилий у этих людей, пожалуй, нет, в привычном для нас понимании. Про себя, каждого из них я называю мастер Дунгвай. Только вот люди они, или нечто совсем иное? Для меня самого до сих пор одна большая загадка.

Отец погасил ночник и аккуратно затворил за собой дверь.

3.

Сергей понял, что уже слишком долго предаётся своим грёзам лишь когда погасла керосиновая лампа. Он по-прежнему сидел в кресле, держа в руке найденную книжицу. Ему стало грустно. Воспоминания об отце оживляли картины детства, которое всегда казалось ему волшебной сказкой. Тем больнее было осознавать, что она безвозвратно закончилась много лет назад. Дядя Вениамин, наверняка, уже заждался. Негоже было расстраивать старика. Он собрался в полной темноте, и уже выйдя из дома понял, что направляется в гости с пустыми руками. Стало немного неловко. Ничто не мешало захватить каких-нибудь гостинцев в городе. Но кто же знал, что он встретит в деревне давнего знакомого.

Снова залаяли собаки, но услышав голос хозяина, тут же умолкли. Они как две юлы крутились в ногах гостя, до тех пор, пока дядя Вениамин не провёл того в сени. Здесь всё было по-старому. Запах дерева и немудрёного сельского быта ударил в нос. Над алюминиевым рукомойником всё также висел древний, сто лет назад выцветший, рушник. А большую часть кухни занимала жарко натопленная печь. Сергей вспомнил как любил спрятаться на её широкой, жёсткой спине, а затем спать до утра, закутавшись в разнообразную, уютную ветошь. Бабушка приходила, чтобы загнать его домой, но дядя Вениамин, который уже тогда, по мнению Серёжи, был чуть ли не пожилым, отвечал ей:

- Пущай ночует, Вера Степановна. Не жалко. Завтра с утра всё равно с ним на рыбалку идём.

Теперь дядя Вениамин, казалось, вообще потерял счёт годам, но оставался по-прежнему бодр и проворен. Он суетился со шкворчащей на огне сковородкой, одновременно управляясь с настоящим медным самоваром, и всё ему было нипочём. Усадив гостя за стол, он приступил к расспросам.

- Ну давай, племянничек, рассказывай. Чего это тебя угораздило в такую пургу сюда приехать? В лучшие-то времена не объявлялся, а теперь видать оказия серьёзная приключилась?

- Да уж, серьёзней не придумаешь. усмехнулся Сергей, наматывая на вилку порцию макарон. Да вы не берите в голову. Дело житейское и вполне поправимое.

- Ладно-ладно. А то я думал придётся мне по старой дружбе в Москву на разборки ехать.

- Не те времена, дядь Вениамин. Если б всё так просто решалось, как в ваши годы.

- А как теперь?

- Да в том то и дело, что никак. Всё тупо покупается и продаётся. И дружба, и лояльность, и любовь. Да и если бы проблема была в одних деньгах Сегодня они есть, завтра нет. А послезавтра снова заработал. Ерунда это всё. Игра в бисер. Людей вокруг нет, вот в чём беда.

- Как это нет? удивился старик У вас в столице сколько миллионов душ теперь живёт? Неужто никого достойного в окружении?

Сергей отрицательно покачал головой, сдержав горькую улыбку.

- Дело то не в количестве. У меня давно сложилось такое ощущение, что чем больше народу вокруг, тем сильнее люди друг друга боятся. Наверное, у вас здесь всё намного проще в плане взаимоотношений.

- Чёрт его знает, Серёжка, - задумался дядя Вениамин, - С некоторых пор люди везде одичали. Тут тоже никто никому не нужен. Так почему, говоришь, лётчиком не стал?

- Да был один инцидент на последнем курсе - Сергей немного замялся с ответом. Мама вам не рассказывала?

- Не припоминаю я что-то. Она в те годы редко приезжала. Да и не до общения со мной ей было, надо думать.

- Пожалуй. Мама так и не вполне оправилась после отца. А лет десять назад её самой не стало.

- Слыхал, конечно. Соболезную.

- Ну так вот. Был у меня лучший друг в училище. Из моей же роты. В общем, обладал он уже тогда незаурядной коммерческой жилкой. Постоянно делишки всякие проворачивал параллельно с учёбой. То кроссовки китайские сокурсникам загонял, то собрал группу отличников, чтобы они лодырям работы писали за отдельную мзду, а сам посредником заделался. Иной раз преподавателям что-то втюхивал. Без мыла мог к кому угодно залезть. А потом завёл связи на складе материально-технического обеспечения, и давай подворовывать, то ГСМ, то всякие мелкие расходники, чтобы налево продавать. Я пытался его убедить, что он по тонкому льду ходит, чтобы завязывал. А ему, что в лоб, что по лбу. Натура у меня, говорит, такая. Ничего не могу с собой поделать. Это как охотничья собака. Без регулярных вылазок за дичью захиреет и сдохнет. В итоге, как я и предполагал, вляпался он крепко. Комендачи на хвост сели и чуть было с поличным не приняли. Он тут же ко мне. Мол нужно железное алиби сделать, показания дать в его пользу. Иначе грозил ему реальный срок. У меня была возможность его выгородить, но при этом самого себя серьёзно дискредитировав. А там уже вылет из училища с волчьим билетом был гарантирован.

- И ты, конечно, друга выручил.

- Как видите. Не мог я поступить иначе. Хоть он и сам проблем себе искал, но всё же друг. А так, от тюрьмы его спас. Он даже доучился, в отличие от меня. Но в военлёты идти не захотел. Зарплата, по его мнению, слишком низкая была. Недостойная деятеля с его амбициями. После выпуска тут же уволился, и сразу организовал несколько фирм, ушёл в раскрутку. Меня подтянул в знак признательности. Мы по своим возможностям смекнули, чем можно вместе заняться, и начали радиоэлектроникой банчить. Я по технической части силён был ещё с училища. Мой конёк. В те годы как раз волна по нашей теме попутная пошла, а на рынке игроков раз-два и обчёлся. Так и стали расти как на дрожжах. Он всё по договорнякам и финансам. Я по внедрению, обслуживанию, наладке. Работы было очень много. Больше десяти лет пахали, сутками не разгибаясь, пока не построили компанию всем на зависть. Собственный бренд. Офисы в Москва-Сити, в других крупных городах. Мы двое главные учредители. Отцы-основатели, так сказать. Только вот со временем я замечать стал, что у друга моего совсем крыша улетела на волне успеха. Окружил себя непомерной роскошью, подсел на дорогие наркотики, элитные развлечения. Деньги из операционки не стесняясь вытягивал тоннами на свои нужды. Я, как и тогда в училище, призывал его одуматься, притормозить. Но у него только отчуждение нарастало. Начал намекать, что компанию он в одиночку построил. От меня мол пользы не больше, чем от наёмного инженера. Хотя, когда он в загулы ударялся по Куршевелям и Монте-Карло, я один в Москве разгребал наши общие проблемы. Залезал через задницу к клиентам с кредиторами и через рот вылазил, чтобы они нас окончательно не похоронили за просрочки да косяки. В конце концов, я не отследил того момента, когда он принял решение от меня избавиться и прибрать весь бизнес к своим рукам. Для этого он вступил в сговор с нашим менеджментом. Благо, людей убеждать он умеет. Ловкие интриги всегда ему удавались. Команду юристов тайно нанял. Даже к Лизе подход нашёл. Это жена моя. Бывшая теперь, фактически. И вот на днях они всем кагалом вручили мне чёрную метку. Причём на вполне законных основаниях. Я, конечно, был шокирован этой новостью, но не сломлен. У меня уже возникли некоторые идеи как можно было бы им противостоять, и даже отстоять часть активов. Но потом ещё подумал и понял. А зачем мне строить заново то, что изначально должно было рухнуть? Ведь это я сам, начиная с лётного училища, потакал его порокам. И продолжил это делать, когда мы создавали и отвоёвывали свой совместный бизнес. Потакал Лизе. Потому что мне хотелось быть в её глазах настоящим мужчиной, который выполнит любую дурацкую прихоть и вопросов не задаст. Вообще, влез во всю эту коммерцию, респектабельную московскую жизнь. Я же ведь не этого хотел в детстве. Совсем другого.

- Ты просто предал свою мечту, Серёжка. Правда, к чести твоей, надо сказать, что ты всем пожертвовал, чтобы товарища выручить. Это тоже серьёзно. Кто решится на такое?

- Да уж. Выручил на свою голову. Сергей отложил макароны в сторону, чтобы принять из рук дяди Вениамина чашку горячего чая.

Это у вас семейное, - вздохнул старик, присаживаясь рядом. Он положил перед Сергеем тарелку с козинаками и продолжил. Что дед твой, Пётр Сергеич, что Сашка, твой батя Эх, да. Извини.

- Да ничего, дядь Вениамин. Я знаю. Они тоже не могли противостоять интригам. Хотя оба были такие глыбы, до которых мне никогда не дорасти.

- А я всегда говорил, что не верю в эти сплетни про твоего отца. Как помощь нужна была, так все к нему бежали. Петрович помоги! Петрович спаси! А когда посадили по кое-как сляпанному делу, так, тьфу ты! Начали наперебой шептаться: бандит, рэкетир, крёстный отец всей местной мафии. Мол по ночам к нему рожи всякие приходили за распоряжениями. Соседи в глазок смотреть боялись. А не вы ли сами постоянно у него толпились, чтобы вопросы свои мелкотравчатые порешать, на которые у вас всегда кишка тонка была? Ух, бабы в штанах! старик так разошёлся, что аж треснул кулаком по столу. Извини, Серёжка. Но меня прямо коробит от этой несправедливости. И после того, как его менты забрали, хоть бы одна сволочь вам с матерью помогла. Все дорогу забыли. Мы только с деревни вам слали картоху да курей, по мере возможностей. Хотя тут ещё более лихо было, чем у вас в городе.

- Спасибо! Я это хорошо помню. тихо ответил Сергей.

На минуту оба замолчали. Слышно было только как дядя Вениамин медленно размешивает сахар в кружке, да хрустит, ломаясь, козинака в руке Сергея.

- Серёжа. А можно поинтересоваться? Какую они вам официальную причину смерти выкатили. Вертухаи эти, будь они прокляты.

- Там не очень всё понятно было. Гроб закрытым из Воркуты пришёл. К нему сопроводиловка. Мать её читала. Я ещё малой был, ничего в этом тогда не понимал. В общем, версия такая, что бунт в колонии случился. Отец чуть ли не главный зачинщик. Я так подозреваю, менты его сами ухлопали во время штурма, а свалили на зэков. Не поделили мол что-то меж собой. Он ведь совсем неудобным был для властей. Потому и посадили. Только вот не могу понять, чем он им так не угодил? Порядочный человек, семьянин, бывший офицер. Да того, что он делал для людей в нашем городке, никакая власть даже не пыталась делать. А молодёжи сколько воспитал. Увёл от наркоты и бандитизма. В итоге сам бандитом в народе прослыл.

- Люди почти никогда не бывают благодарны. Обыватели, что с них взять? Брюхо набили и к телевизору. Моя хата с краю. Да ну их. дядя Вениамин обречённо махнул рукой.

- Так что ж, теперь взять себе за правило никогда никому не помогать?

- Можешь помогать, можешь не помогать. Это решать тебе. Что действительно хреново, так это помогать кому-то из чувства долга. Я хоть и прожил всю жизнь этаким сельским дурнем-бобылём, но одну вещь понял наверняка: никто никому ничего не должен. Добро нужно делать из любви, от избытка, а не выдавливая из себя с надрывом, потому что так положено. Вот у Сашки всегда был этот избыток добра. А что до благодарности, так это удел благородных. Тех, кто понимает цену затраченным тобой усилиям, потому что им самим эти усилия не чужды. А много ли людей такой породы на нашей планете обитает? Вот то-то и оно. В основном паразиты же одни. Пассажиры поезда в никуда. Чего ты от них ждёшь?

- Так нет же выбора, получается. Поможешь кому-то, сам крепко встрянешь. А потом тебе ещё в знак признательности на голову нагадят.

- Выбор есть всегда. А тут речь про последствия. Разве ты делаешь выбор только из расчёта на благоприятные последствия? Не из своих убеждений?

- Вы говорите прямо как отец. Он тоже любил повторять, что у мужчины должны быть собственные принципы, а за аргумент о последствиях в основном цепляются трусы.

- Как же иначе, Серёженька? Или в том мире, к которому ты привык, всё наоборот?

- Именно так. Наоборот. У меня все последние годы, прожитые в Москве, было такое чувство, что мы даже не для себя так остервенело все эти бабки зарабатываем. Не ради собственного удовольствия и амбиций, а кормим какую-то гигантскую, ненасытную тварь, которая с каждым днём требует всё больше и больше, давая нам взамен только стимулирующего пенделя. Ведь я каждый день наблюдал вокруг огромное количество успешных людей. И ни одного счастливого. Сам таким был. Только, всё же, не смог к этому миру привыкнуть. Поэтому, наверное, здесь теперь, перед вами. Вы уж простите, что так долго не навещал. Большой город просто так не отпускает. Только когда высосет досуха.

- Да ну, брось. Война дело молодых. Чего вам торчать со стариками? А нам следует привыкать к одиночеству. По ту сторону компаньонов уже не будет.

Дядя Вениамин отхлебнул чаю и принялся задумчиво разглядывать своё отражение в начищенном до блеска самоваре. Но в следующий момент, видимо, вспомнив что-то важное, он с досадой хлопнул себя ладонью по лбу и чуть ли не подскочил на месте.

Вот же дурень старый! Совсем ведь забыл! Я же храню для тебя кое-что. Уже четверть века как. С этого бы и начал.

Старик выбежал из-за стола и скрылся в жилой комнате. Он провозился там несколько минут, а потом, радостно пыхтя, вышел размахивая чем-то вроде старого гроссбуха.

- Нашёл! Не дай Бог если бы потерялась, я бы себе этого не простил.

Сергей сидел за столом в полном недоумении. Что же такого ценного могло быть у пожилого отшельника, предназначавшегося именно ему?

Дядя Вениамин бережно протёр древний артефакт чистой тряпочкой и торжественно водрузил его на стол перед гостем. Это было похоже на сшитые между собой толстые тетради, напоминающие самодельную книгу приличного размера.

Вот, Серёжка. Здесь записи твоего отца. Он ухитрился мне прислать из лагеря, как раз незадолго до того, как Ну, ты понимаешь. С ними ещё записка коротенькая была. Но это так, для меня, как пояснение. Дескать, Привет Семёныч! Передай сыну, если не вернусь. Но только когда взрослый будет. Маленькому отдавать не смей, неправильно поймёт. Я так думаю, это что-то вроде его дневника. Но я честно тебе скажу, не читал. Боже упаси мне в чужую корреспонденцию лезть. Я этот журнал как в свою секретную тумбочку положил, так и не кантовал. Думал матери твоей отдать, когда последний раз приезжала. Но раз Сашка наказал тебе взрослому, то уж никаких финтов. Держи. Владей. По праву твоё наследие. А я своё слово сдержал.

Сергей не знал, как ему реагировать на нежданный подарок из прошлого. Всё связанное с памятью отца, было для него свято. А здесь объявилась целая реликвия, о существовании которой он и не подозревал. Ему немедленно захотелось открыть записи, но при старике он этого делать не хотел. Поэтому, наскоро допив чай, он сердечно поблагодарил дядю Вениамина за радушный приём, и попросив у него взаймы канистру керосина для лампы, вынужден был откланяться. Время на часах стояло совсем позднее. Нужно было возвращаться в дом, протапливать его на ночь и готовится ко сну. Однако, он прекрасно понимал, что спать не будет ещё очень долго.

Прийдя к себе, Сергей сперва заправил керосинку, затем подкинул в топку поленьев и, расположившись в старом кресле, с трепетом раскрыл пожелтевшие страницы.

Тетради были полностью исписаны ровным, убористым почерком. Отец неплохо владел приёмами каллиграфии, и писал так красиво и ясно, что ему вполне могли бы позавидовать советские паспортистки. Читать, не перечитать. Что ж, керосина и терпения у него хватало с избытком. Яркие, живые буквы, выведенные чёрными чернилами, повели его за собой в мир бесконечно далёкий от привычного.

4.

Привет Серёжа,

Раз тебе довелось читать эти строки, значит я уже не здесь. Далеко не здесь. Что ж, это не беда. По большому счёту, смерти вовсе нет. Она так же иллюзорна, как и наша, так называемая, жизнь. Всё устроено куда интереснее, нежели тебе могли рассказывать в школе или институте. Полагаю, ты теперь уже достаточно взрослый мужчина, и с тобой можно обсуждать подобные темы?

А для того, чтобы моё последнее послание не выглядело как непереносимое занудство, я расскажу тебе одну занимательную историю, которая произошла со мной в далёкой восточной стране. Мы с тобой как-то уже вскользь касались данной темы, и я даже обещал продолжение. Но увы, обстоятельства тому не благоволили. А может, наоборот, поспособствовали? Как знать. В любом случае, писать я буду на свой манер, в форме некоего пространного рассказа. Не пугайся его излишней художественности. Жизнь, прожитая не зря должна напоминать приключенческий роман. Или, хотя бы, любовный. Но уж точно не книгу жалоб и предложений.

Почему я пишу всё это для тебя? Может оттого, что хочется оставить какой-то след. Не дать окончательно уйти в небытие ряду интересных событий, которые на самом деле имели место. А может быть всё это лишь часть ещё более грандиозного замысла, выходящего за рамки нашего понимания? Тогда Париж действительно стоит мессы. Впрочем, ты в той же степени волен употребить мои записи для растопки печи, не утруждая себя дальнейшим чтением. Любое твоё решение будет абсолютно правильным, если оно исходит из глубины сердца.

Как бы то ни было, действуй и никогда ни о чём не жалей! А мне пора начинать

***

В детстве я был слабым, болезненным, но крайне любознательным ребёнком. Что-то всё время звало меня навстречу новым тайнам, в разгадку которых я уходил с головой, забыв об остальных мальчишеских делах и заботах. Мне легко удавалось подбить дворовых приятелей на всяческие авантюры. Будь то поиск клада под старым мрачным дубом, нависшим над бытовкой кладбищенского сторожа. Или кругосветное путешествие на воздушном шаре, материал для изготовления которого планировали тайно похитить на местной текстильной фабрике под покровом ночи. Потенциальные соучастники моих предприятий быстро загорались этими идеями, но также скоро остывали и переключались на более тривиальные развлечения. Один я настойчиво продолжал идти к намеченным целям, за что и получил впоследствии репутацию чудика и вечного одиночки. Страшно подумать, чем бы закончилась добрая половина задуманных мной прожектов, если бы не мой отец, то бишь твой дед Пётр Сергеич. Будучи в те годы маститым профессором филологии, он быстро познакомил меня с миром книг. Мы тогда жили в самом центре города, в огромном особняке дореволюционной постройки, переделанном под многоквартирный дом для ответственных научных работников. У нас была роскошная библиотека. Раз в десять больше, той, что теперь осталась. Жюль Верн, Майн Рид, Войнич, Вальтер Скотт и Ян Потоцкий стали первыми объектами моей неуёмной любознательности. Благодаря им моя тяга к приключениям только усилилась. Правда теперь я уже меньше времени проводил на улице, став заядлым книгочеем. Я заглатывал всё подряд от обязательной русской классики до переводных рыцарских романов, от естественно-научных изысканий до трудов Гегеля, Шеллинга и Канта. Конечно же, я ничего не понимал в их работах, но было жутко интересно. С определённого возраста я начал переваривать труды зарубежных мастодонтов на языках оригинала. Английском, французском, немецком. Даже пробовал на зуб выдержки из Цицерона на латыни. Правда, далеко не продвинулся, но читал довольно бегло. Спасибо твоему деду полиглоту. Даже в его окружении мало кто мог составить ему компанию в разговоре на иностранном. Поэтому он подготовил себе собеседника в моём лице с полного нуля. Конечно, я был, с одной стороны, горд своим подросшим уровнем эрудиции. С другой стороны, ещё больше отдалился от сверстников. Наши интересы расходились с каждым днём, с каждой новой прочитанной книгой. В школе начались постоянные стычки, попытки одноклассников самоутвердиться за счёт странного паренька. Я был немного не от мира сего, поэтому не умел адекватно реагировать на нападки. И вот, в один совсем не прекрасный день, когда в школе произошёл очередной неприятный конфликт, я пришёл в скверном настроении. Дома никого не было. На газовой плите стояла кастрюля с оставленным мамой борщом, а на столе лежала записка. Мама просила сходить в магазин за хлебом и сметаной. Вероятно, она забыла оставить деньги, так как рядом я не обнаружил ни копейки. Не беда, подумал я. У меня всегда были отложены два-три рубля, сэкономленные на тех или иных карманных расходах. Я имел привычку распихивать купюры среди страниц книг, которые в это время читал. Только регулярно забывал о своих заначках. Я сперва проверил лежащие на столе учебники. Ничего. Затем перелистал старое издание Фауста и двухтомник Дон Кихота, которые время от времени лениво перечитывал на досуге. Тоже ни рубля не нашёл. Что ж, в моём распоряжении были тысячи книг. Если проверить все, наверняка можно было наскрести месячную зарплату инженера средней руки. Я прошёлся по нижним полкам, так как там стояли наиболее часто используемые мной книги. Но сколько бы ни искал, всё было тщетно. И без того паршивое настроение стремительно ухудшалось. Я опустился в кресло, одолеваемый мрачными мыслями. И тут неожиданно вспомнил, что где-то с полгода назад, на свой день рождения получил от тётки целый четвертак. А поскольку сразу же решил начать откладывать на новый велосипед, засунул подарок в огромный том из собрания сочинений Ленина, стоящий на самой верхней полке, под потолком. Пётр Сергеич хотя и был член-корреспондентом Академии Наук, но в марксизм-ленинизм совершенно не верил, и даже не старался мимикрировать, как делали это все его коллеги. Поэтому работы великого вождя стояли совсем не на виду. Даже не знаю каким чудом он умудрился сделать свою научную карьеру в те годы, будучи абсолютно равнодушным к государственной идеологии и ни от кого не скрывая этого факта. Может быть, многое прощалось ему за фронтовые заслуги. Однако, когда в один момент его карьера рухнула, заслуги были аннулированы и растоптаны, а вчерашние коллеги и почитатели дружно отвернулись от него, не преминув смачно плюнуть в спину поверженного друга, это никого не удивило и жизнь продолжила идти своим чередом. Только это совсем другая история. Так что прости, я немного отвлёкся от темы. Теперь, моей задачей было взять стремянку на колёсиках, залезть на верхнюю полку одного из стеллажей, и действуя методом перебора томов из собрания сочинений Ильича, найти заветный четвертак. До сих пор не понимаю, что сподвигло меня прятать деньги так далеко. Ведь в доме никто не стал бы присваивать их без спроса. Но что было, то было. Я подкатил стремянку и залез на самый верх. Потолки в доме были высоченные. На секунду посмотрев вниз, я понял, что у меня кружится голова. Верхняя полка была вся в пыли. Тома в чёрных кожаных переплётах стояли ровным строем и сурово смотрели на меня, словно чекисты на врага народа. Я протянул руку, чтобы взять ближайший из них, и понял, что подкатил стремянку недостаточно близко. Моим пальцам не хватало считанных сантиметров. Я даже выругался вслух, и рванул всем телом в сторону книги, чтобы наконец схватить её. Тут же над полкой поднялся столп пыли, потревоженный моим резким порывом, и на вдохе заполнил мой нос. Одновременно, колёсики стремянки предательски скрипнули, - она начала откатываться назад. Я даже не успел запаниковать, потому что рефлекторно чихнул, да так внезапно и оглушительно, что не запомнил момент начала своего падения. Помню только, что успел схватиться за ближайший выступ стеллажа и дальше уже летел на пол вместе с ним и многочисленными книгами. Полагаю, что мне невероятно повезло. Я ничего себе не сломал, да и тяжёлый шкаф каким-то чудом не придавил меня так сильно как мог. Я лежал на полу, глядя в потолок, а вокруг меня словно в замедленной съёмке бабочками порхали сотни книг. Я слышал, что иногда во время автоаварий с людьми происходит нечто подобное. Весь мир для них замедляется. Они видят, как неспешно расползается трещина по лобовому стеклу. Как, словно на космической станции в невесомости, парят незакреплённые предметы, и звуки окружающей действительности будто бы воспроизводятся проигрывателем, у которого бобина зажевала ленту. На минуту мне даже показалось, что я умер и переживаю последние вспышки сознания. Такое было состояние умиротворения, из которого не хотелось уходить. Не помню точно сколько я так пролежал. Но только в момент, когда мой временный ступор закончился и я набрался решимости подняться и оценить ущерб, уже заметно стемнело. Я осознал, что моё тело саднит во многих местах, но нет ни крови, ни переломов. Пронзительнее всего было представлять, что подумает отец, придя с работы. Ладно убьёт, а если начнёт теперь считать идиотом? Я включил в комнате свет и стал прикидывать как теперь приводить всё в порядок. Сам стеллаж был достаточно крепок, ни одна доска не сломалась. На моё счастье, он был без стекла. А вот книги оказались разбросаны неряшливыми кучами и вызывали щемящее чувство жалости. Среди них ведь были хрупкие старинные издания, на которые мы с отцом старались не дышать! Точно убьёт! Думал я. Ну и пусть, вполне заслуженно. Я бегал от одной кучки к другой, словно между раненными бойцами на поле боя, лихорадочно соображая, кому из них нужно немедленно оказать помощь. Так прошло ещё где-то с полчаса. Родители всё никак не возвращались. Впрочем, я вспомнил, что у отца сегодня какое-то очередное заседание учёного совета, а мать обещала после работы проведать подругу, угодившую в больницу с воспалением лёгких. Поэтому, собственно, и просила купить продукты самому. Да, сходил за хлебушком Отчаявшись навести подобие порядка до прихода родителей, я подумал будь что будет и равнодушно присел на пол, рядом самым большим ворохом книжек. Рука потянулась к ближайшей из них, и вот я уже перебирал одну за другой, складывая в аккуратные стопки, машинально отмечая, читал ли я это раньше. Вообще все книги папиной библиотеки я разделял на две категории: те, что были уже прочитаны, или пролистаны, и те, которые мне заведомо были не интересны. Но все они были мне знакомы по цвету, формату и состоянию обложки. Так что я мог не утруждать себя чтением заголовка, чтобы угадать, что за книга оказалась в руках. Вот тут-то и случился странный сбой в моём безупречном каталоге. Бережно отложив в сторону огромный и увесистый Атлас офицера, уже зачитанный мною до дыр, со всеми его топографическими картами реально существующих местностей и дидактическими схемами наиболее интересных исторических сражений, я обнаружил небольшую, сильно потёртую книжечку в зелёной обложке, которую, я был готов поклясться, видел впервые. Меня одолело любопытство, и я стал рассматривать попавшийся мне в руки экземпляр. Лицевая сторона была оформлена весьма оригинальной картинкой, изображающей фоном какой-то восточноазиатский пейзаж с видом бамбуковых джунглей, рисовых полей и, характерно перевёрнутым лодочкой, серпом луны. На переднем плане красовался колоритный азиатский дедушка в большом свободном балахоне по типу кимоно, с аккуратной седой бородой и усами, а по его правой щеке от самого глаза и до подбородка проходил красивый сабельный шрам, придававший его лицу некоторую притягательную свирепость. Он стоял в своеобразной боевой стойке, где его правая рука, сжатая в кулак, будто бы изысканным реверсивным движением была оттянута к поясу, а левая брошена раскрытой ладонью вперёд, и его длинные, крепкие пальцы складывались в замысловатый символ прямо напротив лица. Широкий рукав балахона слегка задрался и были видны мощные, бугристые предплечья, красноречиво свидетельствующие о недюжинной силе этого пожилого человека. Заглавие было выведено смешными, пляшущими буквами, вроде чьей-то пробы пера, и гласило Мастер Дунгвай. Видимо так звали главного героя, изображённого на картинке. Мы тогда почти ничего не знали о мире восточных боевых искусств. Информация о них в нашей стране в те годы была совсем скудна. Поэтому обложка сперва неслабо озадачила меня, а затем невероятно заинтересовала. Как же, такая экзотика, ещё и на русском языке! Кто же автор? Я вертел книгу в руках, но к моему полному разочарованию ни имени автора, ни года издания не нашёл. В том месте, где по идее должны были быть фамилия и инициалы писателя, обложка оказалась затёртой аж до белого пятна. А, неважно, решил я. У отца узнаю, после того как получу хорошую взбучку. И как я только не видел этой книжки до сих пор. Наверное, всё время была зажата между стеллажом и стеной, а тут я её наконец освободил. Что ж, почитаем. Я перевернул первую страницу, предвкушая приближение чего-то, доселе неизведанного. Бумага была изрядно пожелтевшей. Я сразу почувствовал запах старины, присущий многим уже прочитанным мною книгам. Только здесь он смешивался с каким-то незнакомым сладковато-пряным душком. Интуитивно я понял, так должны были пахнуть джунгли. Итак, я немедленно погрузился в чтение. Строки, написанные неизвестным автором, понесли меня за самый горизонт, в пелену густого жёлтого тумана. Туда, где Далеко-далеко, на Востоке, среди джунглей таинственной страны Чам жил великий мастер Дунгвай.

Ко времени, когда родители вернулись, я уже прочёл с десяток страниц. Книжка была написана простым, незамысловатым языком. Что-то вроде народной сказки, легенды, но с опорой на этнографические исследования, и настолько увлекла меня, что я даже не заметил их появления. Надо мною огромной двухметровой глыбой возвышался отец. А мама, не в силах пока что-то сказать, в недоумении стояла рядом с ним и ждала, что он среагирует первым.

- Да, Санька. Натворил ты дел, задумчиво произнёс Пётр Сергеич своим авторитетным басом. Ты зачем на верхнюю полку полез? Там вроде ничего интересного не стоит.

Я тут же захлопнул книгу и машинально спрятал её под рубашкой. В голосе отца я не почувствовал ни угрозы, ни нотки разочарования. К любым негативным событиям он всегда относился стоически. Испытав невероятное облегчение, я принялся невпопад тараторить свою историю про несостоявшийся поход в магазин, злополучный тёткин четвертак и моё эпичное падение вместе с книгами. Мама всплеснула руками и принялась причитать о том, какой у неё растяпа сын. Одновременно осматривая меня со всех сторон на предмет повреждений. Но отец одним барским взмахом своей огромной руки разрядил обстановку окончательно.

- Да Бог с ним с этим шкафом, Верочка. Главное наш отважный скалолаз цел. С книжками потом разберёмся. Меня сейчас больше интересует, не осталось ли в кастрюле твоего замечательного борща? Я бы сейчас не отказался, пусть и без хлеба.

Мама сперва опешила. Потом поняла, что повод для беспокойства, по большому счёту, исчерпан и засеменила на кухню разогревать еду. А отец хитро подмигнул мне, но для острастки всё же погрозил пальцем. Он устал после столь долгого дня на службе и не планировал разменивать его остаток на разбор полётов.

После семейного ужина мы немного навели порядок в гостиной. В любом случае, чтобы окончательно вернуть всё на свои места требовался целый свободный день. Поэтому после символического марафета все разошлись по комнатам готовиться ко сну. Вот только мне совсем не спалось. Закрывшись у себя, я снова достал ту зелёную книжицу, и максимально приглушив свет лампы, чтобы никто не заметил моего несанкционированного бодрствования, с жадностью принялся читать.

Несмотря на сказочную канву повествования, в книге порой приводились весьма конкретные, вероятно даже научные факты. Я решил, что проверю каждый из них после того, как окончу чтение. События происходили где-то в Юго-Восточной Азии. Судя по всему, на территориях современного Вьетнама и Лаоса. Однако, продвигаясь по ходу повествования дальше, я попадал в различные исторические времена и страны, где действовал центральный персонаж книги мастер Дунгвай. Вернее, главным героем выступал не один человек. Это был собирательный образ людей, живших в разное время на протяжении порядка нескольких столетий, но получивших одинаковое посвящение в традицию воинского искусства под названием Дунгвай. Важной особенностью было то, что мастера старались не оставлять о себе никаких сведений, отчего следы их присутствия на исторической сцене оказались максимально запутаны и неочевидны. Автор удручённо сетовал на скудность и относительность информации, с которой ему пришлось работать. Он не призывал верить на слово, но его преданность избранной теме, сквозящая в каждой строке, заставляла меня проглатывать их с жадным упоением. Самым интересным оказалось читать главы о системе подготовки будущих мастеров. Она включала в себя как многочисленные физические упражнения с помощью собственного веса и хитроумных приспособлений, так и суровые системы закаливания организма. Кандидату совершенно не давали покоя. Его морили голодом, лишали сна, избивали палками, гоняли голышом по горам и джунглям, заставляли ловить руками ядовитых змей, испытывали холодом и жарой. Он мог неделями сидеть в яме во время сезона дождей или сутками лежать, затаившись в грязи, обучаясь выдержке и маскировке. Сильнее всего меня впечатлил морской тест. Немного уже обтесавшегося новобранца сажали в бамбуковую клеть со связанными за спиной руками. Затем её погружали на морское дно. Будущий мастер должен был не растеряться и за пару минут найти способ развязать себе руки и выбраться оттуда, а затем успеть всплыть на поверхность. А экзаменационное испытание, называемое прыжком веры? О, это было нечто. Ученика подводили к крутому обрыву и предлагали сигануть на другой его конец через широкую, кажущуюся бездонной, пропасть. Попытка была платой за возможность продолжать тренировки. На этом этапе большинство юношей просто отказывались, несмотря на уже пройденные сверхчеловеческие испытания. И лишь немногие из кандидатов решались на самоубийственный шаг. Однако, никому из них не было суждено погибнуть. Под самым обрывом находилось небольшое, скрытое от глаз плато, на котором дежурили инструкторы, принимающие экзамен. Они ловили смельчака прежде, чем тот успевал камнем рухнуть вниз. Спектр физической и ментальной подготовки впечатлял. Но это был лишь первый этап. На нём отсеивались самые никудышные кандидаты, а также приглушалось эго испытуемого. Он должен был оставить в прошлом все иллюзии о себе, не утратив при этом человеческого достоинства. Далее шли годы упорных тренировок в технике воинского искусства. Осваивалась работа голыми руками и любыми видами оружия, в том числе предметами, которые могли попасться первыми под руку. Происходила беспощадная набивка всего, чем только можно было ударить. Ученик должен был уметь падать с высоты на любую поверхность, кувыркаться, уходить от погони, устраивать засады, терпеть пытки, находить выход из любой нестандартной ситуации. Когда из него делали практически неуязвимого воина, смертельное оружие во плоти, не знающее боли и жалости, начинался третий этап. Ему говорили, что обретённое им искусство защищаться и убивать является лишь вспомогательной функцией, позволяющей мастеру оставаться живым и дееспособным. Что на любую силу всегда найдётся ещё большая сила. А мастер Дунгвай это не солдат и не наёмник. Его готовят не для того, чтобы служить марионеткой в руках влиятельных ловкачей. Поэтому дальше его учили семи благородным дисциплинам: музыке, стихосложению, каллиграфии, философии, эстетике, риторике и искусству любви. Автор предполагал, что родоначальники традиции Дунгвай, сумели каким-то образом синтезировать эллинистическое наследие, дошедшее до самой Индии благодаря войскам Александра Македонского, с древними дальневосточными практиками, и получили весьма оригинальную систему взглядов. Кроме того, будущего сверхчеловека обучали магии и чародейству, пониманию языка зверей и птиц, народной медицине и работе с энергетикой. На заключительном, четвёртом этапе обучения, ему объясняли, что чрезмерные знания ещё не освобождают человека от глупости. Зачастую это путь к гордыне и рабству у собственного ума. Тогда ученика отправляли на 40 дней и ночей в тайную пещеру, скрытую среди Аннамских гор, чтобы в кромешном мраке и одиночестве он прошёл путь тёмной ночи души, устояв под натиском коварных демонов и найдя дорогу к своему истинному я. Если смельчаку удавалось пережить страшную встречу с собственной тенью, он удостаивался чести вкусить от плода истины, становился по-настоящему свободным и покидал пещеру в статусе полноправного мастера Дунгвай.

По инерции я проглотил оставшиеся главы, где рассказывалась некая абстрактная, совершенно фантастическая история о великом противостоянии мастеров Дунгвай и ужасного Дракона, жаждущего заполучить власть над миром людей. Она показалась мне интересной, но весьма наивной сказкой, которая, однако, хорошо смягчала и дополняла жёсткую, натуралистичную правду первой части книги. В самом конце автор делал предположение о том, что и в наши дни можно найти действующего мастера, живущего отшельником в далёкой стране Чам. И даже попасть к нему в ученики, если крупно повезёт. На этом моменте моё сердце снова бешено заколотилось.

Я кончил чтение уже под утро, с первыми лучами солнца. Голова гудела от огромного количества новой информации, будоражившей моё воображение. А были ли реально все эти мастера? Кто первый придумал всё это? Откуда узнал об этом автор книги? Все мои вопросы повисали в воздухе и требовали, по сути, одного из двух либо слепой веры, либо циничного отрицания. В школу идти совсем не хотелось, и я впервые совершил страшный грех. Собрав портфель и сказав родителям, что пошёл на уроки, я направился в наш городской парк, где у небольшого безлюдного прудика просидел до вечера с зелёной книжкой в руках, пытаясь упорядочить наскакивающие одна на другую мысли.

Я не спал уже вторые сутки, однако, меня закрутил такой мощный поток энергии, что я совершенно забыл об усталости. Хоть мысли и переполняли голову, но наступила кристальная ясность. Впервые в своей жизни я был твёрдо уверен во всём что делаю, и не испытывал привычного доселе чувства вины или сомнений. Я просто знал, что любые трудности мне по плечу. Что у меня хватит мужества на самые смелые задумки. Что теперь я имею право на всё, чего раньше просто стеснялся желать. По всему телу, в костях и мышцах, сухожилиях и венах циркулировали, гудящие как высоковольтные провода, силовые потоки. Они казались мне волнами холодной плазмы, разливающейся под кожей приятной истомой. А потом этот эфемерный внутренний огонь заполнял меня всего от макушки до пят и будто бы рвался наружу, требуя немедленного воплощения в конкретных действиях и поступках. Я знал, что моё необычное состояние напрямую связано с книгой. Даже не с той фабулой и мыслями, которые я почерпнул в ней и теперь обдумывал, а самой книгой как таковой. С её потёртой обложкой, жёлтыми страницами, необычным запахом, консистенцией бумаги, которую я бессознательно ощущал на кончиках пальцев, странным отсутствием имени автора и года издания, страшным шрамом на щеке китайского дедушки, и даже, с несвойственным для наших широт, нарисованным серпом луны. Со всеми этими незначительными особенностями разом. На минуту мне показалось, что я схожу с ума. Но отступать было поздно. Я уже сделал свой выбор.

Первое, что я твёрдо решил книга до времени останется моей маленькой тайной. Второе я создам систему собственной подготовки по образу той, которая была в ней описана. И третье я найду более подробную информацию о мастере Дунгвай в других источниках, и если она подтвердится, то во что бы то ни стало поеду проситься к нему в ученики.

Так примерно всё и вышло. Зелёная книга стала для меня настольной на ближайшие три года. Однако, я никому её не показывал и ни с кем не обсуждал, несмотря на зудящее желание поделиться своим открытием. Мне казалось, что она заключила со мной некий договор. Я отношусь к ней как к тайной реликвии, с уважением и пиететом. А она даёт мне взамен ту бешенную энергию, с которой я начал совершенствовать себя. Я расписал себе систему ежедневных занятий физкультурой и закаливанием. Подъём в 5 утра. Занятия гимнастикой и обливание холодной водой. В дождь и в снег я выбегал на зарядку в парк, одетый в лёгкую футболку и спортивное трико. Поначалу мне доставалось от мамы, но, что удивительно, я умудрился ни разу с тех пор не заболеть. Хотя раньше неделями не вылезал из дома из-за постоянных простуд. Я попросил отца, который, помимо научных заслуг, имел звание мастера по гиревому спорту, показать мне основные упражнения с гирями. Он поначалу удивился, но тут же подарил мне пару снарядов по 16 кило, и с удовольствием научил базовой технике рывка и толчка. Через пару месяцев я был уже гораздо крепче и записался в местное общество Динамо на греко-римскую борьбу. Потом, спустя год, начал ходить на Самбо. Восточных единоборств в те времена у нас, к моему великому сожалению, не было. Но и в борьбе я неплохо поднаторел. Стал сильней, увереннее и, вероятно, наглее. Однажды, наш школьный хулиган Васёк по кличке Трубочист типичный второгодник-переросток, решил, что я как-то уж очень уверенно стал передвигаться по школе. Нужно было восстановить принятый порядок вещей и понизить мой ранг в подростковой иерархии. Он подгадал момент, когда во время перемены в коридоре были практически все ребята и девчонки из нашего класса. Встав напротив, он некоторое время пялился на меня, но я и не думал робко отводить взгляд, как это бывало раньше. Я ждал, когда он как следует напросится. Тогда Васёк смачно харкнул на мой правый ботинок и нагло осклабился, мол что ты мне сделаешь, маменькин сынок?

Как можно более спокойным тоном, я произнёс:

- А теперь сотри. Иначе я сотру это тобой.

- Чёё?! промычал переросток и замахнулся для удара.

Я легко перехватил его клешню, одновременно двинув Васю под дых. Затем обеими руками взял в замок и на болевой. Тот взревел, больше от испуга и досады, нежели от боли. Но я настойчиво пригибал его всё ниже, пока лицо Трубочиста не оказалось на уровне моих ботинок. Затем я схватил его за густую шевелюру и парой уверенных движений стёр плевок его же щекой. Надо было видеть реакцию ребят. На их глазах происходило чудо преображения затурканного странного мальчугана в сильного, уверенного в себе юношу. Больше меня в школе никто трогать не смел. Стали даже набиваться в друзья. А какая-то девочка написала тайное письмо с признанием в любви. Но ни то, ни другое мне было уже не интересно. Моей судьбой завладела зелёная книга. Я следовал за ней всё дальше, и со всё большим азартом.

Согласно программе подготовки мастеров Дунгвай, я начал пробовать писать стихи и музицировать. Сперва на гитаре, затем освоил пианино и барабаны. Я стал штудировать книги по эстетике, логике и риторике. Курсов по каллиграфии и искусству любви в нашем городе я не нашёл, но и так был загружен сверх меры.

Продолжая хранить тайну книги от своего окружения, я всё же предпринял попытки найти информацию о ней в других источниках. Я пролистал все имевшиеся в доме энциклопедии и работы по истории Юго-Восточной Азии. Записался во все крупные библиотеки города, но ни в одной из них не оказалось ничего по запросу Мастер Дунгвай. Никто слыхом не слыхивал о существовании книги с таким названием. А и ладно, думал я. У меня то она есть и мне помогает стать сверхчеловеком. Что ещё нужно?

На третий год моего пути к совершенству, из гадкого утёнка я превратился в высокого, атлетически сложенного молодого человека, знающего себе цену. Интересного собеседника, умеющего изъясняться на разные темы, а потому желанного гостя на любой продвинутой молодёжной тусовке. И если раньше я старательно избегал всякого общества, то теперь мне начало льстить моё новое положение. Я стал пробовать манипулировать людьми ради забавы. И каково же было моё изумление, когда я увидел, насколько они в массе своей примитивны и поддаются простейшим уловкам. Почему я раньше не замечал этого, несмотря на свою начитанность и эрудицию? Потом мне показалось интересным развлечением влюблять в себя девчонок. Это было совсем просто. Я лишь предлагал им поиграть в увлекательную игру манящей загадочности и ускользающих намёков. Закидывал им наживку из иллюзорных обещаний, а остальное они делали сами, всё глубже запутываясь в расставленных мною сетях. Когда какая-нибудь из них, набравшись смелости, открывалась мне в своих чувствах, я холодно отвечал, что никогда и не был заинтересован. А уж что они там себе надумали, это не мои проблемы. Девчонки рыдали, а я смеялся в душе просто потому, что находил это забавным. С парнями было ещё проще. Они поголовно стали меня опасаться и уважать. Мне нравилось наблюдать смешение этих, казалось бы, противоречивых чувств при общении со мной. Ведь я мог задавить любого из них хоть силой, хоть интеллектом, хоть лёгким юмором. Страшное дело, когда человек меняется так быстро. Увы, я тогда не смог это отследить и скорректировать самостоятельно. А книга Со временем я стал обращаться к ней всё реже и реже, пока совсем не забросил в дальний угол стола, где на неё начали складываться другие, более нужные мне вещи, и она совсем не скрылась из виду. Мне по-прежнему всё давалось легко и просто, так что необходимость в поддержке со стороны мастера Дунгвай отпала сама собой.

Так бы всё и продолжало идти своим чередом. Мне было шестнадцать. Выпускной класс. Куча подобострастных друзей. Всегда есть выбор из самых симпатичных девушек. Впереди маячила перспектива поступления в лучший в нашем городе институт. Я по-прежнему ходил на тренировки в Динамо, выигрывал на соревнованиях первые места. Время от времени занимался творчеством и чтением. Вот только понимал, что с каждым днём мне становится всё скучнее и скучнее. Самоутвердившись в обществе, я осознал, что все мои теперешние закадыки совсем не настоящие. Они просто привыкли пресмыкаться перед уверенностью и силой. Водить дружбу со мной было для них элементом престижа, не более. Я понимал, что они тут же бросят меня, если на горизонте появится более сильный и яркий лидер. Девочки же, хоть и вставали в очередь, чтобы признаться в любви ко мне, в подавляющем большинстве оказались пустыми и глупыми. Я прекрасно видел, что нужен им лишь для того, чтобы поддерживать свой статус среди подруг. Глядите мол, мой парень первый в классе красавчик, спортсмен, интеллектуал, эстет. Да ещё и профессорский сынок с шикарной квартирой. К тому же, девчонки всегда любили сволочей. А мне эта игра в обаятельного мерзавца уже порядком приелась. Мне снова нужна была высокая цель, лежащая за пределами банальных интересов, вокруг которых обычно вращается жизнь стаи приматов. Моя мотивация полностью иссякла, и я решил искать спасение в зелёной книге. Каково же было моё разочарование, когда я не нашёл её ни на столе, где оставил тихо лежать почти год назад, ни в каком-либо другом месте. Не может этого быть - подумал я, и учинил в комнате настоящий обыск. Я заглянул в каждый скрытый от глаз уголок минимум по два раза, но никаких следов так и не обнаружил. Я смотрел на кухне, в коридоре, в гостиной. Но всё было тщетно. Я понял, что мне придётся раскрыть свой маленький секрет, чтобы получить шанс вернуть свою реликвию. Когда отец пришёл с работы, за ужином я спросил его, как бы невзначай:

- Папа, тебе случайно не попадалась такая небольшая книжка в зелёной обложке?

- Кажется нет ответил Пётр Сергеич, А как называется? Кто автор?

- Автора не знаю, там всё затёрто. А название Мастер Дунгвай. Это историко-этнографическое исследование, про азиатский фольклор. Она у нас всегда лежала на большом стеллаже. Ну, который я уронил как-то давно. Я просто её почитывал время от времени. Думал она на столе у меня должна быть, но теперь найти не могу.

Отец крепко задумался. Он знал всё о каждой книге, когда-либо появлявшейся в нашем доме. Но тут он ничего не мог сказать.

- Слушай, Сашка, а я ведь впервые слышу такое название. Она точно из нашей библиотеки?

- Ну да, - ответил я, слегка смущённо Она же всегда лежала у нас, прямо за твоим Атласом офицера.

- Извини, но я такой книги не припоминаю. Точно не я приносил в дом. Может быть мама? отец обернулся к матери, которая хлопотала у плиты с картофельными драниками Верочка, это случайно не твоя книга в зелёной обложке, Мастер Дунгвай называется.

Мать обернулась и отрицательно покачала головой.

- Какие книжки? Я всю жизнь только борщи варю, да драники жарю. Не то что вы, выдающиеся светила современности. А мне и читать то некогда. Дом-работа-гастроном.

- Ну-ну, Верочка, брось. Уж я-то знаю, раньше ты читала поболее моего. А светила науки давно бы уже закатились от голода и антисанитарии, если бы не твой героический вклад в семейный быт.

По маминому лицу проскользнула мимолётная улыбка. Но она тут же снова надела маску напускной сварливости и подытожила:

- Впервые слышу про вашего Дуньвэя, или как его там. Вещи надо на место складывать, если не хотите терять.

- Золотые слова, подытожил Пётр Сергеич Извини, Саня, но видимо никто кроме тебя в нашем доме не знает про эту книгу. Кстати, может это какая-то недавно написанная сказка? Я неплохо знаком с литературными памятниками Восточной Азии и народный фольклор более-менее знаю. Только вот ни разу не встречал персонажа по имени Дунгвай.

- Да, просто сказка равнодушно ответил я Современное мифотворчество, ничего особенного.

Я поблагодарил мать за ужин, хотя к еде практически не притронулся. И не дождавшись свои любимые драники, ушёл в комнату. Настроение было хуже некуда. Мне казалось, что всю жизнь я только и делал, что обманывал себя и окружающих. Городил одну иллюзию над другой. И вот теперь все они разом рухнули, оставив вместо себя только всепоглощающую пустоту и безнадёгу.

5.

На ближайшие месяцы я буквально ушёл в себя. Прервал все контакты вне дома. Забил на учёбу и тренировки. Порой сил не было, чтобы просто подняться с кровати. С родителями разговаривал лишь дежурными фразами. Они думали, что сказывается напряжение подготовки к выпускным экзаменам, и старались лишний раз меня не трогать. Зато с самим собой я говорил часто и подолгу, порой срываясь на грубую ругань. Я, то корил себя за излишнюю самонадеянность, то обижался на саму книгу из-за того, что она меня бросила в самый трудный час, когда я проходил первую проверку на вшивость. То давал себе клятву, что обязательно изменюсь и начну всё сначала, если только мне дадут второй шанс. Так или иначе, нужно было жить дальше. Я, конечно, собрал волю в кулак, на автопилоте сдал выпускные, забрал свою честно заработанную золотую медаль и совершил очередной, шокировавший всех, кто меня знал, поступок. Вместо поступления в самый престижный институт нашего города, где имел свою кафедру мой влиятельный в те годы папа, я подал документы в военно-морскую академию. За тысячи километров от дома. Все родственники решили, что это моя очередная блажь, и искренне верили, что я передумаю в последний момент. Но мне всегда хотелось прожить необычную судьбу. А что могло быть более экстравагантным в моём случае, чем военная мореходка? Я не то, чтобы бредил морем и карьерой военного, но в тот момент мне показалось, что нужно поступить именно так и баста! После долгих скандалов с мамой и непростых, но вполне конструктивных разговоров с отцом, я всё же получил их согласие, которое требовалось предоставить в военный комиссариат по месту жительства.

- Ну вот, а я думал, что с нашей семьи будет достаточно и одного дурака, ставшего офицером. Ан нет, теперь появится второй. Но раз решил, то действуй, Санька. И будь что будет. подытожил Пётр Сергеич, провожая меня на вокзале. Мать рыдала в платок, и очень надеялась, что меня всё же не примут, по какой-то нелепой причине.

Но меня приняли. Здоровье моё оказалось отменным. Психологическая устойчивость на должном уровне. А за экзамены я даже не переживал. Так, совершенно неожиданно для себя, мне довелось стать молодым курсантом, постигающим азы радиоэлектроники, навигации и судовождения.

Я быстро привык к флотским будням и дисциплине. Распорядок, который я когда-то установил для себя после первого знакомства с зелёной книгой, был местами более суров, нежели принятый в учебном корпусе. Со всем остальным тоже проблем не возникало. Я быстро понял, что в армии и на флоте всем заправляет какой-то древний неповоротливый архетип коллективного дурдома, родившийся ещё во времена царя Гороха. Веками он прирастал всё новыми дурацкими обычаями, кривоколенными шаблонами поведения и извращёнными способами мышления, будто гигантский спрут непонятно зачем добавляющий себе лишние щупальца, которые только мешают выполнять функции обычного головоногого. Но я не был жертвой этого неуклюжего монстра, и даже не пытался бороться с ним. Он, в некотором роде, меня забавлял. Я наблюдал за ним со стороны, не вовлекаясь. Наделяя некоторые идиотские и бессмысленные аспекты службы своими собственными смыслами. Так было гораздо легче.

Справедливости ради, стоит отметить, что среди преподавателей далеко не все были наглухо зашторенными военными бюрократами. Мне посчастливилось видеть немало людей чести, настоящих морских офицеров, многие из которых прошли горнило войны, но не утратили ни лёгкости восприятия, ни гибкости ума. На них я и равнялся.

После прохождения курса молодого бойца я принял присягу, и в самом начале зимней сессии того же года впервые познакомился с каратэ.

У нас в Академии училось несколько иностранных студентов. Что-то вроде обмена с дружественными странами в рамках военно-технического сотрудничества. Одним из них был невысокий, щуплый индус по имени Венкатеш. Он был слушателем старших курсов и по совместительству помогал на кафедре физического воспитания, так как у себя на родине считался неплохим спортсменом. Я слышал, что годом ранее в Москве открылась первая в Союзе секция каратэ. Движение быстро набирало обороты по всей стране. И вот выяснилось, что наш индийский физкультурник тоже с детства тренировался в школе Кёкусинкан. Он предложил организовать занятия для курсантов, получил добро от отцов-командиров, и, естественно на добровольных началах, готовился тренировать группу желающих в свободное от учёбы время. Я вновь почувствовал, как сильно может колотиться сердце влюблённого человека. С моим рвением к боевым искусствам, я конечно же, пришёл записываться одним из первых. Но одного рвения оказалось недостаточно. Венкатеш мог принять не более двадцати человек. А заявилось не менее двухста. В огромном спортивном зале Академии кандидаты в ученики выстроились вдоль стен четырьмя рядами. А в самом центре маленький, чёрный как дёготь, усатый индус, одетый в подобие белого кимоно, на плохом русском языке вещал что-то сложно различимое. Народ гудел, шикал друг на друга, хохмил и старался разобрать хоть какие-то фразы. Сошлись на том, что он выберет самых подготовленных. Способ проверки был нехитрый. Требовалось без остановки выполнить тест Купера на силовую выносливость, хоть и не на время, но в бодром темпе, и дальше стоять на кулаках до тех пор, пока не останется двадцать человек. Мне показалось, что половина соискателей покинула зал едва расслышав условия конкурса. Вероятно, приходили просто поглазеть. Остальные принялись за дело, и вскоре в зале невозможно было дышать от жара сотни разгорячённых молодых тел. Кто-то догадался открыть окна, но несмотря на мороз снаружи, это не сильно то и помогло. Я помню, как покончив с Купером, стоял на кулаках, держа спину образцово прямой. С носа стекали капли пота. Я закрыл глаза. Так мне было легче не замечать ход времени. И молился невидимым японским богам, чтобы ряды моих конкурентов сокращались как можно быстрее. Не помню сколько минут продлилось моё стояние. Мне они показались вечностью. Только очухался я от того, что маленькая чёрная рука активно хлопала меня по плечу. Я открыл глаза и увидел, что уже давно никто не стоит в упоре лёжа кроме меня. Ребята, прошедшие испытание, сидели вокруг на деревянном полу и растирая задубевшие кулаки, уважительно посмеивались.

- Санёк, молодец! Выдыхай уже. крикнул мне один из них. То был долговязый сибиряк Генка из моей учебной роты. И я был рад, что у него тоже получилось.

- Сящя, мёжищь стават. Всьё зякончилось. услышал я над самым ухом индийскую речь. И такое вдруг накатило ощущение, будто я наконец вернулся в отчий дом после долгих лет бессмысленных странствий.

Венкатеш оказался славным малым. Подвижным, напористым, с развитой самоиронией. Он рассказал нам вкратце историю каратэ, начиная с его зарождения на Окинаве. О том какие есть стили, пояса. О великих мастерах прошлого. И о том, что в родном Бомбее его обучал настоящий японец. Мы, открыв рты, ловили каждое слово и всему верили. Закончив с теоретической частью, сенсей заставил нас наматывать круги по залу, подгоняя возгласом:

- Бегом, облизьяны!

Это было забавно. Два десятка здоровенных белых детин, повинуясь окрику маленького чёрного господина зашлёпали в такт босыми ступнями по крашенным паркетным доскам.

Половину тренировки он гонял нас как на обычной физкультуре, только в несколько раз интенсивнее. А во второй половине, показал и заставил отработать пару ката и несколько дыхательных упражнений. Кроме того, мы уделили небольшое время набивке предплечий. На этом всё. Я был не вполне удовлетворён, так как по опыту классической борьбы и самбо привык проводить значительную часть тренировки отрабатывая технику в парах, на снарядах и в спаррингах. Поэтому, после того как в самом конце мы сказали сенсею традиционное Осу!, я решился задать ему вопрос напрямую.

- Скажите, тренер, а когда мы уже займемся конкретным делом? Не поймите меня превратно, но я уже имею разряд по самбо, и там можно было сразу понять эффективны ли удары и броски этой системы. А здесь я пока не пойму, в чём преимущества техники каратэ?

В зале послышался ропот курсантов. Похоже, я переборщил с самоуверенностью и уже жалел, что так рано начал распускать язык. Но Венкатеш, казалось, совсем не был смущён моим вопросом. На его лице появилась хитрая улыбка, а тёмно-коричневые глаза сверкнули инфернальным огнём, и я будто бы увидел перед собой земное воплощение бога Шивы.

- Пащщли, Сащя. Пакажищь мни как принята в самба у вас дела делат.

Я сперва опешил. Но так как был не робко десятка, немедленно вышел на центр татами и встал напротив учителя в боевой стойке самбиста.

- А не зашибу? зачем-то спросил я, и почувствовал себя ещё большим идиотом. Хотя экспозиция со стороны смотрелась действительно странно. Высокий плечистый парень, кровь с молоком, против тщедушного индусика со впалой грудью.

- Не пирэживай, Сащя. Нас в Индии болше половына миллиард. Прышлут есчо.

Зал взорвался от хохота, но мне было не до смеха. Я не понимал, чего ожидать. Если я и правда наваляю тренеру в первый же день, то будет как-то совсем неловко для него. А я терпеть не мог кого-либо позорить. И я искренне горел желанием учиться каратэ, для чего мне нужен был настоящий сенсей. С другой стороны, я не собирался давать ему возможность посрамить меня. Не сильно то он был старше. К тому же я столько лет убил на борьбу. Нет, я просто так тебе не дамся.

Я начал первый. Решил пощупать оппонента парой боксёрских джебов и ударами ног. А там, дай только схватить тебя за кимоно. Но подвижный индус тут же оказался на нужной ему дистанции и мои удары лишь немножко помесили воздух. Какой быстрый, чёрт, отметил я, Ну только подойди.

Венкатеш легко гарцевал напротив меня на своих тонких ножках, то приближаясь, то ускользая. Тогда я выждал момент, когда он вновь решит подойти поближе и резко сократил дистанцию, планируя поймать его в захват. Но как только мы сблизились почти вплотную, он успел уйти в сторону и в прыжке врезал мне под дых своим острым и жёстким как кирпич коленом. Я согнулся пополам и схватил воздух ртом, а тренер сделал пару шагов назад, давая мне возможность перегруппироваться. Я немедленно вернулся в стойку, демонстрируя всем, что мой боевой дух не сломлен. Мы продолжили. Я предпринял попытку наступления работая ударами ног по коленям и голеням оппонента. Он изящно блокировал мои подачи своими ногами, словно у нас не было никакой разницы в весе. Было видно, что Венкатеш совсем не испытывает дискомфорта. Я снова выкинул двойку ему в голову, но он ловко нырнул под траекторию моих рук и сам успел нанести пару ударов в корпус, прежде чем отскочить. Его маленькие кулачки были сродни железной арматуре. Это окончательно разозлило меня. С очередным разменом ударов, я попытался пройти ему в ноги, и очень удивился, когда резко потерял противника из виду. Следующим кадром я наблюдал плывущий надо мной потолок спортивного зала и, как сквозь паклю, слышал неразборчивую речь над самым ухом, прямо как в день, когда упал со стеллажа с книгами. Кто-то принёс нашатырь и всё вернулось на свои места.

- Да, красиво он тебе пяткой в челюсть прописал сообщил мне Генка, сидевший рядом на корточках. Я такое даже в кино не видел.

- А я и вовсе ничего не видел пробормотал я, и не знал то ли мне плакать, то ли смеяться над собой.

- Ну щто, Сащя? Вапрос теперь тебе вполне ясный, да?

Венкатеш дружелюбно улыбался. Он помог мне подняться на ноги. Я с благодарностью кивнул ему и принялся массировать всё ещё гудевшую челюсть.

- Патаму чтэ каратэ это путь, Сащя. Не про эффектывность-рэзултатывность Просто путь. Нада итти и всё.

С тех пор я шёл.

6.

Следующие три курса пролетели незаметно. Время всегда быстро бежит, когда занят любимым делом. Я не забывал про учёбу. Она была довольно интересной и сложной одновременно. Особенно воодушевляли морские практики на учебных кораблях флота, с отработкой приготовления к бою и походу, борьбы за живучесть, спасательных операций, действий в сложных метеоусловиях и так далее. Но настоящая жизнь начиналась для меня с раздевалки спортивного зала. Мы сильно сдружились с сенсеем, Генкой и другими парнями из нашей группы каратистов. Даже стали чем-то похожими друг на друга в плане манеры держаться в обществе, ходить, разговаривать. У нас невероятно обострилось внимание. Мы словно переставали жить на автомате, как все остальные. Напротив, мы вдумчиво присматривались к тому, что происходит рядом, приучались осмыслять свои повседневные поступки, реакции, слова. Обращали внимание на людей вокруг, их тревоги, заботы, скрытые достоинства и мотивы поведения. Наши сотоварищи бессознательно заметили эту перемену и потянулись к нам, кто за советом, кто за помощью. Иногда, чтобы полностью открыть душу. В общем, в какой-то момент всем резко захотелось с нами дружить. Я вспомнил, как когда-то в школе, после знакомства с зелёной книгой, у меня тоже появилось множество друзей и даже почитателей. Вот только я теперь чётко видел разницу между той дружбой и этой.

Однажды, я поделился своим наблюдением с сенсеем. Венкатеш ответил в своей манере, с лёгкой усмешкой:

- Сащя, я жи тэбэ говарил, щто ета путь. Кагда челявек куда-тэ увэренне идьёт, к нэму всьигда прыстанут папутчикы. Те, кто самы на мэсто стоит, не знать куда ему нада.

- Скажи, сенсей, а мы сами то знаем куда нам надо?

Венкатеш немного задумался. Но не оттого, что вопрос показался ему сложным. Просто подбирал правильные слова на неродном языке.

- Знаищь что. Японцы гаварьят, у сабурау нет цел, ест толька путь. В их древнем книга так написана. Хакагурэ называться. Ти думаещь как в жизьни пэрэмена достыгаетса? Типа ти сидэль тумкаль-тумкаль и таки датумкаль как тиби бить на свэте белим, а патом пащёль и началь жит па-новаму? Нээт! Ти проста живёщь себе дольга-дольга, каждий день паступаещь как настаящий каратэист, думаещь как каратэист, а патом вдруг панимаещь, что ти стал савсэм другой чилявека. Прэжний нэту больще, пропаль.

Это тебе твой сенсей японец так говорил?

- Нэт, Сащя, я сам догадалься Венкатеш захохотал, обнажив белоснежные зубы. На фоне его чернющего лица эта улыбка чеширского кота, выглядела довольно жутко. Длинные усищи топорщились в разные стороны как у Будённого. Встреть я такое чудо в детстве, наверняка бы до сих пор заикался.

- Я тибэ болши скажю. Врад ли ми вообще куда-ныбут дайдом. Велыкий мастэра нэ дохадить, мы чэм люччше?

- Как это не доходить?! возмутился я Они ж великие мастера! Уже, считай, реализованная цель, которая недостижима для девяноста девяти и девяти десятых процента от всех людей на Земле. А создать свою школу? Воспитать тысячи учеников, которые продолжат твоё дело? Куда ж больше то?

Венкатеш разочарованно покачал головой.

- Сащя, эта разве цел? Так, в жизны этап. Настоящий цел нэ можит лежат в этот мир, она должен выходить за его предел.

Вот только не надо сейчас сюда сверхъестественное приплетать. Ты хочешь сказать, они путь проходили ради того, чтобы их ваш Кришна по головке погладил после смерти?

- Сащя, а ти зняешь жи свой тёска? Александэр Македоньски? Венкатеш словно игнорировал мою реплику.

- Да причём здесь Александр Македонский?! возмутился я.

- Притом, штэ он весь в мире завоеваль. Аристотэлья биль учэник. У нас даже в Индиа биль. С нащими гуру обшались. И он понять, Сащя, шта то чиво он достыг, нэ значить ничего, польний нол!

- Я в курсе, сенсей. Он ещё Диогену Синопскому завидовал. А потом просил похоронить его с пустыми руками, чтобы все видели, что он с собой ничего на тот свет забрать не может из завоёванного.

- Фоот, Сащя протянул Венкатеш, подняв кверху указательный палец. Умний биль мюжикь!

- Так значит и цели никакой быть не может?

- А я тэби аб чьём талдышу? Толка путь! Ви, белие луды слышком многа думать, а столка лэт запомныт простой вэщщь не может. Ты проста идешь своей путь. Стрэмишься зайты за свой прэдел, дэлая люччший што ты мог. А кто там тибэ буде потом по твой головка гладыт: Крышна, Вышна, Ахалай-Махалай, или проста свэт пагас Откуда мы знать? Ныкто нэ знать.

Венкатеш театрально воздел ладони к небу, и принялся по-гусарски подкручивать свой длинный ус, при этом мурлыкая себе под нос популярную в те годы песню Кола Бельды Увезу тебя я в тундру. Со стороны это выглядело крайне уморительно. Он постоянно рвал мои шаблоны восприятия, причём без излишней патетики, как бы походя. Тогда я решился задать ему вопрос, насчёт того, что спорадически мучало меня уже несколько лет. Той ментальной задачки со звёздочкой, которую я всё это время упорно продолжал мариновать в загашниках своей памяти, не рискуя извлекать на свет божий.

- Слушай, сенсей. Вот ты упоминал Македонского. Что он был в Индии и общался с вашими мудрецами. Ты допускаешь, что он мог иметь контакты с мастерами боевых искусств из того же Китая или Индокитая? С даосами или буддистами, к примеру? А потом знания древних греков смешались бы со знаниями азиатов и получилась ядрёная смесь, которая, теоретически, могла бы породить самую мощную школу боевых искусств в истории?

- Сащя, Индиа удьивитэльная страна. У нас там всьё может бит. Ты с ума сходить придёшь, когда ко мне в госты приезжат. Моглы, пачиму ньет? У нас ест раён в горах, трудно доступ куда. Так вот там до сых пор эти живут, как по-русски будэт blond?

- Так и есть - блондины подсказал я.

- Фот-фот, блядины, рижий. Белий как пападья, ф опщем. Патомки солдат Македоньски. Представляй, все чорний вокруг, они один белий. И они к себе никого ни пущщат, и к ним нащи не совайся. Так и живут. По весь Хиндустан кого толька нета.

- А ты когда-нибудь слыхал такое название Дунгвай? Это типа школы боевых искусств. У них было много великих мастеров. Скорее всего вьетнамский стиль. Что-то оттуда.

Венкатеш опустил очи долу, пытаясь освежить свою память.

- Догнивай, догнивай, хм

- Дунгвай, дорогой мой сенсей.

- Фсё можит бит, Сащя, фсё можит бит. Толка я нэ припоминаю. Извэняй.

Он удручённо закачал головой из стороны в сторону и зацокал языком. Я понял, что дальше задавать вопросы было бесполезно.

- Ничего подытожил я У вас в Индии чего только нет. Всего не упомнишь.

Через пару месяцев Венкатеш получил свой диплом и укатил обратно на родину. На проводах я сдержал скупую мужскую слезу и пожелал сенсею стать у себя в стране как минимум контр-адмиралом флота. Тот рассмеялся и сказал, чтобы я приезжал к нему в Бомбей в любое время, когда только пожелаю. Паедым в горы знякёмься с патьомькам Алэксандэр Макьедоньски. Мы крепко обнялись, и больше уже никогда не виделись.

Вскоре, после единогласного решения парней из нашей группы каратистов, место тренера занял я. Руководство кафедры тоже было не против. Однако, без нашего харизматичного индуса зал будто бы осиротел. Я прилагал все возможные усилия для того, чтобы быть для товарищей хорошим наставником. И, полагаю, у меня это получалось. К нам начало приходить молодое пополнение. Я старался не отказывать и по возможности добавлял в группу. Пока не пришлось открывать вторую из-за увеличившегося наплыва желающих, и пахать в две смены с помощниками.

Так продлилось ещё пару лет, пока мне не вышел срок уходить на преддипломную плавательную практику. Потом были выпускные экзамены и сама защита. Так что секцию я передал рыжему курсанту-альбиносу по имени Артём, которого, тренировал ещё с минусов. На тот момент он переходил на третий курс и радовал меня своим прогрессом. Он был очень старательным, добросердечным парнем. Немного скромным и застенчивым. Когда он впервые пришёл ко мне на тренировку, я не удержался от шутки и спросил его:

- Ты случайно не потомок Александра Македонского?

Парень страшно смутился, густо покраснел и, теребя от волнения рукав кимоно, обиженно пробурчал:

- Да вроде бы нет. Вологодские мы.

7.

Когда я, наконец, получил погоны лейтенанта, и надев парадную форму офицера ВМФ, с притороченным сбоку именным кортиком, явился в родительский дом на короткую побывку перед распределением для дальнейшего прохождения службы, мама снова разрыдалась, как и пять лет назад на вокзале. Только теперь, видимо, от счастья.

- Санька как же она тебе идёт! Форма. Сидит как влитая. Вот у ж не подумала бы.

- Ну вот, Верочка. А ты переживала, что он у нас неприспособленный к самостоятельной жизни. Красавец, моряк! отец обнял меня аж до хруста.

Его переполняла искренняя радость. Сам Пётр Сергеич был капитаном запаса. В шестнадцать лет он готовился к экзаменам в литинститут, но неожиданно началась война. Приписав себе в военкомате лишние пару годков, он ушёл на фронт добровольцем. Стал наводчиком легендарной противотанковой сорокапятки, да так и дошёл до Берлина распечатывая по пути вражеские ДОТы и ДЗОТы метким огнём, а затем, в составе инженерно-сапёрной бригады, штурмовал сам город. За это отца наградили Орденом Славы первой степени и бессчётным количеством медалей. Только вот он никогда не рассказывал за какой конкретно подвиг ему вручили столь высокую награду. Словно это была тайна за семью печатями. Вообще, он всячески избегал военной тематики. И я даже не припомню, чтобы он хоть раз надевал свои многочисленные награды, в том числе на 9 Мая. После окончания войны, отца отправили служить в Забайкалье в дивизион ПВО, так как он относился к младшему призыву, за счёт которого в послевоенные годы перекрывали дефицит людей в действующей армии. Он окончил курсы подготовки младших офицеров и демобилизовался только через пять лет в звании капитана. Однако, настоящей страстью отца были литературоведение и лингвистика. Вернувшись после столь долгих мытарств на гражданку уже взрослым, состоявшимся человеком, он не испугался продолжить путь к своей мечте. Вновь засел за учебники и таки окончил вечернее отделение филфака, где познакомился с моей мамой - тоже подающей большие надежды студенткой. Затем прошёл через аспирантуру, защиту кандидатской и довольно быстро завоевал авторитет в научной среде, впоследствии став профессором и доктором наук.

За праздничным семейным ужином я заметил, что отец заметно сдал. В меру упитанный гигант и жизнелюб будто бы осунулся и ещё больше постарел. Он хотя и делал вид, что по-прежнему бодр и весел, но я заметил в нём перемену. Позже мама мне открыла, что у отца начались некоторые проблемы в институте, и всему виной один из его ближайших друзей, которому он в своё время помог с написанием диссертации и с научной карьерой в целом. Теперь этот вероломный протеже отца пытался всячески подсидеть его, чтобы занять престижную должность. Он умело очернял его перед коллегами и вышестоящим руководством, подворовывал папины идеи, но делал это так скрытно и завуалированно, что его невозможно было вывести на чистую воду. Мама настаивала, чтобы отец первым принял меры к уничтожению этого мерзкого, трусливого гада, но он только отмахивался и просил её не беспокоиться понапрасну. Воистину, герой войны и интеллектуального труда оказался абсолютно беззащитен перед интригами человека жалкого и ничтожного. Я пообещал маме, что, если отец, по каким-либо причинам, не разберётся со своим недоброжелателем сам, то вернувшись в очередной отпуск, я заявлюсь в их институт и устрою тому позорному упырю хорошую флотскую взбучку. Но теперь мне пора было возвращаться на службу. Погостив в родительском доме, и всласть отведав маминых драников, я снова поспешил на вокзал. Путь мой лежал в бухту Абрек, между Владивостоком и Находкой, на базу Тихоокеанского флота.

Моим первым местом службы стал Большой Противолодочный Корабль, спущенный на воду относительно недавно. Поэтому штат только комплектовался и была, хоть и небольшая, но всё же возможность выбора должности. Как новоиспечённый инженер-радиоэлектронщик, я попросился в боевую часть управления (радиотехническую), или БЧ-7, где мне дали должность командира группы освещения воздушной и подводной обстановки. Вкратце, должность предусматривала обнаружение целей потенциального противника и обслуживание бесперебойной работы радиолокационных станций. Я также вплотную сотрудничал с гидроакустиками и ребятами, которые отвечали за средства РЭБ. Учитывая факт, что корабль был на тот момент практически новый, вводить его в эксплуатацию со всем этим многочисленным и технически сложным оборудованием нам пришлось с места в карьер, засучив рукава по самое не могу.

Каково же было моё удивление, когда спустя всего неделю моей начавшейся службы, на бегу заскочив перекусить в гарсунку, я увидел там уплетающего тефтели долговязого сибиряка Генку. После выпуска мы разъехались в разные стороны, и никто не знал куда теперь нас раскидает судьба и кадровое управление Морского генштаба. Однако, нечто свыше решило вновь свести нас на одной коробочке. Только вот Генка несмотря на то, что был, как и я радиоэлектронщиком, оказался здесь на должности маслопупа. Если точнее командиром группы автоматики и телемеханики. Тем не менее, нашему ликованию не было предела. Мы предвкушали продолжение совместных тренировок по каратэ и весёлые походы в увольнение. Только сложилось всё несколько иначе. Командование флота отдало приказ о выдвижении нашего БПК в дальний поход в составе небольшой эскадры. Мы должны были выйти из нашей бухты ранней осенью, обогнуть Корейский полуостров, пройти через Южно-Китайское море и через Молуккский пролив выйти в Индийский океан, а далее следовать курсом на Аденский залив. Там, возле Йеменского острова Сокотра намечались учения совместно с нашими морпехами и другими кораблями ТОФ. К ноябрю мы должны были быть на месте. Именно в это время года Индийский океан отличался наибольшим спокойствием, там выпадало самое минимальное количество осадков. Когда этот приказ был доведён до личного состава, я сперва обрадовался. Моя детская мечта о дальних странствиях и приключениях понемногу сбывалась. Следующей мыслью я представил объём работы, которая предстояла в этом моём самом первом, и таком долгом, походе, что тут же спустился с небес на землю.

Так оно и вышло. До самой Сокотры я был по уши загружен обслуживанием и калибровкой оборудования, занятиями с личным составом и подготовкой к ходовым вахтам. Когда мы прибыли на место учений, из морпехов сформировали абордажную команду и теперь они через день штурмовали наш БПК, а мы отрабатывали поиск и уничтожение условных целей и боевое маневрирование.

В таком режиме прошло ещё несколько лет. В те годы мы не вылезали из морей, находясь преимущественно в длительных автономках. Я успел хорошенько обтесаться в своей должности, получил очередное воинское звание старшего лейтенанта и в целом уже стал заправским моряком. Как сказал бы волк Ларсен, научился крепко стоять на своих двоих, и даже немного ковылять по палубе.

К тому моменту мы с Генкой давно набрались наглости, и в свободные от дел службы или обязанностей вахтенного, часы начали выходить на афтердек попрактиковать каратэ, что производило неизгладимое впечатление на матросов. Кто-то приходил полюбоваться, некоторые подходили с вопросами. В общем, через некоторое время, с нами вместе занималась уже целая толпа морячков. Естественно, обязанности сенсея свалили на меня. Генка, как всегда, сумел прикинуться шлангом. А мне, с моим лицом исполнительного и безотказного интеллигента, пришлось сначала вести этот неофициальный кружок, а затем и вовсе взять на себя спортивно-массовую работу и физподготовку личного состава. Но я не жаловался. Тренировки на свежем морском воздухе, да ещё, преимущественно, в винных широтах, отлично дополняли служебные будни.

И вот в один прекрасный день, когда мы, возвращаясь из очередного дальнего похода неспешно дрейфовали мимо Малазийского архипелага, поступила радиограмма от командования с материка. Нам надлежало подобрать небольшой взвод боевых пловцов с десантного корабля, который возвращался с учений, проходивших неподалёку, и вместе с ними следовать на недавно открывшуюся для советского ВМФ вьетнамскую базу Камрань. О! Вьетнам, подумал я. В памяти ожили те яркие моменты из детства, когда я был одержим зелёной книгой. Столько воды утекло. За это время я успел так рационализировать все свои переживания прошлых лет, что уже не верил ни в мистику книги, ни в возможность существования мастеров Дунгвай. Теперь я считал тот душевный порыв не более, чем характерным для подростка гормональным всплеском, основанным на эмоциях от прочтения захватывающего рассказа. Несомненно, это была просто химическая реакция в юном организме. Колоссальное напряжение психики, которое я испытывал в ту пору, нашло выход в моём стремлении начать совершенствовать себя, по примеру героев книги. И это помогло. Я был рад, что всё так сложилось. Однако, то же самое мог сделать и грамотный детский психолог, или своевременный разговор с отцом, ну по крайней мере какая-то другая интересная книга стала бы подходящей отмычкой для моего подсознания, попадись она мне вместо той зелёной, волнительно пахнущей джунглями. Но всё же, предчувствие чего-то необычного нарастало по мере приближения берегов Индокитая.

8.

Я познакомился с некоторыми ребятами из отряда присоединившихся к нам боевых пловцов-разведчиков ещё по пути в Камрань. Их разместили, как было принято, на корме. Двоих офицеров в отдельных каютах, а оставшихся двенадцать матросов и старшин в двух общих кубриках. Увидев очередную нашу тренировку, которую мы с Генкой традиционно проводили над их временным пристанищем, парни заинтересовались. Первым подошёл знакомится их взводный, по имени Герман. Это был высокий, плечистый атлет с идеальной, в плане гидродинамики, V-образной, фигурой, примерно нашего с Генкой возраста. Светловолосый, белокожий, с тевтонским абрисом лица и короткой рыжей бородой в оклад, совсем не по уставу. Я сперва по обыкновению подумал, что он очередной затерявшийся отпрыск Александра Македонского. Но Герман оказался наполовину - этническим немцем, наполовину - потомком сибирских старообрядцев.

Вот это гремучая смесь! я аж присвистнул, когда он нам об этом рассказал. А сам откуда? спросил я вдогонку.

- Ооо, и не спрашивай Герман шутливо отмахнулся. Батя тоже был военный. Штучный специалист. Полковник на генеральской должности. Потому без конца кочевали по всей стране. Я еле успевал школы менять.

- Но где-то ты умудрился родиться?

- А, ну да. Было дело. Родился на Северном Кавказе, в Грозном. А потом понеслось. Кидало нашу семейку от Прибалтики до Камчатки, от Средней Азии до Новой Земли. А теперь и вовсе непонятно, где я и кто я. Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз.

Герман расхохотался каким-то очень характерным, как гром раскатившимся, смехом, подобного которому я ещё в своей жизни не слыхал. Зычно, непринуждённо, слегка задрав косматую голову и обнажив ряд крупных, ровных зубов. Мне отчего-то подумалось, что так, наверное, и должны смеяться потомки жестоких германских завоевателей, привыкших всегда идти напролом и брать своё, ни на кого не оглядываясь. Однако, Герман оказался парнем с душой. Простым в общении, но подспудно соблюдающим собственный уклад моральных, я бы даже сказал, религиозных принципов. Несмотря на европейский экстерьер, глубоко внутри своего сердца он хранил что-то древнерусское, посконное, исступлённо жертвенное и упрямо непримиримое, уходящее во мрак веков к протопопу Аввакуму и людям, запертым в горящих амбарах.

Герман был самым большим в отряде. Все остальные ребята были чётко среднего росточка, практически одинаковые.

Это потому, что средний рост самый выносливый. объяснил Герман. Научно доказано, что у таких самый высокий шанс выдержать любые нагрузки и условия пребывания. Да и потом, для наших задач особо здоровые не нужны. Застрянут ещё не дай Бог в шлюзовой трубе при десантировании, или на боевой задаче в сетях запутаются. Тут чем компактнее боец, тем лучше. Но и совсем мелкие тоже не особо годятся. У нас порой на каждого по пятьдесят кило поклажи с собой таскать приходится. Не всякий конь сдюжит.

- А тебя тогда зачем взяли? Чтобы было кому предметы с верхних полок доставать? вступил в разговор Генка.

- Чтобы в волейбол морякам не продуть при случае. парировал Герман.

- Слушай, а если серьёзно. спросил я. Как к вам вообще народ попадает?

- Нууу, тут у каждого своя история. Одна другой чуднее. Я могу только за себя рассказать.

- Очень интересно. Начинай прямо с волейбольной секции. Генка снова пытался подшучивать над новым знакомцем, но тот не обиделся, и, как ни в чём не бывало, продолжил.

- Родился я, как вы, наверное, уже догадались, в казарме. Пьяный прапор перерезал штык-ножом пуповину и, замотав в портянку, запихал меня вместо люльки в кирзовый сапог, чтоб голова сразу правильную форму принимать начала. А если серьёзно, то примерно так всё и было, я преувеличил лишь слегка. Как глаза открыл, с тех пор видел вокруг только солдат, бараки, чепок, столовку, плац, военную технику и жизнь по уставу. Менялись воинские части, рода войск, но в целом картинка была одна и та же. Отцу было некогда со мной проводить время, мать постоянно пыталась прижиться воспитательницей в гарнизонных детских садиках. Но как только успевала хоть немного приработаться, отца перебрасывали в другой конец страны и всё начиналось по новой. В общем, был я вечным сыном полка. Мне ещё четырёх лет не исполнилось, когда я ускользнул из офицерского общежития и никем не замеченный пробрался на танковую парк-стоянку. Конечно, я не мог не залезть на первую понравившуюся мне машинку. Танк поехал, не заметив карапуза, который уже добрался до самой башни. Когда меня визуально обнаружили мчащимся на броне, и солдатики стали отчаянно махать мехводу, чтобы тот остановился, я потерял равновесие, кубарем покатился вниз, цепляясь за элементы динамической защиты, и приземлился на грунт позади уже начавшего тормозить танка. Мне повезло. Тормозни тот солдатик чуть пораньше, да с перепугу чуть порезче, я мог бы и вперёд полететь под самые гусеницы. Но всё в тот раз обошлось. Никого вроде даже не наказали. Так, пожурили для острастки. И меня в том числе. Какой в этом возрасте спрос? Ну и батя имел возможности замять дело, не вынося за ближний круг непосредственных свидетелей. С тех пор я всей душой полюбил экстрим. Дня провести не мог, чтобы что-нибудь не отчудить. Меня пытались запирать то дома, то в садике, то грозились всеми карами небесными в школе. Только я один хрен сбегал туда, где стоял запах дизеля, пороха и солдатского терпкого пота. Я тырил патроны и учебные гранаты с полигона, пару раз умудрялся проникнуть в оружейную комнату, прежде чем меня успевали поймать, а однажды умыкнул АК у зазевавшегося караульного. Когда чуть подрос, мои аппетиты выросли вместе со мной, и я уже пытался угнать вертолёт или как минимум БМП. В конце концов, всем это надоело, и меня стали брать на все стрельбы и учения какие только возможно, лишь бы был под присмотром. Так как понимали, что в противном случае, рано или поздно случится крупное ЧП с человеческими жертвами и последующими разжалованиями всех попавших под руку командиров. К концу начальной школы я уже успел вдоволь пострелять из всех доступных видов стрелкового оружия. Имел представление о том, как обращаться с гранатомётом и миномётом, добрался до основ сапёрного дела. Мог сносно водить УАЗик, Урал, Шишигу, запустить танк или БТР. Даже самолёт смог бы, наверное, освоить, дай только попробовать. В общем, был на уровне срочника второго года службы, не менее. Когда стал постарше занялся парашютным спортом, благо нас часто прикомандировывали к десантуре. Было у кого поучиться. Если рядом с местом нашей службы были горы, я тут же увлекался альпинизмом и горной подготовкой. Всё вдоль и поперёк излазил. Что в Карпатах, что на Кавказе, что в Саянах. В Туркмении вот по Каракумам скитался две недели, искал знаменитые врата в ад. То бишь огромную, горящую в земле, воронку, на месте газового месторождения, которую случайно подпалили какие-то нерадивые геологи. Правда, поймали меня раньше, чем я до неё успел добраться. Карту и компас я, как назло, пролюбил вскоре после моего побега из части. Ориентировался по солнцу и звёздам, но малость заплутал. Прихваченный сухпай закончился, и к исходу второй недели я питался только пойманными ящерицами, да черепахами, а воду добывал, конденсируя за ночь на куске брезента. В принципе, жить можно. Ещё чуть-чуть и я был бы у цели. Но поисковая группа, во главе с моим разгневанным батей меня немного опередила. Ох и получил я тогда влупидон, прямо на месте. Но больше всего я боялся, что отец теперь точно отправит меня жить к бабке с дедом в скучный и ничем не примечательный Саратов. Тогда настал бы конец моим приключениям. Правда, и там я, наверняка, нашёл бы что отчубучить. На этот раз криминального характера. Батя это и сам прекрасно понимал. Поэтому никуда в итоге не отправил. Предпочёл держать взрывоопасного подростка при себе и подальше от гражданских. Когда нас перебросили на Дальний Восток, я уже не допускал ошибок в ориентировании. Мы забились с местными офицерами, что я пересеку семьсот с лишним километров по тайге от Даурии до Благовещенска на коне, которого тут же позаимствовал в леспромхозе. Они думали это шутка такая. Куда там школьник пятнадцати лет поскачет. Они, конечно, не знали о том случае в Туркмении. Да и вообще, видимо, слабо себе представляли с кем связались. А у меня тогда были летние каникулы, в самый раз хорошенько прогуляться. В общем, пари я выиграл. И офицеров этих, естественно, отцу не сдал. Было весело. Но что мне больше всего зашло, так это море. Нас и на флот заносило и к морпехам. Вот там я по-настоящему ощутил себя в своей стихии. Во-первых, серьёзно увлёкся плаванием. Даже всё остальное забросил на время. Быстро получил все разряды, какие только можно было. Стал кандидатом в мастера. Мастером уже чуть позже. Потом ради интереса попробовал понырять с аквалангом, и тут понял, что это любовь. Как видите, до сих пор не отпустило. Ну а когда надо было уже официально военным становиться, поступил на самый интересный факультет в Рязани, чисто для проформы. Учитывая моё детство, это было несложно.

- А в пловцы-то как попал не унимался Генка.

- По блату. Батя у меня важная шишка. Ты из рассказа разве не понял? Герман снова пугающе рассмеялся и похлопал Геннадия по плечу своей большой как ласта ладонью.

Вот именно. Сидел бы сейчас в Генштабе, плевал в потолок, да звёздочки коллекционировал. Зачем тебе все это? Ещё и убить могут в любой момент. Эх, был бы у меня такой батя, вжисть не пошёл бы мотаться по морям. мечтательно вздохнул Генка.

- Знаешь, что Гена Я тебе стихами отвечу, если ты не против. В прозе тут не объяснить. - Герман загадочно улыбнулся, и глядя на нас, совершенно серьёзно, без лишней театральности продекламировал:

- И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет

Кому опостылели страны отцов,

Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет

Внимая заветам седых мудрецов!

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,

Заветные ваши шептать имена,

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

Мы были в полном замешательстве. Генка так и вовсе рот раскрыл от удивления. Я сам представить не мог, что однажды, на палубе нашего военного корабля, кто-то станет читать мне стихи Гумилёва. Вообще, Герман напомнил мне меня самого, со всей этой тягой к опасным мужским приключениям, детством, проведённым под сенью сильного, авторитетного отца, любовью к поэзии и нестандартным поступкам. Разница была лишь в деталях. Он падал с едущего танка, а я со стеллажа с книгами. Но ключевым оставался тот факт, что мы оба предпочитали жить лишь тем, что для нас интересно, и при том, никаким боком, не выгодно.

- Да вы поэт, батенька только и смог выдавить Генка, когда немного пришёл в себя.

- Хоть поэт и не всегда воин, но настоящий воин всегда поэт. ответил Герман. Только стихи эти, к сожалению, не я написал. Гумилёв Николай Степаныч. Тоже, кстати, военным был. Ладно, мужики. Приятно было с вами побалакать, но дел невпроворот. Как это у вас говорят, пойду медяшку надраивать. Увидимся.

- Даа Кручёный он тип. прокомментировал Генка, когда Герман скрылся за переборкой. По блату, как же. А про волейбол умолчал.

- Такие в волейбол не играют. сказал я.

Это ещё почему?

- Слишком скучная для них игра.

9.

Вскоре мы пришвартовались в Камрани. Стоянка планировалась двухнедельная. После неё мы брали курс на конечную точку маршрута - Владивосток. За это время у пловцов должны были пройти совместные учения с местными подразделениями. А нам предстояло техобслуживание, догрузка, дозаправка и прочая флотская рутина.

- Завидую я тебе, Герман как-то невзначай обмолвился я, когда мы пересеклись на палубе вновь. Их взвод как раз готовился сойти на берег для последующего инструктажа и начала тренировок с вьетнамцами.

- Да ну брось. Сейчас опять навьючат как животных и алга! Знаем, плавали. ответил он.

- Всё лучше, чем на коробке торчать. Удачи вам.

- Ага, спасибо! И вам тут не хворать.

Только Герман с парнями успели направится к трапу в сопровождении вьетнамца, присланного из местной комендатуры, как ко мне подлетел вестовой от командира корабля и сообщил, что мне необходимо срочно явиться в кают-кампанию. Я был слегка удивлён, так как точно знал, что в это время не намечалось никаких совещаний с офицерами, а брифинг по распределению обязанностей на время стоянки уже был с утра. Тем не менее, я наскоро привёл форму в порядок и спустился куда следует. Там меня уже ждали командир корабля, его первый помощник и начальник моей седьмой БЧ капитан-лейтенант Коломийцев, которого я по-дружески называл просто Леонидыч. Также в помещении присутствовал какой-то местный военный чин. Пухлый, щекастый, с гигантскими звёздами на плечах. Но по опыту своих хождений по морям я уже знал, что чем экзотичнее страна, тем большего размера звёзды у туземных вояк. Поэтому тот вполне мог быть простым лейтенантом, а то и прапором.

- Р-разрешите, товарищ капитан первого ранга! отрапортовал я

- А, старший лейтенант. Войдите-войдите. Тут вот какое дело. начал капитан, одновременно поглядывая на меня то ли оценивающе, то ли с некоторым сомнением. Присаживайтесь.

Я присел за стол напротив Леонидыча.

- Вы уже в курсе, что у нас здесь проходит совместная тренировка пловцов-разведчиков из приданного подразделения с вьетнамскими товарищами?

Я кивнул.

- Если говорить точнее, то это они будут теперь нас тренировать. Да-да, не удивляйтесь. Когда они воевали с американцами, наши спецы их готовили по мере возможности. Теперь вот, товарищи сами набрались опыта и готовы поделиться. Причём опыт уникальный. Ни у кого такого нет. Может быть, слышали о подрыве американского крейсера? Году в шестьдесят четвёртом вроде бы. Прямо в порту Сайгона.

- Да, ещё в Академии слышал эту историю. Без особых подробностей.

- Ну так вот. Работали там как раз-таки вьетнамские спецы из подразделения Дак конг ныок. Боевые пловцы по-нашему. Они пробирались туда через сеть коллекторов. Порт в это время просто кишел военными. Поэтому можете себе представить уровень квалификации, который необходим, чтобы зайти туда, установить мины под ватерлинию и отойти незамеченными.

Я снова кивнул. Но мне всё ещё было совсем непонятно к чему клонит капитан.

- И теперь, к главному. В рамках нашего начавшегося сотрудничества на этой базе, принято решение провести совместную тренировку боевых пловцов. Вьетнамская сторона откомандировывает своего специалиста экстра-класса полковника Нгуен Дык Хунга, для того чтобы он провёл повышение квалификации для наших ребят. К слову, полковник был командиром той диверсионной группы в порту Сайгона в шестьдесят четвёртом.

Я удивлённо обернулся на вьетнамца с гигантскими звёздами. Но капитан отрицательно покачал головой и слегка улыбнулся.

- Нет, это не полковник Хунг. Это из местной комендатуры, лейтенантэээ - капитан силился вспомнить его имя, но не смог. Да и не важно. Он всё равно по-русски не понимает. Так, по-английски если только, со словарём. Собственно, в этом то всё и дело. У нас возникла непредвиденная техническая загвоздка, с которой, я надеюсь, вы смогли бы нам помочь. Командование было бы вам очень признательно.

- Служу Советскому Союзу с готовностью отозвался я. Чем могу быть полезен, товарищ капитан первого ранга?

Это хорошо, Александр Петрович. Если я не ошибаюсь, в вашем личном деле указано, что вы свободно владеете тремя языками: английским, французским и вроде немецким? капитан кивнул на лежавшую на столе толстую папку, на которой карандашом была выведена моя фамилия.

- Так точно. Ещё немного по-итальянски могу изъясняться, латынь учил. отрапортовал я и добавил Только сами понимаете, годы службы не способствовали языковой практике. Уже не так хорош. Но смотря для чего.

- Да нам идеально и не требуется. О высоких материях говорить не придётся, но определённая точность перевода будет обязательна. Борис Григорич, доведите суть вопроса. - капитан обратился к своему первому помощнику, который заведовал политической частью.

- Смотрите, товарищ старший лейтенант начал тот, - У нас проблема с организацией синхронного перевода на совместных учениях с пловцами. Вьетнамцы заблаговременно выделили своего штатного толмача, который хорошо владеет русским, но его сегодня рано утром госпитализировали с переломом шейки бедра. Шёл на службу и поскользнулся на шкурке от банана, ети его мать. Заменить некем. Есть ещё двое переводчиков, оба наши, кадровые. Только они при военспецах намертво привязаны, на учения их не отдадут. Если кого-то со стороны вызывать, то ближайшие разве что из Хошимина. Слишком далеко. А время не ждёт, график жёсткий. Ладно бы если этот полковник Хунг мог занятия на английском провести. Благо все учили худо-бедно. А он, видите ли, только по-вьетнамски умеет лопотать и ещё по-французски. И всё. Больше никаких других языков, ни бельмеса. Вот этот вот упитанный товарищ из их комендатуры только что нам обо всём доложился. Ещё как вариант, можно было бы через англоязычного вьетнамца попробовать. Но тогда вообще весь смысл сказанного растеряется по дороге. Ситуация патовая. Выручайте. Если действительно полный порядок с французским, мы вас немедленно откомандировываем к пловцам на учения. За службу не переживайте, мы с вашим командиром, товарищем Коломийцевым, вопрос считай уже решили, он вас прикроет.

Я был ошарашен и рад одновременно. Такое ответственное, но и чертовски заманчивое предложение. Генка на моём месте наверняка бы отказался. А для меня оно было на вес золота. Я немного переживал за свой французский. Ведь никогда не общался с иностранцами, только с отцом, да ещё с парой человек, которые также были моими соотечественниками. Но немедленно успокоил себя тем, что полковник Нгуен Дык Хунг сам, вроде как, не француз. Должны найти общий язык.

- Есть! ответил я Р-разрешите приступить?

10.

Группа Германа расположилась на пирсе со всем своим многочисленным снаряжением и ждала прибытия вьетнамского инструктора.

- Ого себе! Ты с нами?

- Куда ж я вас одних отпущу?

- Да за нами уже есть присмотр. Герман кивнул в сторону второго, помимо него, офицера - угрюмого, усатого майора предпенсионного возраста. Он был прикомандирован к пловцам по линии госбезопасности. Будет следить, чтобы никто из нас на радостях не дёрнул во вьетнамский социалистический рай на ПМЖ. Будто нам своего рая мало.

Потом он, совершенно по-ребячьи, сложил свои широкие ладони лодочкой у самого моего уха и добавил:

- Тот ещё стукач и гнида. У нас уже двое из-за него влетели капитально.

- Знаем таких. я вспомнил про ситуацию у отца на работе. А ему самому, видать, тоже не слишком нравится идея выгуливать ваш пионерлагерь. сказал я.

- А то, это же не в штабе сидеть писюльки строчить. Придётся со всеми вместе марш-броски бегать. Там зрителей на машинке не возят. Всё своими ножками. А ты сам то как? Готов?

- Как Гагарин и Титов! Что ж там за полковник такой, что ради него нас всех здесь собрали?

- Сейчас увидим. Но судя по тому, что я слышал о его операциях, это сущий зверь. Всю жизнь на войнах. Не то что мы с тобой. Вечные студенты.

Как раз в этот момент из-за ближайшего к нам ангара лихо вырулил армейский УАЗ без крыши. В нём я успел разглядел четверых вояк в зелёном камуфляже. Водитель затормозил метрах в пятидесяти от нас. С заднего сиденья лихо выпрыгнули двое маленьких, живеньких вьетнамцев и молча встали рядом с машиной, заложив руки за спину. Дверь пассажира, сидящего спереди, открылась и я увидел весьма странного человека, не прохожего ни на военного, ни на гражданского. В следующий момент мне показалось, что это и вовсе какое-то необычное существо, в человеческом обличии. Он покинул авто одним плавным, непринуждённым движением, сродни кошачьему. Каждое его последующее действие словно вытекало из предыдущего, без единого лишнего жеста, без каких-либо усилий, с чудовищно отлаженной функциональностью и согласованностью всех частей тела, каждого мускула. Он шёл к нам поступью уверенного в себе хищника, и мне мерещилось, будто под его зелёным камуфляжем, на котором не было никаких знаков различия, лениво перекатываются тугие канаты мышц, как под шкурой крадущегося тигра. Однако, я не чувствовал никакой угрозы. Этот субъект явно не стремился кого-то устрашить, или, напротив, выказать дружелюбие. В его походке не было ни самолюбования, ни скромности, ни желания произвести определённое впечатление, ни холодного равнодушия. Вообще ничего, присущего обычным людям. Это невероятное самообладание завораживало. Когда он подошёл поближе, я отметил, что ростом он чуть ниже среднего европейца, очень поджарый и подтянутый, на вид около пятидесяти лет. Типичное для вьетнамца плоское, смуглое лицо с расширенным носом, дополнял неожиданно высокий лоб и глубоко посаженные глаза, заглянуть в которые я, в тот момент, не решился. Однако, моё внимание тут же привлёк красивый, рубленый шрам, пролегающий от его правого глаза до самого подбородка. Меня словно поразило молнией. Я видел перед собой живое воплощение мастера Дунгвай с обложки дорогой мне когда-то зелёной книги. Ему не хватало только бороды, усов и чёрного кимоно.

Я застыл в оцепенении и не знал, как мне теперь приветствовать прибывшего по нашу душу вьетнамского полковника. Хотя он целенаправленно подошёл сразу ко мне, будто уже был в курсе, что я назначен переводчиком. Первым, что мне пришло на ум для начала диалога, было: Здравствуйте, дяденька! Вы так похожи на персонажа моей любимой детской книжки. Вы случайно не он? Не мастер Дунгвай?. Но я вовремя остановил свой инфантильный порыв, и просто молча стоял, пялясь на своего визави. Выйти из прострации помог Герман. Он буквально встряхнул меня за плечо и прошептал в самое ухо:

- Санёк, я и сам в шоке. Давай уже, говори хоть что-нибудь. Не стой как дубина стоеросовая.

Это помогло. Я моментально вспомнил давно выбитую на подкорке форму обращения к старшим по званию, и, вытянувшись во фрунт, чётко выпалил её на французском:

- Bonjour, camarade colonel! Le peloton d'entranement est arriv pour de plus amples instructions!^[2]

- Нихрена себе! Ну ты вообще красавец! Жан-Поль Бельмондо. Совсем другое дело. Давай, мочи дальше. снова прошептал мне на ухо Герман, уважительно подняв большой палец кверху, и принялся собирать своих бойцов в некое подобие строя.

Однако, судя по всему, полковник то ли не понял сказанного, то ли остался недоволен моим обращением. Он вдруг нахмурил свои чёрные азиатские брови, и так пристально, так строго посмотрел на меня со своим свирепым, пересечённым багровым шрамом, лицом, что мой живот враз скрутило от волнения. Глаза неведомого науке хищника пронизывали меня насквозь, а я так и не решался в них посмотреть. Я был смелый парень. Уже взрослый мужчина. Военный моряк. Неплохо тренированный каратека. В общем, тёртый калач. Но мне казалось, что едва ли во всём мире найдётся храбрец, которому это по плечу. Меня будто бы затягивало в орбиту чёрной дыры, и оставалось лишь ждать момента, когда сила чудовищной гравитации сделает своё дело. Но неожиданно, буквально в следующую же секунду, полковник сменил гнев на милость, и, совершенно непринуждённо, подал мне свою, твёрдую как камень, грубую, и, одновременно, изящную, ладонь с длинными пальцами. Я подал ему свою, и в момент нашего рукопожатия, интуитивно ощутил, что мой собеседник вполне мог бы раздавить её лёгким нажимом, подобно пирожку с повидлом. Но он, конечно, этого не сделал. И даже не старался хоть как-то продемонстрировать силу своей руки. Как я уже заметил, ему не интересно было создавать какое-либо впечатление о себе. Может быть, он просто валял дурака, развлекая себя внезапной сменой эмоций? И вдруг до меня дошло. Я только что был изучен и откалиброван со всей своей подноготной, как инфузория туфелька под микроскопом. За пару секунд ему стало ясно, кто я, какого цвета и консистенции мои потроха и на что я вообще могу сгодиться. От этого мне стало ещё больше не по себе.

- Расслабься, моряк. Не обязательно обращаться так официально. Тем более называть меня товарищем полковником. Нам ещё предстоит всем вместе испытать смертельный риск. Так что зови меня просто инструктор Хунг, если так тебе будет удобно произносить. сказал полковник на чистейшем французском.

Безусловно, я не ожидал такого уровня владения языком от вьетнамца. Тем паче, военного. Я тут же устыдился своих устаревших, ходульных познаний, и восхищённо отметил:

- У вас потрясающий французский. Где вы умудрились так изучить язык?

Это давняя история. ответил инструктор Хунг. - Ещё мальчишкой мне довелось воевать против Вьетминя в составе батальона чёрных тигров. Это было в начале пятидесятых. Нас тогда обучали инструкторы из Французского Иностранного легиона. Среди них были лучшие солдаты того времени. Ветераны недавно завершившейся Второй мировой. Французы, немцы, шведы, англичане. Кого только не было. Даже ваши, русские, попадались. Все те, кто ещё недавно сражались по разные стороны фронта. Естественно, между собой они разговаривали по-французски. Я хорошо впитал этот язык. А потом и сам оказался по другую сторону, когда пришли американцы. Жизнь переменчива. Но ты так и не назвал своего имени, моряк.

- Прошу прощения, инструктор Хунг. Моё имя Алекс.

- Приятно познакомиться, Алекс.

Он сказал это настолько органично, не по-дежурному, как это обычно происходит при общении между малознакомыми людьми. Я сразу понял, что ему действительно было приятно познакомиться со мной. В противном случае, он и не произнёс бы этой фразы.

- Я думаю, ты вполне пригоден для нашей задачи. сказал инструктор Хунг, и окинул взглядом выстроившихся за моей спиной пловцов. И ребята ваши вполне хороши. Кроме вон того.

Он кивнул в сторону майора-особиста:

- Этого лучше оставить. Не потянет.

- Но это, к сожалению, невозможно. возразил я. Товарищ майор тут в некотором роде даже главный.

- Тогда будете носить его на себе по очереди. Дело ваше.

- О чем он там хоть говорит? вполголоса вклинился Герман из-за моей спины.

- Не хочет особиста брать также тихо ответил я, чтобы больше никто не расслышал. Говорит, не сдюжит он.

- Дык, я бы с радостью. Как ты его оставишь? Не положено.

- Я ему объяснил. Говорит, как хотите, сами мучайтесь.

Вот мы и мучаемся. Спроси, когда выдвигаемся на полигон? Или куда там они придумали нас тащить сперва?

Я перевёл. Инструктор Хунг жестом подозвал своих помощников. Двое щуплых вьетнамцев в три прыжка оказались по обе стороны от него.

Это Вуй и Чунг. Неважно в каком они звании и должности. Главное, что на обоих можно положиться. Они помогут вам преодолеть все препятствия на пути, кроме последнего. Там даже я не смогу вам ничего подсказать. Каждый будет принимать решения самостоятельно. Так что первое, чему вы будете здесь учиться это как не потерять самих себя. Начнём прямо сейчас. Как у вас обстоят дела с вниманием?

Когда я перевёл ребятам этот вопрос, по строю прошёл лёгкий гул. Раздалось пару смешков. Один из бойцов Германа, весёлый, коренастый калмык по имени Темир громче всех выкрикнул:

- Порядок у нас с вниманием. Я вот когда перед армией в степь на охоту ездил, ни один суслик от меня живым не уходил. Сразу всех примечал, кто ни покажет нос из норы.

Раздался сдержанный молодецкий хохот.

Это хорошо сказал инструктор Хунг Тогда пусть ваш парень, который любит охоту, скажет мне, когда будет готов, и постарается быть максимально внимательным хотя бы секунд тридцать.

Мы засекли время. На лице калмыка отобразилось невероятное мыслительное усилие. Он не вполне понимал, что будет дальше, но изо всех сил напрягся и приготовился быть предельно внимательным. Когда тридцать секунд истекли, он наконец выдохнул и непонимающе смотрел то на инструктора, то на своих сотоварищей.

- Так, и что теперь?

- А теперь, пусть ваш боец ответит на несколько простых вопросов. Во-первых, сколько чаек сейчас разгуливало по пирсу, прямо у него под носом, пока он пытался изобразить внимательность? И сколько из них успело улететь и прилететь за то время? Что крикнул один из ваших матросов, находящихся сейчас на палубе, своему товарищу, который бежал в это время наверх по трапу? Он же по-русски кричал? Значит ответить будет несложно. Ну и наконец, пусть скажет, почувствовал ли он в этот отрезок времени лёгкий порыв ветра со стороны моря? Какой он был, тёплый или слегка прохладный?

Я перевёл вопросы для Темира и остальных. Но несмотря на начавшийся галдёж и споры, никто внятно ответить не смог ни на один из них. Темир в отчаянии махнул рукой:

Вот тоже придумал, чаек считать! На кой чёрт они мне сдались?

Значит с вниманием у вашей команды совсем плохо. посетовал инструктор Хунг. Вы даже не можете поприсутствовать здесь жалкие полминуты, когда я об этом вас специально попросил. Что же будет в реальной ситуации? Тело бойца на боевом задании, а сам он где-то у себя в степи сусликов считает?

Когда я перевёл это, парни зашлись хохотом пуще прежнего. Пристыженный калмык совсем было обиделся, но потом, глядя на весёлые лица сослуживцев сам прыснул со смеху. Они понимали, что в их службе любые недочёты необходимо выявлять как можно раньше и усердно работать над их исправлением. Самонадеянность и заметание проблем под ковёр, обычно, заканчивались плохо.

- И ещё один вопрос вам вдогонку. прервал всеобщий гвалт инструктор Хунг Сможет ли кто-то сказать мне, заметили ли вы, когда из строя пропал ваш незаменимый майор? Он же у вас самый главный, если я не ошибаюсь. Где он сейчас?

Мы в недоумении начали переглядываться, и вскоре, к нашему безграничному удивлению, констатировали тот факт, что майора с нами на пирсе нет. Вот только он стоял вместе со всеми, что-то записывал в блокнот, а теперь его и след простыл. Мы ринулись искать, но совершенно безрезультатно.

- Кажется, он поспешил зачем-то на ваш замечательный корабль. Может что-то забыл. Потому, наверное, матросы и перекрикивались, в то время как ваш охотник на сусликов был внимательным. подсказал инструктор Хунг, Не знаю только, почему он никого из вас не предупредил? Я же говорил, странный человек. Долго с нами не протянет.

Тогда мы с Германом попросили инструктора нас извинить, и немного подождать, пока мы сбегаем на корабль, чтобы выяснить в чём дело. Он не возражал, и вместе с остальным взводом и своими помощниками остался на причале.

Поднявшись наверх, мы выяснили у вахтенного матроса, что бедолага майор, ещё стоя с нами на пирсе, внезапно почувствовал себя нехорошо. У него резко скрутило живот, поэтому он, никому, естественно, не сообщив, опрометью помчался в гальюн. Проведя там некоторое время, он понял, что лучше ему не становится и сразу направился к бацилле. Так мы называли нашего корабельного врача. Тот поставил ему предварительный диагноз тропическая диарея. После чего, незамедлительно госпитализировал несчастного.

Узнав об этом, уже втором за день медицинском инциденте, капитан с помполитом синхронно шлёпнули себя ладонями по лбам.

- Да, что же это такое происходит Григорич? причитал командир корабля. Уже второго человека теряем на этих учениях.

- Ещё не вечер, товарищ капитан первого ранга ответил первый помощник.

- Типун тебе на язык. Это уже перебор. Давайте-ка без продолжения. Я телеграфирую в штаб флота о болезни товарища Хромова. Что ж теперь поделать. Не уберегли майора. Взвод проведёт учения без него. Иного выхода нет. А он пускай выздоравливает. Этот, как его там тропический понос штука опасная. Думаю, его нужно вообще на карантин посадить. Не дай Бог кто-то ещё успел хватануть. А вам, товарищи офицеры, - капитан обращался ко мне и Герману, - приказываю немедленно убыть на учения. И чтоб никаких больше потерь! Желаю удачи!

Мы взяли под козырёк и поспешили на пирс, где нас ожидали боевые товарищи и инструктор Хунг с его помощниками.

Спускаясь по трапу, Герман наклонился над моим ухом, и, почему-то полушёпотом, сказал:

- Саня, я уверен, что этот Хунг настоящий колдун. Я про таких ещё от своей прабабки слышал. Они на кого угодно могут лютую порчу навести, одним только своим взглядом. Был человек, и нет человека. Вот те крест. и тут же осенил себя двумя перстами.

- Да уж. Я тоже о таких читал.

11.

За нами прислали две десантные лодки на воздушной подушке. Мы погрузились со всем своим многочисленным снаряжением, большую часть которого составили кислородные баллоны, заправленные специальной смесью для работы на небольших глубинах, и взяли курс на север вдоль береговой линии. Никто нам так и не пояснил предстоявший маршрут и план учений. Когда я спросил об этом у инструктора Хунга, он ответил весьма уклончиво. Мол, узнавать будете по мере поступления новых вводных.

- Не парься, Саня. Будем импровизировать. У нас почти никогда не бывает по плану. В этом то вся прелесть прокомментировал Герман.

Он сидел на левом борту, по-молодецки уперев свою большую, волосатую руку в бедро, а второй держался за какое-то подобие леера. Мы шли с приличной скоростью. По ощущениям, около тридцати узлов. Лодка подпрыгивала на волнах и нас обдавало солёными брызгами. Глаза командира пловцов светились задиристым, диким азартом. Он был в своей стихии. Рыжая борода, ещё больше отросшая за время перехода в Камрань, делала его похожим на викинга, готового спрыгнуть с драккара и ринуться в яростную сечу. Герману явно не повезло с той эпохой, в которую его угораздило появиться на свет. Современность, как мне казалось, была уже не способна бросить вызов, достойный его неукротимого нрава.

На его левой руке я разглядел круглые, массивные, и очень необычные часы со множеством регулировочных механизмов, стрелочек и циферблатов. Я таких никогда раньше не видел.

- А-а, котлы. усмехнулся Герман, когда я спросил, что это за марка такая. Это брат, не марка. Это трофей и вообще музейный экспонат. Слыхал о пловцах-диверсантах из группы Боргезе?

Я кивнул. Мне доводилось кое-что читать о подвигах подопечных эксцентричного итальянского аристократа Юнио Валерио Боргезе, которого прозвали чёрным князем. В его патрицианском роду были римские понтифики и кардиналы. Даже Наполеон приходился каким-то там дальним родственником. Но юноша решил, так же, как и я однажды, окончить военно-морскую академию. Во время Второй мировой, возглавляя одну из флотилий ВМС фашистской Италии, он стал своего рода пионером в области подводных диверсий. На счету сформированной им группы коммандос было огромное количество потопленных кораблей союзников. Эти ребята успели наделать много шума как во время войны, так и после.

- Ты чего, серьёзно?! моему изумлению не было предела.

- Угу. Может даже самому чёрному князю принадлежали. История об этом умалчивает. Батя их от деда получил. Тот тоже, как ты понимаешь, был служивым. Ну а как они к деду попали, я, если честно, не в курсе. Разведка болтовнёй не занимается.

- Ты прямо как граф Монте-Кристо. пошутил я. Появился из ниоткуда, направляешься в никуда, но при этом обладаешь несметными сокровищами. Не удивлюсь, если ты сейчас из кармана достанешь маузер Дзержинского или портсигар Черчилля.

- Может и завалялся где-нибудь дома у отца. совершенно серьёзно ответил Герман. Только я, как ты верно подметил, направляюсь в никуда из ниоткуда. Это и есть моё сокровище. А часы Удобные просто. До сих пор шикарно работают на любой глубине.

Мы замолчали. Каждый думал о сокровенном. Герман, наверное, о своей неприкаянной свободе. Или о чём-то ещё. А я смотрел на проносящиеся мимо нас, покрытые зелёными джунглями, да пальмовыми рощами, песчаные берега, и вспоминал о зелёной книге. Где-то, буквально на дистанции короткого рывка брассом, простиралась древняя страна Чам, где жили тайны и загадки из моего детства. А ещё, я думал про инструктора Хунга. Он сидел со своими помощниками на корме, позади нас. После нашего первого разговора во время знакомства мы обменивались лишь короткими, служебными фразами. Я пока ещё избегал нарочно смотреть в его сторону, так как знал, что он всё вокруг подмечает. И почему-то думал, что мой столь пристальный интерес ему не понравится. Он по-прежнему немного пугал меня. Я заметил, что даже такой удалой рубаха как Герман заметно тушуется перед ним. Но, вместе с тем, я был невероятно очарован этим вьетнамцем. Он так сильно напоминал мне мастера Дунгвай. Именно такого, каким он был нарисован на обложке, и как я представлял себе его в мальчишестве. Какое невероятное совпадение. Этот шрам на том же самом месте. Эта аура сверхчеловеческой силы. Непринуждённая элегантность в общении, совсем несвойственная военному. Моя, хорошо натренированная годами учёбы в академии и службой по техническому профилю, рациональная часть мозга убеждала меня, что всё это не более, чем самовнушение. Разве удивительно, когда человек, с детства и по сию пору воюющий с сильным, безжалостным врагом, обретает столь мощную, брутальную харизму? Сколько смертей он повидал на своём веку? А скольких сам отправил к праотцам? Кто есть перед ним изнеженный профессорский сынок, заурядный флотский офицерик, не заставший войн? Так, былинка на ветру. А эта отметина на лице? Пфф. Удивительно, что с такой биографией он вообще дожил до своих лет, отделавшись небольшим шрамом. Настораживало только то, что он и правда совсем не походил на тех военных, которых я привык видеть. Однако, моё рацио снова вклинивалось во внутренний диалог и объясняло, что инструктора Хунга нельзя назвать военным, в обычном понимании этого слова. Он всю свою жизнь был, по сути, партизаном. Далёким от штабов, уставщины и прочей армейской действительности. Неудивительно, что его не получалось упаковать в казённые рамки представлений о шаблонном вояке. Это был индеец, Чингачгук, следопыт по своей натуре и роду занятий. Не какая-то там строевая единица на довольствии. Тем не менее, здесь было не всё гладко. Я хотел поговорить с ним по душам, чтобы другая часть моего сознания, всё ещё хранящая тепло давних воспоминаний, получила возможность реванша. Только пока не знал, когда, и при каких обстоятельствах смогу завязать подобный разговор.

Несколько часов спустя, нас высадили в уединённой песчаной бухте. Лодки развернулись, чтобы взять курс обратно на базу. Впереди, буквально в сотне метров от нас берег начинал зарастать непролазными мангровыми джунглями. А где-то совсем вдалеке, в синеющем мареве, виднелись очертания горных кряжей.

Инструктор Хунг приказал построить личный состав и довёл новую оперативную задачу. Предполагалось идти марш-броском вглубь материка, строго на запад. Через, примерно, сутки перехода форсировать широкую реку и вдоль её русла двигаться в сторону предгорья. В авангарде шёл он сам, я и Герман. Вуй с Чунгом замыкали арьергард.

- Учитывая, насколько плохо у вас с внимательностью, продолжал инструктор Хунг предлагаю вам поработать над ней в пути, до начала ваших основных тренировок.

- И как мы будем это делать? поинтересовался Герман.

- Очень просто. У каждого из вас есть пять доступных для восприятия окружающего мира чувств. На самом деле, их гораздо больше. Но пока вы и с таким количеством не можете справиться. Поэтому, во время марш-броска, каждый из вас будет пытаться удерживать в фокусе внимания минимум пять визуальных объектов. Будь то деревья, небо, пролетающие птицы, комья грязи под ногами или спина впереди идущего товарища. Одновременно, слушайте звуки вокруг. В вашем восприятии их должно быть не менее четырёх за раз. Например, хруст веток, шелест одежды, голоса и шум джунглей. Запоминайте, что чувствует ваша кожа. Порывы ветра, температуру, укусы мошек. Прислушивайтесь к переменам запахов. Ваше потное тело и враг, прячущийся в зарослях, пахнут по-разному. И, наконец, обращайте внимание на привкус во рту. Иногда по его изменению можно почувствовать, что произойдёт в следующую секунду.

- Разрешите задать вопрос, товарищу полковнику. обратился один из старшин Германа, по имени Николай. Как вообще возможно держать всё это разом в голове, да ещё тащить на себе пятьдесят кило сняряги? Мы ж рехнёмся так. Не проще ли думать о том, чем занят в данный момент? Мне кажется, если мы начнём распыляться на всё подряд, то в итоге даже на своей единственной задаче сосредоточиться не выйдет.

Я перевёл это инструктору Хунгу. Тот, немного подумав, поднял один из валявшихся на песке увесистых, отшлифованных морем камней и подошёл к Николаю.

Вот, возьми, моряк. сказал он ему, и буквально вложил овальный булыжник в руку удивлённого старшины.

Затем отошёл на несколько шагов и развернулся к нему спиной.

- Видишь, я не смотрю на тебя. На затылке у меня глаз тоже нет. Твоя задача: когда посчитаешь нужным, просто метни этот камень мне прямо в голову. Сосредоточься на этом одном простом действии. А я, по привычке, буду распыляться. Если попадёшь, значит предложенная мной техника не работает. Можешь её не делать.

Николай непонимающе взглянул на Германа, потом на меня.

- Неудобно как-то пробормотал он Я ж ему голову разобью.

- Делай, не переживай усмехнулся я, вспомнив случай из курсантской юности. Пришлют ещё кого-нибудь.

- Да, давай. Он сам попросил. Да смотри, не промахнись. разрешил сомнения своего подчинённого Герман.

- Ну ладно. Если что, не пеняйте. пожал плечами Николай.

Он ещё немного поколебался, покачав тяжёлый булыжник в крепкой, тренированной руке. Потом сощурил левый глаз, хорошенько прицеливаясь, и резко, как из пращи, метнул свой снаряд прямо в стриженную макушку вьетнамца. Но вместо глухого звука удара мы услышали лишь нечто вроде резкого порыва ветра. Инструктор Хунг как ни в чём не бывало стоял теперь лицом к Николаю, а в ладони сжимал только что брошенный им камень.

Это вроде твоё, моряк? он вложил булыжник в руку Николаю. Я думаю теперь тебе понятно, зачем тренировать внимание.

Тот восхищённо закивал головой, и зачем-то принялся запихивать тяжёлый голыш в свой рюкзак.

Инструктор Хунг снова обратился ко всем:

- Повторю для тех, кого одолевают сомнения. Без тренированного внимания вы уже трупы. Я могу по какой-то причине не видеть врага. Но, если у меня будут включены остальные чувства, мне это не помешает разглядеть его другим способом. Поэтому привыкайте держать их всегда наготове. Присутствуйте там, где вы находитесь хотя бы по пять минут кряду. Потом сможете и дольше. До тех пор, пока внимание не станет неотделимо от вас самих. Тогда есть шанс на победу. А теперь выдвигаемся. Офицеры, командуйте.

Мы взвалили тяжеленные рюкзаки на свои спины. Герман намекнул, что мне необязательно тащить поклажу, мол ты всего лишь переводчик. Но я крайне неодобрительно взглянул на него и ответил:

- Если ты хочешь нанести мне смертельную обиду, то давай, сделай для меня исключение. Только учти, сперва тебе придётся силой отобрать мою долю от общего груза.

- Ладно-ладно, не кипятись. развёл руками Герман. Это был всего-то жест вежливости. Я не против, чтобы ты помучался вместе с нами. Я только вот чего не пойму, нахрена мы потащим такую прорву оборудования для погружений через все джунгли в сторону гор? Мы уже на морском побережье. Поныряли бы здесь.

- Хунг сказал, что так надо. Больше ничего не пояснял. ответил я. Может он хочет, чтобы мы крюка по суше дали, а потом снова к воде вышли?

- Просто этот колдун решил нас в лес заманить. А там он себя ещё проявит. Помяни моё слово, Саня. С ним надо держать ухо востро.

- Про ухо востро он как раз только что сам говорил и показывал. Тут спорить не о чем.

- Ага, видал как он Колькину подачу словил?

- Я даже и не заметил, когда он развернуться успел. Всё за долю секунды.

Вот и я о чём. Тренируйся, не тренируйся, такую скорость реакции иметь нереально. И потом, как он понял, в какой момент камушек полетел в него?

- Внимательный просто. Хочешь, я его попрошу тебе индивидуально объяснить. как это работает? Тоже швырнёшь в него чем-нибудь.

- Э нет, вот уж дудки. замотал головой Герман. Вдруг ему надоест свои фокусы показывать, и он просто превратит меня в лягушку. Да так и останусь тут квакать на вьетнамских болотах, пока какая-нибудь тварь покрупнее не сожрёт.

Мы посмеялись над этой шуткой. Но я всё же разглядел в глазах Германа некоторую реальную озабоченность. Он дал команду своим парням в колонну по два, и взвод выдвинулся в джунгли.

12.

Мы шли считанные часы, но мне казалось, что минул уже целый день. Солнце палило во всю мощь даже сквозь плотную завесу листвы над головой, и я недоумевал, почему всё никак не вечереет? Тело от головы до пят покрылось густым, липким потом, который, видимо, привлекал сотни тысяч мельчайших мошек, беспрерывно роящихся над каждым из нас неприятными вязкими облачками. Они слой за слоем налипали на открытые участки кожи, лезли в нос, рот и уши, норовили просочиться под рукава и воротник. Хорошо, что перед убытием с корабля я умудрился разжиться, уже бывшим в употреблении, комплектом летней полевой формы морпеха, непонятно откуда взявшейся у нашего каптёра. Она оказалась мне в пору. Но коварные насекомые всё равно умудрялись находить в ней кучу прорех. Тяжёлый рюкзак, в котором, помимо всякой мелочёвки, были упакованы два заправленных кислородных баллона, весом почти по двадцать пять кило каждый, просто припечатывал меня к земле. Мой позвоночник, спина и ноги молили о пощаде. Лишь только воля, закалённая годами занятий каратэ, привычно понукала вероломное тело продолжать двигаться несмотря ни на что. Я даже умудрялся, время от времени, потренировать фокус внимания, как велел нам инструктор Хунг. Сперва это было совсем сложно. У меня получалось собрать только какую-то одну мозаику ощущений. Например, зрительных, или слуховых. Но когда мне впервые удалось включить все свои пять чувств разом, буквально на одну минуту, весь мир вокруг будто бы собрался в единое целое из ранее разрозненных кусков. Я стал его неотъемлемой частью, а он оказался частью меня самого. Это было так неожиданно, вдохновенно и, вместе с тем, пугающе, что я даже испугался. Мне показалось, что я вижу и контролирую мельчайшие детали в этом огромном хаосе джунглей. Всякую копошащуюся под листочком букашку, каждое животное, притаившееся в чаще за десятки метров от нас. Мне даже показалось, что я смог бы спрогнозировать погоду на ближайшие сутки по едва заметному изменению направления ветра, и угадать мысли топающих за моей спиной пловцов по ритму, отбиваемому их тяжёлыми ботинками. Я, наконец, ощутил этот несравнимый ни с чем запах джунглей. Сладковато-пряный, содержащий, одновременно, зловоние смерти и благоухание жизни. Я немедленно вспомнил о зелёной книге, и моё короткое наваждение вмиг исчезло, не оставив и следа. Меня выкинуло в, привычный моему восприятию, дискретный мир, где я снова страдал от жары, мошек и тяжёлой ноши.

Мы двигались довольно медленно. Местность была сильно пересечённой, плотно заросшей разнообразными деревьями, лианами, травами и, рьяно тянущимися к небу, упругими стеблями бамбука. Инструктор Хунг шёл впереди, умело прорубая проход среди буйной поросли большим крестьянским мачете. Мы с Германом шли вослед, бок о бок, стараясь поспевать за его лёгким, беззвучным шагом могиканина. Бойцы, привычно следовали позади нас, прикрывая фланги и тыл, не растягивая и не сминая колонну. У них была хорошая выучка. Вот только мы не знали, где сейчас молчаливые помощники нашего инструктора. Вуй и Чунг незаметно растворились среди зелени джунглей и, как два молодых леопарда, скрытно преследующих стадо антилоп, безмолвными тенями скользили среди деревьев неподалёку.

Заметив это, Герман подал своим бойцам условный знак рукой, и шепнул мне на ухо:

- Теперь повнимательнее, Саня. Те двое индейцев куда-то свалили. Их уже десять минут как нет в колонне. Так что жди провокаций.

Не успел я даже кивнуть в ответ, как над нашими головами раздался пронзительный свист. Нечто маленькое и чёрное прилетело неведомо откуда, и, упав в паре метров от нас, неистово зашипело в траве.

- Вспышка слева! крикнул Герман, и, схватив меня буквально за шкирку, одним резким рывком увлёк за собой на землю.

Раздался оглушительный хлопок учебной гранаты. За ним тут же последовало ещё несколько, теперь в середине и конце колонны. Я выплюнул ком земли вместе с листвой, которая набилась мне в рот после неожиданного падения в грязь. Рюкзак с баллонами сильно нахлобучил меня сзади и как следует придавил. Так что я ещё некоторое время не мог ни встать на ноги, ни отползти в сторону. А неугомонный Герман уже вовсю командовал своим подразделением.

- Контакт слева и с тыла! Взвод к бою! Серёга - трёхсотый, медика сюда! Коля, разворачивай замыкающих! Вано с Костиком, на правый фланг!

Всё закрутилось так быстро, что невозможно было понять откуда по нам ведётся огонь, где свои, где чужие? Инструктор Хунг моментально испарился с поля боя. Кто-то из парней накладывал турникет условному трёхсотому. Двое других ползком оттягивали раненного из красной зоны. Герман на полусогнутых носился вдоль всей линии фронта распределяя огневые позиции и сектора обстрела. Творился какой-то невообразимый хаос, состоящий из шума, гвалта, хлопков, трескотни и отборной солдатской ругани. Я вспомнил подобные моменты со своих полевых выходов во времена учёбы. Но здесь всё было более интенсивно, натуралистично и жёстко. Мне показалось, что за каждым кустом засело по целому взводу партизан, готовых смести наш небольшой отряд одной мощной, беспощадной атакой. Однако, наши парни, заряженные уверенностью и энтузиазмом своего командира, вовсе не собирались сдаваться. Они умело перегруппировались, эвакуировали своих трёхсотых, и надёжно залегли в укрытия, заняв круговую оборону. Тогда Герман взял пару бойцов, и во главе этой импровизированной штурмовой группы умчался обходить нападающих с тыла. В ход пошли дымовые шашки и всё вокруг заволокло едкой, густой пеленой. Мне, наконец, кое как удалось избавиться от своей поклажи и перекатиться за ближайшее дерево. Глаза слезились так, что их невозможно было разлепить. Кто-то кинул в меня сумкой. Я понял, что в ней лежит противогаз, быстро вынул его и наощупь надел. Но через считанные минуты всё уже кончилось. Дым рассеялся. Вынырнувший из кустов Герман дал бойцам отбой.

- Двое раненных, никто не убит. В целом, неплохо. прокомментировал исход стычки, непонятно откуда возникший, инструктор Хунг. Но не идеально. Продолжаем движение.

Он снова взялся за мачете, и, не давая нам передохнуть, принялся кромсать перед собой листву.

- Ишь ты, не идеально. сказал Герман, когда я ему перевёл фразу инструктора. Да мы среагировали раньше, чем эти туземцы вздумали напасть на нас. Пусть радуются, что мы не успели взять их живьём, когда они начали ломиться через овраг. А то могли бы слегка помять им фанеру для профилактики.

- Просто ты очень добрый парень, и маленьких не обижаешь. успокоил я его.

- И то верно. вздохнул Герман. Только если по серьёзному, они вдвоём такого шороху навели, будто против нас целый взвод работал. Какие-то уж очень воинственные малыши. Не понимаю, почему к ним все, кому не лень воевать лезли последние тридцать лет? Чистое самоубийство.

- Что есть, то есть. Потому, наверное, нас и отправили к ним на экзамены.

Мы собрали снаряжение и продолжили путь.

13.

Пока мы следовали к месту нашей первой ночёвки, вьетнамцы ещё несколько раз пытались атаковать наш взвод. Пару раз закидывали гранатами и дымовыми шашками. Раза три мы обнаруживали на тропе растяжки и мины. К счастью, никто не попался. Но вот с наступлением полной темноты, мы, наконец, начали терять бдительность. Немного задумчивый, и не такой расторопный как другие его товарищи, матрос-срочник Серёжка Шапошников, который уже успел схлопотать условное ранение в бедро, снова подпортил статистику боевых потерь. Идя в одной шеренге с калмыком Темиром, он явно наступил куда-то не туда. Раздался хруст сухого дерева и ничего не успевший понять матрос со всего маху провалился под землю.

Это ещё что за?! Всем стоять! Не двигаться! скомандовал Герман, а сам ринулся к месту исчезновения бойца. Инструктор Хунг в два прыжка оказался рядом, опередив самого командира. Я скинул свою поклажу и тоже поспешил на помощь.

Незадачливый матрос лежал на дне глубокой, тёмной ямы с крутыми, обрывистыми краями. Она была едва прикрыта сухими ветками и дёрном, когда он, по несчастливому стечению обстоятельств, умудрился сделать в неё шаг. Мы посветили туда фонарями и убедились, что матрос, по крайней мере, жив.

- Обычно партизаны оставляли в таких ямах пунджи. совершенно спокойно произнёс инструктор Хунг.

- Что, простите?

- Заострённые колья, смазанные какой-нибудь дрянью, вызывающей нагноение ран. Например, человеческим дерьмом.

- О чём он там лопочет? спросил Герман, - Эй парни, дайте верёвку, сам за ним полезу. Серёга, ты как? Не ушибся?

- Говорит, что обычно туда колья ставили во время войны. И дерьмом смазывали, чтобы уж наверняка. перевёл я.

- Чёртовы извращенцы! фыркнул Герман, - Они думают это смешно? Могли бы покалечить мне парня.

Инструктор Хунг не стал спрашивать перевода этой реплики Германа и сказал мне:

- Алекс, передай ему, что это не наша яма.

- То есть, как не ваша? удивился я. Я был уверен, что это часть учебного сценария

- Нет, Алекс. Это самая настоящая ловушка времён войны. Но, по счастью, пунджи в ней давно сгнили. Поэтому вашему парню ничего не угрожает.

- Ну, лейся песня. Скажи, что он меня очень успокоил. съязвил Герман, и привязав верёвку к ближайшему дереву поспешил спуститься на дно ямы. Через несколько мгновений оттуда снова послышался его недовольный голос.

- Ну и вонища же здесь! Серёга, ничего не сломал? А это что за хрень такая? Ё-моё! Твою ж дивизию!

- Что там? крикнул я. Меня распирало от любопытства.

- Санёк, спускайся, тебе наверняка понравится. Тут чей-то череп и куча костей. Бедный Йорик. Шапошников, давай вставай, хорош филонить в яме.

У меня сразу отлегло от сердца. Я сильно переживал за этого парня. Особенно после рассказа о пунджах. Скелету помочь мы уже ничем не могли, а вот наш боец, к счастью, отделался лёгким испугом.

- Эй, принц Гамлет. Давайте уже наверх. Не тревожьте останки.

- Свят-свят-свят. послышалось снизу.

Когда парни выбрались из ямы было уже настолько темно, что хоть глаз коли.

- Командуйте привал, Алекс. распорядился инструктор Хунг, указав на небольшую лесную прогалину, до которой мы как раз успели дойти.

Парни с облегчением скинули с себя тяжёлое снаряжение. Герман распределил время отдыха, чтобы каждый боец мог немного вздремнуть. На первые два часа караульным он назначил себя. Мы не знали, когда инструктору Хунгу снова придёт в голову поднять нас на марш. А также не исключали, что могут снова объявиться Вуй с Чунгом. Но надеялись, что даже такие ярые воины как они, хотя бы иногда отдыхают. Несмотря на непривычную для меня титаническую нагрузку, я ощущал себя достаточно бодрым. Сказывалось нервное возбуждение. Психика совершенно не хотела тормозить и по инерции гнала мои эмоции вперёд.

Герман занял позицию, удобную для наблюдения, возле большого, развесистого дерева. Рядом он соорудил, так называемый, дакотский очаг, выкопав в земле две ямки, сообщающиеся между собой внизу. В одну из них кинул щепотку хвороста, а другую использовал для подачи воздуха. Получился совершенно бездымный и, почти незаметный в темноте, костёр разведчика. Сверху он примостил разогреваться армейский котелок.

- Чего не спишь, старлей? поинтересовался Герман, когда я заглянул на огонёк.

- Не хочу. Устал, конечно, но как будто готов ещё столько же отмахать.

Это с непривычки. хмыкнул Герман, - Ты хоть и сам военный, но у нас специфика другая. А когда привыкнешь, начнёшь как по команде вырубаться, вон как мои матросики. Герман кивнул головой в сторону своих спящих бойцов.

- Может быть. Хотя я сам в академии, бывало, и стоя засыпал, когда нас на первых курсах гоняли как сидоровых коз.

- Слушай, а чего тебя дёрнуло в военно-морскую идти? Тоже семейная традиция?

- Да не, - усмехнулся я, - какой там. У нас в роду ни моряков, ни военных. Отец, правда, был на фронте, потом ещё пять лет оттарабанил сверхурочно, капитаном в запас ушёл. Только вот он совсем не военный человек. Профессор филологии.

- Да ну! поднял брови Герман.

- Сущая правда. Он всегда знал, что хочет изучать литературу, тексты, языки. Всю жизни к этому шёл. Пусть и не прямой дорогой. Но у него выбора не было. Война не спрашивает, кем ты хочешь стать.

Это точно. Уважение твоему бате. Снимаю шляпу. Ну а ты почему тогда не филолог?

- А у меня, наоборот. Сперва я вдоволь начитался книг, а потом решил надеть погоны.

- Призвание?

- Не знаю. Мне кажется, что я до сих пор так и ищу себя. Сначала искал в книгах, потом в хождениях за три моря. Теперь вот, с тобой здесь сижу, посреди нигде.

- А я думаю, что только здесь и стоит искать.

- В смысле? В джунглях Вьетнама? удивился я.

- Нет, - рассмеялся Герман. Посреди нигде. Самое лучшее место для поисков себя, на мой взгляд.

- Почему ты так думаешь? живо заинтересовался я.

- Потому что здесь ничто не ограничивает эти поиски. На то оно и зовётся нигде. Когда ты нигде, тебе не обязательно быть кем-то определённым. А значит, один ты и определяешь кем тебе быть.

- Герман, да ты ещё и философ! сказал я с неподдельным восхищением. Я только одного не возьму в толк, как из мальчишки, которого вместо пелёнок заворачивали в портянку, вырос такой пытливый романтик-идеалист?

- Не знаю, Саня - задумался Герман, - Я как-то в детстве, не помню уже в какой книжке, одну занимательную легенду читал. Там говорилось о том, что в ночь, когда наступает очередная годовщина гибели рыцарского ордена тамплиеров, в крипте их храма появляется тень воина, одетого в белую мантию с красным крестом, чтобы спросить: Кто хочет освободить Гроб Господень?. И каждый раз ему отвечают: Никто. Никто. И опечаленный призрак рассеивается, чтобы попытать удачи в следующем году. Но всякий раз желающих не находится. Я не знаю почему, но на меня это произвело сильнейшее впечатление. Я не мог понять, почему никто не может ответить на его призыв? Неужели не осталось на белом свете по-настоящему смелых и решительных мужиков? Мне было до чёртиков обидно и за рыцаря, и за людей, и за весь оскотинившийся мир. Я уже когда вырос только понял, что тут всем заправляет выгода. Никто не потащится неизвестно куда, неизвестно зачем, не будучи уверенным, что за этим последует награда. Даже самые решительные и смелые. И про тех рыцарей нынче пишут, мол ходили в свои походы грабить, да насильничать, прикрываясь высокими идеалами. А мне вот плевать кто, что пишет. Куда им, писакам высоколобым, понять настоящих воинов, сидя в уютных кабинетах? Они ж сами не грабят и не насилуют не потому, что такие гуманисты. Просто слабые они. Не могут себе этого позволить. Вынужденно добренькие. А то бы уже переплюнули самых извращённых садистов. Эти мещане как напуганные крысы: только и делают, что мечутся между своими тревогами и мечтами о сытом будущем. Вот и вся их нехитрая мотивация. А я не хочу ни бояться, ни надеяться. Я как Портос - дерусь, потому что дерусь! Может в этом и есть смысл? Как думаешь?

- Я думаю, что мы с тобой одни и те же книжки читали в детстве. И они нас безнадёжно испортили. Иначе не сидели бы мы тут сейчас под деревом, не философствовали.

- Ха, повезло нам. Потому что, если бы меня тогда не развратили все эти странные сказки, игры в солдатиков и побеги в пампасы, была бы у меня совсем другая жизнь. Скучная и убогая, как сон старой клячи. Да и у тебя, наверное, тоже. Чай будешь?

- Да, давай. Спасибо!

Герман протянул мне походную железную кружку. Несмотря на то, что весь день я изнывал от жары, с наступлением ночи, начал зябнуть от холода. Горячий чай оказался весьма кстати.

- Любят тебя твои матросики, Герман. Ты для них прям настоящий батя. Большой, непобедимый герой.

- Да ну, какой ещё нафиг батя? Я их сам то старше на чуть да маленько.

- Не в возрасте же дело, сам понимаешь. Авторитет на другом зиждется. Ты офицер смелый, умелый, за ребят горой. С таким хоть в разведку, хоть в атаку.

- Не такой уж я и крутой командир. Герман явно засмущался. У меня у самого полно фобий. Просто хорошо их скрывать научился.

- Шутишь?

- Кроме шуток, Санёк. Я хотя и тот ещё адреналинщик, чего только на своём веку уже не перепробовал. А собак, например, боюсь до жути. Бывает, какая-нибудь мелкая шавка выскочит из подворотни, начнёт тявкать, а я и не знаю, что делать. Паралич как будто наступает. Или, скажем, когда в школе учился. Подряжали меня пару раз выступить в актовом зале, стишок прочитать на детском празднике. А я не могу. У меня аж поджилки трясутся. Ну и сбегал, естественно, перед самым выходом. Потом, к счастью, отстали, не звали больше никуда. Про зубных врачей вообще молчу. Пришёл как-то к одному коновалу, пломбу поставить. Уже здоровенный был мужик, лейтенанта получил. Только он жужжалку свою завёл, так я сознание и потерял со страху, прямо у него в кресле. С тех пор я к ним ни ногой.

- Всё равно когда-то зубы лечить придётся. С возрастом по крайней мере.

- Я надеюсь, что к этому возрасту уже геройски погибну где-нибудь на безымянной высоте.

- Тьфу ты, Герман! Не говори ерунды. Люди вроде тебя нужны здесь как воздух. Успеешь ещё в свою Вальхаллу на вечный пир.

- Я за себя совершенно не переживаю. Будь уверен. Но есть у меня один главный страх - Герман осёкся, не решаясь говорить дальше. Но я по-прежнему смотрел на него в ожидании ответа. Отступать ему было некуда. Произнеся первую фразу, он понял, что придётся пойти на откровенность. И он продолжил.

- Как это тебе объяснить? Вот я понимаю, что любой офицер, который служит в боевом подразделении У кого в подчинении есть личный состав. Особенно, если это подразделение вроде нашего. Не то, где заборы только красят, да на парадах ножку тянут, а выполняют реальные боевые задачи. Даже в мирное время. Так вот. Рано или поздно, у этого командира будут боевые, или, пускай даже, не боевые потери. Я, тьфу-тьфу-тьфу, из моих никого никогда не терял, слава Богу. Но я же понимаю, что это когда-нибудь произойдёт.

Герман тяжело вздохнул. Я видел, с каким трудом ему даётся этот разговор.

Знаешь, Саня. Я не представляю себе, как смогу пережить первую потерю. А потом вторую, третью. Как я к матери его поеду оправдываться? Что жене его буду говорить? Только об этом подумаю, меня выворачивать начинает. Я интересовался, аккуратно, как с этим у других офицеров обстоит. Ну, из тех, кому довелось парней терять. Так вот, они либо сами очерствели вконец, либо на стакане потом всю жизнь сидят. А для меня что то, что другое неприемлемо. Мне порой кажется, что лучше пускай меня первого убьёт.

Герман замолчал, и уставился в одну точку. Я бы нипочём не подумал, что его вообще можно когда-нибудь увидеть беспомощным и сентиментальным. Он привык быть примером и опорой для окружающих. А теперь, очевидно, сам нуждался в поддержке. Не зная, чем бы его подбодрить, я отхлебнул чай из кружки и сказал первое, что мне пришло в голову:

- Потому, наверное, они тебя так и любят, Герман. Люди такие вещи нутром чуют. Да и потом. Если тебя первого убьют, тогда и всему взводу конец. Ты же должен это понимать. Это ж основы военного дела. Так что, береги себя, не лезь зазря на рожон.

- С тобой и не поспоришь. признал Герман. Сразу видно, человек академию заканчивал. А хочешь прикол?

Он быстро сменил тоску-печаль на своё привычное расположение духа. Бойкое и озорное.

- Помнишь матросика моего, Шапошникова? Который сегодня в яму жахнулся?

- Ага, Серёга невезучий.

- Невезучий, не то слово. Его, как только на флот после школы призвали, сразу ко мне во взвод попал. С самых карасей его воспитываю. Он, видать, на гражданке совсем затюканный был. Ни бэ, и мэ, ни кукареку. Чистый валенок. Неудивительно, что его годки сразу прессовать начали пуще всех остальных. Я замучался им чапалахи раздавать, чтобы над ним так сильно не издевались. Вот и служил он себе первый год кое-как, ни рыба, ни мясо. А потом у нас пошли учения с подводниками. Десантирование через торпедный отсек отрабатывали. А там, я тебе скажу, не всякий решится лезть в эту узкую трубу. Да потом ещё её водой заполняют и выходи прямо на глубине до сотни метров. У меня, бывало, такие козырные парни служили - мастера спорта, красавцы, смелые, дерзкие, палец в рот не клади. А как это упражнение выполнять, то ни в какую. Делайте со мной что хотите, не полезу и всё. К маме просятся. Реально, в ступор человек впадает. Во всём он первый парень, а тут в штаны напрудил, пошевелиться не может со страху. Такое, вообще, часто случается. У всех есть свои фобии. Мы стараемся не осуждать никого на первый раз. Потом всё равно второй шанс попробовать даём. Иногда и больше приходится с бойцом работать, чтобы он, наконец, прошёл это испытание. Без него в нашей службе никуда. А этот Серёжа Ха! Когда впервые зашёл в пусковой отсек, спокойно так костюм на себя надел, вообще без эмоций. Чистый аутист. И, как ни в чём не бывало, в шлюзовую трубу залез. Готов, говорит. Давайте. Чего ждём? Ну, подводники воду пустили, давление выровняли и вперёд. Он там всё чётко отработал, всплыл, как по инструкции. Ни на секунду даже не заволновался. Все, кто его знал, в шоке были. После этого случая вообще перестали над ним подтрунивать. Он у нас теперь эталонный водолаз-разведчик. Никто переплюнуть не может. И вот поди разбери теперь, где у человека в голове этот тумблер стоит, который в нужный момент может неожиданно включиться, а может и заклинить намертво.

- Есть на этот счёт одна старая вьетнамская поговорка: Не преследуй труса! Героем обернётся. Древние, наверняка, были в курсе про эти тумблеры. Только вот, кто его знает, в голове они расположены, или может ещё где-то. Не суть. Вряд ли нам теперь кто-то сможет это объяснить. сказал я уже зевая. - Хороший у тебя чай, Герман. От него, почему-то, в сон быстро клонит. А небо то какое красивое!

- Обычный чай. Грузинский. ответил Герман, и тоже поднял взгляд наверх.

Там, в тёмно-синей вышине, наконец-то, разошлись облака и появился щербатый, серебристый месяц. Он имел характерную форму лодочки. Вьетнамского сампана, плывущего по бескрайней реке времени, будто из ниоткуда в никуда. Меня окончательно разморило. Я запрыгнул в это утлое судёнышко, и отправился, мягко покачиваясь на волнах, в страну Морфея.

14.

В своём сне я скользил по мутной глади жёлтой реки, сидя в маленьком каноэ. Всё вокруг было окутано непроглядным молочным туманом, как если бы меня снова закидали дымовыми шашками. Стояла оглушительная тишина. Ни плеска воды, ни звуков природы, вообще ничего. Мне было тревожно и одиноко. Я обнаружил, что одет в белый, домотканый доги для занятий каратэ. Очень красивый и приятный на ощупь. А голову украшала большая, плетёная нон ла конусообразная вьетнамская шляпа. Хотя вода была абсолютно спокойна и неподвижна, мою лодку увлекало в неизвестном направлении. Я решил отдаться этому невидимому течению, и вскоре каноэ уткнулось носом в небольшую деревянную пристань. Туман понемногу рассеивался, и я смог увидеть, что пристал к небольшой рыбацкой деревушке, состоящей из нескольких бамбуковых домиков с тростниковыми крышами. За ней, сплошным частоколом, чернел густой, непролазный лес. На берегу никого не было. Но через минуту, вдалеке, показалась миниатюрная, низенькая фигурка, одетая в подобие белой парадной униформы. Она топала по причалу навстречу мне уверенным, молодцеватым шагом, при том совершенно босыми ногами. Что за ходячий оксюморон? - подумал я, и поспешил взобраться на помост, чтобы разглядеть странного визитёра поближе. Когда фигура приблизилась на достаточное расстояние, я аж вздрогнул. То ли от удивления, то ли от распирающего меня смеха. По скрипучим деревянным доскам причала, лихой кавалерийской походкой, чеканя шаг своих чёрных босых ступней, ко мне маршировал мой старинный друг Венкатеш, одетый в белоснежный адмиральский мундир с четырьмя огромными звёздами на каждом погоне. Его роскошные усы по-прежнему щегольски топорщились в разные стороны и были подкручены на концах изящными завитками. Сверху красовалась парадная фуражка с гигантской золотой кокардой, чуть ли не большей, чем его голова. Когда он подошёл ко мне, я от души расхохотался и первым кинулся его обнимать.

- Венкатеш! Дорогой ты мой! Ты всё-таки умудрился стать адмиралом флота?! Ну ты даёшь!!!

- Сащя, я тожи рад тибэ видэт. Толка я ни адмираль. Пока исчьё капьитан-лэйтент по вашьему.

Я сперва удивился.

- А погоны?!

- Ти жэ знаещь, в нащей страна, большой звёзды нормално для маленький офицер.

- Ну да, точно. Как я мог забыть. Ну как ты, сенсей? Какими судьбами?

Венкатешь одарил меня своей белоснежной улыбкой, и, глядя мне в глаза, очень серьёзно произнёс:

- Сащя. Сенсэй типьер ты. Прыми уже ето наконьетц.

- Ладно-ладно. Для меня ты навсегда останешься сенсеем. А что это за место такое? Твой район в Бомбее чтоли? решил пошутить я.

- Да, дарагой. Мой укромный обитэл. Пащщли пакажю. Тут всье патомки Александэр Македоньски собральись. Как я тибэ обьесчал.

Он повёл меня по причалу вглубь деревни, любезно показывая дорогу. Из хижин начали потихоньку выходить люди. Все как на подбор: белокурые, высокие, с голубыми глазами и благородными чертами лица. Одеты они были по-античному: в элегантные хитоны и хламиды. Потомки древних эллинов удивлённо смотрели на меня как на заморскую диковинку. Один наливал себе вино из большого глиняного пифоса. Другой, наблюдая за мной исподлобья, принялся что-то нацарапывать на восковой табличке специальным стилусом для письма. Остальные просто глазели и общались между собой на непонятном мне языке. Но вот, из крайней хижины внезапно выскочила какая-то женщина, лет пятидесяти. Её руки и шея были покрыты многочисленными перстнями и ожерельями, а чёрные как крыло ворона волосы убраны то ли платком, то ли специальной накидкой. Глаза её горели совершенно неземным огнём, и я подумал, что она тут играет роль прорицательницы. Вроде Пифии из храма Аполлона в Дельфах. Завидев чужака, женщина встрепенулась, вперила в меня свой, насквозь прожигающий, взгляд, и вытянув в мою сторону длинный, костлявый палец, истошно завопила. Это был совершенно непереносимый крик полный безумия. Я всегда спокойно выдерживал, когда на меня орали большие, агрессивные мужики. В крайнем случае, мог врезать, если оппонент переходил допустимые границы. Но тут я просто не знал куда себя деть. Вся деревня уставилась на меня. И даже друг Венкатеш лишь понуро стоял чуть позади, опустив голову. А эта фурия кричала всё громче и громче, срываясь то на визг, то на рёв, то на мерзкий гортанный клёкот.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Была по-прежнему глубокая ночь, но все куда-то подорвались, как будто по тревоге. Я увидел перед собой озабоченное лицо Германа, а в следующее мгновение услышал страшный женский крик, донёсшийся до меня теперь и наяву. Его источник, должно быть, находился за небольшой рощицей, на расстоянии не более нескольких сотен метров от нас. В этом страшном вопле перемешались и плач, и ярость, и ненависть, и тоска. Это было настолько отвратительно и невыносимо, что кровь стыла в жилах.

- Саня, просыпайся. Там для нас опять развлечение придумали. сказал Герман, стараясь демонстрировать невозмутимость. Но я заметил, что даже ему не по себе.

- Ты думаешь, это Вуй и Чунг? Где они умудрились взять женщину? пытался соображать я, поднимаясь на ноги.

- Чёрт их знает. Хунга тоже нет на месте. Давай быстрее. Надо выяснить пока они очередной фокус не выкинули.

- Я готов, пошли.

- Коля, Вано, давайте с нами. Остальным, держать оборону лагеря. Повнимательнее всем. скомандовал Герман. - Да что ж они там, живьём её режут что ли?!

- Разрешите с вами, товарищ командир! подскочил к нам один из бойцов по имени Виталик. Вдруг пригожусь?

Мы уже успели с ним немного познакомится на корабле. Виталик активно интересовался нашими занятиями каратэ, и в целом был очень любознательным парнем. Я знал, что он родом из Уссурийска. До призыва увлекался борьбой, плаванием и горным туризмом.

Герман на секунду задумался, и дал отмашку.

- Хрен с тобой, давай следом. Сильно только не высовывайся.

Наша группа разведчиков бодрой рысью побежала в сторону, не прекращавшихся ни на минуту, воплей. Когда мы приблизились к зарослям, скрывающим от нас их источник, Герман велел своим старшинам аккуратно обойти предполагаемого противника с фланга. Мы же, втроём, залегли в траве, и стали тихо подползать к тому месту, где, судя по всему, творилось нечто страшное. Раздвинув кусты, мы увидели то, отчего разом остолбенели.

В самом центре небольшой лесной поляны, возле поваленного грозой, сгнившего, дерева, освещаемое голубоватым светом луны, стояло, неведомое нам, крупное, человекообразное существо. Оно было примерно два метра в высоту. Немного сгорбленное, ссутулившееся. С мертвенно серой, дряблой кожей, местами покрытой мехом. Его массивный корпус был как будто без костей. Бесформенная, густая масса плоти, наподобие большой, халтурно слепленной из пластилина горгульи. На спине у этой твари имелись огромные, перепончатые крылья, как у летучей мыши. А ноги, хотя и напоминали человеческие, внизу заканчивались когтистыми, трёхпалыми птичьими лапами. Склонившись над трухлявым пнём, особь издавала щёлкающие, стрекочущие звуки, которые потом переходили в эти ужасающие женские крики и плачи.

Несмотря на то, что мы лежали не шевелясь, без единого звука, тварь всё же почуяла присутствие незваных гостей. Она резко повернула свою голову на нас, и тут уж нами овладел поистине леденящий душу страх. У неё было наполовину человеческое, женское лицо, с большим плоским лбом и горящими, красными глазами. Нижняя же часть морды походила на челюсти зверя, или даже насекомого, с двумя мощными жёлтыми клыками, с которых стекала слизь. Издав очередной пронзительный вопль, чудище взмахнуло своими огромными крыльями и, легко оторвавшись от земли, взмыло вертикально вверх. Обдав нас на прощание потоком зловонного ветра, оно стремительно скрылось в ночном небе, продолжая тоскливо стрекотать уже где-то далеко в вышине.

Не помню, сколько мы пролежали в траве, молча переваривая увиденное. Наверное, достаточно долго. Первым в чувство пришёл, как ни странно, Виталик. Он сел на землю, привалился спиной к ближайшему деревцу, достал из кармана сигарету и спокойно закурил.

- Я так и знал, что он существует. сказал матрос после пары затяжек.

- Кто? резонно удивились мы с Германом.

- Человек-мотылёк. как ни в чём не бывало ответил Виталик.

- Виталя! Ты мне брось тут загадками разговаривать. Это что ещё за демон?

- Виноват, товарищ старший лейтенант! спохватился боец. Просто наслышан был уже об этой твари. А тут сам впервые увидал. Чуть со страху в штаны не наложил.

Как раз в этот момент к нам подбежали возбуждённые до предела старшины, которым тоже довелось наблюдать всю эту драму, только с другого ракурса, и принялись наперебой делиться впечатлениями:

- Не, ну вы видели?! Вы это видели?! Мы думали баба какая-то голосит. А там просто страх Господень!

Вот ведь пакость, братцы. Сущий дьявол! Какого только зверья в этой дыре не водится.

- Ага! Я думал сейчас как прыгнет на вас и всё. Сливай воду.

- Да я сам лежал и пошевелиться не мог. Страхом сковало, просто кранты.

- Так. Стоп! Отставить! Герман решил положить конец беспорядочному гвалту. Виталик. Ты вроде что-то знаешь про эту сволочь. Давай, выкладывай, не тяни.

Матрос затушил сигарету, и с видом бывалого знатока начал своё повествование.

- Ну что тут рассказывать. У нас в Приморье эту байку каждый ребёнок слышал. Местные удэгейцы его называют летающий человек. А охотники, которые с ним вживую сталкивались, прозвали человеком-мотыльком. Даже один учёный, который приезжал Дальний Восток исследовать, где-то перед самой революцией, в тайге на него напоролся. Эта тварь его собаку сожрала. Сам, бедолага, еле ноги унёс. В одной из своих книг потом описывал тот случай. Можете найти почитать, если думаете, что вру. И все как один говорят, мол, сначала слышали в лесу женский плач и крики, прежде чем это чудо-юдо увидеть. Я почему и вызвался с вами. Сразу смекнул, что это оно там орёт. Больше ведь и некому, в таком-то месте. Страшно до ужаса. Но хоть одним глазком самому увидеть. Так вот. До сих пор никто понять не может, что это за тварь такая. То ли неизвестный науке зверь. То ли мутант. Учёные, конечно, факта его существования не признают. Но то, что он уже не одну сотню лет у местных аборигенов скотину периодически ворует, это совершенно точно. А иной раз и человека может утащить. Отец рассказывал, что лет двадцать назад, когда я только родился, трое охотников в тайге пропали. Искали, искали их, да так и не нашли. А через полгода, какие-то геологи околачивались в том же районе и набрели на заброшенную пещеру, а в ней как раз останки этих мужиков лежали обглоданные. Вместе с костями всяких коров да коз вперемешку.

- Погоди, у вас там ещё тигры же водятся. Может завёлся какой полосатый людоед? усомнился я.

- Товарищ старший лейтенант, это точно не тигр их сожрал. Местные удэгейцы постоянно говорили, что летающий человек в ту пещеру их скот таскает. Видели они как он иногда летал над тайгой, и всякий раз в ту сторону. Ещё до того, как охотники пропали. Только они сами никогда не решались идти туда проверять. Да и им никто, естественно, не верил. А я вот теперь верю. Сам воочию убедился.

- Ну что скажешь, Саня? спросил Герман, когда матрос закончил свой рассказ. Я смотрю, тут чем дальше в лес, тем страшнее сказка. А я предупреждал, что с этим колдуном Хунгом мы ещё хапнем горя. Кстати, где он сам? Новые козни подготавливает? Что будет в следующий раз? Может динозавр из кустов выскочит и сожрёт кого-нибудь? Ох и не нравятся мне такие учения.

- Герман, ты же обожаешь экстрим. Вряд ли ты до сих пор переживал нечто подобное.

Это верно. Не переживал, и больше не хочу. Я всего чего угодно ждал. Пускай меня с высоты сбрасывают, на глубине топят, гранатами взрывают, штыками колют. Но чтобы стать добычей жуткой неведомой твари это уже перебор.

- Не думаю, что к этому причастен Хунг. заметил я. Но нам неплохо было бы спросить у него. Наверняка он что-то знает об этом монстре, раз всю свою жизнь воевал в этих лесах.

- Валяй, поинтересуйся. Только не дай ему повода подумать, что мы тут до смерти перепугались. Чтоб советские моряки переживали из-за какого-то чучела огородного?! Вот ещё!

Я хотел было напомнить Герману, что он сам только вот минуту назад выказывал по этому поводу некоторое беспокойство, но решил не задевать его, и без того взвинченных, чувств. Обещал лишь, что поговорю с инструктором Хунгом. В конце концов, эта история и меня не на шутку озадачила.

Когда мы вернулись в лагерь, уже начинало светать. Инструктор Хунг был на месте с обоими своими помощниками. Они спокойно сидели чуть поодаль от наших бойцов и не спеша перекусывали рисовыми шариками, периодически обмакивая их в какой-то очень резко пахнущий, ядовитого цвета, соус. Все трое были свежи, бодры и в прекрасном расположении духа. Я тут же бросился во всех подробностях описывать ему наше ночное происшествие. Мне казалось, что оно должно его хоть как-то удивить, и даже немного боялся, что он сочтёт нас за сумасшедших. Но старый воин воспринял эту информацию совершенно спокойно, по-будничному, и даже с некоторым воодушевлением.

- Не волнуйся, Алекс. Вы только что встретились с тем, кого китайцы называют Ли-Чжэнь-Цзы. Они верят, что это сын бога грома и богини молний, случайно упавший на землю во время грозы. Кстати, в наших краях он редкий гость, так что вам невероятно повезло. Говорят, что Ли-Чжэнь-Цзы являет себя только избранным. Встреча с ним сулит большую удачу. Ты счастливчик, Алекс. Он дружески похлопал меня по плечу. Что ж, пора в путь. Надеюсь, вы успели как следует выспаться.

Когда я передал его слова Герману, тот только покрутил пальцем у виска.

- Его либо хорошенько контузило на войне, либо он нас просто разводит как детей. Ни того, ни другого не хотелось бы. Так что давай-ка смотреть в оба. Пока на нас эта большая удача нежданно не свалилась. А ты сам то как думаешь? Это реальная бабайка или неизвестная науке животина?

- Я думаю, что есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. ответил я, пожав плечами. - Жаль, что мы так и не успели позавтракать.

15.

Мы снова шли через лес, который с каждой милей становился лишь мрачнее и гуще. Мой недосып давал знать о себе оглушающей усталостью и спутанностью мыслей. Даже встреча с ночным чудищем теперь казалась лишь досадной случайностью, помешавшей нам набраться сил. Герман был необычайно молчалив. А я боролся с состоянием тупой апатии, в котором уже и не помнишь, когда крайний раз ел, спал, производил какие-то иные действия, помимо монотонной ходьбы с тяжёлой поклажей на спине. Больше всего меня угнетала бессмысленность совершаемой нами работы. Мы уходили всё дальше от моря и цивилизации, имея впереди известную одному инструктору Хунгу цель. Если его задачей было просто измучить нас непомерной физической нагрузкой, то он справлялся с ней на все сто. Я старался держаться, чтобы не выглядеть в глазах матросов Германа тряпкой и размазнёй. Хоть я и не принадлежал к их элитному отряду, но всё же носил офицерские звёздочки. Для меня это всегда было определённой высокой планкой. Даже в самых, казалось бы, несущественных мелочах. Вот и теперь я был твёрдо уверен в том, что скорее умру на марше, нежели выкажу признаки слабости и малодушия. Герман в этом плане был, на мой взгляд, эталонным офицером. Не говоря уже про инструктора Хунга. Тот и вовсе казался мне мифическим полубогом, отправленным в наш мир с важной, но секретной миссией. Я всё никак не мог его разгадать. Родом он, судя по всему, был из бедной крестьянской деревни, наподобие тех, что во множестве разбросаны по горам и джунглям Вьетнама. Там, босоногим мальцом, он, должно быть, приобрёл свои первые навыки лесного следопыта. Научился выживать в дикой природе. Передвигаться легко и бесшумно, как бенгальский тигр. Примечать на расстоянии всё то, что белый человек в упор не видит. А заодно узнал множество народных легенд. В том числе и про Ли-Чжэн-Цзы. Подростком его взяли к себе под крыло солдаты удачи из Иностранного легиона. Там он освоил французский и искусство убивать людей. Последнее прилежно совершенствовал в многочисленных войнах, терзавших его страну несколько десятилетий подряд. Те вызовы, к которым он привык с раннего детства, научили его мыслить гибко и нестандартно, развили воинскую смекалку и способности стратега. Потому-то у него получилось провернуть столько блестящих операций и дослужиться до полковника. Наконец, он дожил до мирного времени, сумев, благодаря способностям и удаче, сберечь своё здоровье и нервы. И вот теперь, перед ним стояла задача замучить до смерти дюжину советских морячков, по воле командования заброшенных в глухие дебри братской азиатской республики. Всё это казалось логичным, но, по-прежнему, категорически меня не устраивало. Было в этом вьетнамце нечто гораздо большее, нежели могла бы рассказать биография простого крестьянского паренька, прошедшего сквозь беспощадные жернова войны и ставшего героем. Этот крепкий орешек всё никак мне не поддавался.

- Алекс

- Я вздрогнул от неожиданности. Инструктор Хунг, который обычно шёл впереди отряда, прокладывая дорогу, вдруг оказался рядом со мной.

- Позволь дать тебе один дружеский совет.

- Конечно, инструктор Хунг. я был немало удивлён тем, что он решил ни с того ни с сего заговорить со мной на отвлечённую тему. Чисто по-приятельски.

- Старайся не забрасывать свою цель слишком далеко вперёд. От этого путь только тяжелее.

- Что вы имеете в виду?

- Я вижу, насколько тебя утомил наш поход. Сперва ты бодрился и шёл на энтузиазме и ресурсах твоего молодого, тренированного тела. Потом, когда одного энтузиазма стало недоставать, а ресурсы поубавились, ты включил свою волю. Но и на одной воле долго не протянешь. Теперь ты убедил себя, что силы почти иссякли, а твоя единственная мотивация это страх стать посмешищем и обузой для остальных.

Я молча посмотрел на него, давая понять, что всё так и есть. Мне было непросто признать это даже перед самим собой. Но перед инструктором Хунгом, я был весь как на ладони.

- Алекс, во-первых, никогда ничего не делай из страха. Это основное, чем руководствуются животные. В отличие от них, человек способен осознанно управлять своим поведением. Другое дело, что далеко не каждый этим пользуется. Ты перестанешь бояться показаться слабым, когда станешь по-настоящему сильным. Так что не переживай об этом. Во-вторых, когда идёшь долгим, тяжёлым путём, никогда не думай, сколько ещё осталось. Думай только о том шаге, который ты совершаешь в данный момент. Старайся сделать его максимально хорошо, как будто это и есть твоя конечная цель. Если, стоя у подножия горы, ты всё время будешь мыслями на её вершине, твоё тело так и останется страдать внизу. Когда сосредоточишься на шагах, не заметишь, как вскоре окажешься в нужном тебе месте.

- Поэтому вы не говорите нам куда мы идём и когда следующий привал?

- Ты догадлив, Алекс.

- Инструктор Хунг, я уже слышал подобную мысль раньше. От своего учителя каратэ. Он говорил, что главное это путь.

- Очень любопытно. Мсье практикует воинское искусство?

В этот момент мне показалось, что я густо покраснел. Я был уверен, что мои жалкие потуги на поприще боевых искусств не стоили и выеденного яйца. Тем паче, рядом с таким серьёзным бойцом как инструктор Хунг. Однако, я постарался придать своему голосу побольше мужественных обертонов, и ответил, как мне показалось, отборной глупостью.

- Я практикую каратэ около десяти лет. Начал ещё в военно-морской академии. Да и теперь, на службе стараюсь тренироваться в свободное время. Так вот, знаете, иногда мне кажется, что я иду по этому пути уверенным шагом. А бывает, что начинаю сомневаться. Куда я иду? Зачем? Какую роль в моей жизни играет воинское искусство, кроме полезной привычки?

- Вся жизнь воина это искусство. ответил инструктор Хунг абсолютно серьёзно. - Как ты думаешь, искусство имеет какую-то конечную цель? Куда оно должно привести?

- Мне кажется, у него нет конечной цели. Оно просто есть. Ведь говорят же, что искусство вечно.

- Именно так. Если бы оно имело свою закономерную цель, то было бы уже чем-то другим. Планом. Заданием. Проектом. Но никак не искусством. А воинское искусство и жизнь воина это единое целое. Если они перестают совпадать, то первое превращается в простую физкультуру, а второе в банальное прозябание.

- Да, но можно же как-то оценить, где я сейчас на этом пути? Насколько преуспел в своём искусстве?

- Алекс, ты пытаешься выразить высокие материи в числовых показателях. Нарисовать стрелочки и вектора, посчитать процент эффективности. Для любого искусства качество прикладываемых усилий гораздо важнее их количества. Никто из нас не преуспел и не отстал от других. Ты либо на пути, либо нет. Либо делаешь своё дело хорошо, либо не делаешь его вовсе.

- Тогда в чём же разница между великим мастером и учеником, который только начал практиковать?

- Именно в этом, Алекс. Великий мастер понимает, что эта разница отсутствует, а ученик пока нет. Подумай над этим как-нибудь на досуге. А пока лучше сосредоточься на своих шагах. Это правда помогает.

Инструктор Хунг исчез так же неожиданно, как и появился, оставив меня наедине с потоком новых мыслей. Тем не менее, его совет по концентрации на каждом шаге оказался весьма действенным. Вскоре, мне стало гораздо легче идти, как морально, так и по физическим ощущениям. Я решил: пусть это будет моей очередной тренировкой в боевом искусстве. Сродни любой другой рутине, которую я привык отрабатывать на своих занятиях каратэ. Тяжело, монотонно, со множеством повторений. Стремясь делать каждое последующее движение с ещё более совершенной техникой. Так как я безумно любил свои тренировки, то начал испытывать некоторое удовольствие и от своих походных тягот. Так что время полетело гораздо быстрее и приятней.

К вечеру мы вышли к широкой реке. Она отделяла, оставшиеся позади нас, джунгли от горного массива, и несла свои бурные потоки от одной линии горизонта к другой, бесконечно петляя и распадаясь вокруг наиболее крупных валунов и каменистых порогов. Инструктор Хунг намекнул, что специально вывел нас к самому узкому и удобному для форсирования участку. Однако, глядя на тот отрезок, который нам предстояло преодолеть, богатый стремительными водоворотами и коварными скользкими камнями, мы крепко призадумались о том, как нам теперь перетаскивать через него своё громоздкое, тяжёлое снаряжение.

- Будем натягивать трос. По нему потом ранцы перетащим. На себе не вариант. Всех посмывает с этим добром, как игрушечных солдатиков. подытожил расклад Герман.

- Я думаю, господа офицеры смогут подать достойный пример. сказал инструктор Хунг, любезно указывая рукой на место переправы, как бы приглашая нас с Германом первыми перейти на другой берег и закрепить там конец троса.

- Что ж, вполне справедливо. Придётся только одежду снять. откликнулся я. - Герман, я надеюсь ты любишь холодную воду?

- Форс морозу не боится ответил Герман, скидывая с себя штаны.

Когда мы оба остались в одних трусах да ботинках на босу ногу, инструктор Хунг дал нам последнее напутствие.

- Помните, что у всего в этом мире есть свой ритм. Будь то человек, животное, гора или река. Просто у горы ритм более медленный, а у горной речки более быстрый. Постарайтесь понять, в каком ритме живёт эта река, и действуйте в согласии с ним.

- Саня, а он вообще может без этих шаманских штучек? Я более странного инструктора в жизни не видал. Сам бы показал уже пример, какой он весь из себя ритмичный. Ох, чую неладное теперь. сказал мне Герман, когда мы подошли к берегу.

Это называется говорить иносказательно. пояснил я. В традиционных восточных школах так принято обучать. Они никогда не объясняют ученикам напрямую, как у нас. Всё загадками, да аналогиями. Иначе серьёзные вещи не постичь.

- Знаешь, а я с детства привык, когда мне на пальцах всё покажут, матом подкрепят и ещё пинка для уверенного понимания выпишут. Вот и весь рабочий метод обучения.

- Я в принципе могу его попросить выписать тебе пинка в дорогу, если без этого тебе совсем непривычно.

- Ну нет, это лишнее. запротестовал Герман. Я бы, в данном случае предпочёл иносказательно.

- Тогда держи конец, студент. я протянул ему кусок прочной альпинистской бечёвки. Другой матросы привязали к большому крепкому дереву на нашем, более высоком, берегу.

- Ты тоже хватайся за верёвку. Если кто-то из нас оступится, второй хоть вытянет.

Мы обвязались на уровне поясов с запасом бечевы в пять метров между нами и вошли в реку. Несмотря на очень жаркую погоду, вода была ледянющей как в проруби. Она вонзилась в мои икры и голени тысячью острых игл, и мне показалось, что я сейчас потеряю равновесие. Поток бурлил как сумасшедший. С берега мне виделось, что река намного спокойнее. Дно было по большей части каменистым. Поэтому ноги всё время предательски соскальзывали. Мы с Германом двигались крайне медленно, стараясь балансировать, раскинув руки в стороны и максимально пригнувшись вниз. Сложнее всего было преодолевать напор воды, который с увеличением глубины реки, всё больше сносил нас по течению. Ближе к середине мы шли уже почти по грудь. Приходилось хвататься за большие камни, выступающие над поверхностью. Но все они были хорошо отполированы водой и покрыты склизкими лишайниками. Поэтому рукам было крайне сложно за что-либо зацепиться. Как раз посередине был порожек, на котором течение буйствовало с особенной яростью. Герман шёл чуть ниже меня, и, по всей видимости, поскользнулся на этом каменном плато. Он только успел от неожиданности взмахнуть своими длинными руками, и тут же оказался горизонтально в воде. Течение мгновенно подхватило его и понесло вниз. У меня было не более секунды, чтобы среагировать. Краем глаза я успел заметить два возвышающихся над поверхностью больших камня, как раз по левую сторону. Надеясь использовать их для торможения, перед неизбежным падением, я выставил вперёд обе ноги, верёвка натянулась и резко потянула меня к ним. К счастью, меня вынесло на эти камни так, что я врезался в них своими ступнями и коленями, а не головой. Мне удалось затормозиться, хотя и было жутко больно ногам от столкновения с твёрдой скальной породой. Верёвка натянулась до упора, сдавив мне грудь, врезавшись под самые рёбра. На другом её конце держался тяжеловесный Герман. Я постарался занять такое положение, чтобы залечь в распорку между камнями. Ледяная вода хлестала по мне, пытаясь смыть с занятой мною позиции. Но я уже не обращал внимания на холод, боль и стеснённое дыхание. Упёршись ногами, я принялся изо всех сил подтягивать Германа. Я был уверен, что даже такой мощный поток воды теперь не сможет сдвинуть меня с моего последнего рубежа. На секунду мне показалось, что я нащупал ритм этой горной речки. Мы с ней поняли друг друга, и не мешали делать каждому своё дело. Мне тянуть боевого товарища, а ей стремительно нестись по камням. Герман тоже нашёл возможность сгруппироваться и теперь подтягивал себя по верёвке, наматывая её вокруг предплечий. Вскоре он смог доползти до меня, закрепиться рядом и немного перевести дух. Наши матросы на берегу явно заволновались. Кто-то даже порывался броситься нам на помощь, но инструктор Хунг остановил их. Не хватало нам только новых кандидатов на спасение. Мы с Германом молча переглянулись. Оба были целы и готовы продолжить движение. Теперь мы были куда осмотрительнее, и медленно продвигались, как следует нащупывая дно. Через несколько минут, порядком измотанные, мы выползли на сушу. Благо этот берег был более пологим. Не пришлось взбираться по крутому склону. Герман отсалютовал своим парням, мол всё в порядке, и мы присели отдохнуть.

- Хорошо, что мы догадались подстраховаться. сказал я.

- Да. Но могли бы и вместе улететь. Ты вовремя среагировал. Я теперь твой должник.

- Да брось ты, Герман. Разве у меня был выбор?

- Тем не менее, коленки ты себе разбил знатно.

Я посмотрел на ноги. И правда, начиная с колен и до самых ботинок стекали шустрые струйки алой крови. Какой-то сильной боли я не ощущал. Так только, саднило и щипало.

- Ерунда. Расцарапал. ответил я. Пошли выберем дерево покрепче, чтобы закрепиться.

Мы огляделись вокруг. На этом берегу реки растительность была уже не столь богатой. Деревца росли в основном низенькие, но кустистые. Мы приметили наиболее подходящее, с самым прочным и упругим, на наш взгляд, стволом, и пошли цеплять трос.

Мы натянули верёвку вокруг ствола, завязав её на узел, называемый рыбацким штыком, и пока возились с крепежом транспортировочных блоков, я услышал какое-то странное шевеление в зарослях позади нас. Сперва мы не обратили на него особого внимания. Мы успели привыкнуть к тому, что в джунглях жизнь не затихает ни на минуту. Но вскоре ветки начали трещать совсем уж настойчиво, словно их подминало какое-то крупное животное. А потом мы услышали громкое дыхание, и разом обернулись. Буквально в паре десяти метрах от нас стоял огромный чёрный бык гаур. Он пристально смотрел на незваных гостей и был явно недоволен. Я сразу вспомнил всё, что я знал о быках на тот момент. Ещё когда совсем маленьким меня отправляли на лето в деревню к дедушке с бабушкой, я старался обходить стороной этих больших животных, привязанных на выпасе то тут, то там. Конечно, сельские мужики ловко управлялись с ними, водя за кольцо в носу, или попросту подгоняя длинной палкой, пинком и отборным матом. Только вот однажды, огромный, некастрированный бык нашего соседа дяди Вити, увидев на земле небольшую лужицу крови, совершенно взбесился. Он вырвал колышек, к которому был привязан, и начал безудержно носиться по всей деревне, сшибая на своём пути заборы и поленницы. Народ в страхе попрятался по избам и наблюдал сие неистовство, не решаясь что-то предпринять. К счастью, тогда обошлось без жертв. Бабушка вовремя схватила меня в охапку и затолкала в дом. Но я хорошо помнил эти краснющие, налитые кровью глаза и фыркающую, чёрную хрюшу животного, пронёсшегося тогда мимо меня наподобие локомотива. Теперь я видел перед собой быка размером чуть ли не вдвое больше. С огромной, бугрящейся на холке мускулатурой, и гигантскими кривыми рогами. Он явно был чем-то взбешён, как и бык дяди Вити в моём далёком детстве.

- Саня, не двигайся. На тебе кровь. Они этого не любят, сказал Герман.

- По-моему уже поздно. ответил я. И спетлять то совсем некуда. Вот же чёрт!

Гаур вперил свой взгляд в Германа, потом в меня. Я увидел, как его глаза буквально наливаются кровью. Он утробно заурчал, и принялся гневно рыть копытом землю.

- Будет атаковать. Саня, разбегаемся в стороны!

Бык сорвался с места как образцовый спринтер и устремился на нас выставив рога. Возможно, я так и остался бы зачарованно смотреть на бегущие ко мне полторы тонны живого мяса, но Герман резко отпихнул меня в сторону одним мощным, отрезвляющим толчком, а сам успел отпрыгнуть в противоположную. Гаур пронёсся в считаных сантиметрах от меня и врезался головой в дерево, к которому мы привязывали трос. Ствол треснул в месте удара, и небольшая крона с ветками и листвой упала сверху на бычью голову. Мы понимали, что эта заминка будет недолгой. Я вскочил на ноги и попятился назад. Бык лишь мотнул головой, чтобы сбросить ветви с рогов, и тут же развернулся ко мне для продолжения атаки. Я не знал, что предпринять на этот раз. Оружия у нас собой никакого не было. У наших парней, оставшихся на противоположном берегу, были только, АПСки^[3], заряжающиеся специальными стреловидными патронами, пригодными для подводной стрельбы. Даже если они наблюдали сейчас нашу драму, вряд ли смогли бы пристрелить животное на таком расстоянии. Мы не имели ничего, что можно было бы противопоставить столь грозному сопернику, кроме голых рук. Я вспомнил, как Венткатеш рассказывал мне об основателе нашего направления в каратэ мастере Масутацу Ояме. Ему неоднократно удавалось убивать быков в показательных поединках. Он либо отрубал животному рог ребром ладони, либо наносил смертельный удар кулаком в лоб. Только те быки были, наверняка, куда меньшего размера, а мне было ещё очень далеко до великого Оямы.

- Саня, беги! крикнул мне Герман.

Я увидел, как он вскочил на ноги позади гаура и кинулся на его мощную шею, ухватив за рога обеими руками. Зверь, который уже был готов забодать меня, немного опешил от такой наглости. Он отчаянно замотал головой, пытаясь сбросить прицепившегося к нему человека. Герман держался изо всех сил. Казалось, что он и правда верит в то, что сможет повалить быка, если только поудобнее упрётся ногами. Мышцы его торса вздулись от невероятного напряжения. В тот момент он мог, пожалуй, служить живой иллюстрацией битвы Тесея с Минотавром. Однако, силы были явно неравны. Герман выиграл для меня несколько секунд, чтобы я добежал до ближайшего дерева, на которое можно было взобраться. Но, вместо этого, я тоже ринулся на врага, ударил локтем в его налитый кровью глаз, и схватив за голову и рог, повис с противоположной от Германа стороны. Гаур взревел от ярости. Только теперь до меня дошло, какая невероятная силища таилась под этой толстой шкурой. Никто не смог бы повалить его, даже самый тренированный, атлет. Бык взбрыкнул задними копытами и ещё сильнее мотнул своей необъятной шеей. Мы с Германом разлетелись в разные стороны как осенние листья, сорванные порывом ветра. Он упал прямо на сломанное дерево, а я улетел к насыпи из мелких камушков и комьев земли, прилегающей к пологому горному распадку. Я приземлился прямо на спину, и, видимо, хорошенько всё себе отбил. У меня спёрло дыхание. Я понял, что быстро вскочить на ноги уже не получится. Тело не слушалось меня. Бык, ещё больше взбесившийся от нашего дерзкого поведения, снова опустил рога и помчался меня добивать. В последний момент, я подумал, что всё сложилось более-менее удачно. Я успел пожить недолго, но достаточно интересно. К тому же, у Германа был шанс спастись, пока бык уделял внимание мне. Если ему, конечно, снова не взбредёт в голову поиграть в античного героя. Сперва я хотел закрыть глаза, но тут же передумал, твёрдо решив встретить свою смерть лицом к лицу. Как в замедленной съёмке, я видел несущегося ко мне гаура, выбивающего пыль из-под копыт. Рога нацелились мне в живот, а красные глаза, казалось, уже ничего перед собой не видели. Я приготовился к неизбежному концу. Но вдруг услышал резкий свист, издаваемый быстро летящим предметом. Потом ещё один. Бык остановился и обернулся назад. Там, на самом берегу, из воды выскочили Вуй и Чунг, вооружённые короткими дротиками, как охотники эпохи палеолита. Они кричали, улюлюкали и, потрясая своим древним оружием, всячески привлекали внимание животного. Пара копий уже вонзилось в его холку. Он нехотя развернулся в сторону нового раздражителя и приготовился атаковать. Лёгкие, проворные вьетнамцы исполняли чудеса цирковой акробатики. Они ловко скакали вокруг животного, выделывая виртуозные сальто и кульбиты, а потом резко разбежались в разные стороны, как бы приглашая зверя последовать за одним из них. Гаур не заставил долго себя ждать. Он припустил было за улепётывающим со всех ног Чунгом. Но тут же в его филейную часть прилетел очень обидный дротик от Вуя. Тот, гикая и корча рожи, уже дразнил его со спины. В это время Чунг ловко запрыгнул на невысокое деревце, а бык развернулся и попытался погнаться за вторым вьетнамцем. Тот очень комично изобразил испуг, и со всех ног припустил от него, петляя зигзагами. В этот момент я краем глаза увидел инструктора Хунга. Когда он только успел перейти реку вслед за своими помощниками? Он медленно двигался в сторону разворачивающегося кровавого действа. Гаур не успел настичь Вуя, когда в его холку прилетел ещё один дротик. Это Чунг удачно метнул его с дерева. Бык снова остановился. С его спины стекали потоки крови. Он не понимал, откуда его всё время атакуют. Наблюдая эту картину со стороны, я понял, что передо мной разворачивается настоящая вьетнамская коррида. Два смелых пикадора достаточно подготовили быка к смертельному финалу. И вот на арене очень вовремя появился матадор в лице инструктора Хунга. Он хлопнул в ладоши, и издал резкий, пугающий крик. Бык тут же обернулся на него и зарыл копытом землю. Насколько я понял, дротики у Вуя и Чунга закончились. Я пытался разглядеть, было ли что-то скрыто в руке инструктора Хунга, но тот был безоружен. С протяжным мычанием гаур бросился к нему. Матадор и не думал убегать. Он стоял как вкопанный, и казалось, что ни один мускул не дрогнул на его лице, пока тяжёлая махина неслась в свою последнюю атаку. Когда мне показалось, что бык вот-вот подденет его своими рогами, инструктор Хунг резко сместился в сторону, и я едва успел заметить молниеносный удар ребром ладони, описавший короткую дугу возле уха животного. Гаур пролетел по инерции ещё несколько метров, его колени подогнулись, и он замертво упал на землю, не издав больше ни единого звука.

16.

После завершения переправы, инструктор Хунг дал добро разбить ночной бивак прямо на берегу и распорядился, чтобы мы как следует накормили бойцов законной добычей. Уже прилично стемнело, а наш дальнейший маршрут должен был пролегать через горы. Несмотря на то, что гаур неплохо шваркнул нас оземь, мы с Германом отделались только лёгкими ушибами. Командир пловцов снова был неразговорчив. Как будто он досадовал на себя за неудавшуюся попытку побороть животное в открытом бою и необходимость принять спасение из чужих рук. Мне тоже было немного обидно за ту минуту слабости, когда я решил, что уже пришёл конец. С другой стороны, мне понравилось, что я не запаниковал и принял всё как есть. В любом случае, исход был весьма удачным для всех нас. Это стоило отметить пиром победителей.

Заняться разделкой туши поручили калмыку Темиру. В этом деле ему не было равных. Он мастерски выпустил быку кровь, освежевал его и нарубил превосходные куски для антрекота и стейка. Парни развели большой костёр и занялись готовкой.

Своим чудесным спасением мы были целиком обязаны инструктору Хунгу и его помощникам. Но он совершенно бесстрастно выслушал мои слова восхищения, будто оказанная ими услуга была сущим пустяком.

- Ты молодец, Алекс. Я в тебе не ошибся. Своего быка ты победил достойно. И друг твой тоже.

- Но как же, инструктор Хунг? Ведь мы так и не смогли ничего предпринять. А вы запросто убили его голыми руками.

- Я сейчас не про эту тушу. усмехнулся он, кивнув в сторону убитого животного. Есть быки пострашнее. Те, что живут в тебе самом. От них на дереве не скроешься. Их даже из гранатомёта не убьёшь.

На секунду мне показалось, что я понял ту аналогию, о которой говорит инструктор Хунг. Хотя, во всей этой ситуации по-прежнему видел себя лишь в роли бестолковой жертвы. Меня больше интересовало, как это он так уверенно вышел против огромного быка и победил одним, едва заметным ударом?

- Разрешите личный вопрос, инструктор Хунг. Где вы поставили такой смертельный удар? Вы, наверняка, много лет посвятили практике какого-то редкого боевого искусства? Явно, что вы мастер.

- Как тебе это объяснить, Алекс. Я не могу назвать себя последовательным практиком. А уж тем более, мастером. Но кое чему меня научил наш местный Бо Тат, живший отшельником неподалёку от моей родной деревни. По-вашему, это кто-то вроде народного целителя. А у нас таких людей считают бодхисаттвами. То есть, существами, достигшими просветления, но вернувшимися в мир обычных людей, чтобы облегчить их страдания. Я рано осиротел, и потому воспитывался в доме своего двоюродного дяди. Но так как у него своих ртов хватало, а время было очень голодное, как раз после японской оккупации, я был, по большей части, предоставлен самому себе. Я постоянно скитался в одиночестве по лесу. Научился самостоятельно добывать себе еду охотой и собирательством. Не хотелось мне как-то зависеть от дяди и объедать его детей. А когда дела на охоте шли хорошо, то и сам приносил пропитание его семье. И вот однажды, в мой силок угодил большой олень. Я очень этому обрадовался, так как мне давно не попадалась крупная добыча. Я уже предвкушал, как принесу с этой охоты много мяса. И сам наемся от пуза, и домочадцы будут мне благодарны. Только вот следом из кустов вышел маленький оленёнок. Он даже не испугался меня. Я понял, что поймал его маму. И как мне ни трудно было устоять перед искушением наконец-то вдоволь поесть мяса, но что-то заставило меня освободить животное и дать им обоим убежать обратно в лес. Оказалось, что всю эту сцену видел Бо Тат, собиравший травы неподалёку. Я уже тогда был хорошим охотником и следопытом, каждый шорох в лесу ощущал своим загривком. Но его присутствия совсем не заметил. Я знал, что он является наследником древнего воинского клана, передававшего свою семейную традицию боевого искусства по мужской линии не одно столетие. Это была аристократическая семья. Совсем не ровня нам, простым крестьянам. Когда он вырос и стал мастером, то много путешествовал. В том числе, по Европе. Даже некоторое время учился в Сорбонне, во Франции. Только вот остался он едва ли не самым последним живым членом этой, некогда прославленной, семьи. Когда он вернулся из своих долгих странствий, оказалось, что его родственники либо насовсем покинули Вьетнам, либо уже умерли. Своих детей у него не было. Он проявлял большую склонность к религиозности и мистицизму, нежели к воинскому пути, а потому предпочёл жизнь отшельника и знахаря, раздав остатки своего наследства бедным. К нему постоянно приходили люди из окрестных деревень за исцелением, советом, или помощью в изгнании злых духов. Я сам пару раз прибегал к нему по заданию дяди, когда кто-то начинал сильно хворать в его семье. В общем, увидев, как я поступил с оленями, он пригласил меня к себе в хижину, и от души накормил обедом из своих запасов. Не исключено, что он сжалился над сиротой, до которого особо никому не было дела. Или ему пришлось по сердцу то сочувствие, которое я проявил к животным. А может сразу разглядел во мне что-то. Некий пытливый дух. Стремление выйти за рамки того, что было предначертано мне судьбой. До сих пор не знаю. Но с того самого дня он стал привечать меня в своём убежище, и вскоре я, совершенно неожиданно, превратился в его помощника и ученика. Он научил меня истинному пониманию окружающей природы. Как оказалось, живым является не только то, что бегает, летает и ползает. Я понял, что сознанием обладают даже камни и металлы, не говоря уже о деревьях и воде. Я быстро освоил навыки взаимодействия с теми силами, которые редко кому из людей заметны. Бо Тат любил цитировать одного древнего целителя^[4], сказавшего однажды, что не человек видит благодаря глазу, а глаз видит благодаря человеку. Когда я научился видеть по-настоящему, мне стало гораздо проще распознавать в чём проблема любого страждущего, обращающегося к нам за помощью. Заметив, что я не прельщаюсь неожиданно свалившимися на меня способностями, а также подарками, которые несли нам крестьяне, Бо Тат принялся обучать меня тому воинскому искусству, которым сам владел по праву рождения. Он верил, что я достаточно сострадателен и чист душой для того, чтобы никогда не применять приобретённое умение во вред другим созданиям. Увы, когда спустя несколько лет в нашу деревню пришли французы, и потребовали предоставить им опытного проводника, я сам вызвался вести их через джунгли. Бо Тат не пытался меня отговорить. Он лишь пожал плечами и сказал, что это мой выбор. Ему сразу открылось, к чему приведёт меня эта встреча с легионерами. Как бы я не любил своего учителя, меня всё же манил воинский путь, полный вызовов и опасностей. Я ушёл с солдатами, пообещав, что скоро вернусь. Но так и не возвратился. Через много лет, когда я уже воевал против янки, мне довелось вновь оказаться в родных лесах. Я застал нашу деревню полностью обезлюдевшей. Хижина Бо Тата тоже была пустой и разграбленной. Я не обнаружил в ней ни единого следа своего учителя. Я пожалел, что оставил его тогда. Вероятно, он видел во мне своего преемника. Но я оказался непригоден для того, чтобы продолжить путь, которым следовал он. Мне оставалось лишь надеяться на то, что ему удалось избежать участи одной из бесчисленных жертв этой жестокой войны, и найти себе подходящее место, где он смог бы по-прежнему служить истине и страдающим существам. Все эти годы я практиковал и углублял знания, переданные мне в детстве. В сочетании с теми навыками, которые я получил в Легионе и Дак Конге, это оказалось весьма эффективным оружием. Только вот мой учитель вряд ли бы одобрил то, к чему я пришёл. Даже убийство этого несчастного быка.

- Но вы спасали других людей. сказал я. Не мы же на него напали.

- Именно поэтому я всё ещё вынужден убивать. Несмотря на заведомое осуждение моего дорогого учителя. А ещё, я имею возможность накормить столько замечательных молодых людей.

Он указал на собравшихся возле костра матросов, готовых приступить к трапезе.

- Иди, Алекс. Присоединяйся к своим. Bon apptit!

Он жестом подозвал своих помощников, и все трое незаметно растворились в темноте наступающей ночи.

17.

Ранним утром мы отправились в дальнейший путь, пролегавший теперь вдоль речного русла. Почва в этой местности была, преимущественно, каменистой, а растительность скудной. Справа раскинулось бесконечное скалистое нагорье. Мы словно попали в другую климатическую зону. А по ощущениям, и вовсе, в иной мир. Здесь не было слышно ни пения птиц, ни жужжания надоедливых насекомых, вообще ничего из того, к чему мы успели привыкнуть за последние пару дней. Только журчание воды, бегущей по камням. Идти стало гораздо легче. Но, вместе с тем, появилось чувство тревоги. Подобное со мной не раз бывало на корабле перед началом сильного шторма. Я был уверен, что все переживали в тот момент нечто сходное. Матросы сосредоточенно молчали и время от времени удивлённо озирались по сторонам. Возвышающиеся над нами каменные глыбы складывались в самые причудливые формы. Я разглядел неуклюжего великана и хищную птицу, оскалившегося дракона и, скачущего верхом на тощей кляче, Дон Кихота. Но стоило мне на секунду отвернуться, как очертания менялись и возникали совершенно иные образы. Я тут же списал это на игру воображения.

К полудню мы добрались до странного места, в котором, возвышающаяся справа от нас скала, была обильно покрыта чёрной порослью. Словно изогнувшиеся в смертельном припадке, переплетённые меж собой, голые деревья и кусты прорастали прямо из горной породы. За этим плотным пролеском из бурелома обнаружился неприметный вход в ущелье. Он очень удачно маскировался сухими стволами и был расположен под крутым углом к смотрящему. Если бы инструктор Хунг целенаправленно не повёл нас едва заметной тропкой, мы бы ни за что не подумали, что там есть проход. Со стороны гора казалась сплошной стеной. Мы свернули в узкий, глубокий каньон с уходящими в небо сводами, и тогда, непрестанно сопровождавший нас шум реки, моментально исчез. Нас накрыла гробовая тишина. Она поглотила даже лязг металлических предметов и топот армейских ботинок, которые, по идее, должны были исходить от большой группы бойцов и раскатываться эхом. Посмотрев вверх, я заметил стаю стервятников, рядком примостившихся на крутом обрыве скалы. Они с любопытством рассматривали незваных гостей. Солнечный свет проникал довольно слабо. От этого казалось, что неожиданно наступил вечер. Герман хотел было что-то мне сказать, но не успев открыть рот, сразу передумал. Необычность обстановки, в некотором роде, парализовала нас. Желание заявить о своём присутствии проигрывало боязни нарушить эту священную тишину. Мы просочились по дну каньона, не проронив ни звука, как будто нас тут и не было никогда.

Когда мы вышли на открытое пространство, мир снова наполнился привычными звуками и красками. Впереди лежала невероятно красивая долина, со всех сторон окружённая горными хребтами. Но поистине нежданным сюрпризом оказалось то, что она была полностью застроена огромным количеством разнообразных сооружений из камня. Широкий периметр окружала высокая стена. Кое-где порушенная, но, тем не менее, создающая впечатление некогда надёжного форпоста. Это был город. Древний, заброшенный, раскинувшийся повсюду, куда ни посмотри. Мегалитические строения из ровных плит, покрытых мхом, впечатляли масштабом и продуманностью архитектуры. Здесь, несомненно, когда-то очень давно процветала высоко развитая цивилизация. Я был наслышан о памятниках древних государств Индокитая. Будь то знаменитый Ангкор-Ват в Камбодже, или остатки древней Чампы во вьетнамском Мишоне. Я видел их на фотографиях в книгах и журналах. Но то, что мы обнаружили здесь, я и представить себе не мог. Это не было похоже на музей под открытым небом. У меня было стойкое ощущение, что тут ни разу не побывали археологи, не говоря уже о туристах. Город выглядел незатронутым процессами постороннего вмешательства, будто с тех пор, как его оставили коренные жители, здесь не ступала нога человека.

- Ничего себе! поразился Герман, - Откуда тут взялся город?

- Сейчас узнаем. мне самому не терпелось спросить об этом инструктора Хунга.

- Понимаю твоё удивление, Алекс. ответил он, - Об этом городе мало кто слышал. Жители оставили его две тысячи лет назад, из-за того, что всю долину затопило водой. Он не нанесён ни на одну карту, его не охраняют международные организации. Даже война и американские бомбардировки обошли его стороной. Эта долина надёжно укрыта от посторонних глаз. Всё потому, что её охраняют духи. Очень древние и могущественные. Так что нам придётся воздать им должное уважение и вести себя прилично, если хотим хорошо потренироваться в погружениях с аквалангами.

- С аквалангами? Но где?

- О, Алекс. Вы ещё не знаете, что, скрытая от глаз, затопленная часть города даже превышает ту, которую мы сейчас наблюдаем. Рукотворные подземные галереи уходят на многие километры вглубь окружающих нас гор, и соединяются со множеством естественных пещер. Эти места до сих пор никто не исследовал. Как я уже сказал, они охраняются духами. Но нам нечего опасаться. Я обещал, что мы не нарушим их священных тайн, и не зайдём за границы дозволенного.

- Знатно его контузило, - прокомментировал Герман. С духами он договорился. Теперь уж точно жди беды.

- Ты всё ещё ему не доверяешь? Забыл, как он убил быка одним ударом? Если бы не Хунг и его ребята, не разговаривали бы мы сейчас с тобой.

- Если бы не Хунг, мы бы там не оказались. А то, что он одним ударом приканчивает быков, разговаривает с духами и насылает понос на особистов, заставляет меня волноваться ещё сильнее.

- Тем не менее, странно, что ты всё ещё недоволен результатом. Мы живы-здоровы, майор остался на корабле, а духов нам, на всякий случай, лучше и правда не злить. Неплохо же, когда есть кому замолвить за нас словечко?

- Саня, ты либо слишком им впечатлён, либо твоя крыша тоже начинает потихоньку уезжать.

- Наоборот, я как могу стараюсь сохранять здравый смысл посреди того делирия, который происходит последние несколько дней. Я так считаю: если не существует никаких духов, то и волноваться нам не о чем. А вот, если что-то и вправду есть, я бы предпочёл, чтобы хоть кто-то из нас имел об этом представление.

- А как по мне, проще было бы иметь дело с обычным военным инструктором, чем с шизофреником. Посмотрим, насколько он хорош как пловец.

Мы вошли в мёртвый город через полуразрушенный створ ворот. Вблизи он производил ещё более грандиозное впечатление. Вокруг высились монументальные сооружения с колоннами и портиками, декорированные изысканными резными барельефами, украшенные полуразрушенными статуями неизвестных нам богов, демонов и иных персонажей местного эпоса. Здания были сложены из огромных, прямоугольных камней, совершенно идеальной огранки, подогнанных так плотно и гармонично, что казалось между ними невозможно будет просунуть лезвие бритвы. Судя по всему, никакими растворами древние строители не пользовались. Удивительно, как они вообще смогли вырубить из скал, доставить и филигранно обработать такое количество тяжёлых блоков. А потом ещё сложить из них целый город, в архитектуре которого смешались самые разные направления. Я не был особенно искушён в стилях древнего зодчества, но на мой взгляд, здесь преобладало влияние Индии, с её сферическими культовыми ступами, отдельно стоящими, орнаментированными арками, высокими надвратными башнями и монолитными стенами с нишами для изваяний. Вместе с тем, в облике зданий просматривалось что-то античное, идущее ещё от Древней Греции и Рима. Некая ордерность. Дорические колонны подпирали дерзко изогнутые арки и своды. Пилястры, завершаемые изысканными капителями, украшали фасады. Все элементы конструкций были идеально выверены в плане соблюдения математических пропорций, что вызывало ощущение основательности, устойчивости, надёжности.

Конечно, воздействие времени сильно отразилось на облике города. Камни были покрыты зелёным мхом, увиты лианами и иными ползучими растениями. Корни гигантских деревьев, растущих прямо на раскрошенных останках зданий, уродливо оплетали их со всех сторон, подобно гигантским щупальцам. Брусчатка, которой, видимо когда-то были выложены улицы, превратилась в каменистое месиво. Вокруг лежали мелкие булыжники, вперемешку с большими валунами, прорастающими травой и лишайниками. Большинство статуй и барельефов были сколоты и, мало по малу, осыпались. Природа неумолимо брала своё. Однако, это всё ещё было грандиозное зрелище. Я, Герман и наши бойцы, раскрыв от удивления рты, восхищённо глазели по сторонам. Мы изучали город, а город изучал нас. Я чувствовал, что за нами кто-то наблюдает с того самого момента, как только мы вошли. Может это просто были обезьяны, во множестве кишащие на деревьях, притаившиеся в пустых глазницах зданий, в расщелинах потемневших руин? Их длинные хвосты постоянно свисали над нами ещё когда мы шли через джунгли, и вызывали ребяческое желание подпрыгнуть и как следует дёрнуть рукой. А может и взаправду нас опекали те самые духи, о которых предупреждал инструктор Хунг. В любом случае, мы здесь были не одни.

Мы прошли мимо остатков того, что, по всей видимости, некогда было центральной площадью. Здесь неплохо сохранилось подобие мостовой. Сверху она была усеяна разбитыми глиняными черепками. Поэтому я решил, что этом месте вполне мог располагаться большой рынок. А справа от него, мы увидели высокий храм, обнесённый стеной. Внутрь вела массивная арка. Мы зашли во двор, где нам открылось особое пространство, которое по задумке неизвестных зодчих, очевидно, следовало изолировать от городского шума. И действительно, там царил особый дух: величественный и спокойный. Находящийся с противоположной от входа стороны храм, высокие, толстые стены и несколько огромных деревьев, закрывающих пышными кронами солнце, создавали постоянную тень и ощущение глубоко сокрытой тайны. А в самом центре мы увидели большой, прямоугольный бассейн, заполненный водой. Он был метров двадцать в длину, шириной, пожалуй, около десяти, и достаточно глубокий. По крайней мере, сразу я дна не увидел. За ним белел резной алтарь с каменным столиком для подношений, над которым возвышалась, порядком уже разрушенная, статуя грозного божества.

Инструктор Хунг велел нам располагаться возле бассейна, а сам, вместе в Вуем и Чунгом, проследовал к алтарю. Они достали из своих походных сумок какую-то экзотическую снедь, и благоговейно разложили её на столике для подношений. Затем все трое преклонили колена перед статуей божества, воскурили палочки с благовониями и принялись возносить еле слышную молитву. Когда Герман увидел сие священнодейство, его аж передёрнуло.

Вот же нехристи. сказал он полушёпотом и тайком осенил себя крестным знамением.

- Скажи, Герман. Вот ты хоть существование духов всячески отрицаешь, а складывается впечатление, что человек ты религиозный. Наверняка даже в церковь ходишь?

- Сам не знаю. задумался Герман. Меня вообще дважды крестили.

- Как это?

- Ну, сперва один дед, никого не спросив, окрестил в старообрядческой церкви. Меня тогда родители впервые привезли к ним в глухое село на Алтае, показать наследника. Потом, спустя пару годков, уже второй дед, тот, что из поволжских немцев, потащил в свою кирху под Саратовом. С тех пор я хоть себя шибко верующим и не считаю, да и в церкви был крайний раз ещё ребёнком, но вот прикипело ко мне самое первое крещение. Есть какая-то сила, именно по старообрядческой линии, что меня, непутёвого, всё время спасает. С детства это чувствовал. Потому и выходки мои всегда удачно заканчивались. Я может и не знаю ни одной молитвы, и в храмы не хожу. Чай не старая бабка, а советский офицер. Но как представлю сколько поколений моих предков были людьми сильными, смелыми, предприимчивыми. Ни царя, ни смерти не боялись. Ушли в сибирскую тайгу из-за своей веры, и там сумели наладить жизнь заново. Неужели они при этом были тёмными и наивными? А я, видите ли, весь такой прогрессивный уродился. Книжки читал. Телевизор смотрел. Училка мне в школе про Гагарина рассказывала. И поэтому теперь я умнее их всех вместе взятых? А смог бы я как они, за свои убеждения всего лишиться, и пуще прежнего зажить в таком месте, где окромя медведей никто не хаживал? Да ещё когда ты не один, а семеро по лавкам в придачу? Сколько себя не спрашивал, понимаю, что нет. Сломался бы. Может и не в первый же день, но на длинной дистанции точно. А у них вся жизнь такая была. Это тебе не с парашютом сигануть, и не с аквалангом погрузиться. Тут духу нужно немеряно. А они этот дух в своей вере черпали. Вот и я теперь, хоть и никудышный христианин, но прекрасно понимаю, что если и могу попросить для себя хоть немного силы, то лишь от их неистовой веры. Иначе, давно пропала бы моя буйна голова.

- Но есть же просто фанатичная вера, Герман. Люди могут добросовестно заблуждаться. Проникнуться неправильными воззрениями и нелепо погибнуть ради них. То ли дело реальные знания

- Скажешь тоже. Знания Чем они, по-твоему, отличаются? Их тоже, в конечном итоге, на веру приходится принимать. Сколько не проверяй. А для меня только та вера, за которую люди готовы идти до конца, и есть правильная. Если она у тебя не выдерживает самых простых испытаний, тогда чего она вообще стоит? Даже когда утверждаешь совсем очевидные вещи, вроде того, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Коли не готов за это умереть, то извини, дружище это просто слова. Поэтому я бы не стал утверждать, что люди, горевшие за свои убеждения на кострах, погибали нелепо. Скорее, нелепо жили все остальные.

Вот уж никогда бы не подумал об этом в подобном ключе. Почему же тогда тебя напрягает вера Хунга в духов?

- Наверное потому, что она чужая. И, судя по тому, какую силу она ему даёт, нам лучше держаться от неё подальше. Просто на всякий случай.

В этот момент вьетнамцы как раз закончили свой церемониал и вернулись к нам.

- Знаете ли вы, - начал инструктор Хунг, - когда была проведена самая первая успешная операция вьетнамских боевых пловцов?

Естественно, никто из нас не был в курсе. Бойцы удивлённо пожимали плечами. Мы с Германом переглянулись и тоже не нашли, что ответить.

- В самом конце тринадцатого века. Монголы, которые к тому времени успешно захватили Китай и Корею, трижды пытались завоевать территорию современного Вьетнама. Но у них ничего не вышло. Последний раз они попытались вторгнуться по суше с северо-востока и на кораблях через устье реки Батьданг. Боевые пловцы тогдашнего правителя Дайвьета Чан Хынг Дао сумели незаметно приблизиться к их флоту во время прилива, и закрепить на дне реки длинные бамбуковые колья с железными наконечниками, нацеленными вверх. Потом они устроили монголам неожиданную диверсию. Сожгли и потопили множество кораблей с продовольствием. Те, что пошли в наступление, пропороли себе борта и тоже затонули. Лишившись поддержки флота, наземные части монголов были быстро разгромлены войсками Чан Хэнг Дао и местными партизанами. Таким образом, небольшая, отлично спланированная операция боевых пловцов решила исход противостояния с самым грозным противником той эпохи.

- У них, похоже, на все случаи жизни бамбуковые колья заготовлены. прошептал мне на ухо Герман.

- Немногие знают, - продолжил инструктор Хунг, - что те славные боевые пловцы проходили свою подготовку перед операцией именно в этом бассейне.

Когда я перевёл последнюю фразу, среди матросов прокатился гул удивления. Кто-то был впечатлён, на некоторых лицах читался плохо скрываемый скепсис. Как бы то ни было, равнодушных не осталось. Все внимательно слушали инструктора.

- Конечно, бассейн это только первая часть подготовки. Самая базовая. Основной курс вы будете проходить в затопленных катакомбах. Но, прежде чем я допущу кого-либо из вас хотя бы до этого бассейна, мне необходимо убедиться в вашей способности к самоконтролю. Кто регулярно практикует медитацию?

Мы были немного растеряны. В те годы об этой практике никто в нашей стране слыхом не слыхивал. Я даже не знал, как мне правильно перевести слово meditation с французского. Мне оно было известно лишь одном его значении, как размышление. Однако, тот контекст, в котором его употребил инструктор Хунг, подсказывал мне, что речь идёт о чём-то другом. Я не нашёл ничего лучшего, чем перевести это понятие как аутотренинг. Слово было на слуху, но всё равно мало кто понимал, что представляет из себя данная психологическая техника. Парни отрицательно замотали головами. Но инструктор Хунг не отчаивался. Он предложил всем нам сесть землю, выпрямить спины и как следует расслабиться.

18.

- Постарайтесь держать спину прямой, а тело расслабленным. Ни на что не опирайтесь, но и не будьте напряжены. Вы должны, как бы, мысленно подвесить себя в пустоте. Глаза закрывать не стоит. Важно не терять контакт между миром внутренним и внешним. Теперь сосредоточьтесь на своём дыхании. Не пытайтесь заглушать поток мыслей. Пусть идут как шли. Просто наблюдайте их со стороны, как нечто приходящее из ниоткуда и уходящее в никуда.

Мы сидели полукругом вокруг инструктора Хунга, пытаясь следовать его наставлениям. Очевидно, получалось у нас не очень.

- Всё-таки в вас ещё слишком много суеты. Тело жёстко обуславливает ум. А для боевого ныряльщика, да и для всякого воина в целом, важно полностью освободиться от животных импульсов. Обратите на себя внимание. Вы не можете и минуты посидеть спокойно. Ваша внутренняя обезьяна постоянно норовит вылезти наружу. Один без конца крутится и не знает, куда ему деть свои руки. Другой весь вытянулся и напрягся, словно с него сейчас будут писать картину. Третий, вообще, настолько обомлел, что вот-вот уснёт. Всё потому, что вы ещё не умеете переключать режимы работы ума и брать свои инстинкты под контроль. Без этого на глубине делать нечего. Вместе с тем, необходимо учиться следовать своей интуиции, тренировать спонтанность.

- Я очень извиняюсь, но как нам всё это делать? вклинился Герман. Хотелось бы расписать по пунктам, как для самых тупых.

- Вы, европейцы, слишком привыкли к технологиям. Для вас всё должно быть разбито на пункты и правила, которые необходимо выполнять не задумываясь. Иногда это вполне оправданно. Однако, здесь же кроется величайшее ограничение. Невозможно предусмотреть все ситуации. Тем более, никто не знает, как ваши ум и тело отреагируют на те, или иные обстоятельства. Поэтому я и учу вас пребыванию в пустоте. Только она содержит в себе ответы на все вопросы. В том числе, и те, которые вы пока даже не пытались себе задавать. Когда научитесь дружить с пустотой во время медитаций, сможете постепенно перенести эту привычку в свою повседневную жизнь. А когда начнёте с этим жить, то и в экстремальной ситуации сможете проявить спонтанность, найти самое правильное решение. Интуиция не требует усилий. Она сама по себе есть неисчерпаемый источник энергии. Главное прийти к этому источнику. Но для этого необходимо перестать цепляться за привычные опоры, за представления о самом себе, которые вы впитали с детства. Понять это непросто. Особенно белому человеку. Вы заражены стремлением к конкретике и эффективности. Вот только наибольшая эффективность достигается после полного отказа от какой бы то ни было конкретики. Когда я пришёл в подразделение боевых пловцов, у меня произошла нештатная ситуация на первом же боевом выходе. В составе группы из трёх человек, мы должны были произвести разведку на рейде кораблей американских ВМС. Нашей задачей было обследование подходов к пирсу и обнаружение наиболее подходящих объектов для минирования. Порт был оборудован системой шлюзов, через которую мы и проникли в его акваторию глубокой ночью. С моря забросить нас не представлялось возможным. Подходы патрулировались сторожевыми катерами. Заходили мы через узкую щель, заранее проделанную в шлюзовой стене. Успешно завершив рекогносцировку, мы возвращались тем же путём. Я плыл первым номером. Двое моих товарищей следовали за мной. Надо сказать, что в первый раз мы все прошли через отверстие легко и просто. Но вот на обратном пути меня в нём намертво расклинило. Я не мог двинуться ни туда, ни обратно. Напарники пытались толкать меня вперёд и вытягивать назад, но всё было без толку. Возможно, я зашёл не под тем углом, зацепился оборудованием в тесном проёме, быстро запаниковал, и, тем самым, только усугубил своё положение. На фоне выброса адреналина резко подскочил пульс, дыхание максимально участилось. Соответственно, расход воздуха из баллона повысился вдвое-втрое от нормы. Я понимал, что могу демаскировать нашу группу, погибнуть сам, подставить товарищей и сорвать очень важную операцию, которую подготавливали больше года. Эти мысли значительно усилили мою панику. Я отчаянно пытался выбраться, но лишь плотнее застревал. Воздуха оставалось буквально на полчаса. Как раз необходимый резерв, чтобы добраться до точки всплытия. Всё, что было нужно сделать по инструкции, я и мои товарищи отработали на сто процентов. Ничего не помогало. Оставалось только придумать, чем бы себя занять на оставшиеся тридцать минут своей жизни, и ждать, когда закончится воздух. Тогда я вспомнил уроки медитации, которые давал мне мой учитель ещё в детстве. С тех пор я регулярно её практиковал, но в тот момент с непривычки засуетился, и вспомнил о данной технике с некоторым запозданием, когда уже отчаялся в своих попытках спастись. Так как мне не оставалось ничего другого, я просто расслабился, сосредоточился на своём дыхании и максимально отстранился от лихорадочно атакующих мой ум мыслей. Мне удалось восстановить более-менее нормальный пульс, прекратить совершать лишние движения и понемногу развернуть тело в нужном направлении. Через несколько минут мне, наконец, удалось выбраться. Мои товарищи аккуратно протиснулись следом через этот злополучный проём в стене. К счастью, они были более миниатюрными, чем я, и помня о моём фиаско постарались двигаться с большей осторожностью. Нам повезло, мы выбрались незамеченными. Воздуха хватило как раз впритык. Но тот случай стал для меня хорошим уроком. К тому времени я был уже опытным бойцом. Часто оказывался на волосок от смерти. Но там на шлюзе произошло нечто новое, не имевшее аналогов в моём прежнем опыте. Матёрый боец уступил место перепуганному животному. Без, уже знакомой мне, практики общения с пустотой, всё закончилось бы трагично. Поэтому, рекомендую начать привыкать к коротким разговорам с собственной смертью до того, как она сама соберётся прийти за вами.

Инструктор Хунг сделал небольшую паузу, окинул нас строгим взглядом, и продолжил.

- Итак, садитесь ровно, но без пафосной позитуры. Важно полностью освободиться от желания как-либо выразить себя вовне. Прямая спина должна отображать вашу внутреннюю ось. Тот самый стержень, из которого произрастает индивидуальная сила и характер. Не ищите никаких внешних стабилизаторов. Опирайтесь только на него. В остальном, вы будто бы висите в пространстве. Держите глаза открытыми. Но не стоит специально смотреть на что-либо. Взгляд как бы распахнут в никуда. Вы ни от кого не прячетесь, и никого не преследуете. Следите за своим дыханием, не понуждая его к определённому ритму. Пусть происходит само, подобно накатыванию волн в океане. К вам будут приходить самые разные мысли. Не боритесь с ними. Пусть приходят в том виде, в котором им угодно. Главное, не идите ни за одной из них. Просто наблюдайте как они появляются и исчезают. Вы не есть эти мысли. Эти мысли не есть вы. Ваша цель обрести нейтральную энергию. Спокойную и самодостаточную. В ней не будет суеты, страхов, сомнений, желаний. Это бесконечное поле, содержащее в себе все возможные варианты того, что только можно и нельзя себе представить. Вы здесь просто наблюдатели. Ваша задача войти в это состояние неопределённости и ровно пребывать в нём, не скатываясь к сонливой тупости, и не разгоняя свою психику бурными фантазиями. Для начала хватит и пяти минут. Главное делать эту практику регулярно. Желательно по нескольку раз в день. Со временем, нейтральная энергия войдёт в вашу повседневную жизнь. Вы начнёте замечать, сколько лишних движений совершаете каждую минуту. Как много говорите лишних слов. Насколько часто испытываете ненужные эмоции. Всё это - проявления животного начала. В критической ситуации оно вырывается наружу в виде паники, страха, невозможности совладать с собой. Даже если вы многократно отработали какой-то навык, он будет задавлен этим, более древним, инстинктом. Если только вы не научитесь обуздывать себя с помощью нейтральной энергии. Пройдут годы, прежде чем вы изменитесь и преодолеете свою животную природу. Но чем раньше вы начнёте, тем будет лучше для вас самих.

Мы попробовали немного помедитировать, а инструктор Хунг оценивал наши успехи со стороны. Конечно, для нас это было слишком ново, никто, практически, не смог долго удержать то положение, которого он добивался от нас. Единственным исключением стал, пожалуй, Темир. Все его предки исповедовали буддизм. Вероятно, калмыку с генами передалось это азиатское терпение и привычка к созерцательности. Он непринуждённо сидел в позе лотоса, своей монументальностью напоминая статую Будды. Мы аж зааплодировали.

Закончив с медитацией, инструктор Хунг предложил нам раздеться и перейти к тренировке в бассейне.

- Сейчас мы отработаем несколько упражнений, в ходе которых вы поймёте, насколько важной была предыдущая практика. сказал он, приглашая нас к бортику.

Он дал короткую команду своим помощникам на вьетнамском. Вуй и Чунг подскочили к нам и принялись каждому связывать руки за спиной. Для этого у них были заготовлены тонкие, но очень прочные шнуры с заранее сплетённым на конце, хитроумным узлом. Они ловко накидывали эту петлю на наши запястья и одним молниеносным движением затягивали узел намертво. Прежде чем кто-либо из наших бойцов успевал опомниться, вьетнамцы бесцеремонно сталкивали его в воду. Когда очередь дошла до Германа, он крайне неохотно завёл руки, давая себя связать с такой презрительной ухмылкой на лице, будто его брал в плен настоящий противник. Не дожидаясь дружеского толчка в спину, он сам сиганул в бассейн. Я был связан последним. Вуй и Чунг не сразу поняли, что я тоже намерен во всём этом участвовать. Они полагали, что переводчик останется на бортике, для выполнения своих прямых обязанностей. Но я не мог позволить себе быть в стороне, даже если мне полагалась такая поблажка. Инструктор Хунг лёгким кивком разрешил им накинуть шнур мне на запястья и отправить следом к остальным.

Вода была прохладной и не очень-то гостеприимной. Я быстро пошёл ко дну, но начав лихорадочно работать ногами и всем телом, всплыл на поверхность. Мне едва удавалось удерживать свою голову над водой, чтобы изредка хватать воздух ртом. Все силы уходили на интенсивную работу ног. Руки были совершенно бесполезны. Я сразу же ощутил себя жалким и беспомощным. При малейшей остановке я немедленно начинал захлёбываться и тонуть. Это было никакое не упражнение, а беспрерывная борьба за жизнь. Краем глаза я мог наблюдать, что у всех остальных положение не менее отчаянное. Парни барахтались изо всех сил ради того, чтобы иметь возможность сделать очередной вдох. Между тем, инструктор Хунг вальяжно прогуливался вдоль бассейна и декламировал условия.

- Итак, моряки. Ваша задача выжить в течении следующих пяти минут. Вы можете делать для этого всё, что придёт вам в голову. Но лично я, посоветовал бы вспомнить технику, которой мы с вами только что занимались. Оптимальным выходом будет не первое пришедшее на ум, проистекающее из инстинкта выживания решение, а самое нетривиальное. Очистите свой разум, и, возможно, вы его найдёте без моей подсказки.

Я переводил слова инструктора, будто выплёвывая их через одно вместе с водой. Мне ещё никогда не было так сложно говорить. Это походило на изощрённую китайскую пытку. Ты всем своим существом тянешься к поверхности, к свету, но неумолимая сила гравитации утаскивает тебя на тёмное дно. Казалось, что стоит мне выкрикнуть следующее слово, и я непременно захлебнусь. Несмотря на всё это, я перевёл речь инструктора до конца и мысленно умолял его не продолжать дальше. Полное отсутствие каких-либо опор, в сочетании с невозможностью использовать руки, приводило меня в полное отчаяние. Я понял, что не продержусь этих пяти минут. Никто не продержится. Прошло менее половины отведённого времени, и барахтающиеся рядом матросы начали тонуть один за другим. Я видел, как Вуй и Чунг стремглав бросались в воду, чтобы вытащить очередного курсанта. Надо отдать им должное, своё дело они знали на отлично. Стоило кому-нибудь хватануть водицы ртом или носом, они понимали, что бедолага выдохся, его надо срочно вытаскивать. Вьетнамцы ловко управлялись с нашими бойцами несмотря на то, что каждый из них был чуть ли не вдвое больше и тяжелее своих спасателей. Вскоре большая часть взвода уже откашливалась и отплёвывалась возле бортика бассейна. Инструктор Хунг осматривал их, оказывая по необходимости помощь, а его неутомимые помощники подтаскивали всё новых пострадавших. Я до последнего не хотел тонуть. Мне было и страшно, и стыдно, одновременно. Герман держался неподалёку. Он испытывал такие же затруднения, как и я. Только вот старался не подавать виду. Ему хотелось демонстрировать окружающим, что он просто беззаботно купается. Однако, я понимал, что на свой разудалый форс он убивает последние силы, и хватит его совсем ненадолго. Как ни странно, в нашей компании наиболее стойких оказался и невезучий Серёжа Шапошников. Он держался на плаву так флегматично и отстранённо, что я даже позавидовал его выдержке. Может быть, в нём было чуть меньше суетливости, чем во все остальных. Поэтому он до сих пор не тонул? Меня посетила неожиданная мысль. Инструктор Хунг советовал нам вспомнить технику расслабления и медитации, а мы, наверняка, сейчас делали нечто противоположное. Барахтались и извивались как идиоты, в своём стремлении преодолеть непреодолимое. Потому и захлёбывались все как один. А что, если наоборот, расслабится и дать себе уйти под воду? Я сделал последний глубокий вдох и перестал барахтаться. Моё обмякшее, расслабленное тело тут же пошло камнем ко дну. В голове моментально возникла паническая мысль о смерти, но я постарался её сознательно игнорировать. Это была всего лишь мысль. В конце концов, меня ещё могли вытащить Вуй с Чунгом. Бассейн был достаточно глубок. Чуть ли не в три моих роста. Я ощутил, как резко с глубиной повышается давление, но довольно быстро коснулся ступнями дна. Воздух ещё оставался в лёгких. Я приземлился на корточки и изо всей силы оттолкнулся ногами. Моё тело легко и непринуждённо устремилось вверх. Когда я всплыл, у меня было буквально пару секунд на то, чтобы выдохнуть и набрать свежего воздуха. Затем, я снова дал себе погрузиться на дно, не прилагая более никаких усилий, чтобы держаться на поверхности бассейна. Удивительно, но такой способ давался очень легко. Самым трудным оказалось первоначальное преодоление звериного инстинкта выживания. Это был психологический тест, не имеющий отношения к физподготовке и навыкам плавания. Когда я погрузился и всплыл пару раз кряду, моему примеру последовали Серёжа и Герман. Я уже не помню сколько кругов мы сделали туда и обратно. Мне в какой-то момент показалось, что я могу так нырять хоть целый вечер. Остановил нас инструктор Хунг. Он сказал, что прошло уже более пяти минут и поздравил с успешным завершением теста. Вуй и Чунг помогли нам троим выбраться из бассейна.

- Что ж, неплохо. Теперь вы понимаете, что сила и тренированность не всегда решают исход предприятия. Гораздо важнее ваше ментальное состояние и способность думать, не опираясь на привычные шаблоны. А сейчас, зная, как необходимо действовать, попробуйте ещё раз продержаться пять минут в воде. Надеюсь, что теперь спасать никого не придётся.

Мы снова запрыгнули в бассейн, уже без помощи вьетнамцев. Я больше не пытался барахтаться и сразу начал спокойно уходить на дно, а потом всплывать за очередной порцией воздуха. Остальные тоже потихоньку приноровились. Кому-то это далось быстрее, кто-то дольше боролся со своим страхом. Тем не менее, по истечении пяти минут все были в строю. Вуй и Чунг начали нас вытаскивать только после того, как норматив был пройден.

Они не стали нас развязывать, так как в следующем испытании мы должны были нырять на дно бассейна за лежащей там плавательной маской. Необходимо было схватить её зубами, вынырнуть на поверхность и надеть на себя без помощи рук, прижав к бортику. По моим впечатлениям, это было сродни тому, как почистить себе зубы, удерживая щётку между подбородком и плечом. Однако, раз на пятый у меня всё же вышло кое-как, криво-накосо нацепить её и проплыть под водой некоторое расстояние, дыша через трубку.

Когда стемнело, Вуй и Чунг зажгли, неведомо откуда взявшиеся, факелы. Они установили их в специальные крепления на колоннах, окружающих бассейн. Обстановка стала ещё более таинственной. Мы как будто бы переместились в седую древность. Казалось, что вот-вот из развалин храма, для проведения торжественного ритуала, выйдет верховный жрец в сопровождении пышногрудых дев и могучих воинов. Вместо этого, инструктор Хунг выдал нам очередное задание. Он распорядился всех развязать. Мы с облегчением потирали натёртые до крови запястья, а Вуй и Чунг в это время раздавали нам какие-то полые трубки из бамбука.

- Когда пловцы Чан Хынг Дао подбирались к кораблям монгольского флота по реке Батьданг, у них не было аквалангов. Они проплыли несколько километров под водой, используя для дыхания только трубки, наподобие этих. По обоим берегам было полным-полно вражеских дозоров. Поэтому они не имели возможности всплыть ни на секунду. Предлагаю вам немного побыть в их шкуре, и оценить те трудности, с которыми столкнулись эти отчаянные ныряльщики. Сейчас техника позволяет комфортно дышать на глубине и быстро перемещаться под водой на портативных буксировщиках. Только настоящий воин не имеет права целиком полагаться на механические устройства. Всегда есть вероятность того, что вам придётся прибегнуть к нестандартным методам, применяя то, что есть под рукой.

Мы снова погрузились в воду, теперь уже вооружённые бамбуковыми трубками. Попробовав дышать через неё впервые, я чуть не захлебнулся, всплыл на поверхность, и немедленно получил сильный удар в голову. Это было так неожиданно и больно, как будто мне исподтишка врезал какой-то неадекватный боксёр. Я увидел, что Вуй с Чунгом стоят на берегу и пуляют из рогаток в появляющиеся над поверхностью воды головы. Один снаряд я уже принял от Чунга. Он заряжал следующий, предназначавшийся также для меня. Не дожидаясь второй порции, я моментально нырнул обратно. Длинны трубки едва хватало, чтобы одновременно не всплыть и не начерпать в неё воды. С маской, в этом плане, было бы намного удобнее. Но с этой бамбуковой палочкой приходилось либо находиться всё время на спине, либо вертикально, не говоря уже о том, что одной рукой её надо было постоянно придерживать. Так и приходилось изворачиваться, проплывая от одного края бассейна к другому. На поверхности периодически слышались вопли рискнувших высунуть голову бойцов, а мне совсем не хотелось в очередной раз проверять меткость вьетнамцев. Я постарался сконцентрироваться настолько, насколько это было возможным в условиях накопившейся усталости и стресса. Главное было поймать баланс, выбрать оптимальную глубину и расслабленно перебирать ногами. Через какое-то время стало немного полегче. К тому же, мою собранность очень сильно мотивировал выстрел из рогатки. Но я до сих пор не могу себе представить, как такие трюки проворачивала группа средневековых воинов, скрытно двигавшаяся к своей цели по мутным водам реки, рискуя получить вместо небольшого камушка, полноценную стрелу в череп. Примерно через час этого безумного аттракциона инструктор Хунг разрешил нам закончить тренировку.

- Неплохая разминка, моряки. подытожил он, когда мы, не в силах подняться, сидели на плитах возле бассейна, пытаясь привести в порядок свои гудящие головы. Теперь можете отдохнуть. Располагайтесь здесь, или возле входа в храм. Где вам удобнее. Только прошу проявлять уважение к духам этого священного места. Они благоволят молодым, смелым и благородным воинам вроде вас, потому что сами когда-то были такими.

Факелы остались гореть на всю ночь. Мы наскоро соорудили большое лежбище возле стены древнего храма. Внутрь соваться не решились, да и сил на то, чтобы любопытствовать уже не оставалось. Там и легли спать вповалку, оставив одного бойца на карауле. Через пару часов его должен был сменить следующий, а я попросил разбудить меня где-то в половине четвёртого утра, если бы только неожиданные обстоятельства не потребовали более раннего подъёма. Затем привалился спиной к колонне и моментально вырубился без снов.

19.

Утро было прохладным. Я проснулся сам, чуть раньше запланированной побудки. В лагере спали все, кроме караульного Лёшки. Этот златокудрый парень из Костромы очень напоминал мне персонажа русских народных сказок. Ему не доставало лишь традиционной вышитой рубашки и гармони. Он почти кемарил, опершись на вещмешок. Его эталонная славянская внешность невероятно контрастировала с окружающей нас экзотической натурой. Увидев, что я не сплю, Лёшка сразу встрепенулся, но я жестом показал ему, что всё в порядке. В мои планы входило немного прогуляться и выполнить свой традиционный утренний комплекс ката. Это далеко не всегда удавалось сделать на службе, но тут я решил, что сама обстановка весьма располагает к практике. Стараясь не нарушить сон матросов, я тихо прошмыгнул за ворота храмового комплекса. Ещё только начинало светать. Джунгли мало по малу просыпались, но было очень тихо и свежо. Магия раннего утра никогда меня не оставляла равнодушным. Здесь же она была усилена во сто крат благодаря необычайности и грандиозности места. Я прошёл через рыночную площадь и интуитивно свернул за одну из сторожевых башен. Было похоже, что здесь когда-то располагался городской гарнизон. Я увидел руины здания, напоминающего какие-то древние казармы. Прямо перед ним было просторное поле, на котором угадывались пологие холмики и рвы. Вокруг стояли разрушенные статуи свирепых существ, вооружённых мечами и копьями. По их состоянию сложно было догадаться изображали они демонов или людей. Я сообразил, что в этом месте вероятнее всего происходили воинские ристалища, а может быть и тренировки личного состава. Ландшафт поля вполне походил на остатки полосы препятствий. Для запланированного мной занятия лучшего места было не сыскать. Я сбросил куртку и берцы, оставшись в майке без рукавов и камуфляжных штанах. В тот момент, когда я только приступил к растяжке и разминке, краем глаза заметил, что присутствую здесь не один. На другом конце поля, среди осыпающихся каменных креатур, находился инструктор Хунг. Он выполнял замысловатый комплекс тао, совершая медленные, плавные, закруглённые движения руками и ногами. В них совершенно не было резкости и агрессивных выпадов, к которым я привык в каратэ. Ощущалась лишь неимоверная уверенность и сила. В лучах восходящего солнца он выглядел очень воинственно. Хунг занимался без куртки, в одних штанах, с полностью обнажённым торсом. Только теперь я заметил, насколько его тело сухое и жилистое, будто выточенное из дерева умелым резчиком, знающим толк в анатомии и эстетике. Подобное телосложение я раньше видел лишь у скульптур древнегреческих богов и героев. Никакой раздутости мышц, ни грамма лишнего жира. Сплошь сухая, секущаяся прорисовка каждой прожилки. Я вспомнил, как легко обычно набирал мышечную массу, и так же быстро терял её, стоило лишь на время забросить тренировки, либо испытать продолжительный голод, недосып или стресс. Судя по сложению инструктора Хунга, никакие суровые обстоятельства ни на йоту не навредили бы его великолепной форме. Будучи весьма спортивными и атлетичными молодыми людьми, ни я, ни Герман, ни наши матросы, не могли тягаться с этим, в некотором роде уже пожилым, человеком. С одной стороны, обрадовавшись, что инструктор Хунг тоже тренируется здесь в столь ранний час, а, с другой стороны, испытывая некоторое смущение, я пошёл к нему. Мне не хотелось его отвлекать, поэтому я молча встал чуть поодаль и приступил к своему занятию. На фоне его движений, мои были весьма топорными, рубящими, требующими вложения сил и ярости. Инструктор Хунг, напротив, работал легко, можно даже сказать вяло. Тем не менее, в его движениях было куда больше чёткости и осмысленности, нежели в моих. Мы завершили тренировку практически одновременно. Я успел раскраснеться и дышал очень интенсивно. Инструктор Хунг будто бы только поднялся с мягкого дивана после сеанса расслабляющего массажа.

- Доброе утро, Алекс! А я-то думал, что только вьетнамцы имеют привычку вставать до зари. По моим наблюдениям, люди с Запада предпочитают спать максимально долго, чтобы потом иметь возможность допоздна заниматься своими многочисленными делами.

- Доброе утро, инструктор Хунг! Вы, по большому счёту, не ошиблись. Пожалуй, это я странный европеец. В мою бытность курсантом военно-морской академии, мне удавалось специально выкраивать часик до побудки, чтобы посвятить его занятиям каратэ. Кроме меня никто не был готов пожертвовать драгоценным временем сна. Но, вместе с тем, никто не мог помешать насладиться этим часом, принадлежавшим лишь мне одному.

- Час тигра прекрасное время, для того чтобы практиковаться в воинском искусстве. В это время мир пронизан мощными и яростными энергиями. Увы, но большинство людей предпочитают спать. Как в этот час, так во все остальные. Настоящее бодрствование удел единиц. Пойдём, покажу тебе кое-что. Как ты относишься к холодному оружию?

- Даже не знаю, - растерялся я, - Не могу назвать себя искушённым ценителем, но оно всегда меня странным образом привлекало. Я даже задумывался иногда, что бы такого смертельно опасного мне хотелось испытать в своей жизни. И каждый раз, почему-то, мне представлялась дуэль на клинках. Как-то даже нелепо. И страшно, и притягательно, вместе с тем. Увы, в наш век вряд ли выпадет такое пережить.

- Прекрасное желание, Алекс. Не стоит его стесняться. Оно, однозначно, достойно мужчины. Для владения стальным клинком требуется иметь в себе много воинского огня. С тех пор, как люди перешли на огнестрельное оружие, этот огонь покинул их. Теперь он находится не внутри человека, а снаружи, в стволе его винтовки или жерле гаубицы. Воин превратился в безликого солдата, механизированную функцию, нажимающую на спусковой крючок или кнопку по чьей-то, не зависящей от него, прихоти. Что ж, не будем уходить в долгие рассуждения. У нас осталось совсем немного времени до того, как проснутся твои товарищи.

Инструктор Хунг снова облачился в свой простой камуфляж без нашивок, и велел следовать за ним. Мы пересекли пустырь, некогда служивший то ли в качестве плаца, то ли как тренировочный полигон. Потом миновали руины казарм. За ними, сквозь разбитые каменные плиты двора, прорастала небольшая сосновая рощица. В тени этих хвойных деревьев я увидел сложенную их небольших, одинаковых камней, надстройку, возвышающуюся над землёй на пару метров. Это был вход в подземелье. Деревянные двери, какими бы они ни были массивными в древности, давно уже истлели. Пустой проём зиял подвальной чернотой, приглашая гостя пройти по крутым каменным ступеням, если тот, конечно, был не робкого десятка. Инструктор Хунг включил фонарь, который словно нарочно оказался при нём, и первым сошёл вниз. Я последовал за ним. Мы спускались по тёмной, сырой галерее под землю. Я насчитал про себя уже с полсотни шагов, но казалось, что лестница никогда не кончится. Стены были довольно тесны. Здесь едва могли разойтись два человека. Внизу практически ничего не было видно. Свет фонаря упирался в пустое тёмное пространство. Я подумал, что если ненароком споткнуться, то лететь с этих обрывистых ступеней всё равно, что катиться камнем в пропасть. Или падать в глубокий колодец. Определённо, здесь было ощущение чего-то бездонного, устрашающего, и, вместе с тем, невероятно манящего. В самом низу лестница заканчивалась небольшим предбанником, который упирался в мощную стену из двух, плотно сомкнутых плит. Прямо посередине этой стены красовалась каменная печать. Она напоминала оттиск сургуча, который ставят на бандероли, и образовывала очень замысловатый, но довольно чёткий узор в виде лабиринта. Инструктор Хунг отдал мне фонарь, а сам принялся ощупывать рифлёную поверхность печати, словно прокладывая путь через хитроумные проходы. Это напомнило мне какой-то детский ребус из журнала Мурзилка, где нужно было помочь колобку найти правильную дорогу через запутанные тернии. Закончив манипуляции с лабиринтом, он протянул руку в едва заметную нишу в стене справа от нас, дёрнул там за что-то, и о, чудо! С жутким скрежетом начали разверзаться каменные плиты, уходя в стены по бокам. Они оказались чем-то вроде герметичных врат, какие имеются на станциях московского метро на случай ядерной войны. Я был поражён тому, насколько продвинутыми были технологии этой затерянной цивилизации. Однако, инструктор Хунг не дал мне опомниться и выразить свой восторг, отобрал фонарь и повёл дальше, в открывшийся впереди тёмный коридор. Мы прошли по нему метров тридцать, прежде чем достигли огромного помещения. Я почувствовал этот объём лишь по изменению гулкости звуков и иной циркуляции воздуха. Оно было полностью окутано темнотой. Фонарь едва выхватывал отдельные детали. Но инструктор Хунг уверенно направил луч на ближайшую к нам колонну, на которой была закреплена головешка факела. Он снял её и быстро разжёг пламенем от бензиновой зажигалки. С этим пылающим светочем он обошёл весь периметр и по очереди запалил ещё с дюжину ему подобных. Я стоял в торжественном оцепенении, наблюдая как вокруг меня из полного мрака возникает потрясающая картина. Мы находились в большом, просторном зале с колоннами и высоким, сводчатым потолком. Стены и пол его были отделаны белым мрамором. Потолок украшен мелкой мозаикой, цвета голубой лазури. А в самом центре находился огромный круглый стол из цельного камня, великолепной шлифовки и огранки. На его поверхности был изображён всё тот же лабиринт, что и на входной печати. Только теперь он поражал своим масштабом и продуманностью. Вдоль стен торжественно стояли многочисленные статуи воинов в натуральную величину. Все они были облачены в искусно сработанные древними мастерами латы, а в руках держали самые разнообразные виды холодного оружия: копья, мечи, алебарды, булавы, кинжалы, арбалеты, различные виды ножей, в том числе метательных, и ещё, бог весть какие, поблёскивающие холодным светом стали, приспособления для убийства, о существовании которых я и не подозревал. Несмотря на явный азиатский экстерьер амуниции и оружия, была очень заметна нотка европейского, античного влияния. Наверняка где-то здесь затесались бойцы из спартанской фаланги, гоплиты, пельтасты. А за этим круглым столом вполне могли бы собираться рыцари короля Артура. Невероятно, но в этой глухой вьетнамской дыре каким-то образом встретились самые яркие мировые идеи и влияния, родив при этом весьма самобытный уклад. Очевидно, почувствовав направление моих мыслей, инструктор Хунг сказал:

- Видишь ли, Алекс, люди вполне могут не признавать иных культур, кроме своей, считая их чуждыми и несовместимыми. Однако, все цивилизации, когда-либо существовавшие на Земле, несут в себе единый ключ понимания. Некий общий принцип, с помощью которого можно составить образ любой из них, не потеряв сущностных качеств. Поэтому ты и видишь здесь вещи, которые, казалось бы, вовсе не должны присутствовать в этой части света.

- Кто же авторы этого грандиозного замысла? Неужели все эти люди канули в небытие, не оставив о себе никаких сведений, кроме города, затерянного в джунглях?

- Как и многие другие великие творцы, они, к счастью, остались незамеченными всемирной историей. О них не написано в летописях и школьных учебниках. Есть только миф. Древняя сказка, которую можно трактовать, как угодно. Но мы с тобой никогда не узнаем правды.

- Почему же к счастью? Человечество многое теряет оттого, что не ведает о том, что здесь было.

- Поверь мне, Алекс, человечество теряет куда больше, пытаясь всё тайное сделать явным. Учёные мужи хотят познать целое, разорвав его на части. Они думают, что оно состоит из кусочков, рассмотрев которые под микроскопом можно получить знание обо всём на свете. Но это самообман. Целое несоизмеримо больше своих частей. Узнав имена архитекторов этого города, отыскав какие-то конкретные факты из их биографии, мы всё равно ничего не поймём. Только уйдём ещё дальше от того смысла, который они заложили в своё творение. Здесь нужно обращать внимание на совершенно иные моменты, неочевидные для обычного наблюдателя. Пусть даже вооружённого логикой и научными терминами.

- А разве не объективные факторы влияют на развитие цивилизаций? Экономика, география, отношения с соседями? Они очень неплохо поддаются изучению. Существует огромное количество исследований, где всё логически обосновано самыми разнообразными историческими фактами

Инструктор Хунг не дал мне закончить эту мысль.

- Я понимаю, о чём ты, Алекс. Только все эти исследования не более, чем способ внушить что-либо самому себе. То есть, в очередной раз обмануться и почувствовать себя умнее других. К истине они не имеют ни малейшего отношения.

- А что же есть истина? патетически спросил я, и тут же спохватился, что невольно цитирую персонажа одного из моих любимых романов.

- Истина есть то, что лежит за пределом нашего понимания. Её невозможно исследовать, достичь, разобрать на составляющие. Пытаясь дать ей объяснение, мы лишь отдалимся от неё. Только отказавшись от попытки понимания, ты сможешь хоть немного преуспеть на этом пути. Не переживай, Алекс. Логика белого человека плохо справляется с этими материями. Вам проще построить самолёты и космические корабли, нежели нащупать эту нить Ариадны. Однако, если бы я не видел в тебе той чистоты и энергии, которая созвучна зову лабиринта, то ни за что не повёл бы сюда.

Я крепко задумался. Что же такого мог разглядеть этот, могучий во всех смыслах, человек в заурядном советском моряке? И при чём здесь был лабиринт, на изображение которого мы теперь постоянно натыкались?

- Инструктор Хунг, что вы имеете в виду под лабиринтом? Это очередная аллегория, которую невозможно постичь разумом?

- А ты способный ученик, Алекс. Быстро схватываешь. Но это не совсем аллегория. Лабиринт здесь вполне конкретное нечто. С ним связана одна давняя история, произошедшая ещё в четвёртом веке до нашей эры. Если ты готов послушать очередную странную сказку, тогда не обессудь, прими её как есть. В противном случае, не стоит и начинать. Потому что даже я не знаю, как было на самом деле. Это лишь древняя легенда, услышанная мной в детстве.

- Я весь внимание, инструктор Хунг. Обещаю вам, что не буду потом задавать глупых вопросов. По крайней мере, постараюсь.

- Как я уже сказал, всё началось очень давно. В ту эпоху, когда мир ещё был огромным и живым, люди уважали его тайны, а боги не считали для себя зазорным иметь с ними дело, в предгорьях Гималаев жили два брата. Они происходили из знатного кшатрийского рода Шакья. Того самого, к которому некогда принадлежал Сиддхартха Гаутама, позже ставший известным как Будда Шакьямуни. Старшего звали Акшай, а младшего Риши. Оба выросли искусными воинами, а кроме того, большими знатоками наук, поэзии и философии. Только вот старший брат был более воинственного, дерзкого и неукротимого нрава. Любил охоту, состязания и военные походы. Младший же, тяготел к стяжанию мудрости и приобретению знаний. Тем не менее, когда они услышали о вторжении Александра Македонского в Индию, оба без раздумий устремились на помощь царю Пенджаба Пору, который давал бой великому завоевателю, уже успевшему перейти реку Инд. Они встретились с войском Александра при реке Гидасп, но потерпели сокрушительное поражение от греков. Вместе с израненным Пором братья попали в плен. Однако, противоборствующие стороны оказались настолько впечатлены храбростью и военным мастерством друг друга, что вскоре между ними и Александром завязалась крепкая дружба. Царь Пор добровольно стал его наместником, а Акшай и Риши влились в круг близких соратников. С тех пор, любознательные греки и жаждущие новых открытий братья-кшатрии обменивались, доселе каждой из сторон неведомым, совершенно новым взглядом на жизнь. Когда войско Александра было вынуждено отступить в Вавилон, братья ушли вместе с ним. Они были молоды, полны сил, и не могли упустить своего шанса открыть для себя большой мир, лежащий на бескрайнем западе. Им довелось побывать в Малой Азии и во Фракии, на Пелопоннесе и Крите, в загадочной стране Кеми и царствах Леванта. За долгие годы странствий они никогда не разлучались. Каждый из них постигал то, что было ему ближе по духу. Акшай перенимал у эллинов воинскую премудрость, а Риши изучал греческую философию и магию жрецов Древнего Египта. Но более всего, младшего брата поразил инженерный гений мифического Дедала, который в числе прочих великих изобретений построил грандиозный Кносский лабиринт. Идея о создании собственного лабиринта настолько завладела им, что казалось, будто он наяву блуждает среди бесконечных каменных стен, разыскивая то неведомое, что надёжно сокрыто в его сердце. Видя, что его брат начинает впадать в безумие от обилия свалившихся на него тайных знаний, Акшай решил, что им пора вернуться на родину. К тому времени они были уже зрелыми, исполненными небывалого опыта мужами. Бесчисленные военные походы и заморские странствия закалили их и безвозвратно изменили. Однако, они понимали, что для гордых эллинов навсегда останутся чужаками, восточной диковинкой, которая когда-то привлекла интерес неугомонного ученика Аристотеля. Но Александр уже умер в своём вавилонском дворце, и никто не знал, где похоронено его тело. Братья отправились в обратный путь. Множество подвигов успели совершить они, проделывая свой анабасис. Их наполняли новые идеи и мечты о благородных начинаниях, которые им не терпелось принести своим соотечественникам из далёких земель Запада. Но когда вдалеке, наконец, замаячили давно забытые вершины родных Гималаев, братья вдруг поняли, что вернулись в старое, закостеневшее в веках, кастовое общество, где их никто уже не помнил и не понимал. Но главное, и не пытался понять. Потратив несколько лет в тщетных попытках что-либо изменить у себя на родине, они решились вновь отправиться в путь. Братья хотели найти ту девственную землю, не затронутую влиянием каких-либо устоявшихся воззрений, где было бы возможным реализовать свои великие замыслы с чистого листа. К тому моменту, у Акшая появились многочисленные ученики, которым он передавал свой уникальный воинский опыт. Из них лишь двенадцать человек согласились оставить свои дома, родителей, жён и нажитое имущество, дабы отправиться вслед за своим учителем в поисках новой обетованной земли. Несколько лет они упрямо шли на юго-восток в сторону великого океана, минуя на пути джунгли и пустыни, огромные царства и мелкие княжества, пока не достигли Аннамских предгорий. Здесь, посреди дикой, не тронутой никем природы, жили простые, наивные люди, только лишь недавно успевшие освоить обработку бронзы. Риши принял решение остановится в уединённой долине, вокруг которой были разбросаны редкие поселения. Они принялись создавать город прямо посреди гор и джунглей. Местные жители сперва восприняли чужаков настороженно. Но вскоре, пришельцы познакомили их с невиданными доселе технологиями, и те с благодарностью восприняли новое знание, признав Акшая и Риши за своих отцов, а их двенадцать учеников за старших братьев. Они не стали порабощать местную цивилизацию, как это было принято на протяжении всей человеческой истории. В этом не было никакой необходимости. Харизма братьев была настолько велика, что окружавшие их племена сами изъявляли желание присоединиться к той силе и тем смыслам, которые они принесли издалека. За последующие десять лет они построили в этом месте невиданный город, в котором соединились лучшие достижения архитектуры востока и запада. Прямо под ногами у братьев оказались богатейшие каменоломни, из которых они могли неограниченно добывать материал для возведения огромных сооружений. Риши, проведший долгие годы изысканий в Египте, прекрасно умел организовать масштабное строительство. Его стараниями из местных крестьян получались талантливые зодчие, скульпторы, творцы. Здесь не было места рабскому, подневольному труду. Каждый находил для себя роль в соответствии со своей исконной сутью. Тот, в ком превалировал элемент земли, становился строителем, ремесленником, агрономом. В ком было больше воздуха, занимался торговлей, организацией распределения ресурсов. Люди с преобладанием стихии воды могли найти себя в философии и жречестве. Те же, у кого было больше огня, становились воинами и учились управлять другими. Братьям удалось создать уникальный импульс к развитию новой цивилизации, который был сродни религиозному порыву. Тысячи людей стекались в долину, чтобы причаститься источника новой жизни и самим внести свой посильный вклад в общее дело. Акшай отбирал и тренировал тех, в чьей груди пылал воинский огонь. Он учил их бескорыстию и благородству, а также тем практическим умениям, которые довелось почерпнуть в бесчисленных сражениях. Его двенадцать учеников, пришедшие с ним из гималайских предгорий, составили круг ближайших сподвижников, так называемый совет двенадцати, в котором он занимал место первого среди равных. В зале, где они собирались для обсуждения важных вопросов, касающихся военного дела и управления городом, Акшай повелел установить большой круглый стол. По его задумке, это решение обеспечивало равенство всех членов совета между собой. Ведь никому не придёт в голову оспаривать для себя право на почётное место за столом, у которого нет углов. Когда были завершены основные работы по возведению цитадели и прилегающих сооружений с храмом, рынком и сторожевыми башнями, Риши приступил к воплощению заветной мечты. На месте выработанных, старых каменоломен, глубоко под землёй, он создал свой уникальный лабиринт. На его строительство ушло ещё около десятка лет. Концепцию этой культовой постройки он держал в секрете, ежедневно совершенствуя систему тайных проходов, тупиков и ловушек. По его задумке, лабиринт должен был стать хранителем сакрального смысла города и их с братом учения, скрупулёзно собранного по всему свету, и очищенного огнём их сердец. Когда работа была завершена, Акшай и Риши вдвоём добрались до его центра. Там, в секретном тайнике, Акшай оставил свой любимый меч, некогда подаренный ему самим Александром Македонским. А Риши заложил туда древний пергаментный свиток, полученный им в дар от хранителей Александрийской библиотеки. По преданию, он содержал в себе великую тайну человеческого бытия, зашифрованную жрецами Древнего Египта. Это были самые дорогие для братьев предметы. Они верили, что, принеся их в жертву лабиринту, обеспечат своему городу защиту и процветание на долгие века. Им насилу удалось выбрались обратно, так как лабиринт оказался настолько запутанным и живым, что даже его создатель не смог сразу сориентироваться. Выйдя наружу, братья запечатали вход семью печатями и завещали потомкам никогда не предпринимать попыток туда войти. Тайна лабиринта должна была питать город энергией жизни так же, как глубоко проросшие в землю корни питают огромное, красивое древо. Кроме того, согласно легенде, человеку, сердце которого не проникнуто искренностью, а помыслы недостаточно чисты, суждено было неминуемо погибнуть, если он попытается войти в лабиринт. Так всё и случилось. Город рос и процветал несколько веков подряд. Даже после смерти обоих братьев. Воины из совета двенадцати воспитали многие поколения достойных продолжателей их дела. Они находили наиболее способных детей, независимо от их происхождения. Обучали воинскому искусству, риторике, эстетике, каллиграфии, философии и магии. Самые преуспевшие на этом пути, проходили тайное посвящение, становились мастерами и отправлялись в путешествие по миру, подобно тому, как некогда уходили странствовать двое братьев из рода Шакья. Спустя годы, постигнув мудрость других народов, совершив великие, благородные деяния на благо всех живых существ, они возвращались в город, чтобы стать его хранителями, и передавать обновлённые знания следующим поколениям мастеров. Но однажды, на рубеже эпох, появился весьма необычный мастер, по имени Шандар. Ещё младенцем его случайно нашли в джунглях и отнесли во дворец. Судя по всему, родителей мальчика убили разбойники, а сам он чудом выжил, закатившись под большую корзину, где пролежал несколько дней умирая от голода, холода и жажды. Братья из совета двенадцати выходили его и дали достойное воспитание. Надо сказать, что ребёнок проявил выдающиеся способности как в воинском искусстве, так и в усвоении наук светских и духовных. Среди кандидатов в будущие мастера ему не было равных. Со временем, на него стали возлагать очень большие надежды. Однако, он быстро возгордился легко доставшимися ему силой и знаниями. Его развращала безграничная власть над другими людьми, которые все как один казались ему теперь жалкими и никчёмными букашками. Вернувшись из долгих странствий по миру, он решил нарушить тайну лабиринта и завладеть священными реликвиями, хранящимися в его сердце, чтобы стать самым могущественным завоевателем в истории, подобно Александру Македонскому. Пользуясь своим положением хранителя, однажды ночью он тайно проник ко входу в лабиринт и сломал все печати. Узнав об этом, воины из совета двенадцати поспешили, чтобы остановить его, но было уже поздно. Тьма лабиринта поглотила горделивого Шандара. Они растерянные стояли у входа, не решаясь пойти за ним. В этот миг загудела земля и задрожало небо. Померкла яркая луна. Спешно улетели птицы и в страхе разбежались звери. Засверкали зубастые молнии и пошёл нескончаемый дождь. Вместе с тем, где-то в глубоких недрах земли разверзлись подземные источники вод, и ринулись мощными потоками на поверхность, затапливая сам лабиринт и многочисленные сооружения города. Двенадцать храбрых воинов едва успели выбраться на поверхность. Но вода всё прибывала и прибывала. В городе наступила паника. Люди хватали то, что могли унести с собой и покидали свои дама. Многие погибли на месте, а те, кому удалось спастись от потопа, потом долго и с ужасом вспоминали, как вся долина доверху покрылась водой, скрывшей с глаз даже самые высокие городские башни. Прошли годы, прежде чем вода заметно спала. Но только с тех пор в здесь никто и никогда не жил. Над покинутым местом нависло проклятие. Город будто бы вовсе пропал из нашего измерения. Люди и животные всегда обходили его стороной. Даже самые отчаянные искатели лихой удачи опасались сюда соваться, несмотря на то что могли бы хорошо поживиться тем, что осталось от процветавшей когда-то цивилизации. Уцелевшее население и совет двенадцати были вынуждены разбрестись по всему восточному побережью Индокитая, и раствориться среди окрестных племён. Второго шанса воссоздать ту великую цивилизацию им, к сожалению, не представилось. Однако, им удалось основать двенадцать аристократических родов, которые передавали своё уникальное воинское мастерство из поколения в поколение как некую семейную реликвию на протяжении двух тысяч лет. К одному из таких принадлежал мой учитель, ставший впоследствии Бо Татом. Именно он впервые привёл меня в затерянный город ещё полудиким мальчишкой. Это было наше небольшое совместное паломничество. Тогда я впервые услышал от него эту легенду. А потом он попросил меня об одолжении. Во-первых, мне следовало хранить эту тайну от посторонних, для их же вящего блага. А во-вторых, однажды, ему было ниспослано откровение от духов. Они поведали учителю о том, что через много лет, с далёкого севера должны явиться двенадцать храбрых воинов с двумя молодыми военачальниками. Словно новые воплощения Акшая и Риши с их двенадцатью последователями. Так как последнего в роду мастера к этому времени уже не останется в живых, его единственный ученик, происходящий из простых крестьян, должен будет отвести этих людей в город, исчезнувший под водой две тысячи лет назад. Ибо такова воля лабиринта. Больше он мне ничего не сказал, хоть я и продолжал засыпать его вопросами. Теперь, Алекс, ты знаешь ровно столько, сколько знаю об этом я. Своё обещание, данное мной учителю, я исполнил. А что будет дальше, то никому не ведомо.

Когда инструктор Хунг окончил свой рассказ, я был просто потрясён тем, насколько он резонировал с идеей, описанной в зелёной книге. Столько лет я ломал голову над её загадками, пока не смирился с тем, что это лишь фантазии неизвестного автора, и вот, пожалуйста. Сказка о мастере Дунгвай оказалась лишь небольшим кусочком мозаики, каким-то образом, отколовшимся от ещё более огромной, ещё более загадочной картины, только сейчас начавшей представать передо мной в своём великолепии. А самым удивительным оказалось то, что теперь я становился частью этого произведения, и это, с одной стороны, неимоверно вдохновляло, а с другой, внушало страх неизвестности. Собравшись с духом, и убедившись, что мой голос не будет дрожать от волнения, я поведал инструктору Хунгу всю историю моего знакомства с книгой о мастере Дунгвай от начала до конца. Я рассказал ему о том, как случайно нашёл её в отцовской библиотеке. Как всю ночь не спал, перелистывая пожелтевшие страницы, вдыхая незнакомый мне тогда запах. Какая внутренняя трансформация произошла со мной на следующий день, и к чему она привела за несколько последующих лет. В конце концов, я поведал ему о том, при каких обстоятельствах книга покинула меня, и сколько это принесло душевных страданий. Что все эти события определили моё внезапное решение стать офицером флота. Я также упомянул моё знакомство с Венкатешем и тот странный разговор, где он зачем-то начал рассказывать мне об Александре Македонском. Потом служба на корабле, этот незапланированный поход в Камрань. Несчастный случай с переводчиком. Решение капитана отправить меня на замену. Неужели всё это случилось только для того, чтобы привести меня сюда, в это удивительное место. Но для чего?

- Понимаю твоё недоумение, Алекс, - сказал инструктор Хунг, когда выслушал мой рассказ, - Я сам немало озадачен. Но ясно одно: эта книга целенаправленно вела тебя все эти годы. И, надо сказать, она делала это очень мастерски. Ты даже не подозревал о подоплёке тех решений, которые принимал в своей жизни. Когда я впервые увидел тебя и твоих товарищей, у меня ещё были сомнения в том, что мой учитель говорил именно о вас. Однако, после вашей встречи с Ли Чжен Цзы, и боя с быком, я окончательно убедился в отсутствии какой-либо ошибки. Это были прямые свидетельства вашей избранности. Но избранности для чего? Тут, я, к сожалению, не могу тебе подсказать. Кстати, скажи ещё раз, как звали мастера, о котором была написана твоя зелёная книга?

- Его звали Дунгвай, инструктор Хунг. Просто Дунгвай.

Он задумчиво погладил свой подбородок. Потом слегка улыбнулся и сказал мне:

- Алекс, Дунгвай переводится с вьетнамского как истина. Просто истина.

20.

Когда мы с инструктором Хунгом вернулись в лагерь, все уже бодрствовали. Бойцы распечатывали сухпай, а Герман деловито инвентаризировал оборудование для погружений. Он несколько удивился тому, что мы появились вдвоём, но вопросов задавать не стал. Мне и самому было неловко оттого, что теперь я владел некоей тайной информацией, непосредственно касающейся нашего похода, которую не мог вот так просто взять и озвучить своим товарищам. Инструктор Хунг, конечно, не просил меня держать её в секрете от остальных. Однако, я прекрасно понимал, что это вызовет ещё большее неприятие со стороны Германа, а у матросов вполне справедливые сомнения в адекватности офицеров. Вряд-ли кто-то ещё в нашем отряде читал зелёную книгу, либо каким-то иным образом был заранее подготовлен к столь шокирующему откровению. По этой причине я решил пока никому не разглашать содержание нашего разговора. Тем более, что сам не имел ни малейшего понятия о том, с чем только что столкнулся и как со всем этим быть дальше.

Мы продолжили наши тренировки. В этот день инструктор Хунг решил поделиться своими партизанскими секретами. Он поведал нам несколько десятках способов изготовить смертоносные ловушки для противника, используя подручные средства. Все они оказались весьма эффективными, совершенно неприметными и крайне коварными. Он сооружал их в считанные минуты, без какой-либо предварительной подготовки. Для человека, который ещё ребёнком научился устанавливать силки на животных, это было неудивительно. Но для нас, детей городской цивилизации, подобное испытание оказалось несколько затруднительным. Мы быстро поняли, что руки у нас растут, всё же, не из вполне нужного места. Наибольшие успехи проявили ребята, которые выросли на привольных просторах степей и тайги. Такие как Темир, Виталик и вечно угрюмый магаданец Володя. Последний настолько умело соорудил, так называемую, ловушку-кнут, представляющую из себя оттянутый бамбуковый стебель, обсаженный кольями, который, по задумке, должен неожиданно вылетать из кустов на врага, умудрившегося задеть спусковую леску, что на неё чуть не попался чересчур подвижный весельчак-балагур из Одессы по имени Ося. Вуй и Чунг среагировали моментально, в самый последний момент выдернув непоседливого одессита из-под летящей ему навстречу шипастой ветки. Осознав, какой неприятной участи он только что избежал, Ося принялся энергично и многословно благодарить вьетнамцев за спасение россыпью отборных одесских метафор, а также клясть свою невнимательность и постоянную торопливость. Вуй и Чунг непонимающе переглядывались, а остальные смеялись, наблюдая эту комичную межкультурную коммуникацию.

Закончив с ловушками, инструктор Хунг принялся рассказывать о методах диверсионной деятельности на территории противника, таких как минирование стратегических объектов, отравление колодцев, приведение в негодность путей сообщения, организация засад и неожиданных нападений на пункты дислокации вражеских сил с последующим молниеносным отходом. Вьетнамцы оказались особенно сильны в искусстве маскировки. Мы переместились на то самое поле, где ещё утром я застал упражняющегося инструктора Хунга. Вместе с помощниками он продемонстрировал нам своё умение сливаться с ландшафтом. Мы дали им пару минут на то, чтобы залечь среди слегка заросшей травой площадки. Когда же принялись её прочёсывать, чтобы найти вьетнамцев, к нашему большому удивлению, их там не оказалось. Нас было четырнадцать человек, мы перевернули каждый камушек, и осмотрели каждый квадратный метр поля, но следов наших индейцев так и не обнаружили. Пройдя всю площадку из конца в конец несколько раз подряд, мы собрались в кружок на краю поля и недоумевали, что же делать дальше.

- Похоже они свалили отсюда, пока мы им давали возможность спрятаться. подытожил Герман. Сейчас стоят где-нибудь за одним из зданий и потешаются как ловко нас надурили. Если бы они всё ещё лежали здесь в траве, их бы уже давно нашли.

В этот момент, буквально в паре метров от нас, поросший мелкой травкой дёрн зашевелился, и от земли оторвались три невысокие фигуры. В них едва ли возможно было бы различить нашего инструктора с помощниками. Их лица и ладони покрывала жирная, чёрная грязь, а одежда сплошь была утыкана пучками травы, ворохами листьев и мелких веток, подобных тем, что в изобилии валялись на поле. Они были скорее похожи на леших, нежели на людей. Посмотрев несколько секунд на застывших в изумлении советских моряков, фигуры вновь медленно опустились на землю и полностью слились с её поверхностью. Несмотря на то, что мы только что наблюдали всех троих, теперь мы снова не могли понять куда они делись.

- Вы все уже мертвы. - сказал инструктор Хунг, когда после завершения демонстрации, они снимали с себя маскировку. Теперь ваша очередь прятаться.

Нам дали намного больше форы для подготовки. Целых пять минут. За это время кто только чего не перепробовал. Одни просто залегли в местах, где трава была погуще и лежали большие валуны, другие принялись присыпать друг друга ветками и листвой. Немногие рискнули намазаться грязью из ближайшей канавы. Я сперва с большим сомнением и брезгливостью посмотрел в сторону чёрной жижи, но, в конечном итоге, решился нанести немного на щёки и лоб. Мы с Германом также украсили свои головы колосьями пожухлой травы, став похожими на дикарей. А сверху укрылись большими, упавшими с деревьев ветвями, на которых оставалось ещё немало листвы. В таком виде мы и затаились, когда вьетнамцы отправились нас искать. Они довольно быстро обнаружили большинство наших бойцов, давая им об этом знать увесистым дружеским пинком в бок. Когда они уверенно направились в нашу с Германом сторону, я понял, что нас прекрасно видят. Герман, очевидно, не собирался сдаваться без боя. Как только Вуй подошёл к нему поближе, он изловчился и первым прыгнул на вьетнамца, схватив его за ногу, уже занесённую для пинка. Герман легко приподнял своего субтильного противника над землёй и швырнул головой вниз уверенным борцовским прогибом. Чунг поспешил было на помощь собрату, но я помешал ему. Вскочив на ноги, я исполнил такой залихватский маваши-гери ему в голову, что сам восхитился своей техникой. Мой ботинок просвистел в сантиметре от его виска. Мне совсем не хотелось бить его взаправду. Так только, попугать. Задумка вполне удалась, Чунг замешкался, переключил внимание на меня, встав в боевую стойку. Между тем, Вуй каким-то чудом умудрился перегруппироваться в воздухе, совершил ловкий кувырок назад и мгновенно вскочил на ноги за спиной Германа. Тот едва успел развернуться на оппонента, как Вуй, подпрыгнув невероятно высоко, захватил его голову обеими ногами на манер ножниц, и, в падении, увлёк за собой тяжёлое, крупногабаритное тело русского немца. Герман сложился пополам и неловко кувыркнувшись через голову, смачно плюхнулся на спину. Вуй легко вспорхнул с земли и кинулся было добивать лежащего противника, но инструктор Хунг что-то резко выкрикнул на вьетнамском, и он остановился как вкопанный. Я уже был готов к схватке с Чунгом, но после приказа своего командира, тот тоже послушно опустил руки. Однако, Герман не понимал по-вьетнамски. Придя в себя, он немедленно вскочил на ноги и бросился на неподвижно стоявшего Вуя. Тот ничего не предпринял для своей защиты. Герман легко повалил его, и сев сверху уже занёс свой здоровенный кулак над головой поверженного врага.

- Герман! крикнул я. Хватит! Достаточно!

Сперва он будто бы не слышал меня. Его рука всё ещё намеревалась выбить дух из абсолютно не сопротивляющегося вьетнамца. Стоило отдать ему должное, Вуй бесстрашно созерцал занесённый над ним кулак, величиной с дыню, и даже бровью не повёл. Я бросился к ним, чтобы остановить Германа. Но тут словно что-то само переключилось в голове командира пловцов. Он нарочно рассмеялся, дружески хлопнул лежащего Вуя ладонью по плечу, и сказав ему: ладно, живи, помог подняться на ноги. Мы разошлись по сторонам. Инструктор Хунг тихонько отчитывал своих подчинённых. Те стояли, виновато опустив головы. Я понял, почему он остановил Вуя. Нельзя было демонстрировать своё превосходство над командиром перед его бойцами. Это могло подорвать его авторитет. Вместе с тем, я не совсем понимал Германа в его стремлении показать зубы нашим вьетнамским друзьям. Ведь совсем недавно они спасли нас от неминуемой гибели, сами при этом серьёзно рискуя. Я немедленно сказал ему всё что об этом думаю, стараясь, чтобы другие не услышали.

- Да знаю, я. отмахнулся он. Побузили и ладно. Делов то. Тем более, я себя спасать не просил.

Он был совершенно неисправим. Горделив и независим. Но одно я осознал про него с полной уверенностью: он не столь переживал, что о нём подумают его бойцы, как не мог простить слабостей и недочётов самому себе. Не знаю, можно было это назвать хорошим, или, наоборот, плохим качеством для командира. Скорее оно было присущим герою-одиночке. Странствующему воину, который отрицает окружающий его мир, со всеми его условностями и необходимостью подстраиваться. Впрочем, мир всегда отвечал таким людям взаимным отрицанием.

Как ни странно, но вернувшись, инструктор Хунг похвалил наш порыв оказать сопротивление. Хотя маскировка и вышла совсем никудышной, превентивное нападение на поисковую группу было, пускай сомнительным, но всё же выходом. Он указал на наши основные ошибки, и дал ряд дельных советов о том, как их избежать. Время уже клонилось к закату. Мы снова перешли во двор храма и там приступили к отработке взятия языка и снятия часового. Для первого случая он заготовил изучение болевых точек и техник быстрого связывания, для второго бесшумные приёмы работы ножом, удавкой гаррота и пилой джигли. Особое внимание инструктор Хунг уделил способам быстрого дознания с применением совсем негуманных способов воздействия на человека. Даже мы, выросшие на рассказах о пытках, учинявшихся фашистами и белогвардейцами, испытали шок и отвращение, когда он рассказывал о некоторых изощрённых азиатских методах допроса, многие из которых уходили корнями в эпоху китайских Древних царств Чжаньго.

- Однако, нужно иметь в виду, - уточнил он, - что бывают люди, которые не поддаются пыткам. Они умеют отключить боль, так как владеют техникой разотождествления со своим телом. Это достигается путём глубокой медитации, и вовсе не является фантастикой, как можно об этом подумать. Немало таких случаев было зафиксировано вашими русскими военными, которым довелось брать в плен японских солдат из Квантунской армии. Некоторые из них применяли особые способы выхода за пределы разума, так что иглы, загоняемые под ногти, совершенно не доставляли им дискомфорта. У нас во Вьетнаме таких случаев тоже было предостаточно. Взять хотя бы самосожжение буддийского монаха Тхить Куанг Дыка, произошедшее в начале войны с американцами. Его облили бензином, и, пока он горел посреди площади в Сайгоне, сидя в позе лотоса, не издал ни единого звука, и ни разу не пошевелился. В этом нет ничего чудесного. Просто все эти люди умели менять режимы работы своего ума.

Это обнадёживало. Но мы всё же надеялись на то, что нам никогда не придётся никого пытать, либо самим, не дай бог, подвергаться экзекуциям. Кроме того, инструктор Хунг предложил немного уделить время работе с ножом. Ему показалось, что во время тренировки по снятию условного часового наши бойцы как-то не очень уверенно им владели.

- У кого из вас есть собственный нож? спросил он у парней.

Из строя вышел худощавый, темноволосый красавец-матрос по имени Митрик, которого все звали просто Митей. Он был призван откуда-то с Западной Украины, с настоящего гуцульского села, о чём косвенно свидетельствовали характерные мадьярские усы и нос с горбинкой. Он вынул из своего вещмешка красивый, длинный кинжал с очень необычным, ассиметричным лезвием.

- Ты где это надыбал? строго поинтересовался Герман.

- Вибачте, товарищ старший лейтенант. начал оправдываться матрос. Аборигены местные подарили на предыдущих учениях. Малайский крис называется. Дуже гарна вещица.

- Ты это потом на границе с Союзом объяснять будешь. За какие такие заслуги, интересно, подарили? Может ты почётным послом заделался?

Митрик густо покраснел и замялся с ответом. Вместо него вклинился насмешливый и простоватый боец Андрюха, родом из-под Пензы:

- Товарищ старший лейтенант, это ему деваха местная презентовала, за вклад в развитие дружбы народов. Всю неделю, что мы там были, у нашей базы крутилась. Даже платочком махала, когда мы отчаливали.

- А ты не завидуй! огрызнулся Митрик. Сподобався я ей, и шо с того?

- Мда Не углядели мы за тобой, Митюня. пожурил его Герман. Ждём теперь, когда малайцы в наше Министерство обороны на алименты подадут?

Митрик смущённо молчал, потупив взор, и теребя огромный крис в руках.

- Этот свинорез мне потом сдашь. Будем думать, куда его девать.

- Есть, товарищ старший лейтенант!

Инструктор Хунг терпеливо ждал, когда странные русские наконец разберутся между собой. Видя это, Герман подбодрил матроса:

- Давай, Мить, покажи полковнику, что ты со всякими штуками обращаться мастак, не только с той, которую в штанах носишь.

Матросы засмеялись, а Митрик заскрипел зубами и сжал свой подарок в мозолистой руке.

- Смейтесь, смейтесь. Так и що треба робити?

Инструктор Хунг попросил перевести ему, что он просто должен держать свой кинжал так, как он делал бы это в настоящем бою, и ни в коем случае не дать себя обезоружить.

- Як скаже. пожал плечами Митрик, вставая в боевую стойку и покрепче ухватив крис за рукоять.

Инструктор Хунг встал напротив, дружелюбно взглянул матросу в глаза, и совершенно без усилий забрал у него кинжал.

- Митя, что происходит? Ты замечтался о девчонках и пряниках? досадовал на него Герман.

- Я що, винен що он такий швыдкий? оправдывался Митрик.

Между тем, инструктор Хунг постарался нам объяснить, что дело тут не столько в его феноменальной скорости, сколько в нашем повальном неумении держать нож в руке.

- Оружие должно быть естественным продолжением руки воина, а не инородным предметом, который сам норовит ускакать от него. Для этого необходимо постоянно с ним взаимодействовать. Оживлять его в своих руках. Как-бы проращивать сквозь себя.

Он показал нам несколько техник филигранной манипуляции с кинжалом Митрика. Огромный крис быстро и легко скользил в его ладонях, разворачиваясь в разных плоскостях, сверкая своими остро отточенными гранями, проходя широким лезвием между пальцами и выныривая с тыльной стороны запястий, а мы удивлялись, как это так ему удаётся крутить этой длинной, кривой, острой штуковиной, словно перебирая большие чётки, и не причиняя себе никакого вреда.

- Возьми свой нож, моряк. инструктор Хунг протянул крис обратно его законному владельцу. Только будь предельно осторожен во время тренировок. Делай, поначалу, всё медленно и под контролем.

Митрик принял клинок обратно и попытался повторить только что увиденную демонстрацию. Однако, непослушный крис неловко дёрнулся в его руке и моментально порезал матросу предплечье. Из-под закатанного рукава хлынула алая, пульсирующая кровь.

- Костя, наложи ему турникет, быстро! скомандовал Герман взводному медику. Ээх ты, Митяй! Дай дураку шар стеклянный, так он и его разобьёт и руки себе порежет.

Инструктор Хунг продолжал как ни в чём не бывало.

- Повторяю для самых нетерпеливых: проращивать нож необходимо медленно и аккуратно. Поранить себя очень просто. Поэтому, имейте под рукой перевязочный материал, когда будете тренироваться. А что касается, этого кинжала, - инструктор Хунг указал на крис Митрика, - то, он явно алчет крови. Любой метал, а особенно тот, из которого впоследствии сделали нож, обладает своим собственным характером. Будь осторожен с ним, моряк. Нрав у этого клинка очень горячий. Ты сам должен соответствовать ему.

Митрик понимающе кивнул. Костя быстро справил ему перевязку, и красавец-матрос теперь сидел на траве, любуясь своим первым ранением и окровавленным крисом.

Вечер мы коротали с Германом вдвоём у походного котелка. Инструктор Хунг отпустил нас на отдых чуть пораньше, с расчётом на то, что спозаранку мы должны были отправляться в первое погружение, а для этого требовалась свежая голова. Мне хотелось, как можно скорее, посвятить Германа в тайну, открывшуюся мне утром. Не гоже было держать его в неведении. Но делать это стоило ненавязчиво и деликатно. Аккуратно подводя его к восприятию информации, которая заведомо была для него дурацкой сказкой. Не зная с чего начать, я ляпнул первое, что пришло мне на ум.

- Знаешь, Герман-дружище, а я рад, что всё так сложилось. И вместе с тем, даже тревожно от того, насколько всё продумано.

- Ты это о чём?

- Да я в целом, про наши незапланированные учения. Не знаю, как тебе, но мне стоит только представить, что вместо всего этого я сейчас торчал бы на корабле, то аж не по себе становится. Я же не должен был сюда попасть. Просто совпало всё так, каким-то невероятным образом.

- Мы тоже вроде не собирались. Но кто нас спрашивает?

- Я не об этом. Просто очень интересно думать обо всех этих цепочках, казалось бы, незначительных, причин и следствий, которые нас приводят в определённые места. Я вот, к примеру, в детстве много читал про Вьетнам, его историю, легенды, про боевые искусства Востока. Каковы были мои шансы оказаться здесь, в окружении всего того, о чём я размышлял много лет назад, совершенно не надеясь увидеть нечто подобное вживую? По всей логике моей жизни мне бы сейчас зарубежную литературу преподавать в нашем городском институте. И порой мне кажется, что это ради меня одного всё закрутилось. Вышли в поход большие корабли, созвонились между собой генералы разных стран, приехали неведомо откуда двенадцать молодцев во главе со своим рыжебородым атаманом. В конце концов, сломал ногу неизвестный мне вьетнамец. Наверняка, очень хороший человек. И всё ради того, чтобы я оказался в месте, о котором мне грезилось в далёком детстве. Понимаешь? Как будто это я всех сюда затащил, и теперь не знаю, что мне с этим делать. У тебя никогда не возникало таких ощущений?

- Нет, не возникало. уверенно отрезал Герман.

Он на минуту отвлёкся, чтобы помешать варево в котелке. Потом вернулся на своё место, и, как-то в момент посерьёзнев, продолжил.

- Ощущений не возникало. А вот реальные ситуации были. Одна вообще скверная. Никому о ней не рассказывал. Но и в себе держать уже устал. Ты, Саня, классный мужик. Мы едва знакомы, а я уже понимаю, что на тебя можно положиться. Есть в тебе этот огонёк презрения к опасности. И нрав у тебя упрямый, почти как у меня. Мы могли бы стать лучшими друзьями. Но какие, к чёрту, друзья при нашей то жизни? Через несколько дней мы снова разойдёмся как в море корабли и вряд ли когда-нибудь снова пересечёмся. С одной стороны, жаль. А с другой, может оно и к лучшему. Поэтому тебе, пожалуй, расскажу. Правда, надоело уже носить это в себе.

Конечно, мне польстило доверие Германа. Но меня также удручал фатализм произносимых им слов. Я был весь внимание, и он потихоньку начал свой рассказ.

- Мне тогда едва исполнилось тринадцать. Мать с отцом, устав от моих бесконечных выходок, умудрились всё-таки спихнуть меня бабке с дедом в Саратов. На летние каникулы. Считай, отпуск себе взяли. Я недолго горевал о том, что вокруг нет привычных мне военных игрушек. Быстро сориентировался в обстановке, и за пару дней стал бесспорным лидером у местных пацанов. Пришлось, конечно, пару носов расквасить и несколько трюков продемонстрировать, но оно того стоило. Друзей и почитателей у меня появилось с избытком. Мы днём и ночью пропадали на улицах, осуществляя самые дерзкие выходки, порой на грани фола. Так вот, среди всей этой разношёрстной дворовой братии, был у меня один особенно преданный дружок. Он был чуть помладше нас всех, лет девяти быть может. Но в том возрасте даже небольшая разница чувствуется гигантской. Короче говоря, парнишка был из мелкоты. Звали его Ромка. Всерьёз его в компании не воспринимали. Он просто таскался за нами по пятам, и старался во всём подражать. Особенно мне. Я, кажется, стал для него кем-то вроде кумира. Надо сказать, что родители за ним особо не смотрели. Они сами были довольно молодыми, вечно занятыми. Когда уходили на работу, просто выгоняли его во двор на весь день, а квартиру запирали. Вот он и шатался, предоставленный сам себе. Иной раз соседи обедом угостят, или яблок пойдёт с пацанами нарвёт. В общем, на подножном корме выживал, как настоящий спартанец. Я на всю жизнь запомнил тот безумно жаркий июльский день, когда привычно вышел во двор замутить что-нибудь этакое, а там, как ни странно, не оказалось ни души. Словно всех поубивало. Я зашёл за одним приятелем, он наказан, не выпускают. Зашёл за другим, - уехал с отцом в деревню. Погулять не с кем. Скукота. И тут смотрю, Ромка мелкий, крапиву палкой увлечённо бьёт за гаражами. Как меня увидел, так сразу про своё занятие забыл. Бежит ко мне, привет, Герман! кричит. Ну, я расстроился маленько. Думаю, чего мне с ним одним делать то? И предложил первое что в голову пришло. Айда, говорю, на речку что ли? С тарзанки попрыгаем. Само собой, он согласился. Ещё бы, сам предводитель позвал. Да ещё вдвоём, наравне, как настоящие приятели.

Герман сделал паузу, чтобы снова помешать свой бульон, но мне показалось, что таким образом он хочет скрыть свои эмоции, постепенно проступающие на его лице, по ходу повествования. Вернувшись на место, он продолжил, как ни в чём не бывало.

- В общем, пришли мы на речку. Ну, как сказать речку? Это мы так называли. А на самом деле это был небольшой прудик за городом. То есть, совсем не Волга, которая там протекает неподалёку. Зато это место было очень диким и уединённым. Мало кто туда ходил. Поэтому мы там устроили своё пацанское царство. Смастерили тарзанку на деревьях у берега, жгли костры, плавили свинец, играли в индейцев среди камышовых плавней, девчонок старались туда притащить, чтобы в воду покидать. Весело время проводили. Но в тот день там не было ни единого человека. Хотя жара стояла такая, что просто провоцировала сигануть в прохладную водичку. Мы разделись и побежали прыгать с тарзанки в пруд. Я уже тогда великолепно плавал. А Ромка, в принципе, сносно держался на воде, но особым умением не отличался. Так, по-собачьи только мог, кое-как, возле берега, и ему этого было достаточно, чтобы ходить с нами купаться. Но тут он решил изобразить из себя бывалого. Раскачавшись как следует, он старался забросить себя подальше, на самую глубину. Наверняка хотел произвести впечатление на старшего товарища, который был в его глазах таким ловким, сильным и бесстрашным. И вот, раз на третий, когда он спрыгнул с тарзанки чуть ли не на середину пруда, и пытался отплыть в сторону, чтобы дать мне место приземлиться, я заметил, что что-то не так. Он не выказывал признаков паники, не кричал, не звал на помощь. Просто барахтался немного более отчаянно, чем обычно, словно его кто-то пытается утянуть на дно. Его голова периодически уходила под воду. Потом он снова всплывал, хватал воздух ртом, но не издавал ни звука. Я слышал только интенсивные вдохи и выдохи, похожие на всхлипывания. Когда мне, наконец, стало ясно, что он тонет, я сразу поспешил на помощь. Разогнавшись на тразанке, я полетел в его сторону, но приземлился лишь метрах в десяти. Ерунда, подумал я. Среди местных подростков мне не было равных ни в скорости, ни в умении держаться на воде. Я в несколько гребков оказался на том месте, где буквально только что мелькала его белокурая копна волос. Но к этому моменту, мой приятель уже шёл на дно. Я нырнул следом. Вода была тёмно-зелёная, мутная. Почти ничего не было видно. Я ощутил воздействие какого-то водоворота, который начал затягивать и меня тоже. В голове мелькнула мысль, что мы попали в омут. Я нырнул ещё глубже и попытался найти его наощупь. Мне удалось только схватить Ромку за трусы. Но, к сожалению, этого оказалось недостаточно, чтобы начать его вытягивать. Ткань порвалась в моей руке, и я понял, что если сам сейчас не всплыву, то следом затянет и меня. Мне пришлось вынырнуть на поверхность. Я набрал побольше воздуха в лёгкие и погрузился снова. Но уйдя лишь на два-три метра в мутную, бурлящую воду и, ощутив воздействие водоворота, был вынужден опять всплыть. Я нырял, наверное, десятки раз. Увы, мне так и не удалось найти его, а тем паче достичь дна. Мы все считали этот пруд достаточно мелким и безопасным, не подозревая о наличии столь коварной заводи с глубоким омутом. Я впервые испытал приступ паники. Когда выбрался на берег, меня всего трясло, я долго не мог успокоиться. А потом накрыло такое отчаяние, что всерьёз думал утопиться следом. Нужно было позвать на помощь кого-то из взрослых. Но вокруг не было ни души. До города бежать прилично. Да и потом, прошло уже, наверное, с полчаса. Ромку было уже не спасти. Оставалось только достать тело. Я долго сидел на берегу в полной прострации, не зная, что же мне делать дальше. Когда уже начало смеркаться, просто оделся и побрёл в город, думая о том, как теперь рассказать о случившемся бабке с дедом и его родителям. Но когда вернулся домой, меня как ни в чём не бывало посадили ужинать, и я не решился даже заикнуться о случившемся. Настолько было страшно и неприятно. Ромку хватились уже поздно вечером. Но я, как последний трус, всё ещё не мог во всём признаться. Не то, чтобы я так сильно боялся гнева его родителей и всех остальных. Я понимал, что пацану уже ничем не поможешь, а вот мне было до жути стыдно за то, что это я потащил его на речку и не сумел спасти. Он погиб только из-за меня. Потому мне казалось, что проще сдохнуть, чем признаться во всём. Утром приходили милиционеры. Опрашивали соседей. Я соврал, что не видел его уже пару дней. В глаза родителям взглянуть не посмел, да им и было в тот момент не до того, чтобы обращать внимание на странности в моём поведении. А на следующий день тело нашли. Достали из пруда. Говорят, что водолаз долго не мог отыскать его в том глубоком омуте. Я всё ещё молчал, сгорая изнутри как в адском пламени. Свидетелей того, что он был на речке с кем-то ещё, не оказалось. Все думали, что паренёк со скуки отправился купаться один, да так и утоп по неосторожности. Это было не мудрено, судачили соседи. Совсем ведь рос без присмотра. Даже квартиру от него запирали, чтобы по улице целыми днями шатался. Вот и дошатался. На похороны я не пошёл, сославшись на плохое самочувствие. Это было бы для меня совсем невыносимо. А через пару недель меня забрали родители, и я более-менее вздохнул с облегчением. С тех пор я молился, чтобы меня никогда больше не отправляли в этот грёбаный Саратов. И, кажется, Бог меня услышал. Ни разу больше туда не ездил. Только вот забыть это случай у меня до сих пор не получается. Поначалу он во снах ко мне приходил. Просто стоял и смотрел молча, с укоризной. Потом перестал. Но на душе как было погано, так остаётся. Хотя столько лет уже прошло. И, в общем, Саня, ты первый человек, который слышит от меня эту историю. Я бы её даже попу в церкви поведать не решился. А тебе... Может оттого, что ты, с одной стороны, родственная душа, а с другой, что мы с тобой случайные попутчики, и больше, наверное, не увидимся. Да и место вполне подходящее. Далёкое, чужое. Как будто я могу оставить здесь этот тяжёлый груз и забыть о нём, наконец.

Когда он окончил рассказ, варево в котелке уже вовсю булькало и норовило выпрыгнуть наружу. Но он не обращал на это никакого внимания. Просто сидел, погружённый в свои мысли. Я тоже боялся нарушить молчание. Уж очень история Германа контрастировала с той, которую хотел поведать ему я. Теперь мне перехотелось вообще открывать свой рот. Фантастическая мистерия о мастере Дунгвай снова показалась мне наивной детской сказкой на фоне реальной трагедии из жизни моего нового товарища. Я очень ценил его откровенность со мной, и безумно хотел хоть чем-то поддержать. Но нужные слова всё не приходили на ум. После долгих попыток сформулировать в голове нечто путное, я сказал ему лишь одну фразу:

- Ты прав, Герман. Лучше оставить всё здесь. Это самое подходящее место.

21.

Мы поднялись затемно. Когда всё оборудование было собрано и проверено, инструктор Хунг повёл нас через весь город в сторону высокой горы, чернеющей на западе. По мере следования, нам всё реже попадались на пути уцелевшие здания. В этой его части царила сильная разруха, а когда мы подошли к цели огромным каменным вратам в скале ведущим то ли в пещеру, то ли в заброшенную шахту, вся прилегающая местность показалась мне одной огромной воронкой, от произошедшего здесь когда-то чудовищного взрыва. Земля была настолько раскурочена и искалечена, что на ней не росли травы и деревья. Только комья чёрной глины, да куски горной породы устилали скорбный ландшафт. Мы вошли в дышащий ледяной чернотой проём. Он был огромен и казался искусственным тоннелем, из которого навстречу нам вполне мог бы выехать локомотив. Определённо, здесь когда-то давно шла активная добыча камня. Внутри была просторная галерея, углубляющаяся в недра земли. Инструктор Хунг зажёг пару мощных фонарей, и мы увидели, что эта обширная пещера, заканчивалась небольшим водоёмом.

- Здесь находится вход в затопленные каменоломни, - сказал он, устанавливая свет, - Нырять будем прямо отсюда. Примерно через каждые сто метров есть карманы с воздухом. Так что для новичков в пещерном дайвинге, какими вы все являетесь, это будет вполне удобно. Но прошу быть предельно внимательными и осторожными. Любая мелочь, которой вы вдруг решите пренебречь, может привести к гибели.

Герман обернулся ко мне, и задал вполне резонный вопрос:

- Саня, а ты с аквалангом когда-нибудь нырял?

Я отрицательно замотал головой.

- Тогда может не пойдёшь? Спроси Хунга. Ему вряд ли пригодиться переводчик под водой.

- Герман! Мне казалось, мы уже достаточно знакомы, чтобы ты перестал меня отговаривать делать то, что я всё равно сделаю. сказал я ему с интонацией, не терпящей возражений.

- Молчу-молчу. Забыл с кем дело имею. Давай только аккуратно, и держись рядом со мной. Если что не так, сразу сигнализируй.

Мы достали баллоны, маски, ласты, регуляторы и фонари. Герман со старшинами проверяли исправность оборудования, а инструктор Хунг проводил ликбез для меня. Я узнал, как правильно держать загубник, продуваться, регулировать подачу воздуха, управлять плавучестью, а главное, что дышать нужно без задержек. На меня обрушился поток новой информации, которая казалась очень логичной и структурированной. Однако, я не представлял, как буду делать всё это одновременно, и ещё поспевать за опытными ныряльщиками. Кроме того, инструктор Хунг объяснил мне, что самое главное стараться не делать резких движений, чтобы не мутить воду илом, не потерять ходовой конец и следить за давлением воздуха по манометру.

- Алекс, тут всё просто. Но многие об этом забывают, и из-за этого расстаются с жизнью. Запомни правило трёх третей. На один заплыв ты должен потратить не более третьей части от запаса воздушной смеси. Когда хотя бы у одного из группы останется две трети кислорода в баллоне, все возвращаемся назад. Потому что ещё одна треть используется на выход, и последняя остаётся как резерв. Кто знает, сколько времени займёт возвращение. Старайся не паниковать и не запутывать ходовой конец.

Также он объяснил мне, что много света под водой не бывает.

- Если у нас выйдут из строя два фонаря кряду, тоже немедленно возвращаемся. Хуже всего в нашем деле потерять ориентиры. Многих погибших ныряльщиков находили неподалёку от выхода из пещеры. Они просто не подозревали о том, что до него оставались считанные метры, которые можно проплыть всего на одной задержке дыхания. Вместо этого, несчастные долго блуждали совсем рядом, растрачивая весь оставшийся запас воздуха.

Нас разделили на три группы. Первую повёл инструктор Хунг, вторую и третью Вуй с Чунгом. Мы с Германом попали в группу Чунга замыкающими. Согласовав с напарниками набор условных сигналов, мы погрузились в стеклянную гладь подземного водоёма. Сказать, что в первые же минуты я испытал бурю эмоций, значило бы не сказать ничего. Это было что-то нереальное, не подлежащее объяснению с точки зрения всего моего предыдущего жизненного опыта. Я как будто вновь родился, но уже не в привычном для нас мире, а в параллельной вселенной. Там, где царят совершенно иные формы и физические законы. Окружающее пространство поглотило меня целиком, вместе со всеми моими мыслями и физиологическими реакциями. Холодная чернота пещеры, веками не нарушаемая ничем, теперь наполнялась тусклым светом наших мощных фонарей. Коридор, по которому мы плыли был длинным и просторным. Он имел десятки метров в высоту и ширину, и весь был заполнен чистой, прозрачной водой. Вокруг я видел гигантские стены, прилежно обработанные когда-то тысячами человеческих рук. Это можно было назвать заброшенной штольней, каменоломней, затопленными катакомбами. Но ни одно определение не смогло бы даже приблизительно отразить безмерность этого подземного царства титанов. Казалось, что оно вполне могло бы достигать центра земли. Перед погружением я вполне обоснованно предполагал, что мне придётся перебарывать клаустрофобию. Однако, теперь меня пугала распахнутость и бесконечность пространства. А заодно приводила в неописуемый восторг. Я приноровился контролировать глубину погружения и старался не отставать от группы. За мной терпеливо плыл Герман. Теперь я вполне понимал, чем именно его покорила эта подводная стихия.

Мы вынырнули через сотню метров, в просторном кармане пещеры. Команды, шедшие впереди, уже ждали на месте. Инструктор Хунг сказал, что здесь нам не стоит переживать по поводу скопления углекислого газа, так как все полости искусственные и имеют хорошую вентиляцию. На нашем маршруте их ожидалось ещё несколько. Он предложил устроить стрельбы из АПС на втором отрезке, и предупредил, чтобы мы ни в коем случае не заплывали в многочисленные ответвления штолен, так как там можно запросто потерять ориентиры.

Вуй с Чунгом установили две подводные мишени, представляющие собой небольшие красные буи с нулевой плавучестью на расстоянии около 25 метров от нас. Они символизировали собой то ли вражеского пловца, то ли портативное плавсредство для передвижения под водой. В общем, стоило лишь включить собственную фантазию и синхронизировать её с учебным заданием. Перед погружением инструктор Хунг пояснил, что наши автоматы годятся как для поражения подобных целей, так и для уничтожения вражеских лодок, а также акул с крокодилами, если с таковыми суждено будет когда-нибудь встретится. И действительно, эти штуковины оказались весьма разрушительным оружием. Бойцы Германа били метко, и вскоре от несчастных буйков остались одни жалкие лохмотья. В самом конце стрельб Герман всучил мне в руки собственный автомат и кивнул в сторону уже основательно раздолбанных мишеней. У него оставалось немного боекомплекта, который я, с мальчишеским азартом, тут же выпустил по назначению. К моему удивлению, несколько снарядов уверенно достигли целей. Но нам уже было необходимо возвращаться. Мы всплывали также отдельными четвёрками. На этот раз замыкающими шла группа Вуя и старшины Николая. Они не сразу заметили отсутствие одного из бойцов.

- Где Евсеев? поинтересовался у старшины Герман, когда все матросы, кроме последнего, выбрались на сушу и сняли маски.

Николай растерянно хлопал глазами, глядя то на своих бойцов, то на поверхность воды. Отсутствие одного из бойцов для него самого было загадкой. Быстро сообразив в чём дело, Вуй обратился к инструктору Хунгу на вьетнамском и стал поспешно надевать, уже наполовину снятую, экипировку.

- Алекс, нужно срочно возвращаться за вашим парнем. Он мог отстать и заблудится по дороге назад.

Не дожидаясь моего перевода, Герман громко выругался, и оттолкнув в сторону наскоро экипирующегося вьетнамца, одним резким движением набросил на себя два баллона. Один подключил один для подачи воздуха, а второй про запас. Он натянул маску, вставил в рот загубник и молниеносно скрылся в толще воды. Бойцы растерянно стояли на берегу, не зная, что им предпринимать, так как командир не успел отдать никаких распоряжений перед своим исчезновением.

- Инструктор Хунг, я пойду за ним. Ему наверняка понадобится дополнительный свет сказал я первое, что пришло мне в голову. Я понимал, что для ныряльщика, который сегодня погружался впервые в жизни, было бы абсурдным участвовать в спасательной операции. Но и оставаться в стороне я счёл для себя недопустимым. Нужно было действовать решительно и быстро.

- Хорошо, Алекс. Возьми мой фонарь. Он в разы мощнее ваших. ответил инструктор Хунг, помогая мне экипироваться. Заодно он проверил давление воздуха в моём баллоне. Полный порядок. Более двух третей запаса. Но помни о первом правиле.

- Да, конечно. А вам, наверное, лучше остаться здесь, с остальными матросами. Если уж Герман начал винить во всех своих бедах вас с помощниками, то это может только осложнить наши поиски.

Я был немало удивлён своей, непонятно откуда взявшейся, решимости и командирскому тону. Мне бы никогда не пришло в голову отдавать приказы такому человеку как инструктор Хунг. Однако, теперь мы словно молча договорились с ним поменяться ролями. Я непринуждённо распоряжался, а он без тени сомнения принимал ситуацию, давая мне последние дружеские напутствия перед погружением.

- Алекс, теперь ты настоящий командир. Ничего не бойся и действуй как подсказывает тебе сердце. Мы позаботимся о ваших бойцах. Только я бы советовал взять с собой ещё пару человек из наиболее опытных. Желательно, сержанта и медика.

- Конечно. ответил я. Николай, Костя! Вы со мной?

Двое бойцов тут же вышли из минутного замешательства, вызванного отсутствием командира, и с готовностью присоединились ко мне. Вооружившись мощными фонарями, мы погрузились в тёмную воду, в которой считанные минуты назад скрылся Герман.

Мы поплыли вдоль проложенного нами ходового конца, держа направление к месту стрельб. Матрос Евсеев не должен был уйти далеко от заданного маршрута. Расстояние было довольно небольшим, толща воды просматривалась на десятки метров вперёд, и я недоумевал, как это он мог так незаметно отстать от своей группы. Вдалеке мы видели отблеск фонаря Германа, и ориентировались по нему. Однако, когда мы добрались до обломков мишеней, его свет уже исчез. Мы не нашли ни его, ни пропавшего матроса. По моим прикидкам, запаса воздуха у Евсеева должно было остаться ещё не менее, чем на полчаса. У Германа, вероятно, минут на сорок пять. Я был практически уверен, что матрос заплутал буквально рядом с выходом. В этом случае найти его и забрать не представляло бы никакого труда. Теперь же, я начинал действительно волноваться. Чем дальше мы уходили в своих поисках, тем меньше оставалось шансов, что мы уложимся в лимит. Моё сердце забилось быстрее. Я вспомнил, что от этого расход должен повыситься вдвое, но никак не мог справиться с тревогой. А что, если Евсеев не просто заплутал на финишной прямой, а с ним что-то произошло? И где теперь носит Германа? Как же безответственно так психовать и строить из себя героя-одиночку, когда на тебе лежит ответственность за целый взвод! Хоть бы дождался кого-то из нас. В тот момент я был зол на него, а заодно корил себя за то, что, проявив решимость в самом начале, теперь не знал, как нам быть дальше.

Фонарь инструктора Хунга был и правда очень хорош. Я принялся обшаривать пространство вокруг его мощным лучом, выхватывая стены, дно и потолок канала, в котором мы передвигались, пока справа от нас не обнаружил едва заметный проход в боковую штольню и знаками дал понять своим спутникам, что хотел бы обследовать это ответвление на всякий случай. Николай с Иваном переглянулись и кивнули в знак одобрения. Я направился туда первым. Сперва я не увидел ничего необычного. Те же глухие стены, вырубленные вручную в каменной породе. Сужающийся по мере продвижения, длинный коридор. Однако, в самом низу мне удалось разглядеть некое изображение. Оно было выложено на дне из массивных каменных блоков, и представляло из себя округлое сооружение значительного диаметра. Я направил туда луч фонаря и отчётливо увидел, что это действительно был рукотворный узор. Очертания того самого лабиринта, виденные мною ранее на входных вратах у секретного зала совещаний, который показывал мне инструктор Хунг. Картина разворачивалась прямо под нами на глубине примерно двадцати метров. Она выглядела грандиозно. В самом её центре я заметил человеческую фигуру, неподвижно лежащую на спине с раскинутыми в стороны руками. Боже мой! Это был наш пропавший матрос. Неужели мёртв?! Поборов волнение, я начал спускаться к нему. Николай и Иван следовали за мной. Нам надлежало торопиться, хотя даже я, абсолютный новичок в погружениях, понимал, что резкая смена глубин будет чревата последующей декомпрессией и кессонной болезнью. Но выбора у нас не было. Я ощутил существенное повышение давления. Оно било по моим ушам и отдавало пульсацией в висках. Вместе с тем, я словно оказался в ещё большей невесомости. Окружающая действительность постепенно превращалась в некий сон, который навязчиво обволакивал меня, мешая сконцентрироваться на задаче, думать и действовать. Я понял, что мне как-то наплевать на всё это. В тот момент, моей единственной мыслью было достать парня со дна. Когда мы втроём оказались возле него, я не поверил своим глазам. К нашему великому облегчению он был жив. Матрос Евсеев дышал полной грудью и весело глядел на нас широко открытыми глазами. Он как будто прилёг отдохнуть в интересном, спокойном месте. Прямо в центре, непонятно для чего сооружённой здесь, модели таинственного лабиринта. Но, к общему ужасу, мы вскоре обнаружили, что матрос находится абсолютно без сознания. Он ни на что не реагировал, несмотря на очевидные признаки жизни. Я и представить себе не мог, что такое возможно. Человек, находящийся в полной отключке, продолжал дышать через рот, не выплюнув загубник, не захлёбываясь водой, да к тому же во всю глазея на своих товарищей, так осознанно и игриво, словно с издёвкой. Это было нелепо и пугающе.

Герман появился так же стремительно, как и исчез до того. Его появление оказалось весьма кстати. Оценив ситуацию за считанные мгновения, он подхватил несчастного Толю Евсеева под раскинутые руки и мощно загребая ластами начал плавное всплытие. Мы с Иваном и Николаем старались ему помочь. Но было такое чувство, что Герман смог бы вполне справиться и в одиночку. Всё-таки он был очень хорошим пловцом. Мы были уже близки к выходу из коварного ответвления, в которое угораздило заплыть бедолагу матроса. Но, как гром среди ясного неба, сквозь толщу воды мы услышали низкий и мощный гул. Он ощущался и как звук, и как вибрация. Я силился понять, где находится его источник, но казалось, что он пронизывает всё вокруг. До выхода из штольни оставались буквально считанные метры, когда мы увидели, что стены в этом месте начали сами собой смыкаться, словно приведённые в движение неведомым механизмом. Они сходились быстро и неумолимо, со страшным скрежетом и стоном, как те герметичные врата, которые открывал инструктор Хунг во время своих манипуляций с печатью. Чёрт подери! Лабиринт! Наверняка с его помощью в этом подземелье налажено управление системой проходов и задвижек. А сейчас, мы невольно закрыли одну из них, забирая своего товарища из самого центра этой схемы. Хитро придумано. Только теперь мы оказались в глухой западне. Стены прохода сошлись перед самым нашим носом и образовали цельный монолит от пола до потолка. Мне казалось, что я слышу, как громко и не стесняясь в выражениях ругается Герман, хотя он, естественно, не имел никакой возможности говорить. Костя и Николай от удивления даже выпустили тело буксируемого нами матроса. Но мы с Германом по-прежнему крепко держали его в своих объятиях, а Евсеев как ни в чём ни бывало продолжал таращиться на нас своим бессмысленным взглядом. Я посмотрел на Германа. Тот думал недолго, и жестами дал нам понять, что будет разворачиваться. Поскольку единственный известный нам выход оказался намертво заблокирован, следовало либо идти по коридору в противоположную строну, до тех пор, пока не наткнёмся на альтернативный проход, либо оставаться на месте и ждать, когда Сезам соизволит открыться снова. Но запас воздуха для ожидания чуда был у нас не безграничен. Осознав всю очевидность выбора, мы подхватили матроса под безвольно висящие руки и повлекли за собой в неизвестность.

Я освещал дорогу и лихорадочно искал взглядом место, где можно было бы подняться на поверхность. Мы вновь проплыли над макетом лабиринта, но впереди был лишь ровный коридор, уходящий в пустоту. Сплошные своды потолка над головой давали понять, что всплыть на поверхность здесь явно негде. Давление в баллоне у транспортируемого нами бойца стремительно уходило в красную зону. Я заметил это, бросив мимолётный взгляд на его манометр. Герман тоже держал все параметры в голове и работал ластами ещё усерднее, да так, что мы сами еле поспевали за ним. Положение становилось всё более критичным. Единственное что я всё ещё старался памятовать, так это наставления инструктора Хунга насчёт паники под водой. Я представил скольких усилий стоило ему возвращение присутствия духа, когда он пытался выбраться из дыры в шлюзовых воротах вражеского порта. Наша ситуация виделась похожей, но мы и не думали сдаваться. Я старался быть не менее активным, чем Герман. Выход должен был найтись в ближайшие несколько минут. В противном случае, наши потуги могли бы стать чем-то вроде предсмертной агонии.

Вскоре, свет моего фонаря высветил какую-то прогалину в потолке. Я сперва не поверил своим глазам, но направив луч непосредственно в темнеющее пространство, понял, что не ошибся. Это было похоже на вертикальный шурф, ведущий в воздушный карман, вроде тех, что мы использовали для передышки во время этапов тренировочных заплывов с нашей командой. А что, если там был выход на поверхность? Это показалось мне шансом на чудесное спасение. Я указал товарищам направление, и мы направились туда. Всплывать следовало незамедлительно, но плавно. Резкий подъём вполне мог убить нашего бойца, проведшего некоторое время на большой глубине, и всё ещё не пришедшего в сознание, а также доставить нам сами немало хлопот со здоровьем. Мы медленно всплыли через вертикальную полость и оказались в небольшом пещерном кармане. Нам повезло, здесь была суша и воздух. Но увы, это был очередной тупик. Сразу обшарив окружающее пространство фонарями, мы со всех сторон упёрлись в сплошные стены и потолок.

Ни радоваться, ни горевать времени не было. Как только мы вытащили Евсеева на поверхность, Герман со своими старшинами приступил к оказанию первой помощи. Я в таких случаях не смыслил ровном счётом ничего, поэтому молча снял с себя экипировку и установил фонари таким образом, чтобы всё пространство вокруг было равномерно освещено, с особым акцентом на том месте, где лежал пострадавший.

- У него азотный наркоз уверенно констатировал Костя, совершив беглый осмотр пациента. Странно, глубина не была настолько большой.

Герман сурово посмотрел в сторону пыхтящего рядом Николая.

- Как ты умудрился его потерять?! Я с тебя ещё по полной спрошу. Старшина херов.

Коля виновато опустил голову и принялся снимать с Евсеева ласты, пока Герман светил тому фонарём зрачки и считал пульс.

Я осмотрел наше временное пристанище. Пещера была вполне пригодна, чтобы разместить пятерых. Места и воздуха здесь хватало. Однако, я не имел представления о том, как надолго мы сможем оставаться здесь. Инструктор Хунг с другими бойцами вскоре начнут нас искать. Только вот как они смогут открыть сомкнувшиеся стены штольни, в которую мы угодили в поисках пропавшего матроса?

- Толик! Ты меня слышишь? Герман похлопал Евсеева по щекам, и на всякий случай, ещё раз послушал дыхание.

Матрос дышал стабильно. Мы очень вовремя его достали, так как ко времени нашего всплытия давление на его манометре упало до полного нуля. Он наконец перестал таращить на нас глаза, пару раз моргнул, а его лицо приобрело вполне соответствующее текущей ситуации выражение озадаченности и недоумения.

- Товарищ стар - обессилевший матрос попытался сказать первую фразу, что невероятно обрадовало Германа.

- Ну слава Богу, Толик! Вот же напугал, сволочь! Ты как?

Теперь он напоминал мне заботливую мать, только что спасшую непутёвого сынка от неминуемой беды, и не знающую, что теперь делать в первую очередь: ругать или целовать.

- Лежи, не двигайся. Не хватало ещё, если кессонку подхватил. Ничего не болит? Голова не кружится?

- Да вроде нормально, командир. А что случилось?

Это ты мне лучше расскажи, что случилось. Как ты от группы отстал?

Мне показалось, что Толик совершенно не понимает, чего хочет от него Герман. Как будто его только что разбудили после сладкого сна, и теперь допытываются о неведомых ему вещах.

- А где я теперь? растерянно произнёс боец.

- Мне бы тоже очень хотелось знать, где мы. Судя по всему, в какой-то пещере, куда нас затащили косоглазые.

- Пещера? Я только что видел одного старика. Он был очень добр ко мне. Сказал, что всё будет хорошо. Чтобы я ничего не боялся и просто ждал.

- Ну вот, - вздохнул Герман, теперь уже обращаясь ко всем остальным. Он ещё и умом повредился. Добрый дедушка к нему приходил, значит.

Это правда, - продолжил матрос, - я разговаривал с ним так же, как и с вами сейчас. Только было это как будто не здесь, под землёй, а в каком-то странном лесу.

- Толик, ты бредишь. Соберись. Вспомни как мы стреляли по мишеням. Потом все развернулись и поплыли назад. Ты в последней группе был с Колей. Потом ты, видимо, отстал от остальных, и мы нашли тебя хрен знает где, посреди камней. Как ты туда попал?

- Сам не знаю. Всё как в тумане. Стрельбы помню. Когда назад пошли, меня будто что-то потащило в сторону. Какая-то сила потянула за собой. Но я не ощущал опасности. Это сложно объяснить. Было чувство, что для меня больше ничего не существует. Ни вас, ни этих учений, ни всего остального. Я подумал, что сплю. Но потом осознал, насколько всё происходит явно. Как будто это вся моя жизнь была сном. А теперь я проснулся и не знаю, что мне с этим делать. Тогда мне стало страшно. Просто до ужаса. Но я продолжал двигаться неведомо куда. Видимо, просто плыл до тех пор, пока вы меня не потеряли. А потом устал и прилёг прямо на полянке.

- Где?! На полянке?! Толя, мы нашли тебя на дне каменоломни. Твоё счастье, что ты продолжал дышать через загубник. При азотном наркозе так бывает. Только это, очевидно, ещё влияет на мозг. У тебя были галлюцинации.

- Товарищ старший лейтенант, я не берусь спорить. Только всё было так очевидно, что мне теперь кажется, что это вы моя галлюцинация. Виноват. Извините. Но я по-другому не могу это объяснить.

Герман тяжко вздохнул, но теперь уже мне захотелось расспросить матроса о том, что ему довелось увидеть, пока он лежал на дне.

- Анатолий, так куда ты попал в итоге, по твоему мнению? Что это было за место?

- Там был лес. Какой-то очень уж странный. Не похожий ни на наши, ни на местные. Деревья, как бы нарисованные. Но очень красивые, необычные. И самое главное, я отчётливо понял, что там нет солнца.

- Ну надо же? Под землёй, оказывается, нет солнца! Вот это ты открытие сделал, Евсеев. Может тебе теперь в астрофизики стоит пойти? Большим учёным станешь. Герман снова влез со своей ноткой язвительности. Однако, я сразу понял, что ему теперь явно легче от того, что матрос жив, здоров, и может спокойно разговаривать на отвлечённые темы, хотя всё ещё не вполне пришёл в себя от видений.

Ничуть не обидевшись на реплику командира, Евсеев продолжал свой рассказ.

- Всё происходило не здесь, не под землёй. Я же говорю, это была поляна в тёмном лесу. И темнота эта была не потому, что стояла ночь. Просто в этом месте вообще не было Солнца. Не знаю откуда я это понял, но у меня была твёрдая уверенность в том, что его там просто не могло быть. Ни за облаками, ни в далёком космосе. Но при этом всё равно было видно, что находится вокруг. Лес, деревья, кусты. Всё будто бы ненастоящее и далёкое, как бы размытое, незаконченное. Но при этом абсолютно реальное, до жути. Я сидел на этой поляне и видел вокруг себя тени чудовищ. Они выглядывали из-за деревьев и старались напугать меня своими гримасами. У них были отвратительные рожи. Все какие-то нелепые, безжизненные, с немыми ртами. Но при этом многие из них визжали и смеялись во всю глотку. Они даже выкрикивали моё имя. Было ощущение, что они знают обо мне всё. Я чуть было не начал сходить с ума от разрывающих мой мозг голосов. Их невозможно было вытерпеть. Я хотел бежать, но понимал, что некуда. Они бы достали меня везде. И вот, когда я уже совсем было отчаялся, из леса вышел какой-то старик с белой бородой.

- Дед Мороз что ли? усмехнулся Герман. Но Толик снова не обратил внимания на шутку.

Это был азиат. Халат на нём был надет такой, типичный, с широкими рукавами и поясом. Как у японцев или китайцев. Усики, бородка длинная, тонкая. Движения очень красивые, плавные. Я аж залюбовался. Сразу сообразил, что он не причинит мне вреда. Наоборот, от него такое добро исходило, что я аж прослезился. И еще ощущение силы. Настолько большой, что любого смогла бы раздавить как клопа. Но это была сила любви. Я такого никогда и близко не испытывал. Как будто душу из тебя вынимают огромными, могучими ручищами и нежно так прикладывают к груди, как котёнка. Без всякого притворства. Искренне. И ты понимаешь, что у тебя больше нет страха ни перед чем. Словно это единственное, чего тебе в жизни не хватало. Он подошёл ко мне Хотя нет. Слово не то. Подплыл по воздуху. И сказал, чтобы я не боялся этих монстров. И вообще ничего не боялся. Что очень скоро всё закончится, и будет по-прежнему. Я моментально почувствовал блаженство. Ни тревог, ни волнений. Всё куда-то испарилось. Это, знаете, как на летних каникулах, в бабушкином доме проснуться от запаха свежеиспечённых ватрушек, и понять, что больше тебе ничего в этой жизни, в общем то, не нужно, всё и так уже есть, и будет с тобой всегда. Это был такой кайф, ребята. Вы себе не представляете. Притом говорил он со мной даже не вслух. Ему не понадобилось рот открывать для этого. Его слова проникали прямо мне в мозг. Даже не так. Сразу в душу. И, вообще, не могу сказать, что это были слова. Скорее какое-то уже готовое понимание. Сродни телепатии. Я уже совсем успокоился, и тут он наклонил ко мне своё лицо. Хоть это и был старик, но насколько же он был красив. С такими приятными чертами лица. Глаза раскосые, неземные. А на правой щеке глубокий рубец. Прям как у нашего Хунга. Только не такой страшный. Наоборот, очень изящный. Меня ещё мысль прошибла: какая же сволочь настолько доброму и сильному человеку могла эту отметину оставить?! Ну а потом я помню только то, что очухался здесь с вами. Спасибо, братцы, что вытащили. Хотя, наверное, ещё чуть-чуть, и я бы сам не захотел назад.

Я вновь испытал шок, от узнавания давно знакомого сюжета. Ошибки быть не могло. И хотя Герман с ребятами вряд ли поверили хоть единому слову матроса Евсеева, для меня вся его история была сущей правдой.

22.

Когда Толик закончил рассказ, Герман уже вовсю строил план дальнейших действий. Мы оказались в ловушке. У нас уже не было достаточного запаса воздуха в баллонах, чтобы позволить себе рискнуть продолжить поиски выхода. Направившись назад, мы бы снова уткнулись в сомкнутые створки. Временем на то, чтобы понять, как они работают, мы не располагали. Оставалось только ждать, что инструктор Хунг с остальными ребятами хватятся нас и поймут, что мы ушли в одно из ответвлений, которое оказалось теперь заблокированным. Но даже если бы они быстро в этом сориентировались, оставался вопрос: как им удастся открыть ворота?

- Что будем делать, командир? спросил Николай, когда Герман, полностью обшарив все углы нашей пещеры, стал проверять давление воздуха в каждом баллоне.

- Что делать, что делать Муравью кардан приделать! Делать раньше надо было, Коля. Свою работу. А теперь сиди Толика карауль. Смотри, чтобы ничего не выкинул. Он всё ещё не в себе.

- Я в порядке. Честное пионерское. отозвался Евсеев, и попытался подняться с импровизированной лежанки.

- Тебя забыл спросить. А ну лежать до особого распоряжения! Какой ты нахрен пионер, если теперь в доброго дедушку веришь?

- Так-то все пионеры в доброго дедушку верят. не удержался от комментария Николай.

- Поостри мне тут, а то уж больно пресно без твоих шуток. Твой залёт, между прочим. Будешь нашего поехавшего опекать вместе с Костей, пока я не вернусь. Не дай Бог с ним что-то ещё случиться, головы поснимаю.

Герман обернулся ко мне.

- Саня, будь у них за старшего. Это не приказ. Просьба. Дружеская. Этих бандерлогов на минуту оставлять нельзя. Взрослые мужики, а сами себе задницу вытирать не научились до сих пор. Хотя здесь только я во всём виноват. За каждым с бумажкой бегал до последнего. Да бойцы?!

Все трое молчали, потупив взоры. А я решил задать ему вполне резонный вопрос.

- Герман, а ты куда собрался? Не хочешь это обсудить для начала?

- Что тут обсуждать? Время работает против нас. Неизвестно как надолго воздух в этом кармане будет пригоден для нормального дыхания. Хунг говорил, конечно, про вентиляцию. Только я не вчера родился, чтобы верить на слово каждому проходимцу. Пока мы тут торчим в ожидании помощи, может скопиться столько углекислого газа, что мы окочуримся раньше, чем успеем опомниться. И потом, это сейчас Толик такой бодрый и удивительными историями нас развлекает. А если у него последствия декомпрессии проявятся через некоторое время, то это будет финиш. Я таких видел. Кого вовремя в барокамеру не посадили. Сатанеет человек. И сделать ничего нельзя. Без вариантов. Кто-то один должен идти искать выход, а потом уже возвращаться за остальными с дополнительными баллонами и помощью.

- И куда ты планируешь плыть?

- Точно не к воротам. Если бы они снова открылись, мы бы это уже услышали. Надо дальше уходить, искать альтернативу.

- Ты же осознаёшь, что это на грани самоубийства? Почти у всех кислорода меньше половины. С таким количеством опасно отправляться на поиски. Даже я, новичок, это понимаю.

Вот поэтому иду только я. Санёк, всё уже решено. Никто из вас не сможет проплыть такое же расстояние на минимальном запасе.

- А если ты не найдёшь выхода? Тебе нужно будет вовремя остановится, чтобы хватило воздуха вернуться сюда.

- Если я буду возвращаться, то не смогу спасти ни себя, ни остальных. Мы можем остаться тут навечно, и хрен кто сообразит куда мы все потерялись. У нас, по сути, только один рабочий вариант. Я пойду до упора, отыщу ближайший проход наружу, и вернусь за вами с подмогой и кислородом.

Это билет в один конец, Герман. Соображаешь, что делаешь? А если впереди нет ничего? Сплошная вода?

- Тогда ждите Хунга.

Он, наконец, выбрал подходящий баллон и прикрутил к нему свой регулятор.

- Расслабься, Саня. Всё может быть и не так уж безнадёжно. По крайней мере, как я уже понял, здесь полно карманов с воздухом. На крайняк, будет куда всплыть.

Я знал, что затея Германа была радикальной. Дерзкой, рискованной, без каких-либо гарантий, но и сидение на месте в расчёте на помощь извне виделось чем-то наивным. Я не мог ни удержать его от действий, ни спокойно отпустить. Подойдя к нему поближе, я сказал в полголоса, чтобы остальные не услышали:

- Дружище, я знаю, что это прозвучит бредово. Только похоже, что Толик говорит нам чистую правду. Тот, кого он видел, пока был в отключке, не кто иной как мастер Дунгвай. Был такой персонаж в книге, которая попалась мне ещё в детстве. Я сам полжизни думал, что это сущий вымысел. Но он один в один тот старик, который являлся Евсееву. Вплоть до шрама на лице. А на днях Хунг рассказал мне историю этого места. Здесь всё совсем непросто. Я не знаю кто это такие. Реальные люди, или вовсе призраки тех, кто жил здесь. Но они были в курсе, что мы прийдём, и ждали нас, может быть, не одну тысячу лет. Вдруг всё, что произошло с нами лишь часть одного большого замысла? Если это так, то нам, пожалуй, не стоит делать резких движений. Может быть лучше спокойно подождать? Понять, чего они от нас хотят? Попробовать выйти на контакт? Я только об одном тебя прошу: не торопись. Давай лучше ещё раз как следует всё взвесим.

Герман выслушал меня совершенно спокойно, без тени скептицизма на лице. Всё это время он сосредоточенно подготавливал свою экипировку, но был предельно внимателен к моим словам.

- Санёк, я может и кажусь со стороны человеком грубым и неотёсанным, но кое-что различать умею. Думаешь, я сам не вижу это постоянное колдовство, которое исходит от Хунга и его людей? Оно нас преследовало всю дорогу до самого это проклятого города с его жуткими катакомбами. Думаешь, я всё это списывал на череду совпадений или игру воображения? Один только орущий, летающий монстр чего стоил. Я же прекрасно понимаю, что это никакой не зверь, не мутант. Чистый демон. А бык, взявшийся ниоткуда, и убитый одной оплеухой? Парни мои, может и не верят в мистику. Что с них возьмёшь? Салаги ещё. Плюс атеистическое воспитание. Оно и к лучшему. Иначе давно бы начался разброд и шатание. Только я ведь совсем из другого теста слеплен. Кровь моих предков подсказывает, что дело тут не чисто с самого начала. Но, в отличие от тебя, Саня, я не испытываю иллюзий насчёт сущности тех, кто нас сюда заманил. Всё это, не иначе, как происки Дьявола и его приспешников. А от них не стоит ждать ничего хорошего, и договариваться с ними не о чем. Не знаю для какого хрена они выбрали именно нас. Гадать времени нет. Нужно валить отсюда, и поскорее. А для этого придётся пойти ва-банк.

- Послушай, Герман. Ты не должен жертвовать собой вот так вслепую. Всё может ещё изменится. А если ворота откроются пока тебя не будет?

- Тогда сразу ломитесь туда. По одному комплекту с небольшим запасом на каждого у вас есть, для всплытия хватит. Саня, эти разговоры только убавляют наши шансы. При всём уважении, ты не совсем себе представляешь с чем нам приходится иметь дело под водой. Каждая минута на счету. Думай лучше, как вам продержаться здесь до моего возвращения, а я пошёл. Постараюсь по-быстрому. Физкульт-привет!

Он уже скрылся в толще воды, а я всё ещё продолжал думать, как остановить этого безумца. За моей спиной озадаченно переглядывались матросы. Нужно было позаботится о них. Вот только мне также претила роль наседки, как их бесшабашному командиру. Я подошёл к ребятам, и присел возле Евсеева.

- Толя, ты в порядке? Как самочувствие? поинтересовался я.

- Я в норме, товарищ старший лейтенант. ответил боец, приподнявшись на локте, - Ничего не беспокоит. Жить буду.

- Ну хорошо. Лежи, отдыхай.

- Товарищ старший лейтенант, - вдруг позвал меня Николай. Я смотрю тут такое дело. Командир забрал ваш полупустой баллон, а вместо него оставил полностью заправленный. Тот который он для Евсеева захватил с собой, про запас.

Вот же! - мне хотелось выругаться как можно более грубо, но я сдержался.

Зачем он поступал так неразумно, будто снова решил поиграть в догонялки со смертью? Моё негодование перерастало в бешенство. Попадись он мне сейчас, я бы ему сперва как следует врезал, и уж точно никуда не отпустил. Но он был уже в пути. Потянулись долгие минуты ожидания, которые казались вечностью.

Уж полночь близится, а Германа всё нет - пришли мне на ум знаменитые строки. Неужели, будучи уверенным в том, что разыгрывает туза, он всё поставил на даму пик?

Если в самом начале пещера виделась мне вполне просторной, то вскоре после исчезновения Германа, она начала с каждой минутой давить на меня со всех сторон. Её сырые стены, с которых постоянно капала вода, показались мне сродни какой-то тесной утробе, постепенно сжимавшейся вокруг, будто в стремлении исторгнуть из себя незваных гостей. Я сидел у самой кромки воды, глядя как свет фонаря отбрасывает наши тени на противоположную стену, создавая нелепые и уродливые силуэты.

Внезапно, стены пошатнулись, как от небольшого землетрясения, а вода в шурфе, которая только что представляла собой абсолютно спокойную, ровную гладь, едва ли не плеснула на берег. В это же мгновение мы услышали глухой звук взрыва, произошедшего, по всей вероятности, где-то под нами, совсем неподалёку. В следующую секунду всё стихло и пришло в привычное равновесие.

Первым отреагировал Костя:

- Что это? Ворота?

- Не похоже, - отозвался Николай, - источник в противоположной стороне. К тому же, я помню, как эти чёртовы ворота закрывались. Долго и протяжно. Гул стоял с полминуты, не меньше. А тут ба-бах и всё.

- Герман! вырвалось у меня.

Бойцы обернулись в мою сторону.

- Что-то взорвалось именно там, куда направился он. Говорил же ему не ходить

- Ловушка. Очередная западня. Пропал наш командир. запричитал Николай.

- Что будем делать? Если он не вернётся за нами, мы погибли. подключился Костя.

Один лишь матрос Евсеев по-прежнему сохранял спокойствие. Он просто перешёл в сидячее положение, и теперь сверлил взглядом противоположную стену, думая о чём-то своём.

Пока двое из нас предавались панике, а третий ушёл в себя, я принял окончательное решение:

Это ещё не конец. Просто оставайтесь на месте. Я пойду за ним.

- Товарищ старший лейтенант, пропадёте. Ей богу, не стоит туда соваться. Если уж командир не смог

Николай старался меня отговорить, и я его прекрасно понимал. Но что-то мне подсказывало, что идти непременно нужно. Более того, я не представлял себе нашего возвращения без Германа. Живого или мёртвого, я бы ни за что не оставил его в этом подземелье.

- Почему ты решил, что он не смог, Николай? Отставить упадничество! Мы пока ещё ничего не знаем, кроме того, что вашему командиру может понадобится помощь. Я должен проверить, так ли это. Заодно узнаю, что там могло произойти, и сразу же вернусь.

- Тогда разрешите с вами.

Это исключено. отрезал я. С пострадавшим должно остаться не менее двух человек. Тем более, что воздуха у нас впритык.

- Возьмите полный баллон, - сдался, наконец, Николай.

- Нет, Коля. Я возьму половинку. Полный может понадобится Евсееву, если всё-таки придётся выбираться самим. Мне тут ходу всего ничего, с головой хватит. А в его состоянии, чем больше запас, тем лучше.

Я выбрал себе баллон, на манометре которого стрелка лежала чуть ниже середины, надел ласты и маску, взял одни из фонарей, и отсалютовав парням, ушёл в глубину.

Я быстро спустился в тоннель и не раздумывая поплыл в ту сторону, куда должен был направится Герман. Не знаю почему, но теперь в этом подводном царстве всё было иначе. Окружающая среда словно вся была пронизана флуоресценцией. Стены и потолок мерцали каким-то ярким, фиолетовым отблеском. Однако, я так и не смог понять, что послужило источником данного свечения. Откуда взялись все эти странные краски, которых до этого здесь вовсе не наблюдалось? Может быть последствия взрыва? Вместе с тем, мне показалось, что катакомбы как бы ожили. Чувство, возникшее у меня ещё во время нахождения в пещере, лишь усилилось. В голову пришла странная идея, что все мы попали в нутро гигантского монстра. Живое, пульсирующее, прогоняющее кровь по многочисленным артериям. Может быть теперь я направлялся в сторону сердца, а услышанный нами взрыв был чем-то вроде его стука? Одолеваемый этими мыслями, и решимостью отыскать Германа, я совершенно не испытывал страха. Напротив, меня начал переполнять восторг, азарт, фанатичная устремлённость вперёд. Я ощутил, как усилился ток воды. Это было попутное течение. Откуда бы ему здесь взяться? Оно понесло меня вперёд. Сначала медленно, а потом всё быстрее. Свет моего фонаря не успевал пронизывать темноту. По бокам я продолжал наблюдать пульсирующее свечение. Оно усиливалось, а затем стало закручиваться со всех сторон сплошным вихрем. Скорость движения нарастала. Я уже не понимал, что здесь вращается: стены тоннеля или я сам кручусь вокруг своей оси, подобно запущенному волчку? Я потерял ориентацию в пространстве, но не помню, чтобы от этого у меня возникла паника. Всё моё существо было подчинено хладнокровию, уверенности, вектору полёта. Мой взгляд был направлен вперёд, в самую гущу черноты. Казалось, что она концентрируется где-то далеко в единую монолитную точку невероятной плотности. Я был как под гипнозом. Эта точка манила меня к себе. Она содержала нечто очень важное. Была самой сутью чего-то такого, что выносило за скобки любые другие вопросы. Я понял, что, достигнув её, просто расплющусь как об стену. Меня аннигилирует к чёртовой матери. Но я и не думал сопротивляться. Честно говоря, в тот момент я просто забыл о том, зачем, собственно, отправился в этот тоннель. Забыл про смелого сумасброда Германа, наших бравых, но таких беспомощных бойцов, великого и ужасного инструктора Хунга с его одинаковыми помощниками, которых я так толком и не научился различать. Я даже запамятовал кто я сам такой. Ни своего имени, ни рода занятий, ни места, из которого я приехал, в тот ключевой момент я бы ни за что не вспомнил. Единственной мыслью, которая пронзила мне мозг горячей стрелой, а затем отозвалась ощущением ползучего холода в районе солнечного сплетения, была нелепая фраза, навеянная непонятно чем: Вот она, нулевая отметка. А потом, сгустившаяся до невероятного предела, чернота взорвалась ослепительно ярким светом, подобного которому невозможно вообразить, уничтожив вокруг абсолютно всё. Поглотив пространство, время, меня самого, со всеми моими мыслями, чувствами, ощущениями. И всё перестало быть.

23.

В порту незнакомого города стоят корабли у причалов.

В их трюмах ни меди, ни золота, и нет никого у штурвалов.

С оборванными такелажами, давно лишены парусов,

На древки флагштоков насажены пустые горшки черепов.

Учуявший дух запустения, почивших надежд сладкий смрад,

Здесь ворон кружит мрачной тенью, потрёпан как старый пират.

И, вырванный бурями с корнем, запутан в снастях ржавый винт.

Велению моря покорный, в небесный глядит лабиринт.

А в нём нет созвездий, их зарево не плещет в бездонных колодцах.

Висит ядовитое марево холодного, чёрного Солнца.

Оно символ нашего бремени, зловещего рока печать,

В том мире, где больше нет времени, осталось лишь скорбно молчать.

На вечном пути становления ничто не старо, не ново,

Догматы не знают сомнения, а что отвердело мертво.

То, что состоялось, не будет дарить вдохновенный порыв,

Спешат к своей старости люди, свободы вкус не ощутив.

Они раскупают билеты на рейс, уходящий лишь раз,

Бормочут друг другу советы, стремятся попасть в первый класс,

В дороге то душно, то холодно, но вот, брошен якорь, и ты

В порту незнакомого города, куда нас приводят мечты.

Меня выбросило на пустынный берег. Тело, как ни странно, не болело и даже никоим образом не отзывалось на пережитый катарсис. Я поднялся и огляделся по сторонам. Позади мирно плескалось море, слегка накатывая маленькими волнами розового оттенка. Оно уходило за горизонт и казалось каким-то неправдоподобным, как будто нарисованным. Впереди простиралась унылая местность с песком и барханами до самого горизонта. Стоит сказать, что в тот момент я совершенно ничего не помнил о произошедшем со мной. Всю предысторию моего появления на этом диком пляже будто бы начисто выбило из головы. Это было похоже на то ощущение, которое, вероятно, испытывает человек, проснувшийся после весёлой гулянки. Он очень смутно представляет себе то, что было накануне. Остатки последнего сна, также, успели от него ускользнуть, но и место, в котором его угораздило продрать глаза, отчего-то, совсем ему не знакомо. В моём случае, память отшибло полностью. Я не смог вспомнить ни своего имени, ни рода занятий, ни того, где находится мой дом. Я понимал только, что мне нужно хоть куда-то идти, и по ходу движения собирать самого себя.

Я побрёл вперёд. Под ногами заскрипел прохладный песок. На мне не было обуви, а из одежды оказались только широкие штаны от кимоно. Было достаточно светло, но повсюду присутствовала гигантская тень, создающая ощущение вечерних сумерек. Подняв взгляд к небу, я заметил, что здешнее Солнце представляет из себя блестящий чёрный шар с тонким огненным протуберанцем по краям. Это было зрелище не для слабонервных. До меня дошло, что не Луна закрыла его, как случается во время затмения, а оно само по себе тут такое: холодное, неизменное, всегда стоящее в зените. Независимо от времени суток, оно продолжало равномерно и тускло светить. Но следующим моим открытием стало отсутствие времени как такового. Я перестал его ощущать. Оно не было прописано в здешнем сценарии. Пространство же, было настолько однообразным и бесконечным, что не было смысла выбирать направление. Мой внутренний компас начал сходить с ума. Коварная мысль о том, что я никогда не смогу куда-либо прийти всё больше овладевала моим разумом. И тут меня осенило: да я же просто умер! Попал в небытие. Туда, откуда не возвращаются. Наверняка меня уже хватились в том месте, где я когда-то существовал. Возможно, стоят сейчас над мои охладевшим трупом и дежурно фиксируют печальный итог. Возможно, кто-то даже горюет. Как знать? Память всё ещё не желала ко мне возвращаться. Зацепиться ей было, по-прежнему, не за что. Тем не менее, я испытал значительное душевное мучение от осознания того, что уже ничего нельзя исправить. Плоха или хороша была моя прежняя жизнь, в любом случае она виделась мне предпочтительнее моего нынешнего, совершенно неопределённого, положения.

Опечаленный, я брёл по пескам без особых надежд, вглядываясь в размытую линию горизонта. Сложно сказать, сколь долго это продолжалось. Ведь, как я уже упомянул, время здесь не имело значения. Но внезапно, за грядой осыпающихся, серповидных барханов я заметил воскурявшийся тонкой струйкой, синий дым. Очевидно, он исходил от небольшого костра. Среди окружающего мёртвого мира, это был единственный признак продолжающейся жизни. Я поспешил к нему, всей душой надеясь, что это не мираж. Взобравшись на последний, самый высокий бархан, посреди начинающегося внизу каменистой равнины, я заметил двух, едва различимых издали, людей, сидящих возле огня. Моей радости не было предела. Сперва хотелось кричать и махать руками, как это делают потерпевшие кораблекрушение. Потом я сообразил, что это было бы не совсем правильно. Даже глупо. Они и так сидели на одном месте, а, кроме того, могли представлять опасность. Кем бы они не были, я отчаянно жаждал поскорее добраться до них. Буквально кубарем скатившись с бархана, я помчался в сторону незнакомцев, попутно стараясь рассмотреть детали. Мне казалось, если я потеряю их из виду хоть на мгновение, то они рассеются словно призраки, и я снова останусь посреди бесконечной пустыни в полном одиночестве. Когда мне, наконец, удалось увидеть их поближе, я просто обомлел, и, перейдя на шаг, продолжал наблюдать дивную картину. Возле небольшого костерка, сложенного из, не пойми где собранных, чахлых веточек, сидели двое мужчин, примерно моего возраста. Они что-то варили в простом походном котелке, и вели оживлённую беседу. Их одежда сразу показалась мне странной. Я сначала не понял, что именно в ней необычного, но по мере приближения, разглядел подробности. Ближайший ко мне был высок, красив, импозантен, со взглядом зачарованным, устремлённым не то, чтобы вдаль, но будто вообще в иное измерение. Его голова была обрита на манер монашеской тонзуры, а ровная, светлая борода обрамляла благородный, мужественный подбородок. Сверху на нём была надета белая туникообразная мантия с узкими рукавами, подпоясанная кожаным ремнём, на которой спереди и сзади было изображено по одному большому, разлапистому, восьмиконечному красному кресту. Под ней угадывались ладно подогнанные под фигуру, лёгкие доспехи. В самом низу простая льняная рубаха и штаны. В ножны, притороченные к ремню, был вложен длинный, прямой меч с узкой резной гардой и простым, круглым навершием. Это был крестоносец. Рыцарь-храмовник. Я знал это наверняка, несмотря на то что всё ещё не мог вспомнить себя самого. Его собеседником, был смуглый, жилистый воин. По виду араб. Его голова была тоже обрита, а нижнюю половину лица покрывала густая борода и усы. Чёрные глаза сверкали страстно, но, вместе с тем, выражали мудрость и самообладание. На нём были доспехи из толстой кожи, а пояс сделан из красивых металлических пластин. Меч сарацина лежал в ножнах одесную от него. Там же были сложены короткое копьё и лук с колчаном.

Я подошёл к ним совсем близко, но они продолжали вести свой неспешный разговор, не обращая на меня ни малейшего внимания. Судя по обилию гортанных и заднеязычных звуков, я понял, что они оба говорят по-арабски. Их речь была спокойна и непринуждённа. Каждый из них слушал собеседника очень внимательно, не перебивая, органично дополняя его, как если бы пел с ним одну песню на двоих, с заранее прописанными партиями. Меня сразу вовлекло в эту мистерию. Я не смог бы подобрать иное слово, более ёмко описывающее этот певучий разговор двух заклятых врагов. Я присел на песок в уважительном отдалении от этих грозных и, вместе с тем, одухотворённых воинов, но так, чтобы у меня была возможность вполне насладиться чудесной беседой на непонятном мне языке. Мне совершенно не требовался перевод. Это был мёд поэзии, проникающей в самое сердце без, излишнего здесь, участия ума. Они были щедры в излиянии этого божественного нектара, а я, подобно измученному жаждой путнику, страстно приник к его источнику, и всё никак не мог вдоволь напиться. Я осознал, что говорят они об истине. Каждый видел её по-своему, но с восхищением внимал иному пути постижения. Когда говорил рыцарь, его речь отдавала прозрачной прохладой чистого горного родника. Она сперва уводила под мрачные, закопчённые огнём неугасимых лампад, своды пещер, где от века, постом и молитвой, спасались великие подвижники, а затем возносила в невообразимую небесную высь, наполненную грозовой свежестью и чувством невероятной свободы. Слова же араба, пылали жаром огня аравийских пустынь. Они были изысканны, витиеваты, словно буквы восточного алфавита. Но, подобно извилистым, тернистым тропам, неизменно приводили в тайный сад, изобильный плодоносящими древами и пением птиц, где из каменной чаши, сокрытой в зелёной листве, бил фонтан опьяняющей мудрости. Когда погас уютный огонёк их костра, затихла и беседа. Меня словно подвесило в благостном умиротворении, из которого уже не хотелось выходить. Рыцарь всё так же сидел неподвижно, глубоко погружённый во что-то бесконечно возвышенное. Одновременно, я, со всей очевидностью, понял, что в случае внезапной опасности, ему бы потребовалось не более доли секунды, чтобы выхватить свой меч и переключиться в режим яростного боя. Он жил на грани двух миров. В одном из них звучала музыка небесных сфер и воспаряли тончайшие смыслы, а в другом царило жестокое насилие и военная хитрость. Между тем, воин Салах ад-Дина, наконец, обратил внимание на меня. К счастью, он схватился не за своё оружие. Вместо этого он потянулся к перемётной суме, из которой достал большой, древний свиток. Он развернул его в нужном месте, и жестом попросил подойти. У меня не было ни малейшего страха. Только горячее любопытство. Я присел рядом с ним. Воин ткнул пальцем в некую надпись и отчётливо, по-русски сказал мне: Читай!. Я силился понять, что же там было написано. Но буквы, почему-то не слушались меня. Они сливались в бессмысленную загогулину, которую я не мог прочесть как не старался. Я не могу - виновато признался я. Тогда сарацин снова указал мне на единственное слово, которое мне нужно было прочесть. Читай же! - с ещё большей настойчивостью повторил он. Там твоё имя!. Я вновь впился взглядом и остатками своего разума в исписанную непонятным текстом ткань пергамента, и, наконец-то, распознал нужное слово.

- Александр! обрадовался я.

Он улыбнулся и скрутил свиток обратно. В этот же миг, откуда ни возьмись, налетел ветер и началась неистовая песчаная буря. Она свалила меня с ног и заставила прижаться к земле. Рыцарь и сарацин тут же исчезли, будто их и не было с самого начала, вместе со своим котелком и остатками костра, а мои глаза засыпало песком, и я просто ослеп. Ветер завывал в ушах и хлестал по моему голому торсу холодной плетью. Я встал на четвереньки, пытаясь сообразить, где можно укрыться. И тут я всё вспомнил. Вспомнил как меня зовут, кто я, откуда и что произошло перед моим попаданием в эту пустыню. Воспоминания влетели в мою голову подобно разрывной пуле. Я испытал невероятный внутренний удар, а затем наступил ужас. Ужас от осознания того, что всё теперь происходит за неким порогом небытия, откуда не возвращаются. Мне стало безумно жаль себя, своих брошенных товарищей, неизвестно куда пропавшего Германа, моих родителей и вообще всех, кто будет теперь тщетно искать меня. Жаль было оставлять свою короткую, незавершённую жизнь, с её планами, мечтами, ожиданиями, обязанностями, наконец. Как же нелепо всё закончилось. Я был совершенно спокоен, глядя как на меня бежит огромный бык, или отправляясь навстречу неизвестности, чтобы отыскать Германа, но, когда я перешёл за эту черту, меня охватило отчаяние такого характера, какое я не испытывал, да и не смог бы, наверное, испытать никогда при жизни. У него был горький вкус необратимости. Слепой и беспомощный, я ползал посреди хаоса незнакомого мне мира, в котором всё являлось не тем, чем могло показаться на первый взгляд, и менялось с головокружительной скоростью. Я совсем не знал, что мне делать. Если до этого я ещё пытался куда-то идти в поисках ответа на свои многочисленные вопросы, то теперь мне всё стало ясно, а идти куда-либо оказалось занятием бессмысленным. Моей душой овладела ползучая и холодная чёрная тоска. Я почувствовал, что она сродни равнодушному Солнцу, висящему почём зря в пустом небе этого страшного мира, и не греющего никого, никому не дарующего жизнь. В тот момент я бы всё отдал, чтобы вернуть моё видение крестоносца и сарацина. Они казались мне единственными сущностями, за которых я бы мог здесь зацепиться как за спасательный круг. Но их уже не было. Осталось лишь воспоминание об их одухотворённых лицах, прекрасном разговоре, стихах на незнакомом языке, прославляющих Бога и силу любви. Они вновь отозвались невероятной теплотой в самой глубине моего сердца, и тут я услышал мерный стук барабана. Сперва он бил совсем тихо и неопределённо, заглушаемый свистом ветра и хрустом песка. Затем стал звучать всё громче и отчётливее, набирая определённый ритм. Что это было? Откуда? Он звучал то как барабан, под бой которого мы маршировали каждое утро во время развода в Академии, то как негритянский там-там, то как бубен шамана. Как бы то ни было, его звук был моим единственным спасением. Я понял это чьё-то послание, мне нужно было следовать за ним, пока он не прекратился. Я встал на ноги, и, хотя ветер продолжал мотать меня из стороны в сторону, пошёл на звук не останавливаясь. Он будто звал меня: Сюда, сюда, шевели ногами! БАМ! БАМ! БАМ! Потом подхватывал под руку, когда я ошибался и уходил в сторону: Нет-нет, не здесь. В другом направлении. Правее, ещё правее! БАМ! БА-БАМ! А я бежал и бежал, временами проваливаясь в песок и пригибаясь от ветра. Звук всё усиливался, становился всё более изощрённым, превращаясь в ликующую перкуссию, как бы радуясь, что я на верном пути. Мои глаза по-прежнему ничего не видели из-за набившегося в них песка, зато я чётко понял, что до цели мне осталось всего несколько шагов. Тогда барабан смолк. Вместе с ним, внезапно, утихла буря. Я ощутил, как меня под самые рёбра подхватили огромные, сильные руки, какие бывают только у сказочных гигантов. Они с осторожностью сдавили мой торс, стараясь не причинять вреда, и одним резким движением выдернули меня из этого пустого и одинокого мира.

24.

Надо мной склонилось веснушчатое лицо мальчишки. Я подумал: Вот это да! Вместо жуткого чёрного Солнца, мне вновь светит наше, привычное, рыжее. Ему на вид было лет десять. Белобрысый, конопатый, со слегка вздёрнутым, крошечным носиком, и уж очень шаловливым выражением глаз. Того и гляди, нашкодит. Я не смог сдержать улыбку. Это было, пожалуй, самое неожиданное и светлое из того, что могло произойти со мной теперь. Паренёк немного опешил, но не смутился, а побежал куда-то с радостными криками:

- Учитель, Учитель, он уже здесь! Всё получилось!

Я тут же приподнялся, чтобы оглядеться по сторонам. Это была большая, просторная хижина с деревянным полом и высоким потолком, сплетённым из высушенных пальмовых листьев. Подо мной была уютная тростниковая циновка, а у противоположной стены сидел старик-азиат. Возле него всё ещё гудел низким, утробным звуком массивный бронзовый барабан, а на деревянном, коротконогом столике, лежал большой, старинный свиток, точь-в-точь как я видел у воина-сарацина.

Мальчуган подбежал к старику, и, уважительно поклонившись, повторил свою фразу более спокойно, указав пальцем на меня. Тот встал быстро и непринуждённо. В пластике его движений я сразу уловил поразительное сходство с инструктором Хунгом. Вместе с мальчиком он подошёл ко мне. Я попытался было тоже встать, но ноги почему-то плохо слушались. Тело повело в сторону, и я чуть не упал. Они молча подхватили меня и помогли сесть. Сами же, расположились напротив в позе сэйдза, как это называется у японцев. Теперь я смог полностью разглядеть человека, которого мальчик назвал Учителем. Это был тот самый старик, которого мне описал Евсеев. Про него я читал в своей зелёной книге. Его образ всплывал в моей голове с завидным постоянством не один десяток лет. На нём было всё то же чёрное кимоно с поясом. Длинная белая борода и усы обрамляли утончённое, но мужественное лицо, глаза лучились неземной добротой, а правую щёку пересекал невероятно красивый шрам. Моё сердце наполнилось восторгом и благодарностью, а вместе с тем, горьким сожалением о том, что я регулярно позволял себе сомневаться. На глаза сами собой навернулись слёзы, и я спросил его, не задумываясь о том, поймёт ли он меня:

- Вы мастер Дунгвай?

Старик улыбнулся и ответил:

- Здравствуй, Саша. Я лишь скромный наследник осколков традиции великих мастеров Дунгвай. И, пожалуй, самый никчёмный. Люди знали меня под другими именами. Но если ты желаешь называть меня так, то почту за великую честь.

Я не сразу понял, что имеет в виду мастер, но у меня уже накопилось достаточно вопросов.

- Так я всё-таки умер? Где мы находимся?

- Говоря понятным для тебя языком, ты всё ещё жив. Тело не утратило свойств, необходимых для удержания духа. Поэтому, у тебя есть все шансы вернуться на прежний план бытия. Хотя смерть это точно такое же состояние твоего сознания, как и жизнь. Ты по-прежнему находишься в бесконечном транзите сквозь одно и другое. Сейчас мы тебя вытащили на достаточно тонкий уровень. Тут многие захотели бы остаться. А буквально перед этим, ты побывал в одном из пустотных измерений, своего рода чистилище. Между прочим, далеко не самом страшном. Каким оно тебе показалось?

- Для меня оно было ужасным, - признался я, - Там можно сойти с ума от одиночества. А хуже всего, когда в таком месте к тебе возвращается память, и ты ничего с этим не можешь поделать.

Это верно. Обычному человеку не под силу справиться с отчаянием этого уровня. Что ж говорить о более низких ступенях. Но в том то и дело, что ты не совсем обычный человек.

- Необычный человек?! удивился я. Да меня там такая беспомощность охватила. Если бы не вы, то гнить мне в этой пустыне заживо целую вечность.

- Мы, конечно, тебе немного помогли. Но возможность выхода оттуда ты создал самостоятельно.

- Каким образом?

- Помнишь рыцаря и сарацина? Они были воплощены не нами. Тобой. Твоим искренним сердцем, алчущим света истины. Мы лишь воспользовались этим окном, чтобы кинуть в него верёвку, по которой ты выбрался. Большинство людей не справились бы с такой задачей. Поэтому-то всё свалилось на тебя. Не обессудь, но решение о том, что ты окажешься здесь было принято задолго до твоего рождения. Ты не представляешь сколько слоёв реальности пришлось для этого перевернуть.

- Прошу меня простить, мастер. Я, в целом, догадывался, что всё не случайно. Хотя и сомневался в этом, не скрою. Только я не могу понять, с какой целью вам понадобился? Инструктор Хунг успел рассказать мне одну легенду, в которой говорилось о древнем пророчестве. О том, что нас тут кто-то ждёт чуть ли не два тысячелетия. Но даже он не в курсе, зачем.

Глаза мастера ещё более потеплели, и он, почти напевно, произнёс:

- О-о, малыш Хунг Он сделал всё ровно так, как я и просил его много лет назад. Из него мог получиться величайший мастер, если бы не дух асура, коим он является в сути своей. Тем не менее, ему совсем не чужды любовь и раскаянье. Таких качеств не найти у демонов. Именно поэтому я рискнул взять его к себе в ученики. Мне не хотелось, чтобы такой талант с самого начала прошёл через дурные руки. Хотя, я ведь знал наверняка, что рано или поздно он вернётся туда, где должно проявиться его естество.

- Погодите-ка Так вы и есть тот самый Бо Тат? Учитель нашего инструктора Хунга?

- Верно, Саша. Было время, когда крестьяне той местности, где я подвизался отшельником, наградили меня этим званием. Ещё при жизни, если можно так выразиться. Для меня была самая большая награда служить им. Ни до, ни после я не был так счастлив, как в те благословенные времена.

- Инструктор Хунг потом долго искал вас. Мне показалось, он искренне сожалел о том, что ушёл с французами.

- Я знаю. Но жалеть тут не о чем. Это был его путь. Однако, сейчас нам следует поговорить о твоём. Миссия, для которой ты избран, очень важна. От неё, буквально, может зависеть дальнейшая судьба человечества.

Я был обескуражен этим заявлением мастера. Тем не менее, мне удалось быстро взять себя в руки. Какое бы высокое предназначение не сулили мне неведомые, могущественные силы, я прекрасно помнил о том, что, в первую очередь, передо мной стояла задача по спасению моих товарищей, оставшихся ждать в отрезанной от мира пещере. А ещё перед Германом, уплывшим в полную неизвестность. Жив ли он до сих пор? Это волновало меня намного больше любых чудесных открытий, обрушивающихся теперь на мою голову иррациональной лавиной. Поэтому, не сочтя, что позволяю себе слишком наглый тон, я ответил:

- Мастер, я благодарен вам за спасение. И мне весьма лестно, что такой заурядный человек как я, может оказаться полезен для столь почётной миссии. Но, сперва, я хотел бы узнать судьбу моих друзей. Германа и остальных. Мы пришли сюда все вместе. Вместе мы и уйдём. Поймите, иного исхода я не могу допустить. Если поможете их вызволить, я сделаю для вас всё, что будет в моих силах.

- Я не ждал от тебя другого ответа. Судьба твоих друзей, хоть и была заранее предначертана, но вовсе не предрешена. Сейчас все они живы, и находятся там же, где и были. Все, кроме командира.

- Герман! Что с ним?!

- С ним произошло то же, что и с тобой. Он не погиб. Просто застрял в ином, более плотном измерении, где истинные герои могут отточить свой дух в суровых испытаниях. Впрочем, сейчас ты сам всё увидишь.

Мастер подошёл к своему барабану и сделал над ним едва заметный пасс рукой. Огромный инструмент, как бы нехотя, завибрировал, издав очень низкий гул, пронизывая пространство брутальными частотами, и всё, что было перед моими глазами, очень быстро расплылось и пропало, как если бы выключили экран телевизора. Вместо хижины, мастера и его юного воспитанника, я увидел обрывистый, берег. На него набегали злые волны бушующего моря. Небо было плотно закрыто пеленой непроницаемых свинцовых туч, среди которых, то и дело, сверкали мощные вспышки молний. Моё сознание немедленно перенеслось вглубь суши, туда, где начинались облезлые холмы, поросшие редкой, сухой растительностью. На самом высоком из них возвышался деревянный Т-образный крест. Когда меня приблизило на достаточное расстояние, я смог разглядеть распятого на нём человека. Вне всяких сомнений, это был Герман. Он был привязан к кресту грубыми верёвками. Косматая голова беспомощно упала на грудь. Сквозь изодранное рубище, проглядывало голое, мускулистое тело, сплошь в ранах и кровоподтёках. Было видно, что он претерпевает значительные страдания. Но, меж тем, во всём его облике я заметил несгибаемое достоинство. Он продолжал бороться, несмотря на сильную замутнённость сознания. Моим первым порывом было помочь ему. Но я тут же понял, что меня том мире не существует. Я не мог сделать абсолютно ничего. Мне всего лишь показывали очень реалистичное кино. Вдруг, за моей спиной раздался пронзительный крик хищной птицы. Обернувшись, я увидел огромного орла, который стремительно приближался к кресту. Оказавшись близко, он выставил вперёд свои когтистые лапы, и вцепился в бок несчастного Германа. Тот застонал от боли, но у него совершенно не было сил сопротивляться. Орёл торжествующе захлопал крыльями, и принялся клевать его печень, как в мифе о Прометее. Мне стало совсем нехорошо, и картина тут же растворилась в пустоте. Я снова смотрел на мастера и рыжего мальчишку. Их глаза выражали глубокое сожаление.

Прийдя в себя, я резко вскочил на ноги. Голову уже больше не кружило. Все мои мысли были устремлены в то место, которое мне только что показали.

- Но почему?! воскликнул я, - Неужели вы не можете выдернуть его оттуда?! Он же погибнет! Разве он заслужил всё это?!

Мастер Дунгвай ответил не сразу, понимая, что, сперва, мне нужно успокоиться. Потом, пригладил своей изящной рукой длинную, седую бороду, и спокойно произнёс:

- Видишь ли, Саша. Все мы получаем то, во что верим. Твой друг Герман человек, бесспорно, хороший и достойный. Всегда готовый спасать других, без оглядки жертвуя собой. Теперь он вкушает судьбу великих героев, чьему примеру следовал всю свою жизнь. Таковы законы жанра. В этом нет ни наказания, ни награды. Лишь непредвзятая тождественность тому, что было взращено в глубине сердца. Мы пробовали вытащить его оттуда, но главное препятствие, которое мешает нам это сделать его собственная гордость и неизбывное чувство вины.

То, о чём говорил мастер Дунгвай являло собой, хоть и горькую, но весьма откровенную правду. Героическая сущность Германа возвышала его дух до невиданных высот, и, одновременно, была его палачом. Я понял, насколько глубоко и неочевидно залегают те смыслы, которые мы наивно полагаем простыми и не требующими дополнительных объяснений.

Вдруг, прервал своё молчание мальчик. Он умоляюще посмотрел на меня грустными, безумно искренними глазами, и сказал:

- Дядя Саша. Когда всё закончится, и ты спасёшь Германа, передай ему, что он ни в чём не виноват. Он сделал больше, чем на его месте мог сделать кто-либо другой. Просто мне было суждено утонуть в тот день. И не так уже важно, что послужило тому причиной. Но теперь-то всё хорошо. А он, по-прежнему, мой лучший друг.

Я ощутил пробежавший по спине холодок. Хотя, до сих пор не уверен, что всё происходило тогда в моём привычном теле.

- Ромка?! Неужели

Мальчишка молча кивнул и шмыгнул носом.

- Но как? Откуда ты здесь?

Это совсем другая история, Саша. Теперь он мой ученик. И, кстати, очень способный. ответил за него мастер Дунгвай. А теперь, к делу. Мой прежний воспитанник Хунг должен был упомянуть историю мастера Шандара.

- Да, я помню её. Очень талантливый и гордый человек, найденный младенцем в джунглях и воспитанный советом двенадцати. Кажется, именно по его вине погиб тот древний город. Да и сам он без вести сгинул в лабиринте.

- Почти так. За исключением одного. Шандар не сгинул бесследно. Он вполне себе существует в лабиринте до сих пор. Ведь это место источник вечной жизни. К счастью, он так и не смог добраться до священных артефактов, которыми стремился завладеть. Пройти весь лабиринт и вернуться из него способен лишь человек, имеющий истину в своём сердце и чистые помыслы в душе. Тот же, в ком сокрыто хоть немного корысти и злобы, никогда не сможет выйти оттуда.

- Скажите, мастер, а вам откуда стала известна эта легенда? Насколько я понял, вы знали её ещё когда учили инструктора Хунга. Много лет тому назад.

- О да. Я знаком с этой историей с самого детства. Мой род не просто так передавал из поколения в поколение тайные воинские практики. Он ведёт своё начало от одного из учеников легендарного Акшая, входившего в самый первый совет двенадцати. Когда город погиб, а уцелевшее население рассеялось по обоим склонам Аннамского нагорья, мои предки основали свой клан, хранивший память об этом на протяжении двух тысяч лет. Увы, на мне мой род прекратил своё существование. Я не оставил наследников, и не передал своё искусство кому-то ещё. Если только не считать малыша Хунга, который взял от меня ту часть знаний, которая была ему необходима. Но это уже не так важно. Помимо воинских знаний во-тхуат и во-дао, мне было передано древнее пророчество. Оно гласит о том, что однажды с северных земель придут чужестранцы. Их будет числом двенадцать. А с ними двое молодых предводителей. Одному из них суждено пройти в самое сердце лабиринта, где спрятаны священные артефакты и очистить его от проклятия, навлечённого поступком вероломного Шандара.

- А как быть с самим Шандаром? Если он всё ещё там, то вряд ли обрадуется визитёрам.

- Ты прав. Возможно, тебе придётся сразиться с ним.

Меня будто ударило током.

- Мастер! воскликнул я, - Он же убьёт меня! Для такого искушённого бойца не составит труда прихлопнуть среднестатистического каратиста как муху.

- Верно, Саша. Твоя миссия совсем непроста и крайне опасна. Гарантий никаких. Но таковы условия. Я сам прошёл через это. Ещё в юном возрасте мне удалось накопить большую силу. Мой отец был, пожалуй, самым выдающимся воином своего времени. Он лично обучал меня, прямо с пелёнок. А будучи подростком, я был уверен, что во всём Индокитае не найдётся мастера, способного бросить мне вызов. Это не было пустой бравадой. Мне тогда уже доводилось убивать людей. Это был вопрос выживания. Времена были очень неспокойные. Поэтому, когда отец поведал мне о людях с севера, которым суждено победить Шандара и снять проклятие, я подумал: Что за ерунда! Почему мы, истинные наследники тайны лабиринта, до сих пор не можем сделать этого сами? Для чего нам помощь каких-то чужеземцев, а тем более фарангов? Я ничего не сказал отцу о том, что пришло мне в голову. А решил я, не больше, не меньше: проникнуть в лабиринт, и отыскать спрятанные там свиток и меч. Не буду тратить драгоценное время на рассказ о том, чего мне стоило выяснить, как проникнуть в это удивительное место. Должно было совпасть слишком много условий, но, однажды, мне всё же удалось это сделать. Только пройти по нему оказалось не так просто, как я себе представлял. Я скитался по бесконечным поворотам и тупикам несколько дней, борясь с постоянным страхом, не раз будучи уверенным в том, что пропал безвозвратно. Однако, когда я был уже на грани отчаяния, мне удалось выйти к потайной комнате, где лежал свиток, оставленный самим мудрецом Риши. Меча рядом не было. Очевидно, братья припрятали его в другом месте. Но я был несказанно рад и такому исходу. Забрав свиток, я поспешил вернуться назад, но по дороге встретил его.

- Шандара?

- Да. Это, несомненно, был он. В одной руке у меня был длинный нож. Семейная реликвия. У него оказался точно такой же. Он издевательски расхохотался, и мы немедленно сразились, безо всяких прелюдий. Бой был коротким. Шандар двигался с быстротой молнии, не давая мне опомниться. Я только успел почувствовать нестерпимый жар на своей щеке. А потом моё лицо залило кровью. От неожиданности, я выронил своё оружие и бросился бежать, поняв, что мне не одолеть столь грозного противника. Второй рукой я всё ещё крепко прижимал найденный мной свиток. Он не стал преследовать меня. Я слышал лишь его жуткий смех, доносящийся мне в спину. Когда я, наконец, выбрался из лабиринта, то продолжал бежать без остановки через горы и джунгли, вплоть до самой ближайшей деревни. За это время ночь успела смениться днём, а день новой ночью. Там я смог утолить жажду и голод, а также немного перевести дух, прежде чем отправиться домой. Вернувшись, я никому не рассказал о предпринятом мною путешествии. Длительное отсутствие и происхождение шрама, объяснил тем, что на меня напали бандиты, когда я возвращался из города. В те времена шла бойкая торговля опиумом, и округу наводняли разного рода головорезы и контрабандисты. Отец был удручён. Я поспешил заверить его, что их было очень много, а я убил всех до единого, отделавшись порезом. Но он только сделал вид, что поверил моему рассказу. После этого, многие годы я испытывал жгучее чувство позора. Мне больше не казалось, что я великий воин. Напротив, я ощущал себя последним ничтожеством. Трусливым воришкой, которому дали уйти, оставив на память отметину на лице лишь потому, что не сочли его достойным смерти в бою. Мучимый своими демонами, я не стал даже раскрывать украденный свиток. Просто спрятал его в надёжном месте, а потом и вовсе уехал учиться в Европу, надеясь вылечить душевную боль расстоянием. Родители были не против. Моя семья имела достаточно средств, чтобы оплатить мне поездку. Мне довелось многое пережить во Франции. Несколько лет я посвятил обучению на медицинском факультете в Сорбонне, а потом началась Вторая мировая война и весь север страны оккупировали немцы. Мне пришлось бежать на юг, который оставался условно независимым. Когда-то эту область называли Окситанией. В средние века здесь процветало религиозное учение катаров. Добрых людей, объявленных католической церковью еретиками, и поголовно уничтоженных. Последние годы войны я как раз провёл отшельником в предгорьях Пиренеев. Там до сих пор ощущается этот трагический надлом, не заживший за много веков. И хотя от традиции катаров не осталось ровным счётом ничего, я вполне смог уловить то настроение, то эхо некогда мощного послания свыше, которое всё ещё доступно для готовых его воспринять. Я учился у них истинному смирению, и, наконец, понял, что все мои страдания были связаны с непомерной гордыней. Я был ничем не лучше Шандара. Удивительно, как вообще лабиринт отпустил меня, да ещё позволил унести священную реликвию. Когда закончилась война, я вернулся домой абсолютно другим человеком, и, с глубочайшим прискорбием, узнал о том, что мои родители умерли в самый последний год оккупации, не дождавшись моего возвращения. В ту пору вести доходили с большим запозданием. Остальные мои родственники эмигрировали кто куда. Так, неожиданно, я остался единственным наследником тайны лабиринта и владельцем других ценностей нашего, некогда, славного клана. Но решение о своей дальнейшей судьбе я принял ещё во Франции. Разделив на ровные части большую часть наследства, я разослал его тем своим родственникам, адреса которых смог найти. То же, что по праву оставалось мне, раздал беднякам, и подался в горы, чтобы практиковать монашеское делание, а также, по мере сил, помогать окрестным людям в лечении их телесных и душевных недугов. С собой я забрал только свиток Риши, который так любезно позволил мне унести Шандар.

Мастер кивнул на древний пергамент, лежащий на низком столике.

- Так это и есть тот свиток? удивился я, - Что же в нём написано, раз он является такой дорогой реликвией?

- Имена, Саша. Там записаны имена всех, когда-либо живших людей. А также тех, кому ещё суждено родиться. С его помощью можно переносить потерявшиеся души из одного мира в другой. Если, конечно, они смогут распознать на пергаменте своё имя. Риши получил его в дар от Александрийской библиотеки. Точнее, от египетских жрецов, основавших её. Но ему не хотелось, чтобы данный артефакт стал достоянием обычных людей. Ведь с его помощью можно творить как великое благо, так и великое зло. Поэтому он заточил его в лабиринте. А я, по своей глупости и гордыне, вернул в грешный мир.

- Но вы хотите, чтобы я тоже отправился в лабиринт. Для чего? Чтобы принести оставшийся в нём меч? Чем это лучше похищения свитка, о котором вы жалели всю свою жизнь?

- А в этом и состоит твоё главное испытание. Пророчество лишь указывает на того, кому выпал жребий найти меч. Тебе самому решать, что делать с ним после. Помни одно: это меч самого Александра Великого! Он даёт неограниченную власть над вашим миром, и этим же представляет из себя величайшую для него опасность.

- А если я откажусь идти за ним?

- Тогда ты вскоре очнёшься в своём привычном теле, которое лежит сейчас без сознания на берегу пещерного озера, прямо рядом с выходом в джунгли. Ты вскоре встретишься со своими товарищами и инструктором Хунгом. Вы даже сможете спасти тех троих, что остались заблокированными в катакомбах, и благополучно вернуться на свою базу. Лишь твой друг Герман останется висеть на кресте в том самом месте, где ты его недавно видел. Прости, Саша. Он сам вмешался в ход событий своим решением пойти в один конец. Этим он дал Шандару возможность поймать себя в ловушку. Увы, мы здесь не единственные игроки. Злой мастер тоже большой умелец стоить козни. Теперь твой друг - его заложник. Помимо всего прочего, если ты откажешься выполнить своё предназначение, то рано или поздно придёт кто-то другой. Будет ли он более достойным? Как знать. Подумай об этом. Неволить тебя я не в праве.

- Да тут нечего и думать, - моя ладонь сама сжалась в кулак, - Я иду!

25.

Незаметно появилась маленькая прислужница. Она принесла мне тарелку супа с лапшой, какое-то, насыщенное специями, блюдо из жареной свинины с рисом и нечто совсем аппетитное, обжаренное до румяной корочки, вроде китайских вонтонов. Вкус этих азиатских яств показался мне божественным. Раньше я никогда ничего подобного не пробовал. Несмотря на обилие еды и мой волчий аппетит, после её поглощения я испытал чувство лёгкости и полноты сил. Ромка еле сдерживал свой детский, непосредственный смех, наблюдая как голодный, полураздетый варвар жадно глотает куски горячей пищи, из последних сил пытаясь сохранять чувство приличия и такта. После трапезы, мастер напоил меня вкусным, душистым чаем из маленьких глиняных пиалок. Затем, Ромка сходил куда-то по его поручению и вернулся, держа в руках сияющую белизной куртку уваги от комплекта кимоно и такой же белый пояс. Она оказалась мне впору. Я снова выглядел почти как в том памятном сне, прерванном криками Ли Чжэн Цзы.

- Ну что ж, нам пора в путь, - сказал мастер, - Чтобы переместить тебя в нужное место, нам придётся воспользоваться особым порталом. Он спрятан в пещере, в нескольких ли отсюда.

Мы вышли из хижины мастера. Снаружи, возле самой двери, толпились люди. Они вели себя довольно тихо и благопристойно. А увидев, что мы показались на пороге, покорно разошлись по обе стороны от нас, давая проход, и уважительно склонив головы, но при этом внимательно изучали меня любопытными глазами. Среди них я заметил всё тех же потомков Александра Македонского, одетых в древние хитоны. А кроме того, многочисленных азиатов в традиционных саронгах, нескольких чопорных европейцев, облачённых в старомодные костюмы-тройки и сюртуки, индусов, самых разных оттенков кожи, от светло коричневого до угольно чёрного. Возможно, среди них затерялась пара-тройка негров. Я, как бы ненароком, всматривался в эту толпу, опасаясь узнать моего старинного друга Венкатеша. Но, по счастью, его здесь не оказалось. Для меня уже не было секретом, что в этом затерянном краю обитали лишь те, кого у нас почитали за мертвецов. Сам я всё ещё оставался где-то посередине. Может потому и вызывал среди них пристальный интерес.

Мастер Дунгвай поприветствовал всех жестом сложенных у груди ладоней, и мы спокойно прошли мимо. Теперь я смог, наконец, увидеть тот мир, в котором обитал мастер, Ромка и все эти, немного странные, люди. Он был потрясающе красивым. С самых первых секунд это пространство ворвалось в меня каскадом эмоций невероятной интенсивности. Я мгновенно ощутил и впитал весь его объём. Ещё никогда прежде, даже будучи в самых дивных местах мира дольнего, я не испытывал такого восторга. Безо всяких дополнительных пояснений мне стало ясно, что я нахожусь на райском островке, возвышающемся как одна большая, зелёная гора посреди бескрайнего, тёплого океана. Над её вершиной клубилось белое, океаническое испарение, похожее на взбитую, молочную пенку. Оно мягко укутывало весь остров, создавая ощущение непроницаемой влажной завесы. С горных склонов, тут и там, стекали звонкие, прозрачные водопады, разбиваясь внизу лёгкими, белыми бурунами, которые затем превращались в небольшие, бьющие вверх фонтанчики. Это был самый настоящий мир воды. Чистой, кристальной, дарующей покой и наслаждение. Несмотря на то, что мы ступали по твёрдой поверхности, буйно поросшей душистыми травами, у меня напрочь пропало ощущение земли. Она тоже была своего рода водой, как и воздух и всё остальное. Привычная мне незыблемость материальных опор, полностью растворялась в её динамике, не терпящей постоянства. Зато ключом била живая, ничем не ограниченная свобода. Я подумал: Неужели это и правда мир мёртвых?. В нём было куда больше жизни, чем в том, который я привык считать единственной реальностью. Словно уловив мои мысли, мастер Дунгвай сказал мне:

- То, где ты живёшь, Саша, можно смело назвать одним из верхних кругов ада. Бесспорно, и в нём можно неплохо устроиться. Даже временами чувствовать себя полностью счастливым. Но теперь ты видишь, что диапазон вариантов намного шире, чем ты мог себе представить?

- Да. Понимаю, почему вы сказали, что здесь многие хотели бы остаться.

Я поймал себя на мысли, что и мне как-то не особо хочется возвращаться назад. Увиденное настолько выворачивало душу, что единственным желанием было раствориться здесь без остатка. Но я вспомнил про Германа, и мне стало ужасно стыдно. Мы шли по тропинке, петляющей среди вечнозелёных кустарников, источающих текучие, дурманящие ароматы. Отовсюду доносилось пение птиц, журчание вод и тихое, умиротворяющее шипение океанского прибоя, сродни дыханию доброго божества. Меж тем, мой друг страдал на кресте в мрачном тартаре. Я спросил у мастера:

- Как мне теперь попасть в лабиринт? Вы вернёте меня в прежний мир?

Это устроено не так, как тебе кажется, - ответил он. Тот лабиринт, который ты себе представляешь, это не более, чем шурфы и штольни подземных каменоломен, затопленных водой две тысячи лет назад. Там нет ничего примечательного. Ни священных артефактов, ни мастера Шандара, ни какой-либо мистики. Если его когда-нибудь обнаружат ваши археологи, они найдут там разве что остатки древних мотыг, да разбитые глиняные черепки. Как правило, в вашем мире только это и остаётся от великих тайн прошлого. Они зафиксируют своё открытие в сухих научных монографиях, которые не заинтересуют никого, кроме узких специалистов. Черепки отправят в какой-нибудь краеведческий музей. А само место, в лучшем случае, объявят объектом исторического наследия. Тех, кого не удовлетворит научная интерпретация, кто увидит за этим нечто большее, нежели можно вписать в контекст локальной истории, назовут дурачками, эзотериками, сказочниками. И это будет вполне оправданно. Ведь, даже родившись на грешной земле, где всё можно объяснить рациональными причинами, великий миф обитает совершенно в другом измерении. Ты никогда не поймаешь его за хвост, чтобы притащить в музей или на научную конференцию, в виде доказательства существования сверхъестественного. Но при этом, он будет влиять на земные дела так, как на них не влияет не что другое. Для того чтобы найти вход в настоящий лабиринт, не нужно никуда ехать и ничего копать.

- Но вы же были там. А потом возвращались несколько дней через джунгли, - возразил я.

- Верно. Но дело в том, что это был мой, персональный лабиринт. В нём были и долгие скитания, и стычка с Шандаром, и марафон через леса. Только происходило всё внутри меня самого. Да, Саша, лабиринт у каждого свой. И я не имею ни малейшего представления, каков он у тебя. Всё было бы слишком просто, если бы я мог подсказать уже проторенную дорогу. Волшебная нить Ариадны должна проходить через твоё собственное сердце. Ты заранее можешь быть уверен только в двух вещах: не стоит искать в нём коротких путей, и не следует избегать запутанных. Для героя и мудреца лабиринт это поистине достойный вызов.

- Что же я по-вашему: герой, или мудрец? саркастически усмехнулся я.

- Так это или нет ты сам поймёшь в конце пути.

- Я знал, что вы ответите мне в таком духе. Но, допустим, каким-то чудом мне удастся отыскать меч Александра Македонского. И что мне с ним делать? Вытащить его на свет божий, как это сделали вы со свитком? Или доставить его сюда, в этот уголок рая? Может быть, мне придётся отбиваться с его помощью от великого и ужасного Шандара?

- Тебе никто не подскажет, какой поступок будет правильным. Даже я. Это твой лабиринт, а значит и судьба меча будет полностью в твоих руках. Если, конечно, сможешь его заполучить. Но только определить его дальнейшую судьбу следует не умом, а сердцем. Пойми, ты был избран самим провидением для этой цели. Сочтёшь ли ты нужным спасти свой мир, а может быть и погубить его навсегда, твоё решение будет выходить далеко за пределы суждений о том, что есть добро и зло.

- Сначала, мне нужно спасти своих друзей. О судьбах мира я вам обещаю подумать, но в свою очередь.

Мы прошли тенистыми аллеями мимо античного амфитеатра. Там, очевидно, давали постановку древнегреческой трагедии. Весьма привлекательные актрисы, исполненные страстного порыва, с длинными шестами в руках разыгрывали впечатляющую мизансцену, а многочисленные зрители, которые и правда выглядели как самые настоящие древние греки, затаив дыхание следили за их священнодействием.

- Трахинянки, - произнёс мастер Дунгвай, - Одна из моих любимых трагедий Софокла.

- Ни разу не слышал о такой. признался я, - Но весьма впечатляет. Не скучно здесь у вас. Я-то представлял себе рай несколько иначе. Думал, что там праведники целую вечность распевают хором заунывные гимны.

- Что ж, есть и такие миры. В них, как правило, попадают законченные догматики, напрочь лишённые фантазии и вдохновляющего эроса.

- Вряд ли это можно считать достойной наградой за праведность.

- Ну если эта праведность была по большей части формальной Раз они считали приемлемым всю жизнь навязывать свои взгляды другим, вполне закономерно то, что в конце пути они сталкиваются со своим собственным отражением, которое им, конечно, совсем не нравится. Ведь истина рождается как ересь, а умирает, когда становится официальным догматом.

Мы миновали театр, а затем импровизированную палестру под открытым небом, в которой разгорячённые гимнастическими упражнениями, прекрасные юноши внимали речам уже пожилого, лысеющего, носатого мужчины с глазами навыкате. Низенький, пузатый и слегка неряшливый, он был вызывающе непривлекателен. Особенно, на фоне публики, которая его окружала. Но в его манере держаться, мимике и тембре голоса было нечто настолько притягательное, что мне самому захотелось задержаться и послушать. К сожалению, этот человек говорил на языке, которого я не понимал. Кажется, это был древнегреческий. Чёрт возьми, это же

Это же Сократ! воскликнул я.

- Всё так. ответил мастер Дунгвай. Только тебе не стоит слишком вовлекаться в то, что здесь происходит.

- Но почему же?! У вас тут просто кладезь высших достижений мировой истории и культуры!

- Саша, дело в том, что весь этот кладезь является твоей собственной проекцией. Если бы вместо тебя сюда занесло какого-нибудь горького пьяницу, то вместо древнегреческих театров и Сократа, он бы увидел, скажем, бога Бахуса, откупоривающего бочку вина. Правда, таких персонажей, как правило, сразу утягивает в более плотные и тяжёлые миры. Как говорится, что мы сеем, то и пожинаем. У мистиков на сей счёт есть одна интересная максима. Она гласит так: не бойся нижних миров, не трепещи перед верхними, и не растеряй себя в суете средних! Когда она войдёт в твои кости, ты станешь по-настоящему неуязвим. В какие бы миры тебя не занесло.

Я задумался. Это действительно могло быть опасным искушением. И если гедонист и сладострастник, давая себе неограниченную волю в исполнении прихотей, со всей очевидностью и довольно быстро приходит к погибели души и тела, то человек, куда более утончённый в запросах, вероятно, идёт туда же, только, при этом, теша себя иллюзией культурного или духовного превосходства.

- Так вот каков он, мир моей фантазии, - сказал я вслух. И ведь совсем не плох, если не злоупотреблять его чудесами.

- Смотря что понимать под словом фантазия.

- Что вы имеете в виду, мастер?

- В твоём привычном мире, Саша, смысл этого слова сильно искажён. Там под ним подразумевают что-то несуществующее, доступное лишь в игре воображения. Хотя, на самом деле, всё грубое, материальное бытие и есть настоящая иллюзия. Пока ты у неё в плену, для тебе нет ничего другого. Ведь ты так явно чувствуешь боль, когда разбиваешь коленку обо что-то твёрдое, или, напротив, испытываешь удовольствие, вкушая сладкую халву. Не это ли все считают главными критериями реальности происходящего? Вся, так называемая, жизнь запихивается в рамки узкого спектра восприятий от нестерпимо болезненных до невозможно приятных. Между тем, случалось ли тебе испытывать настоящую боль или удовольствие, скажем во сне?

- Да, не раз. Однажды, мне приснилось, что незнакомый человек ударил меня ножом в спину. Было очень больно. Даже когда проснулся, всё ещё чувствовал сильный жар в месте удара, будто меня кто-то ужалил.

Вот видишь? Наличие боли ещё не гарантия реальности происходящего. В привычном мире яви, мы лишь наблюдаем за игрой нашего затуманенного сознания, тенями на стене пещеры. Эта игра наполнена бесконечными имитациями, сделанными из папье-маше, которые мы принимаем за чистую монету. Мы напрочь забываем о том, кто мы есть в действительности, ассоциируя себя, скажем, с человеком европейской расы, мужчиной, членом партии, законопослушным гражданином, увлечённым филателистом и ещё бог знает кем. Немногие задумываются о том, откуда мы пришли, кем являемся в сути своей? Тебе ведь объясняли в школе, что живём мы только один раз, и прожить жизнь нужно так чтобы Ну ты понял: чтобы это было выгодно системе. А что происходило с тобой до твоего рождения? Что будет после твоей, так называемой, смерти? Ведь умрёт лишь некий мужчина-европеец, партиец, гражданин и филателист с определённым набором биографических данных. А куда денешься ты сам? Этого в школе не объясняют. Ты свято веришь в то, что жив лишь в данный, короткий, момент времени. Но почему именно сейчас? С гораздо большей вероятностью ты мог бы уже родиться и умереть в любой другой исторический период. Сколько человеческих особей уже мертвы, а сколькие ещё не родились. Их гораздо больше тех, кто считается живыми в данную минуту. Но это ещё ерунда. Учитывая, какова была вероятность встречи твоих родителей, и то какая конкуренция микроорганизмов происходит во время оплодотворения, у тебя было бы гораздо больше шансов одновременно выиграть во все лотереи мира, чем когда-либо родиться. Я уже молчу о невероятном совпадении, которое должно было произойти при возникновении вселенной и формировании жизни на Земле, если принимать всерьёз современную науку. По всем законам статистики тебя вовсе быть не должно. Но вот, именно в это мгновение, ты ходишь, дышишь, мечтаешь о том, как было бы здорово накопить на новую дублёнку и съездить на недельку в Кисловодск, принимая всё это невероятное совпадение космического масштаба за нечто должное, тривиальное, не требующее каких-либо дополнительных размышлений. В этом-то вся комичность и трагедия человеческого бытия. Вместо того, чтобы посмотреть, наконец, на звёзды, мы продолжаем искать наш главный смысл у себя под ногами, в наваленных кем-то мусорных кучах. Так что это ещё большой вопрос, где расположен настоящий мир фантазии: здесь или там?

- Простите, мастер. Ещё пару дней назад я воспринял бы ваш рассказ как бред сумасшедшего. Но после всего пережитого за это время, я уже ничему не удивлюсь. В нашем мире сразу попадаешь в лапы обстоятельств и разного рода манипуляторов. Так что все эти рефлексии о сути вещей становятся занятием опасным. Их ещё могут простить профессиональному философу или писателю-фантасту, но для обычного человека это приговор. Не все столь тепло-хладны и зашорены, но большинство просто боятся заплывать на глубину, чтобы не прослыть в обществе дураками. Знаете, как в сказке про голого короля. Все догадываются, что что-то не так, но сказать никто не смеет.

- А ты весьма хорошего мнения о людях, Саша. У тебя и правда большое сердце. Только они на самом деле верят в то, что у короля роскошный наряд. И сами мечтают о таком. Это не страх, а слепота. Утрата связи с запредельным. Ты хорошо помнишь своё детство?

- Да, довольно неплохо.

- Тогда тебе, должно быть, знакомо ощущение некоего внутреннего зова? Его можно было иной раз услышать в тишине, когда никто не мешает. Ранним утром, например. Или перед самым закатом. Как будто тебя зовёт кто-то нездешний, из другого мира. И тебе кажется, что стоит только сделать шаг в правильном направлении, как сразу попадёшь в страну невероятной свежести, свободы и волшебства, где всё возможно.

- Было такое. И не раз. Как будто тебя ищут свои. Те, кто всё ещё живёт в том мире, откуда ты однажды потерялся. Они звали меня к себе, за горизонт. И я верил, что если когда-нибудь отправлюсь туда, то обязательно дойду. Только это было очень давно. Ещё до школы. А потом я понял, что это игра воображения.

- Отнюдь, Саша. Это была подсказка, которую мы со временем воспринимаем как пережиток детства. Своего рода, ключ, с помощью которого можно открыть дверцу в инобытие. Когда с возрастом наш мозг достаточно заполняется посторонней информацией: подсаженными извне нарративами, моральными установками, многочисленными -измами и, якобы полезными, знаниями, мы перестаём слышать себя, незаметно превращаясь в такую же механистическую функцию, как большинство окружающих нас взрослых. Вместе с тем, всё что тебе действительно следовало бы знать, уже находилось в тебе изначально. Твоей задачей было не отвлекаться на посторонние раздражители, а нащупывать свою дорогу. Но кто, будучи уже взрослым, посмеет отринуть мирской поток, и остаться наедине с собой, чтобы ответить на самые, вроде бы непрактичные, а порой и совсем неудобные вопросы? Представь себе человека, которого кинули гнить в тюремную камеру, объяснив, что выйдет он из неё лишь после своей смерти, ногами вперёд. Что сказал бы ты про этого несчастного, если вместо того, чтобы днём и ночью заниматься подготовкой побега, он будет прикладывать все силы для налаживания комфортного быта в своём узилище, или вовсе займётся изучением внутреннего устройства камеры, но не с целью освободиться, а чтобы обогатить себя познаниями о стенах и решётках?

- Я думаю, что этот человек скорее всего глуп и малодушен. Жаль его.

Вот именно! Большинство людей, к сожалению, представляют из себя таких узников. Их воля попрана, зрение обмануто, а цели далеки от разумных. И лишь малая толика тех, кого заклеймят сумасбродами, по-прежнему будет считать путь к освобождению единственным достойным занятием.

За палестрой начинался постепенный подъём в гору. Там шумела листвой небольшая роща хвойных деревьев. Я таких прежде не видел. Они были похожи на наши сосны, но с пышными, тропическими кронами. Приятно пахло эвкалиптом и смолой. Впереди мы заметили небольшую группу средневековых воинов. Они вели сражение на мечах. Один человек умело парировал атаки четверых, ловко уходя с линии поражения и прикрываясь деревьями. Вместе с тем, его длинный меч, без особых усилий удерживаемый одной рукой, успевал доставить немало хлопот каждому из нападавших. Их доспехи блестели в лучах солнца, а лица были закрыты забралами. Когда же мы приблизились, бой немедленно прекратился. Воины опустили мечи и подняли забрала. Это были люди разного возраста, телосложения и типажа. Однако, их объединяло нечто неуловимое, читающееся во взгляде. Подобное я уже видел при встрече с храмовником в пустыне. Воин, сражавшийся в одиночку против всех, сделал шаг в нашу сторону, вложил свой меч в ножны, снял с головы шлем, и, подняв правую руку, громко произнёс:

- Мы рады приветствовать великого мастера и его достойных спутников! Моё имя Пьер Терраль де Баяр. Многие называют меня последним рыцарем Европы. Смею вас заверить, они ошибаются. Рыцарство не могло закончиться на ком-либо. Это абсурд. Ведь оно не просто часть истории, но извечный принцип, побуждающий мужчину идти на жертвенность, риск, перешагивать границы самого себя. Могу ли я каким-то образом сослужить вам добрую службу? Долг рыцаря помогать всем странникам, которые отважились покинуть свой дом с благородной целью.

Он выглядел значительно старше меня, был весьма худ, но высок. Кожа его отличалась яркой, аристократической белизной. У него были длинные каштановые волосы и довольно тёмные глаза. В них читалось полное бесстрашие и широта натуры. Несмотря на неоспоримую воинственность, облик рыцаря излучал, также, неподдельную скромность, что немало удивило и расположило меня.

- Для нас большая честь встретить вас, мсье де Баяр, и других доблестных рыцарей, покрывших себя неувядающей славой в разные времена. ответил мастер Дунгвай. Мы провожаем нашего, недавно обретённого, друга Александра к колодцу забвения. Он отправляется на поиски священной реликвии, дабы спасти её от попрания силами тёмными и жестокими. И поскольку речь идёт о мече, некогда принадлежавшем великому завоевателю, нам следовало бы заранее очистить разум сего благородного мужа от нелепых заблуждений, которыми его наверняка успела заразить вульгарная эпоха огнестрельного оружия и самодвижущихся механизмов массового истребления.

Рыцарь приветливо посмотрел на меня и сказал:

- Что ж, весьма печально, что люди решили отказаться от чести и достоинства, отдав предпочтение столь подлым способам убийства. Теперь любое ничтожество может победить самого искусного воина, пальнув в него из аркебузы. Но можно ли после этого назвать его самого воином? Увы, он превращается в солдата, послушную куклу в чужих руках, которая сама по себе ничего не стоит.

- Вы правы, милорд, - сказал я, - В этом и состоит один из величайших обманов моего времени. Люди уже очень давно уничтожают друг друга миллионами, не имея никаких личных мотивов для этого. И чем больше совершенствуется военная техника, тем проще им нажимать на кнопку спуска. Я думаю, что в скором времени для этого и сам человек не понадобится.

Вот как?! В ваши дни принято истреблять целые королевства, причём руками самих простолюдинов?

- Всё так, благородные шевалье. Только тёмными веками назовут именно вашу эпоху. А вас самих будут считать кровавыми убийцами и насильниками, совершавшими ничем не оправданные завоевательные походы с целью грабежа и разбоя.

Пьер де Баяр горько усмехнулся и спросил:

- Скажите, мсье Александр, а ваши монархи и герцоги по-прежнему сражаются в битвах наравне с простыми воинами? Так же иногда гибнут в яростной атаке или от случайного попадания вражеского снаряда?

- Что вы, мсье де Баяр? Помилуйте. Современные правители предпочитают находится подальше от тех мест, где идут сражения. Порой за сотни, а то и тысячи километров. Их охраняют как зеницу ока в глубоких подземных бункерах. Даже военачальники не показывают носа вблизи от возможной опасности. Нынче война удел бедноты. Тех, кто не в состоянии от неё откупиться.

- Тогда это не война, а живодёрня. Удивительно, отчего ваши простолюдины ещё не взбунтовались? Может быть их сеньоры так хорошо заботятся о благополучии своих подданных и сами показывают примеры исключительной храбрости?

- Отнюдь. Те, кого вы полагаете сеньорами, теперь не имеют отношения к дворянскому сословию. Как правило, это обычные торговцы, разбогатевшие на том или ином выгодном деле. А то и просто удачливые воры и проходимцы. Им совершенно плевать на благополучие тех, кто на них работает. А уж в боях они и подавно не участвуют. Конечно, в моей стране и некоторых других на словах провозглашается иное положение вещей, но в сути своей дело обстоит так же, как и везде. Наверху находятся люди беспринципные и лукавые, а внизу вялые и не привыкшие думать своей головой. Пожалуй, вы с инструктором Хунгом абсолютно правы, говоря о том, что с появлением огнестрельного оружия люди начали терять честь и достоинство, а также свой внутренний огонь. Иначе как объяснить то равнодушие, с которым они уничтожают друг друга, и сами соглашаются быть молчаливыми жертвами безликих тиранов?

- Весьма впечатляющая речь, мсье Александр! Очевидно, даже в ваше непростое время есть люди способные к тонким различениям. Значит ещё не всё потеряно.

- Благодарю вас, милорд. Я невысокого мнения о своих способностях. Однако, мне посчастливилось сойтись с удивительными людьми, вроде моего нового друга Германа, или бывшего ученика нашего досточтимого мастера, полковника Хунга. Поверьте, они намного превосходят меня в своей храбрости, мудрости и благородстве души. Хотя каждый из них верит в своё, служат они одному истине.

- Ваша скромность и преданность друзьям уже говорят о многом. Что ж, полагаю вам будет вполне по силам осуществить ту благородную цель, к которой вы устремлены. А чтобы хоть на мгновение понять, с чем вам придётся иметь дело, возьмите в руки мой меч.

Пьер де Баяр протянул мне ножны, в которые было вложено его грозное оружие, эфесом вперёд. Я никогда ещё в своей жизни не держал настоящего меча. Не зная, как поступать в таких случаях, я интуитивно подложил одну руку под его рукоять, а вторую под ножны и с благоговейным трепетом принял оружие из рук рыцаря. Затем, я почтительно склонил голову и слегка коснулся ножен губами в знак уважения. Хозяин меча ответил взаимным поклоном и произнёс:

- А теперь, монсеньор, освободите меч из ножен и держите его прямо перед собой.

Я сжал эфес и продолжая удерживать ножны второй рукой аккуратно извлёк его полностью. Он показался мне очень тяжёлым. Между тем, его рукоять так приятно лежала в моей кисти, словно влитая. Это был немыслимый восторг. Я почувствовал себя мальчишкой, которому на день рождения подарили настоящего летающего Пегаса. Ко мне подошёл Ромка и весьма предупредительно забрал пустые ножны. В его возрасте он мог быть настоящим рыцарским пажом. Я взялся за рукоять двумя руками и выпрямил лезвие перед собой. Оно сверкнуло на солнце и на мгновение ослепило меня отражением остро заточенных граней. В своих ладонях я ощущал невероятную мощь. По службе мне часто приходилось держать в руках самые разные виды стрелкового оружия, в том числе и тяжёлого. Все эти инженерные приблуды, несомненно, вызывали некий азарт, пробуждали скользкое чувство превосходства и иллюзию собственной неуязвимости. Но всегда оставалось подспудное осознание того, что это лишь инструмент, своего рода костыль, дающий возможность скомпенсировать изначальную слабость человеческого тела. Меч же, напротив, раскрывал мою внутреннюю силу. Она как будто вышла из центра моей груди и переместилась в сверкающее лезвие. Мы были с ним одним целым. Я никак не мог ожидать, что внутри меня заложен столь серьёзный потенциал. Теперь же, он высвободился из-под многолетнего гнёта. Я ощутил свой разум идеально отточенным, наподобие кромки этого стального клинка. В таком состоянии очень легко было быть самим собой, но совершенно невозможно обманывать и притворяться.

- Видите, господа? сказал Пьер де Баяр, обращаясь ко всем присутствующим, - В руках черни даже самый прекрасный меч превращается в подобие палки. И только у человека с благородным сердцем он сразу проявляет присущие ему, сакральные свойства.

Потом он обратился лично ко мне:

- Главное верьте в себя, мсье Александр! Я вижу, что ваши помыслы чисты, а рука достаточно тверда. Думаю, вы будете достойны меча великого героя. Делайте, что должно, и будь что будет!

Я вложил меч обратно в ножны и так же бережно передал его хозяину. А затем, поблагодарив славного рыцаря де Баяра, мы распрощались с ним и его товарищами, чтобы продолжить свой путь вверх по склону.

- Так это был тест? спросил я мастера, когда роща осталась позади нас. - Да, тест. ответил он, - Для тебя самого. Чтобы ты, наконец, поверил, что чего-то стоишь. Это беда всех по-настоящему талантливых людей. Они постоянно сомневаются в своих способностях. Только серость и бездарность уверена в себе при любых обстоятельствах.

- А как же мастер Шандар? Ведь он был поистине талантлив.

Это так. Но с чего ты взял, что он никогда в себе не сомневался? Такие люди как Шандар лишь со стороны невозмутимо циничны и надменны. Глубоко внутри они неуверенны и ранимы. Его детство было очень тяжёлым. Взять хотя бы то, что его родителей жестоко убили, а сам он выжил лишь чудом. Ему, конечно, повезло. Люди затерянного города спасли его, а совет двенадцати принял как воспитанника. Но он так никогда и не стал ни для кого родным. Его любили меньше других детей за некоторую отрешённость и нелюдимость. А когда он вырос и возмужал, стал выдающимся мастером, то начали ещё и побаиваться за нечеловеческую силу. Совет принял решение отослать его на Запад, чтобы юноша смог впитать в себя последние достижения европейской цивилизации. Такое практиковалось часто, но в случае с Шандаром, основной была совсем иная причина. Поговаривали, что он полюбил дочь одного из членов совета. Чувства девушки были взаимны, но её отец категорически не хотел иметь родства с бастардом из джунглей. Он уже подыскал для неё ровню из другой аристократической семьи. Да, Саша, представь себе. Спустя несколько столетий после того, как Акшай и Риши провозгласили, что аристократизм духа превыше аристократизма крови, люди продолжили подчиняться прихотям своей корысти и честолюбия. Неудавшийся тесть во многом посодействовал тому, чтобы убрать Шандара подальше с глаз на долгие годы. Юноша был вынужден отправиться в Рим, где в то время правил жестокий и безумный император Нерон. Кто знает, через что ему довелось там пройти. Ходили слухи, что Шандара использовали как великолепного убийцу, и на его совести лежат сотни смертей. Немудрено, что вернулся он ещё более озлобленным, замкнутым и надменным. То, что произошло дальше, ты уже слышал от Хунга. Всё это не оправдывает самого Шандара. Однако, становится очевидным, что во многом его падению способствовали люди, окружавшие его. Зачастую, монстров создают сами обыватели, своим равнодушием, страхом и стремлением к личной выгоде.

Слова мастера стали для меня очередным, шокирующим открытием. Шандар теперь виделся мне ещё более сложной и противоречивой фигурой. С одной стороны, я понял сколь сильно он был изощрён как воин и убийца, а с другой, он не был этаким кондовым воплощением зла, как мне представлялось изначально. И то и другое неимоверно осложняло мою задачу, случись мне столкнуться с ним в лабиринте. Но моим девизом уже стали последние слова, сказанные мне самим Пьером де Баяром. Дороги назад больше не было.

Мы поднялись до середины горы, откуда открывался великолепный вид на весь остров и окружающий его безбрежный, ласковый океан. Прямо над нашими головами стелилась густая дымка. Мне так и хотелось подпрыгнуть, чтобы зачерпнуть её рукой и попробовать на вкус. А вдруг это что-то вроде сахарной ваты? Поймав эту мысль, я вновь укорил себя за излишнее ребячество. Но тут же решил, что если буду всё происходящее со мной теперь воспринимать слишком серьёзно, то просто сойду с ума. А-а, была не была. Я подпрыгнул и зацепил край облачка. Как не странно, но его кусочек действительно остался в моей руке. Это, конечно, была не сахарная вата, но некая субстанция: вязкая и приятная на ощупь. Она очень быстро растаяла в моих руках, оставив ощущение лёгкой, прохладной свежести. Ромка ликовал. Он попросил меня оторвать немножко для него, что я, незамедлительно, и сделал. Мастер Дунгвай терпеливо ждал пока мы наиграемся. Затем он учтиво пригласил нас пройти в большой, прохладный грот, вход в который как раз скрывался неподалёку за кустами, на которых гроздьями рдели спелые, наливные ягоды.

Внутри было темно, тихо и по-домашнему уютно. Потолок грота был высоким. В самой его середине располагался круглый колодец, сложенный из больших камней. Неподалёку находился бронзовый барабан. Точь-в-точь как в хижине.

- Так это про него вы говорили, мастер? Колодец забвения.

- Да Саша. Но это название лишь для красивого словца. На деле, мы используем его воду для перемещения душ в самые труднодоступные миры.

- И мне сейчас придётся испить из него?

- В некотором роде. Подойди поближе, загляни внутрь.

Я приблизился к колодцу и перегнулся через каменную кладку. Внизу ничего не было видно. Он был очень глубок. Тем временем, мастер сел за барабан и принялся неспеша настукивать тягучий ритм. Ромка подошёл ко мне и протянул на прощание свою руку.

- Ты хороший человек, дядь Саш. Теперь ты тоже мой лучший друг. Передай от меня большущий привет Герману, когда снова встретишь его.

- Конечно. Обязательно передам. Обещаю. сказал я, пожимая его детскую, но уже довольно твёрдую ладонь. - Ты отличный парень, Ромка. И полностью заслуживаешь этого прекрасного мира. Береги его и. прощай.

Звук барабана постепенно усиливался. Он отражался от стен грота стократным эхом, и я почувствовал себя в центре грандиозного концерта, в котором множество сложных партий одновременно исполнял всего лишь один инструмент. Его музыка была полна затянувшейся печали, какого-то предчувствия, которое всё никак не могло разродиться невероятной бурей. Окружающий мир снова стал плыть перед моим взглядом, и мастер Дунгвай крикнул мне:

- Саша, посмотри в колодец! Что ты видишь?

Я снова заглянул внутрь и крикнул в ответ:

- Мастер, я вижу звёзды!

Звёзды?! - тут же подумал я про себя, - Как они могли отразиться в колодце, расположенном в пещере?. Но мастер обрадованно закричал, стараясь перекрыть нарастающий ритм барабанного боя:

- Отлично! Теперь сосчитай их!

- Считать звёзды?

- Да! Вслух!

- Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь Их восемь, мастер! крикнул я.

- Всё правильно. Их и должно быть восемь. голос мастера прозвучал у меня над самым ухом, словно он во мгновение ока оказался рядом. Затем кто-то резко схватил меня за ноги и опрокинул в колодец. Я даже не успел опомниться. По длинному, чёрному жёлобу, с головокружительной скоростью я полетел вниз навстречу расплывающимся в чёрной воде, блестящим звёздочкам.

26.

Первым, что я услышал, был громкий хлопок. Как будто что-то резко сплющилось от внезапно возникшего вакуума. Потом мне в нос ударил запах гари, и так же внезапно исчез. В любом случае, предвосхищал я совсем другое. Мне казалось, что я неизбежно упаду в воду, но вместо этого воплотился в густом, тёмном лесу. Осмотревшись вокруг, я убедился, что здесь нет никаких стен. Неужели мастер отправил меня не туда, куда нужно? Повсюду лежали поваленные деревья. Многие из них были чёрными, полуобгоревшими, как если бы совсем недавно лютовал пожар. Где же тогда лабиринт? - подумал я. Надо мной раздался вороний грай, резкий и сухой как удар молнии. Я поднял взгляд наверх, но самих птиц не увидел. Небо было серым, неприветливым. В нём бродили завывающие ветра и качали верхушки деревьев, а внизу было совсем тихо. Падали густые хлопья. Снега ли? Я вытянул ладонь, и она покрылась пеплом. Он медленно оседал на землю, укутывая всё вокруг ровным, тонким слоем. Здесь было мрачно, тоскливо, но очень спокойно. Даже не знаю, чего мне хотелось больше: побыстрее отсюда убраться, или задержаться ненадолго, любуясь этой странной, замогильной красотой.

Я пошёл по едва заметной тропинке, петляющей среди сухостоя и иногда теряющейся под кучами обугленных веток. Повинуясь слабому голосу интуиции, миновал неглубокий овраг, в котором пахло прелой, разложившейся листвой, и выбрался на более-менее ровную площадку, немного возвышающуюся над остальной местностью. Здесь лес был гуще и зеленее. Он как будто меньше пострадал от огня. Справа и слева над тропинкой склонились высокие деревья и папоротники, образовывая длинную аллею, по которой она бежала дальше. Я направился по ней вглубь, в самую чащу. Было темно, но зато дорога под ногами расширялась, а далеко впереди я увидел два ярких огонька. Поначалу, они показались мне горящими глазами дракона, но по мере приближения, моему взору открылся их рукотворный характер. В самом конце аллеи возвышалась красивая японская тория деревянные П-образные ворота без створок, которые обычно служат входом в храмы Синто. Она была ярко красной, а вся верхняя перекладина сплошь поросла зелёным мхом. По обе стороны от неё стояли сложенные из камня светильники, по форме напоминающие миниатюрные азиатские пагоды с характерными многоярусными, изогнутыми по углам, крышами. За их обрешеченными окошечками горели лампадки, свет от которых я принял за глаза огнедышащего монстра. Я ещё с минуту поколебался, стоит ли мне входить через эти ворота. Но раз тропа упрямо вела в этом направлении, то я, в конце концов, решился сделать шаг вперёд.

По ту сторону ворот был тот же лес. Дорожка продолжала вести меня вперёд. Однако, я сразу же почувствовал, что теперь всё как-то иначе. Как будто что-то изменилось в окружающем мире после того, как я шагнул сквозь торию. Вроде реакции на принимаемые мной решения. Я прислушался. В некотором отдалении был слышен низкий, едва различимый гул. Но он нарастал с каждой секундой. Не успел я пройти и с полсотни шагов, как в дополнение к странному гудению, услышал треск деревьев. Я резко обернулся. Мне показалось, что из зарослей ко мне ломится большой, сильный зверь. Однако, никто оттуда не выскочил. Зато за густыми переплетениями стволов я увидел сплошную стену бушующего пламени. Это был невероятных масштабов пожар, пришедший непонятно откуда, и надвигающийся на меня с трёх сторон. Словно кто-то беспощадно выжигал лес залпами греческого огня. Деревья загорались как сухая бумага и тут же исчезали в вихрях чёрной копоти. Не раздумывая ни секунды, я побежал вперёд по тропе. Огонь наседал сзади и по обе стороны аллеи, превращая её в смертельную ловушку. Температура окружающего воздуха моментально поднялась до нестерпимых значений. Мне пришлось согнуться пополам, чтобы иметь возможность дышать. Из флотского курса по борьбе за живучесть я хорошо помнил, что главное не отравиться продуктами горения и как можно скорее выбраться на открытое пространство. Но огонь разгорался так стремительно, будто его кто-то специально раздувал. В голове промелькнула мысль о том, что я могу превратиться в головешку намного быстрее, нежели задохнусь от дыма. Я бежал со всех ног, прикрывая нос рукавом. Вдруг, прямо сбоку заскрипело-заскрежетало высоченное, толстое дерево. Пожар заваливал его аккурат в мою сторону. У меня не было времени посмотреть наверх. Я лишь почувствовал летящий прямо мне на голову, горящий ствол. Если бы я имел возможность размышлять и анализировать, то был бы убит им в следующее же мгновение. К счастью, моё тело, привыкшее за годы тренировок каратэ хорошо чувствовать трёхмерное пространство вокруг, само среагировало на угрозу. Оно взорвалось единым усилием, начавшимся с мощного толчка обеими ногами и завершившимся длинным, стремительным кувырком вперёд. Я удачно сгруппировался в полёте и приземлился на ноги, как заправский акробат. Ствол дерева с грохотом рухнул оземь позади меня, слегка задев и оцарапав мне спину. Я не стал оглядываться. Жив и ладно - подумал я и продолжил бежать. Пламя ревело со всех сторон, подбираясь всё ближе, стараясь схватить в свои рыжие клещи, не дать ускользнуть. Мне показалось, что я вдыхаю жидкий огонь. Жар хлестал по глазам и щекам. На спине вспыхнула одежда, но я быстро сбил пламя рукой, и она тут же потухла, оставив обугленную дыру в ткани и лёгкий ожог на коже. Последние метры я преодолевал почти на карачках. Температура не позволяла мне сколь-нибудь поднять голову. Вокруг бушевала раскалённая плазма, а я был единственным объектом, который пока ещё не был ею поглощён. Но вот, когда у меня стало уже совсем бело в глазах, а лёгкие были готовы превратиться в пузырящуюся суспензию, я добрался до смой кромки горящего леса. Как чумной, обгоревший пёс, я выскочил на четвереньках из этого жерла адского пламени. К счастью, деревьев вокруг больше не было. Но вовсю полыхала трава. Я снова встал на ноги и что есть мочи побежал к виднеющимся на дистанции стометровки большим, серым камням. Их было очень много, и они образовывали что-то наподобие гигантской плиты посреди поля. Я решил, что если взберусь на неё, то огонь уже точно будет мне не страшен. Это были массивные, практические одинаковые камни прямоугольной формы, высотой примерно в полтора метра. Когда я с разбегу влетел на ближайший, то заметил, что они сложены между собой в виде огромного лабиринта. Как если бы неведомые гиганты сдвинули в одном месте грубо обработанные глыбы, оставив между ними небольшие зазоры и трещины, напоминающие по своей форме рунические письмена. Это были очень древние камни. Тёплые, покрытые лишайниками. В трещинах же зияла чёрная пустота. Я обернулся назад, чтобы посмотреть на горящий и плавящийся лес, из которого только что чудом спасся. Однако, там теперь не было и малейшего намёка на пожар. Зелёные деревья мирно покачивались на ветру, а широкие ладони папоротников ласково укрывали вход в тенистую аллею. Эта мистика пугала ещё сильнее, чем сам огонь. Я осмотрел себя. Моя одежда была местами порванной и обгоревшей. Кисти рук - закопчёнными как у кочегара. Такими же, наверняка, были лицо и шея. По всей видимости, пожар касался лишь моей персоны, не затронув более ничего вокруг. Это была реальность для меня, но иллюзия для природы. Или наоборот? Увы, но я не располагал временем на рефлексию. Мне надо было продолжать двигаться, пока окружающая среда не подстроила очередной неприятный сюрприз.

Каменный лабиринт уходил далеко. Его противоположный край скрывался в пелене тумана. Я решил идти прямо по валунам, перепрыгивая через расщелины, пока не доберусь до его конца. Не возвращаться же в этот коварный лес, уже однажды ставший для меня смертельной ловушкой. По крайней мере, камни не могли вот так предательски загореться, да и обзор здесь был куда лучше. Можно заблаговременно заметить новую опасность. Я перепрыгнул с одного на другой. Это вышло легко. Камни не были скользкими. Их поверхность везде оставалась ровной и предсказуемой. Мне даже понравилась эта игра в классики. Трещины были, где уже, где шире, но меня они совершенно не затрудняли. Образованные ими узоры действительно были похожи на руническую письменность. Пожалуй, в них мог быть заложен определённый смысл. Когда я миновал добрую половину пути, вдалеке показалась пустошь, за которой начинались холмы. Воодушевлённый новой целью, я прибавил темп. Однако, перепрыгивая очередную трещину, чуть не поскользнулся на самом краешке соседнего камня. Мысленно отругав себя за неловкость, я прыгнул на следующий, но он будто бы оказался дальше, чем я предполагал. Не может этого быть - подумал я, - Здесь же не более, чем полметра!. Когда я подошёл к очередной трещине, то предварительно оценил её взглядом. Она тоже была примерно в половину моего шага. Что ж, перешагнём и не заметим. Я привычно перенёс вес с одной ноги на другую, но вместо твёрдой поверхности, на которую должен был неизбежно ступить, ощутил лишь предательскую пустоту. Произошло что-то невероятное. Всё вокруг стало с огромной скоростью увеличиваться в размерах. А может быть это я резко уменьшился? Камни, что были не выше моего роста, превратились в огромные скалы, а небольшая трещина между ними в бездонную пропасть. Я стремительно падал вниз, совершенно не соображая, что со мной происходит. Меня ударило об одну из стен, и я даже умудрился рефлекторно зацепиться за небольшой изгиб, что немного притормозило падение. Тем не менее, меня снова отбросило и через миг я принял удар о землю всей плоскостью своей спины. Это было очень больно. Повезло, что голову я прижал к подбородку, и потому сберёг свой затылок. Все внутренние органы сотрясло от удара. Не исключено, что на несколько секунд я даже потерял сознание, а придя в себя увидел едва различимую полоску серого неба, зажатую между высокими, отвесными стенами. Я ожидал любого подвоха, но не такой масштабной метаморфозы. Как я мог проворонить пункт назначения, в который, собственно, направлялся? Просто не заметил его под ногами. Да уж, в этом месте прошагать пару километров и остаться при этом в живых было задачкой не из лёгких. Главное не потерять дееспособность. Если падение обездвижило меня, то всё, конец. Ужаснувшись этой мысли, я попробовал аккуратно пошевелить одной рукой, затем второй. Было больно, но, по крайней мере, они меня слушались. Ноги тоже вполне себе сгибались и разгибались. Однако, на то, чтобы перевернуться и встать на четвереньки у меня ушло не менее четверти часа. Вроде бы ничего не сломал. Саднящая боль в спине и животе говорила о вероятном повреждении внутренних органов. Но главное то, что я мог передвигаться. Остальное можно было вытерпеть. Преодолевая силу гравитации и инертность своего бренного тела, я кое-как поднялся на ноги. Испытывать чувство жалости к своему положению не было никакого смысла. Вместо этого, мне следовало заранее предусмотреть опасность, которая уже наверняка ждала за очередным поворотом.

Стены лабиринта были достаточно гладкими и высокими, что исключало возможность взобраться по ним наверх. Да и надо ли? Ведь моя цель как раз лежала внутри сей мрачной конструкции. Учитывая то, что я допрыгал аж до середины, мне не столь было важно в какую сторону идти дальше. Все выходы находились на примерно одинаковом расстоянии от меня. Или мне так казалось? Стоило приглядеться повнимательнее. Судя по ширине прохода, здесь вполне смогли бы разминуться двое всадников на лошадях. Так вперёд или назад? Трещина, в которую я упал, шла ровно поперёк моего курса на видневшуюся вдалеке пустошь. Я вспомнил, что по левую руку от меня она вскоре забирала направо, параллельно тому, как я двигался. А вот по правую руку Там был то ли тупик, то ли поворот в сторону леса. Проклятый лес! Ну уж нет. Я сделал глубокий вдох, от которого опоясывающей болью обхватило диафрагму, и заковылял налево. Звук моих шагов и тяжёлого дыхания отскакивал эхом от стен.

Где-то вдалеке я услышал смех. Молодецкий, сардонический, с провокативным оттенком. Почудилось? Вовсе нет. Я шёл ему навстречу, а он только усиливался. За очередным изгибом лабиринта мелькнула тень. Смех прекратился, но вместо него я услышал глухое покашливание и звук плевка. В нескольких шагах от меня, непринуждённо прислонившись спиной к каменной стене, стоял мой извечный школьный враг Вася Трубочист, ощерив свои жёлтые, прокуренные зубы, и злобно зыркал по сторонам маленькими, мутными глазками. Я ожидал встретить кого угодно, от обычных людей до фантастических монстров, но только не этого кадра. Мне казалось, что я уже давно забыл о самом факте существования этого человека. Ещё со школы. С того самого момента, когда я решительно прекратил его издевательства надо мной. Ведь после того случая мы не то, чтобы ни разу с ним не взаимодействовали, но он вообще не попадался мне на глаза. Его словно стёрло из моей жизни как противную кляксу из чистенькой тетрадки отличника. Лишь однажды, во время летних каникул, когда я приезжал в родной город на побывку между третьим и четвёртым курсами Академии, из какого-то, мельком услышанного на улице, досужего разговора я узнал о том, что Вася отбывает уже второй срок в тюрьме. За грабёж, кажется. Я не придал этому ни малейшего значения. По Васиному лицу любой дурак смог бы прочесть всю его последующую биографию, начиная класса так с пятого. И вот, по прошествии стольких лет, он вновь объявился в моей жизни, да ещё в таком странном месте. Я подошёл поближе. Наши взгляды встретились. Как и в прошлый раз мы играли с ним в гляделки. Он был такой же как в школьные годы. Только теперь я заметил, что из его глаз куда-то исчез живой, подростковый огонёк. Они были мутные, безразличные, как у покойника. Разве что по-прежнему выражали тупую, ничем не мотивированную злобу. Я понял, что абсолютно равнодушен к нему. Бояться этого маргинала я перестал ровно с тех пор, как вытер его волосами свои ботинки. А ненависти и презрения не находилось даже в самой глубине души. Хотя я добросовестно искал их в те несколько мгновений, что мне довелось наблюдать за его ухмыляющимся фантомом. Будто бы распознав моё безразличное отношение, Вася скривил тонкие губы и выплюнув в мой адрес неуклюжее, скомканное слово: К-ЗЁЛ!, без следа рассеялся в полумраке. Ну и чертовщина! - подумал я. Мой лабиринт выходил каким-то уж очень персональным. Хотя, разве не на эту особенность намекал в нашем с ним разговоре мастер Дунгвай?

Я побрёл дальше. Лабиринт снова был молчалив и неприветлив. Пахло сыростью, а еле видимый кусочек неба над головой начал потихоньку темнеть. Опускались сумерки, мне становилось всё больше не по себе. Если окончательно исчезнет и без того слабый свет, то мне придётся идти наощупь. Паршивая перспектива. Я дошёл до места, в котором дорожка разбегалась двумя одинаковыми проходами. Недолго думая, я повернул направо. Мне показалось, что воздух тут был посвежее. И правда, вскоре лёгкий ветерок, играющий между стенами, донёс до меня еле уловимый, но отчего-то очень знакомый запах. Говорят, что память человека дольше всего способна хранить именно запахи. Чертовски верное наблюдение! Если бы мне довелось начисто забыть какое-то событие из своей жизни, то единственным, что смогло бы немедленно воскресить всю палитру испытанных чувств, мог быть только вновь услышанный мною, уникальный в своей неповторимости, запах. На сей раз, это был запах женских духов. Она была единственной девочкой нашей школы, да, пожалуй, и всего города, кто пользовался дефицитным польским парфюмом с интригующим названием Быть может, отличавшимся элегантным сочетанием сандала, жасмина и розы, и ненавязчиво переходившим в едва различимый, мягкий аромат древесного мха. Ясинская Каролина. У неё было польское имя, а в жилах текла кровь настоящей шляхты. Горячая и надменная. Семья Ясинских была в нашем городке на слуху. Насколько я помнил, отец Каролины занимал должность директора центрального гастронома, и был больше похож на чернявого, суетливого семита, нежели польского пана. Скорее всего, она пошла в мать, которую, однако, практически никто вживую не видел. Та крайне редко появлялась на людях. Официально, причиной её затворничества было слабое здоровье. Но все догадывались, что дело в банальном презрении к кишащим вокруг плебеям и категоричном неприятии унылой социалистической действительности. Люди отвечали ей взаимностью, и не брезговали распространением самых нелепых домыслов. Каролина же была девушкой интересной, недоступной и невероятно красивой. На неё засматривались все окрестные пацаны, но добиться взаимного расположения прекрасной пани, в итоге, удалось лишь мне. Как это ни странно, но самые красивые девчонки зачастую остаются одинокими. Юнцы их попросту боятся, показывая свою развязность и крутизну лишь с безопасными серыми мышками да незамысловатыми хохотушками. Что касалось меня, то после знакомства с зелёной книгой мне стало совершенно безразлично сколь высоко вздёрнут носик у очередной красотки. В моей табели о рангах между ними не было особой разницы. Я лишь ставил галочку и шёл дальше. С Каролиной мы познакомились в луна-парке поздней весной. В тот год мы оба заканчивали девятый класс. Я был с компанией приятелей, а она сидела на скамейке в гордом одиночестве, держа в руках какую-то толстую, солидную книгу. Каролина училась в параллелке, однако, общаться с ней мне ни разу не доводилось. Она периодически мелькала на задворках моего внимания, никогда подолгу там не задерживаясь. И вот, в тот памятный день что-то резко поменялось. Я увидел её в коротком, ярко-жёлтом платье. Модное каре густых, светлых волос. Высокие, строгие скулы. Изящная, чувственная шея. Хрупкие, покатые плечики, очень утончённые запястья, и удивительно красивые, будто бы мастерски вырезанные из мрамора, колени. Прежде я никогда не наблюдал столько женского очарования разом. Все остальные наши девчонки были не такими. Несмотря на очевидную молодость и присущую этой поре красоту, в большинстве из них просматривался какой-то простоватый, рабоче-крестьянский фенотип. Может виной тому был зловредный, характерный для средней полосы, ген, который быстро и беспощадно обабливал вчерашних звонких школьниц, стоило им чуть хлебнуть взрослой жизни или выйти замуж. Наступал какой-то неуловимый, трагичный момент, когда красивая, жизнелюбивая девушка внезапно превращалась в усталую, циничную тётку, разом утратившую свои юные формы и блеск в глазах. Я понял, что Каролина сделана из другого теста. Это читалось во взгляде, фигуре, даже в манере сидеть на скамейке и перелистывать страницы. Наконец, это стало очевидно и мне, слабо искушённому в любовных и житейских делах подростку, который на тот момент мнил о себе совершенно противоположное. Как разгадать её? В этой девушке не было ни высокомерия, ни простодушия, ни занудства, ни бунтарства, ни предсказуемой середнячковости. Что-то совсем уж неуловимое, за что никак нельзя было ухватиться, и, вместе с тем, глаз не оторвать. Зачарованный, я наскоро придумал отмазку для приятелей, будто мне вдруг понадобилось ненадолго задержаться. Пусть ждут меня в летнем кафе на берегу, куда мы, собственно, и направлялись. Мне не хотелось, чтобы они узнали о моём желании подкатить к Каролине. Её образ никак не вязался с обыденностью, с привычным кругом вещей. Даже если бы моя попытка навести мосты оказалась успешной, интуитивно я чувствовал, что внимание посторонних тут будет неуместным, пошлым каким-то. Раньше оно меня не смущало. Наоборот, подогревало охотничий азарт. Теперь всё было по-другому. Когда ребята ушли, я молча подошёл и подсел к ней, хотя и на почтительном расстоянии. Я старался сделать вид, что мне нет никакого дела до самой девушки. Но сердце бешено колотилось от волнения. Я-то думал, что навсегда преодолел свои детские страхи перед противоположным полом. С недавних пор мне всё давалось играючи. И вот опять. Краем глаза она заметила моё появление. Но будто бы не обратила особого внимания. Похоже не узнала. Она была так поглощена чтением своей книги. С чего бы начать? Все мои рабочие шаблоны знакомства вдруг показались убогими и смешными. Не тот фрукт была пани Ясинская, чтоб повестись на всякую банальщину и красивый профиль. И о чём она там так увлечённо читает?! Я не мог видеть обложку книги. Она лежала открытая у неё на коленях. И вдруг мне в голову пришла странная идея. Была не была. Я решил импровизировать.

- О! Привет! громко сказал я, будто только сейчас узнал свою соседку по скамейке. Каролина повернула ко мне лицо и, дежурно улыбнувшись, ответила:

- Привет. Извини, не узнала сразу. Ты ведь из нашей школы?

- Да ничего. Это ты извини. Отвлекаю тебя от такого интересного чтения. Кстати, хочешь я тебя немного удивлю?

В ответ Каролина удивлённо захлопала своими длинными, пушистыми ресницами, но теперь уголки её губ улыбнулись мне вполне искренне. Она машинально и неловко поправила свои волосы над самым ухом, а моё сердце замерло на пару секунд, и снова застучало как паровой молот.

- Чем же? настороженно, но с интересом спросила она. Я увидел, что маленькая, светло-синяя жилка у её виска начала едва заметно пульсировать. Это был так невыносимо трогательно, что мне сразу же захотелось поцеловать её в это место. Но я, конечно, сдержался.

- Я угадаю книгу, которую ты читаешь. С первого раза.

- Неужели? она лукаво вскинула бровь. Затем перевела взгляд на свою книгу и убедилась в том, что никто не сможет увидеть ни название, ни автора.

- Представь себе, я могу. Предлагаю спор.

- И что же будет на кону? жилка у виска забилась ещё сильнее, но девушка по-прежнему держалась с аристократическим достоинством.

- Если я угадываю название и автора с первого раза, ты угощаешь меня мороженым.

Она рассмеялась.

- А если нет?

- Тогда я тебя.

- Какой хитрый план. И главное беспроигрышный.

- Ну почему же? А вдруг не угадаю.

Она вздохнула, и сделав нарочито строгое выражение лица сказала:

- Вообще-то мороженое сегодня в мои планы не входило. Ни за свой счёт, ни, тем более, за чужой.

Я чуть было не начал укорять себя за такую глупую попытку подката, но она положила свои нежные ладони на страницы книги и продолжила:

- Тем не менее, мне интересно, как ты будешь угадывать. Предупреждаю, это не модный роман и не учебник по физике.

Я вновь воспрял духом, и подсев к собеседнице чуть ближе, торжественно вещал:

- Нуу Как можно? Чтобы приличная девушка в такой чудесный вечер сидела в парке с каким-то бульварным чтивом или, боже упаси, с учебником физики! Я бы такое нипочём не подумал. Скорее всего, у неё есть серьёзный резон для чтения. А значит и книга весьма непростая.

- А ты проницательный. И с логикой вроде как порядок. она прикрыла плечиком лёгкую усмешку. Так что же я тут, по-твоему, читаю?

- Вообще-то, я не телепат. Мне немножко понадобится твоя помощь. Прочти мне одно предложение из своей книги. Любое, какое захочешь. Только не очень короткое. А дальше дело за мной.

- А это уже совсем интересно. Каролина развернулась ко мне вполоборота, и я впервые отчётливо услышал неповторимый аромат её духов.

Стало быть, не телепат Интеллектуал значит?

- Да нет, какой там. Так, почитывал разное на досуге. шутливо отмахнулся я.

Она совершенно сбивала меня с толку. Обезоруживала одним своим присутствием. Я ещё не знал, как сильно в тот момент волновалась она.

- Ну хорошо. М-мм, что бы такое для тебя выбрать? её пальчик неуверенно заскользил по открытой странице. Она театрально прикусила губу и нахмурила лоб.

- Ну вот Например вот это, слушай внимательно: Нет, истина не продажная женщина, кидающаяся на шею тем, кто её не хочет; напротив, она столь недоступная красавица, что даже тот, кто жертвует ей всем, ещё не может быть уверен в её благосклонности. Угадывай, если не передумал.

Моё внутренне напряжение достигло пика. Оно собралось прямо в центре моей груди, под самым средостением. Когда Каролина дочитала цитату из книги, это нечто взорвалось обжигающим фейерверком и захлестнуло волной всё тело, отчего я даже немного вздрогнул. Она заметила это. Мне стало слегка неловко, но при этом так легко. Чувство тяжести растворилось, и я словно воспарил над самим собой, не ведая более опор и преград. Мне показалось, я нашёл нечто важное. Нечто большее, чем эта комичная ситуация со знакомством, да и вся моя незатейливая подростковая жизнь. Её жилка у виска продолжала отчаянно пульсировать, а большие, зелёные глаза начали затягивать меня как два глубоких омута. Я тонул и испытывал от этого неземное наслаждение.

- Я так и думала. разочарованно сказала Каролина, приняв моё минутное замешательство за неспособность угадать название книги. Но это и не мудрено. Книжка и правда редкая. Такие мало кто читает. Сдаёшься?

Это меня немного отрезвило. Я собрал волю в кулак, и постарался говорить как можно более непринуждённо.

- Я? Сдаюсь? Как бы не так, прекрасная леди. Книга мне знакома.

- Правда? Тогда я жду ответ. С нетерпением.

- Хм. Судя по приведённой выдержке, это книга о нас с тобой.

- Ну да, ну да... Каролина скорчила язвительную, но не обидную рожицу. Все парни, видимо, одинаковые. Замах на рубль, а выход на копейку. Если не угадал, так и скажи. К чему эти выкрутасы?

Прости. Не удержался от рискованного комментария. Это же Шопенгауэр! Мир как воля и представление, не так ли?

Мне показалось, что Каролина слегка смутилась и покраснела. Она молча захлопнула книгу и игриво продемонстрировала обложку. Я не мог ошибиться. Эту работу великого философа я читал дважды. Причём второй раз на немецком.

- Я приятно удивлена, - сказала Каролина. Мне показалось, что у неё даже проявился польский акцент. Она дышало часто и прерывисто, периодически поправляя причёску и платье. Я понял, что зацепила не только она меня.

Это я удивлён. Не часто встретишь девушку, читающую философский трактат. А если и встретишь, то вряд ли захочешь с ней знакомиться.

Это ещё почему?

- Ну, такие девушки обычно очень страшненькие. А ты

- А я? она кокетливо наклонила голову вбок и, как бы недоверчиво, сощурила глаза.

- Ты очень даже ничего. Весьма интересная. Готовишься поступать на философский после десятого?

- Нет, что ты рассмеялась она, - я мечтаю попасть на режиссёрский. В Москву, наверное, поеду. Попробую ВГИК, а там видно будет.

- Ничего себе! удивился я, - Мне кажется, девушек режиссёров ещё меньше, чем девушек философов. Обычно все хотят быть актрисами.

Это только так кажется, - отмахнулась Каролина, - А как же Лилиана Кавани, Аньес Варда, Надежда Кошеверова?

Имена этих женщин ещё не были мне знакомы, но я сделал вид, будто смотрел все их фильмы.

- Что ж, - сказал я, Это впечатляет. Но почему именно режиссёр? С твоей фактурой можно неплохо устроится в кадре. Зачем всю жизнь оставаться в тени?

- Знаешь ли Симпатичная внешность ловушка не столько для мужчин. В первую очередь, в неё попадают сами женщины.

- Как это? удивился я.

- Они видят в этом свою самую сильную сторону, и поэтому делают ставку только на внешнюю красоту, не задумываясь о том, насколько она мимолётна, да и пользуются этим в основном одни проходимцы. Мне кажется, мир намного сложнее, чем привыкли думать красивые старлетки. Поэтому мне интереснее смотреть на него с точки зрения режиссёра, чем играть роль красотки в чужой постановке.

Мне показалось, что я проглотил собственный язык. Вот только хотел немного поумничать, как привык это делать с другими девушками. Но меня переиграли ещё на старте. М-да. Она была не только невероятно красива, но и безусловно умна. Даже глубока.

- А почему тогда книга Шопенгауэра? Во ВГИКе сдают вступительный по философии?

- Нет, что ты - она снова рассмеялась и отложила трактат в сторону, - К счастью, там не нужно сдавать философию. Это для меня самой. Понимаешь, все говорят, что режиссёр должен хорошо знать психологию людей. Видеть правду жизни, правду характеров. Уметь делать все эти расстановки, чтобы зрителю было интересно. Но я думаю, что этого мало. Цель настоящего кино не в том, чтобы развлекать или поучать. Как бы это получше объяснить? Я уверена, что в идеале, оно должно выводить зрителя за пределы самого себя. Туда, где заканчивается понимание, и начинается нечто необъяснимое, то, что входит в компетенцию лишь поэтов и философов. Настоящее волшебство. В этом, наверное, и есть цель любого искусства.

- Трансценденция добавил я с умным видом.

- Ну вот, ты, кажется, понял меня. Не часто встретишь парня, способного выговорить это слово. А уж тем более понять о чём идёт речь. Кстати, меня зовут Каролина.

- Я Саша. Очень приятно.

- Взаимно. Так значит с меня мороженое? Интересно, какое предпочитают интеллектуалы, обладающие фигурой атлета?

Она мне весело подмигнула и полезла в свою сумочку за кошельком. Я аж почувствовал, как густо краснею. То ли от её комплимента, то ли от стыда за то, что за меня сейчас будет расплачиваться девушка.

- Нет, ну что ты. остановил я её, - Насчёт пари я пошутил. Неужели не имею права позволить себе удовольствие угостить интересную девушку мороженым?

- Тогда Эскимо - сказала Каролина, вставая со скамьи и расправляя складки на платье.

- Отличный выбор. Атлетичные интеллектуалы одобряют.

Я взял её под руку и в тот вечер так и не встретился со своими друзьями. А с Каролиной мы были вместе долгих полгода. Абсолютный рекорд моих юношеских свиданий с девушками. Оказалось, что она приметила меня ещё в седьмом классе. И вот, всё это время просто ждала. Ждала, когда я сделаю первый шаг. Как ни странно, но до этого она никогда ни с кем не встречалась. Такая красавица. Умница. Просто находка. Были, конечно, неуклюжие попытки ухаживаний со стороны всяких горе-кавалеров. Как правило, более старшего возраста. Но все они явно не дотягивали. Узнав об этом, я ликовал в душе. Пожалуй, я был влюблён. Но в большей степени в свою собственную уникальность.

Она произвела очень хорошее впечатление на моих родителей. Что же касается её семьи, то с папой моё знакомство было совсем мимолётным. Дядя Станислав жил будто бы на бегу. Вечно в своих торговых делах и подсчётах, не обращая особого внимания на людей, существующих за пределами его работы. А вот мама Катарина Казимировна рассмотрела меня очень пристально. Как энтомолог редкое насекомое. Она была красивой женщиной. С виду чахлая, флегматичная, но, как мне показалось, очень властная, ловко скрывающая под маской приличий необузданную страстность. В свой первый визит я подарил ей букет жёлтых хризантем и старался меньше говорить и больше слушать. Это было оценено по достоинству. Несмотря на видимую холодность Снежной королевы, в её глазах я прочёл намёк на одобрение. В мою пользу неплохо сыграло и то, что я был сыном профессора Журовича. Отца хорошо знали в городе и искренне уважали. Однако, для самой Каролины всё это не имело никакого значения. Ей не нужно было ни одобрение её родителей, ни статус моих. Несмотря на редкое сочетание красоты, ума и внутренней глубины, она была ещё и довольно бойкой, решительной девчонкой. Я ни разу не сомневался, что случись мне предложить ей сбежать на край света в товарных поездах, то она бы не раздумывая согласилась. Она умела любить. Умела ставить всё на карту, и ни о чём не жалеть. Но я не был достоин таких жертв. Несмотря на уже взрослую, мужественную внешность и неплохую эрудицию, я всё ещё оставался глупым, тщеславным мальчишкой. Да, я впервые почувствовал, что по-настоящему влюблён именно с ней. Но и охладел также быстро. Её ответное чувство, которое было, по всей видимости, значительно сильнее моего, со временем лишь продолжало питать мою гордыню, заставляло скучать и искать новых приключений. Какой же я был дурак! Я начал изменять ей с другими девчонками буквально через несколько месяцев. Доброхоты доносили Каролине небеспочвенные слухи, но она отказывалась им верить. Любовь ослепляет. Наконец, перед самым Новым годом, она случайно застукала меня в обнимку с очередной подружкой. Истерик не было. Она просто молча ушла из моей жизни, что я воспринял даже с облегчением. Мало ли что бывает между подростками. Не жениться же всякий раз, ей богу. Впереди ждала такая долгая, насыщенная событиями и свершениями жизнь. Ещё через месяц я узнал от знакомых, что у моей бывшей возлюбленной была попытка суицида. Вовремя откачали. Я постарался не связывать это с собой. Мне было жаль, но что я мог поделать. Потом у меня у самого была затяжная депрессия, хоть и не амурного характера. Выпускные экзамены. Морская Академия. Всё как-то забылось, затёрлось. Лишь приехав, уже на старших курсах, к родителям на побывку, я узнал продолжение истории бедной Каролины. Сразу после окончания школы она всё же уехала поступать в Москву. Никто достоверно не знал поступила ли она в итоге куда хотела, или нет. Только через год столичной жизни она выскочила замуж за человека, значительно старше её. Жестокого, властного, не терпящего компромиссов. И, очевидно, совсем не по любви. Он издевался над ней как морально, так и физически. В конечном итоге, она то ли неизлечимо заболела, то ли ей удалась очередная попытка самоубийства. Здесь мнения рассказчиков расходились. Но то, что Каролина вскоре умерла, было общепризнанным фактом. Её похоронили в Москве, а семья Ясинских покинула наш город. Скорее всего эмигрировали в Польшу. Я не плакал по ней. Но внутри было очень больно. Чувство вины разрывало меня медленно и мучительно. Что бы ни было причиной её смерти, это я запустил механизм уничтожения. Причём положил начало в тот самый момент, когда присел рядом на скамейку в луна-парке. Никто не стал осуждать меня. По крайней мере, явно. Зато я себя грыз с тех пор с завидным постоянством. Если бы заранее знать, что она настолько чувствительная. Ведь даже замуж за нелюбимого человека она вышла, скорее всего, назло всем вокруг. От отчаяния. Как ей не хотелось играть роль красавицы в чужой пьесе, а всё-таки пришлось. До самого своего трагического финала.

Да, это были, без сомнения, её духи. Воспоминания навалились разом, и мне стало дурно. Я бессильно опустился на пол и разрыдался как последний сопляк. Это был удар ниже пояса. Никто в мире не смог бы взять меня за эту слабость. А вот лабиринт, похоже, знал их все наперечёт, и помнил лучше меня самого. Я выл и крутился волчком. Спихнуть этот груз самого себя было не на кого и не на что. Проще уж столкнуться со всемогущим Шандаром, или любым другим монстром. Столкнуться и умереть как беспомощная тварь. В этом виделся хоть какой-то выход. Даже, в некотором роде, героический. Тяжесть же забытой вины была просто невыносима. От неё нельзя было ни убежать, ни сдаться ей, ни позорно проиграть. Ничего с ней нельзя было сделать. Она третировала меня по обе стороны бытия, и я испытал подлинный ужас, оставшись с ней наедине. Обхватив голову руками, я стоял на коленях и сквозь слёзы кричал одно слово: Прости! Я ещё не видел, что кто-то стоит рядом и терпеливо смотрит на меня сверху вниз. Сначала я услышал голос.

- Саша, прости это неправильное слово.

Я поднял глаза. Предо мной стояла Каролина. Такая же как в день нашего с ней знакомства. В том же ярко-жёлтом платье, с глазами полными грусти, любви и светлой мечты.

- Каролина?! Боже мой! Это ты?!

- Если не можешь сказать люблю, лучше просто молчи. сказала она спокойным, умиротворённым голосом, - Не стоит извиняться за то, что тобой не сделано. Никто не обязан любить в ответ.

- Да, но я обманывал тебя. Я тебя предал. Дал надежду, а потом растоптал её как последняя скотина. хрипел я сквозь слёзы.

- Помнишь, я говорила тебе когда-то, что мечтаю стать режиссёром в кино? А всё потому, что не хочу играть роль, написанную для меня кем-то.

Я молча кивнул, утирая сопли обгоревшим рукавом.

- Так глупо, Саш. Оказывается, никто не может быть режиссёром. Все мы вынуждены играть своего персонажа, хотим мы того или нет. Помнишь, как у Шекспира? Мир-театр. Ведь он это не для красного словца написал. Никто ни в чём не виноват. Таковы роли, написанные для нас. Сами бы мы ничего не изменили.

- Каролина, это ужасно. Я ведь правда не хотел плохого.

- Я знаю. Не терзай себя. Мой эпизод был коротким, но ярким. А твоё кино только начинается. Я ни о чём не жалею. И ты не жалей. Просто отпусти всё лишнее, и ты увидишь, как быстро и легко закончатся твои скитания в лабиринте. Тебе ещё друга спасать.

Я немного пришёл в себя и поднялся на ноги. Она стояла совсем рядом. Такая живая и хрупкая. Я ощутил непередаваемый запах её волос и любимых духов, а маленькая жилка возле виска всё так же мило подрагивала. Набравшись смелости, я положил руки на её талию. Я боялся, что она сразу же исчезнет словно призрак. Но Каролина по-прежнему была осязаемой, тёплой и волнующей. Мне стоило немалых усилий остановить вновь подкативший к горлу ком. Я заглянул в омуты её глаз и спросил:

- Откуда ты знаешь, что здесь происходит?

Она улыбнулась.

- Саша, ты же понимаешь, что я такая же часть тебя, как и ты был когда-то частью меня? Конечно, я всё знаю. Это моя новая роль.

- Какая роль? удивился я.

- Роль твоей Ариадны. Ты же хочешь выйти из этих ужасных стен, где нет ничего интересного, кроме грустных воспоминаний?

- Правда? Ты мне поможешь? Это не галлюцинация?

- Какой же ты наивный, - усмехнулась Каролина, - Всю свою прежнюю жизнь принимал за чистую монету, а теперь не верится?

- Я с некоторых пор уже не знаю, чему верить. Всё так закрутилось.

Она приложила указательный палец к моим губам, чтобы остановить поток моих новых слов, уже готовых было вырваться наружу.

- Слушай своё сердце. Только его. Ничто другое не стоит внимания. Теперь я это точно знаю.

Она решительно взяла меня за руку и повела за собой сквозь стремительно погружающийся во мрак ночи лабиринт.

27.

- Саша, не отставай! У нас очень мало времени.

Каролина как будто бы легко парила над землёй, крепко сжимая мою ладонь своими тонкими пальчиками. Я, что есть силы, ковылял за ней, прихрамывая на одну ногу и кряхтя от боли в груди. Мне казалось, что я просто древний старик. Жалкая развалина. Зачем эта молодая, красивая девушка, пусть теперь и призрак, возится с таким никчёмным куском мяса? Неужели по-прежнему любит? Я был искренне ей благодарен, но испытывал невероятный стыд за самого себя. Герой хренов. Кого я мог спасти, когда сам нуждался в посторонней помощи. Каролине, казалось, были известны все мои мысли наперёд.

- Ты справишься. Не зря они выбрали именно тебя. Я всегда знала, что ты сильный. Что в тебе есть что-то необыкновенное.

- Кто они, Каролина? Ты, наверняка, теперь многое знаешь. Это какое-то тайное общество? Потусторонние силы? Дунгвай сотоварищи?

Она чуть замедлилась, как если бы задумавшись о том, что мне ответить, но вокруг уже сгустилась такая непроглядная темнота, что дальше можно было двигаться только наощупь. Каролина сильнее сжала мою руку и потянула за собой с ещё большим усердием.

- Я тоже не знаю кто стоит за всем этим. прокричала она на бегу. Нам этого понять не дано. Ни при так называемой жизни, ни после. Просто учись их слышать и различать кому стоит верить, а кому нет. А раз уж поверил, то следуй своему выбору до конца. Иначе пропадёшь. А потом сгинет и весь твой мир. Они древнее всего, что ты только можешь себе вообразить. Просто знай это.

Мои глаза теперь вообще ничего не видели. Темнота была абсолютной. Мы петляли в закоулках лабиринта, но Каролина была настолько уверена в том, куда нужно идти, словно это был её родной дом. Наконец, она резко остановилась, развернулась ко мне и положила обе руки на мою грудь.

- Мы на месте. Так жаль, но наше время полностью истекло. Зато мы успели. Прощай, Сашка. Я люблю тебя!

Я не сразу сообразил, что происходит. Она неожиданно толкнула меня. Я попятился вперёд спиной, споткнулся о невидимый порожек и буквально влетел в какое-то новое пространство, чуть было не плюхнувшись на пятую точку как герой дешёвой комедии. Глаза резанул яркий свет. Прямо передо мной чернел дверной проём, в котором мелькнула ладонь Каролины и раскатилось эхо её последних слов: люблю тебя тебя тебя. Мне хотелось кинуться назад. Спросить её, что же всё это значит? Удержать ещё хотя бы ненадолго. Ответить ей, что тоже люблю, хоть это и было неправдой. Но густая тьма поглотила всё без остатка, а чёрный проём прохода мгновенно превратился в каменную стену, которая на моих глазах заросла ползучим плющом и красивыми красными цветами. Я огляделся вокруг. Куда же я попал? Это место напоминало ухоженный, чудесный сад. Тайный сад. В нём не было никого кроме меня. И не могло быть в принципе. Я сразу ощутил это всем своим нутром. Если и существовало в целом мире место, что принадлежало лишь мне одному, то это именно оно. Здесь было так же уютно и красиво как в мире мастера Дунгвай, но намного, бесконечно роднее. Я видел его впервые, и тем не менее, каждый листочек этого сада был мне как будто знаком. Деревья уходили кронами в небо, а тропинка бежала меж ровных газонов и цветущих лужаек в самую гущу зелёных зарослей, где звонко журчал невидимый родник. Я сразу устремился туда. Каждый кустик был аккуратно пострижен, а грядки с цветами образцово возделаны. Кто же так хорошо ухаживал за ними в совершенно безлюдном саду? Повсюду росли дивные цветы, названий которых я не знал. Они благоухали неземными ароматами и поворачивали раскрытые чашечки своих бутонов в мою сторону, когда я проходил мимо. Как здорово было бы остаться в этом месте подольше. А ещё лучше, навсегда. Наверное, так и выглядел библейский Эдем. А ещё, у меня была полная уверенность в том, что никто не создавал этот сад специально. Не наблюдал за ним. Не устанавливал в нём какие-то правила. Но здесь царил идеальный порядок, не требующий усовершенствования. Да, этот сад был, пожалуй, самым прекрасным и одиноким из всех, что я мог себе вообразить. Я шёл на звук родника. Тропа постепенно превращалась в сплошной туннель среди деревьев и кустарников. Я вспомнил сюжеты некоторых детских сказок. В них такие места обычно служили порталами из мира обыденности в волшебную страну, и будоражили моё воображение. Мне пришлось сильно согнуться, чтобы идти дальше, а потом и вовсе встать на четвереньки. Я снова ощутил себя ребёнком. Кто же ещё станет ползти непонятно куда на четвереньках, забыв обо всём на свете, ради азарта и любопытства? Я полз до тех пор, пока тоннель окончательно не сузился, и мне не пришлось протискиваться дальше ползком. Было не страшно застрять. Гораздо больше я переживал о том, что впереди не окажется ничего примечательного. Но мои чаяния были вознаграждены сторицей. Через минуту пыхтения среди тугих, влажных ветвей, я выбрался в восхитительный розарий. Он уютно располагался в окружении трёх отвесных скал, уходящих вершинами в небо, и надёжно укрывающих его, как потайную комнату в роскошном, но одиноком дворце. Я замер от неописуемого восторга. Этот розарий был круглой формы. На его периферии располагались двенадцать ромбовидных клумб, усаженных самыми разнообразными видами прекрасных роз: флорибундами, чайно-гибридными, вьющимися и плетистыми, с розеточными, плоскими, кувшинчатыми, чашеобразными лепестками и бутонами в виде помпончиков. Между ними были аккуратно выложены дорожки из белого, шлифованного камня, каждая из которых вела к самому центру. Там находилась ещё одна клумба, только круглой формы, с очень высоким постаментом. Я медленно направился к ней, по пути вдыхая пьянящие ароматы. Цветы раскрывались навстречу тёплому, полуденному солнцу. И, вместе с тем, лёгкая тень, создаваемая скалами и высокими деревьями, не давала им страдать от излишнего зноя. Родник бил из земли. Как раз посреди центральной клумбы. От него разбегались тоненькие, рукотворные каналы, равномерно питающие весь розарий живительной влагой. Сама клумба имела фундаментальный бордюр, сделанный из блестящего камня голубоватого оттенка. Несмотря на внушительный размер, на ней произрастало лишь несколько цветков. Но зато каких! Роз было четыре. Непривычно большие, с высокими стеблями и огромными, яркими бутонами. У меня возникло подозрение, что они даже не росли из земли, не питались её соками, а слегка левитировали над ней, насыщая окружающее пространство собственной, неповторимой аурой. Цветы были расположены друг напротив друга, по четырём сторонам света. Ближе ко мне переливалась яркими солнечными бликами золотая роза. Она была покрыта лёгкой сверкающей пыльцой, и распространяла вокруг себя ощущение уюта, умиротворённого блаженства, которое порой испытываешь в те редкие минуты, когда затихает мирская суета. Когда тебе достаточно сущего пустяка, чтобы испытать наслаждение и покой даже в череде самых неприятных событий. Вроде чашечки горячего кофе, выпитой ранним, промозглым утром после тяжёлой вахты и неприятнейшего ночного шторма. Или случайной встречи с милым уличным щенком, в тот день, когда тебе кажется, что вся твоя жизнь летит в тартарары, и не осталось на земле ничего святого. Цветок нежданной улыбки, так назвал я его про себя. Справа от неё гордо зеленела роза изумрудного цвета. Её строгие лепестки были слегка покрыты капельками росы. Они светили ровным светом спокойствия и уверенности. Казалось, что она знает цену себе и меру всем вещам во вселенной. Её девизом было равновесие и здравый смысл. Ещё ни разу я не видел цветка, имеющего собственный характер. Да ещё такой сбалансированный. Не чуждый ни радости, ни грусти, но гармонично примиряющий их в стойком предстоянии перед изменчивостью судьбы. Я уважительно кивнул ей как джентльмен благородной даме, но не стал надолго задерживать свой взгляд, чтобы не показаться наглым и невоспитанным. На противоположном конце клумбы печально воспаряла над землёй роза синяя. О нет, она вовсе не увядала от тоски. Напротив, цвет её был необыкновенно насыщен, а стебель и лепестки упруги, полны жизни. Но всё же, меня сразу резанула по сердцу тупая боль отпускания и утраты, растворённая в этой ультрамариновой необратимости. Я вспомнил о Каролине. Она всё ещё была частью меня. Пусть и иллюзорной. Но мы так любим держаться за свои иллюзии. Это касалось не только былой любви, а вообще всего. Я понял, что синяя роза, в первую очередь, олицетворяла расставание с самим собой. С теми представлениями, которые культивируются годами, и впоследствии вырастают в неискоренимую натуру. Цветок всем своим видом призывал меня к тотальному разочарованию. Но прийти к этому следовало без лишней меланхолии. Иначе я был обречён бегать по замкнутому кругу собственных привычек и страхов. Синяя роза сделала печальный вдох, за которым последовал выдох облегчения. В нём содержалось больше привкуса свободы, нежели отчаяния, как это могло казаться с самого начала. Мне стоило немалых усилий оторвать от неё свой зачарованный взгляд и перейти дальше. Замыкала круг чёрная роза. Я не сразу её заметил. Она была аскетичной, холодной, в цвет вороньего крыла. Её бутон был единственным закрытым. Но в его таинственном облике содержалась мощнейшая энергия и опасная красота. Этот цветок будто бы притаился в засаде. Как хладнокровный убийца, умеющий терпеливо выжидать подходящего момента. Чёрная роза не признавала компромиссов и многозначительности. Она была подобна удару молнии. И если над синей я ещё мог рефлексировать и страдать, то чёрная расставляла всё на места во мгновение ока. С ней стоило быть настороже. Несмотря на тотальную мощь освобождающего удара, этот закрытый бутон мог не только выжечь всю лишнюю грязь в моей душе, но и безжалостно ликвидировать ростки того тонкого понимания и благородства, ради которых произрастал весь это сад. Я отступил на шаг и посмотрел на все четыре цветка, как на единую композицию. Все вместе они представляли из себя законченный шедевр. В самом центре, внизу бил кристально чистый родник. Я поднял глаза чуть выше и, о чудо! Над водой, в центре круга, образованного четырьмя розами, в воздухе парил ещё один, едва заметный, прозрачный бутон. Это была их квинтэссенция. Буквально пятая сущность. Прозрачная роза едва различимо играла тонкими гранями в лучах солнца и его бликах, отражающихся от холодных струй родника. Невероятная красота. И как только я не заметил её раньше? Мне захотелось подойти и аккуратно дотронуться до неё. Не исчезнет ли виденье из-за столь вульгарного любопытства? Будто бы услышав мои мысли, возле клумбы из ниоткуда появились три каменные ступени. Тихий голос подсознания чётко произнёс: Иди, смелее. Ты здесь садовник. Я поднялся по ступеням к источнику и остановился возле прозрачной розы. Её хрустальные лепестки переливались прямо на уровне моих глаз. Я протянул к ней руки и с трепетом прикоснулся к цветку. Ощущение чего-то тонкого, нематериального пронзило мои ладони приятным холодком и лёгким покалыванием. Роза раскрыла свой прозрачный бутон и начала постепенно растягиваться, превращаясь во всё более осязаемый брусок холодной стали. Через несколько мгновений на моих ладонях лежал довольно тяжёлый, невероятно красивый меч. Он был примерно полметра в длину, с обратным изгибом и острым как бритва лезвием на внутренней части клинка, расширявшейся ближе к острию. Резная рукоять, совсем без гарды, слегка загибалась в самом низу. Выполненная в виде львиной головы, произрастающей из змеиного туловища, она была инкрустирована двумя крупными рубинами, служившими хищнику глазами. От меча исходило едва заметное, ровное свечение голубоватого оттенка. Несомненно, это оружие принадлежало выдающемуся храбрецу. Не веря своим глазам, я воскликнул:

- Не может быть! Это же меч Александра Македонского!

В это было трудно поверить. Мне казалось, что древний артефакт, за которым я отправился в путь по опасным мирам, не более чем красивая метафора. Что я просто сгину за очередным поворотом лабиринта до того, как мне удастся его заполучить. Но меч был у меня. Теперь я мог хотя бы попытаться спасти Германа и его парней, застрявших в пещере. Только бы успеть. Я перехватил это восхитительное оружие за рукоять. Сперва двумя руками, потом, только правой. Его центр тяжести был расположен довольно высоко, что, видимо, подразумевало специализацию на рубящих атаках. Простейшие операции с ним требовали определённой сноровки, но я был уверен, что со временем мы сможем договориться. Спустившись с постамента, я попробовал приторочить меч к поясу. Это никак у меня не выходило из-за размеров и существенного веса. Тогда я решил, что буду просто нести его в руке, до тех пор, пока не найду чем можно перепоясаться. Куда важнее сейчас было отыскать выход из сада. В моём представлении, после обретения меча Александра я чудесным образом переносился в свой привычный мир, где одним махом решались все эти, порядком надоевшие мне, психоделические метаморфозы и жизнь возвращалась в старое русло. Теперь я ума не мог приложить как мне отсюда выбираться. Даже всеведущий мастер Дунгвай не удосужился снабдить меня сколь-нибудь практичными инструкциями. Слушай своё сердце - говорил он. Что ж, я попытался сосредоточиться и заглянуть внутрь себя. Где же она, эта пресловутая интуиция, открывающая магические двери между мирами? Ну же, подай мне знак. Я даже на минуту смежил веки и пафосно выставил клинок перед собой, полагая, что так мне будет проще поймать стрелку внутреннего компаса. Однако, несмотря на все потуги, внутри ничто не ёкало. Зато, когда я снова открыл глаза моему удивлению не было предела. Прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки стояла моя копия в натуральную величину. Двойник, один в один, такой же потрёпанный, в грязном, обгоревшем подобии кимоно и с похожим мечом в руках. Глядя на свой оригинал, он нагло ухмылялся. Его желваки ходили взад-вперёд, а глаза светились холодной ненавистью. Я разгадал его намерения с первой же секунды. Он горел желанием убить меня. Но почему?

- Эй, парень! Я пришёл сюда с миром. Нам не нужно с тобой драться. Понимаешь? Мы могли бы всё спокойно обсудить. Прямо сейчас.

Я держал меч в правой руке, выставив левую перед собой раскрытой ладонью вперёд. Таким образом я пытался продемонстрировать свои доброжелательные намерения. Но это было роковой ошибкой, чуть было не стоившей мне жизни. Оппонент сделал неожиданный выпад мечом и легко выбил клинок из моих рук. Одним коротким прыжком он оказался ко мне вплотную. Я только успел отметить, что его тёмные волосы сильно отдают рыжиной. Странно, я никогда этого за собой не наблюдал. Его локоть врезался в мою переносицу и меня снесло назад на несколько метров как от удара лошадиным копытом. В глазах потемнело, а очнулся я, уже впечатавшись затылком в первую ступень центральной клумбы. Кровь с шумом ударила в виски, заполнила неприятным солёным вкусом нос и рот, глаза застелила багровая пелена. Сквозь неё я продолжал смотреть на то, как он хладнокровно и неспеша приближается, уверенный во всём, что делает, держа острие своего меча под прямым углом, чтобы насадить меня на него как свинью на вертел. Его движения были технически безупречны, лишены каких-либо эмоций. Он действовал как робот. Методично и расчётливо. С ним нельзя было договориться. Его природа была звериной, но при этом какой-то уж очень продуманной, с абсолютно выхолощенной логикой действий. Это был субъект, в котором не осталось ни капли человеческого. Я испытал чистый ужас. Неужели этот голем - воплощение меня самого? Собрав остатки воли в кулак, я буквально пополз по ступеням обратно на клумбу с розами. Мой меч валялся далеко в стороне. До него было не добраться. Метнись я за ним, и оппонент смог бы запороть меня как минимум дважды. Оставалось лишь позорно убегать. Он последовал за мной неторопливо. Может быть, ему хотелось продлить агонию, сполна вкусить моего страха? Сзади я слышал шаги босых ног и размеренное дыхание. Я снова оказался между четырьмя розами. Они печально склонились надо мной, как над обречённым на смерть существом. Ну уж нет! Не здесь, не сейчас, и, тем более, не на коленях!. Я сжал зубы от злости и приготовился встретить вооружённого врага голыми руками. Надо было только встать в полный рост. Но, прежде чем подняться, я краем глаза заметил лежащий на земле в паре шагов от меня, внушительный, белый булыжник овальной формы. Из таких камней были выложены дорожки розария и красивые окантовки на клумбах. А этот, на моё счастье, валялся отдельно, вырванный из композиции по неизвестной причине. Это был мой шанс. Я бросился за камнем как вратарь за мячом, стремительно летящим в девятку, и, надо сказать, очень вовремя. Сзади раздался свист разрезаемого тяжёлым лезвием воздуха. Камень оказался в моей руке. Я тут же вскочил на ноги и, одновременно с разворотом на сто восемьдесят градусов, что было силы запустил свой снаряд в голову преследователя. Звук удара был мощный и глухой. Я попал ему прямо в лоб. Мне казалось, двойник упадёт замертво, но он только покачнулся и даже не выронил меча. Это была лишь секундная заминка. Тогда я, не раздумывая, кинулся вперёд. Мы сшиблись и полетели со ступеней вниз, переплетясь как хищные звери в смертельной схватке. Его оружие выпало из руки и звонко брякнулось о бордюр. Я старался взять его голову в школьный захват, чтобы перейти на удушающий. Но шея противника оказалась довольно толстой и мощной. Кроме того, он вжимал её в плечи и старался просунуть свои руки сквозь сплетение моих, чтобы освободиться. Его тело то раздувалось от напряжения, то резко обмякало и тут же активно пыталось выскользнуть, чтобы перехватить инициативу. Тем временем, я терял драгоценные силы в попытках удержать его. Мы катались в партере по дорожке меж клумб с цветами. Каждый был периодически то снизу, то сверху. Пространство вращалось, отчего у меня рябило в глазах и было невозможно сориентироваться. Двойник был чертовски силён. Достаточно для того, чтобы разомкнуть мой, так и незавершённый, замок вокруг его головы. Однако, я умудрился сделать перехват и продолжал удерживать настырного оппонента в своих объятиях, не давая полностью высвободить руки. Тогда он заскользил вдоль моего тела как огромный змей, в надежде добраться зубами до моей аорты. Вот это было действительно страшно. Я привык к борцовским схваткам ещё в юности. Меня достаточно душили, ломали и жёстко швыряли на ковёр. Но до сих пор никто не пытался перегрызть мне глотку, да ещё так целеустремлённо. Сперва, он попробовал укусить меня за плечо. Я не почувствовал боли. Помешал плотный слой ткани моего, порядком уже потрёпанного, уваги. Но его зубы уже клацали в опасной близости от моей шеи. Я опустил свой подбородок к груди, чтобы защитить горло, и сразу понял, что ему не составит труда вцепиться мне в щёку или нос. Какая низость! Всё это напоминало мне схватку с бешенной собакой, которую я из последних сил прижимал к себе, стараясь просто не дать себя загрызть, не зная, что предпринять дальше. Нельзя было поддаваться страху. Мне было привычно драться по определённым правилам. Теперь же надо было просто выжить любой ценой. Тогда я разжал руки, но лишь затем, чтобы схватить это чудовище за перекошенное злобой лицо. Мои большие пальцы безжалостно вонзились в его глаза, да так, что почти полностью погрузились в глазницы. Никогда бы не подумал, что я на такое способен. Агрессор остановился, взвыл и попытался отстраниться. Что, не нравится когда самому делают бо-бо?!. Воодушевившись успехом, я смог просунуть колено под его живот, и, как следует уперевшись, с силой отбросил это обезумевшее от ненависти и боли тело в сторону. Мы вскочили на ноги одновременно. Он всё ещё прикрывал ладонями глаза и пытался сориентироваться в пространстве, а у меня опять была небольшая фора. Первым делом я постарался найти свой меч. Он лежал под единственным в розарии терновым кустом, прямо за газоном с флорибундами. Я пулей метнулся к нему. Острые шипы резанули мою руку, оставив тоненькие алые полоски на предплечье. Когда я вернулся на поле боя, мой соперник всё ещё пытался нащупать свой утерянный клинок возле подножия центральной клумбы. Его глаза по-прежнему ничего не видели. Вид его был жалок, и моё сердце дрогнуло. Можно было нанести решающий удар, но тогда продолжение нашей схватки стало бы похоже на казнь. Я опустил уже занесённую для атаки руку с мечом, и совершенно зря. Почувствовав моё душевное колебание, двойник уверенно бросился к своему оружию, будто интуитивно поняв, где оно лежит. А затем, не теряя запала, обрушился на меня с непрерывной серией рубящих ударов. Он ориентировался на слух, и весьма успешно. Я едва успевал увернуться, уходя с линии атаки. Это был очередной, невыученный мною урок, за который теперь взималась двойная плата. Он мгновенно понял в какую сторону я сместился и преследовал меня, не прекращая наносить удары в самых разных плоскостях. К тому же, зрение постепенно возвращалось к нему. Лимит моего везения неумолимо истекал. До меня дошло, что парировать атаки своим мечом, как это постоянно делали герои в кино, затея провальная. Я не смог бы поставить ему жёсткий блок, не пострадав при этом сам. Можно было только уворачиваться и убегать. Максимум пытаться сбросить его удар в сторону, давая тем самым полностью себя обнаружить. А для контратаки у меня не хватало опыта, да и оппонент не оставлял никакого окна для ответа, работая без устали, как живая мясорубка. Противник наседал, загоняя меня в узкий коридор отступления, а я лишь пятился спиной вперёд, держа свой бесполезный меч вертикально перед собой, как поп свечку. В довершение всего, моя пятка неожиданно во что-то упёрлась. Я потерял равновесие и упал на задницу, привалившись спиной всё к тому же мраморному постаменту центральной клумбы. Это был конец пути. Сквозь пелену, всё ещё застилавшую ему глаза, неприятель увидел, что я нахожусь внизу прямо подле его ног, и, в злобном кураже, занёс меч над своей головой, чтобы довершить дело - разрубить меня пополам от макушки донизу. Я увидел отблеск его зазубренного лезвия, обрушивающегося на меня сверху подобно удару молнии, и в последний момент попытался неловко прикрыться своим мечом. Но ничего не произошло. Алчущая крови сталь с противным звуком вклинилась в мраморный бортик, а на мою голову посыпалась, сколотая ударом, каменная крошка. Очевидно, враг не рассчитал траекторию. А может быть просто не разглядел высокой клумбы за моей спиной. На этот раз я не медлил ни секунды. Крепко держа меч перед собой обеими руками, я в качестве замаха немного оттянул его за рукоятку вбок и назад, а затем яростно вогнал острие прямо в живот не успевшего опомниться двойника. Я попал точно в солнечное сплетение. Это потребовало очень большого усилия, как если бы я пытался проткнуть несколько слоёв прочной фанеры. Но клинок пронзил тело насквозь, войдя в него чуть ли не до середины. Меня начало заливать фонтаном крови. Он содрогнулся в агонии, выронил оружие и обвалился на меня сверху как тяжёлый мешок с картошкой. Мне показалось, что его безжизненные глаза напоследок распахнулись от невероятного удивления, а хищный нос ещё больше заострился. Он был невероятно громоздким, скользким от растекающейся повсюду, липкой крови. У неё был отвратительный запах. Меня тут же затошнило, голова пошла кругом. Но я сдержался, и нашёл силы отбросить труп от себя. Моё кимоно из грязно-белого стало целиком красным. В полном опустошении, я повалился на спину и раскинул руки в стороны. Силы оставались лишь на то, чтобы продолжать дышать. Так мы и лежали с ним вдвоём среди благоухания прекрасных, но равнодушных роз, которым не было никакого дела до произошедшего здесь кровопролития. Да и мне, если честно, теперь было всё равно. Мысли покинули мою голову. Я просто таращился на ласковое, жёлтое солнце, купающееся в белых облачках посреди необыкновенно синего неба. А то нечто, вероятно, бывшее мною ещё минуту назад, одеревенело уткнулось носом в мягкий, густой чернозём. Вся его кровь почти целиком вытекла из раны, без остатка впитавшись в почву, и вдоволь напитав собою розы. Каким-то образом я это знал.

28.

Казалось, в своём забытьи я пробыл целую вечность. По крайней мере, когда способность думать возвратилась ко мне, я повернул голову туда, где должен был лежать труп моего двойника, и обнаружил там только груду чёрных костей в полуистлевшем кимоно, да ржавую железку, отдалённо напоминающую его клинок. Сам же я был почти как новенький. Красный цвет весьма неплохо шёл моей одежде, а меч сверкал отточенным лезвием и рубиновой инкрустацией рукояти, призывая немедленно отправляться на подвиги. Я вспомнил о своей главной миссии и ужаснулся. Сколько времени прошло пока я тут отдыхал? Вдруг пролетели целые века. За это время мои друзья могли не только погибнуть, но даже память о них на земле полностью сошла бы на нет. Только не это! Я взглянул на свои руки. Они были полностью покрыты отвердевшей кровавой коркой. Она, также, неприятно стягивала мне лицо и шею. Надлежало умыться и незамедлительно отправляться в путь. Я вернулся к источнику, который по-прежнему бил из центра большой клумбы. Опустив руки в его ледяные струи, я как следует отмыл все открытые участки тела. Вода придала мне свежести и лёгкости. Зачерпнув её в ладонь, я немного отпил, но не ощутил вкуса. При этом мне хотелось черпать вновь и вновь. Пришлось остановить себя усилием воли. Жаль не было возможности взять хотя бы немного этой воды про запас. В последний раз я окинул взглядом четыре розы и дивный сад. Пора было уходить. Но каким образом? По-хорошему, нужно было сесть и всё рационально обдумать. По крайней мере, пойти и обследовать окружающую местность. Составить, так сказать, дорожную карту. Но этого сада не могло быть ни на каких картах. Где же тогда выход? По всей логике, он должен находится там же, где вход - подумал я, - А если вход был, по сути, нигде Мне стоило совершить нечто иррациональное, чтобы испытать эту гипотезу. Я вспомнил уроки медитации от инструктора Хунга. Была-не была. В крайнем случае, это меня немного успокоит и приведёт в порядок мысли. Я сел в позу лотоса возле родника. Мой взгляд устремился в пустоту, а тело постепенно утратило опоры. Я постарался забыть тот контекст, в котором нахожусь. Отпустить ситуацию, хотя бы на непродолжительное время. Вскоре, даже приятное журчание воды и божественный запах роз перестали будоражить мой ум. Мысли на мгновение остановились, и Прямо перед моим лицом хлёстко упал конец длинной, толстой верёвки. Что ещё за чертовщина?! Я поднял глаза наверх. Канат уходил прямо в синеющую даль. За что он там цеплялся? За облачко? Я взялся за его конец рукой и как следует дёрнул. Он был прочно закреплён и недвусмысленно намекал на то, что мне придётся теперь лезть по нему, раз сам напросился. Вот дела! - подумал я. И поскольку своим кредо я однажды избрал весёлый авантюризм, то почему бы не вскарабкаться на небеса по сброшенной оттуда верёвке? Возбуждённый этой идеей, я сразу придумал куда мне пристроить меч. Ну конечно же, как сразу не догадался? Я просунул его под своим доги прямо за спиной, как это наверняка делали древние македоняне. Холод лезвия спровоцировал мурашки вдоль позвоночника, но оружие лежало удобно и в принципе не мешало. Хотя это было совершенно лишним, я плюнул на ладони и c энтузиазмом полез вверх. В школе и во флотской учебке мне не было равных в лазании по канату. Мы постоянно на чём-то висели, будь то турники, брусья или гимнастические кольца. В крайнем случае я мог бы в любой момент спуститься обратно. Каково же было моё удивление, когда, сильно увлекшись подъёмом, я преодолел немалое расстояние, и решив из любопытства посмотреть вниз, обнаружил, что сад роз превратился в маленький зелёный квадратик, размером не больше спичечного коробка. Он был уже далеко-далеко. Но самое страшное заключалось в том, что по мере моего продвижения, верёвка всё время укорачивалась. Её конец теперь болтался всего на полсажени от моих пяток. Путь назад был полностью отрезан. Меня прошиб холодный пот. Я перевёл взгляд наверх, а там меня ждала только бесконечная синяя высь в лёгкой дымке облаков. Вот тебе и весёлый авантюризм - подумал я, покрепче цепляясь за верёвку. Перспектива вырисовывалась нерадужная. Либо продолжать отчаянно карабкаться на небо, где неизвестно есть ли что-то вообще, либо Я понял, что мне придётся идти до конца. В последнее время жизнь меня часто сталкивала с опасностями. Но впервые столь бескомпромиссно. Я сделал глубокий вдох и снова подтянулся на руках, стараясь больше не смотреть не вверх, не вниз. Потом ещё и ещё. В небе было куда более одиноко, чем на земле. Зато очень красиво. А ради чего стараться спастись? К чему так панически переживать о вероятной гибели? - подумал я, - Ради того, чтобы потом вернуться на корабль, к своим служебным обязанностям? Снова для души практиковать каратэ на афтердеке с лентяем Генкой, и приезжать на короткие побывки домой на материк? А потом? Выслуга лет, перевод на штабную должность. Может быть более-менее удачный брак с симпатичной девчонкой из маленького приморского городка, которая ещё грезит стать офицерской женой? А может и совсем неудачный. Дом, работа, очередь на жигули. Ранняя пенсия. Под конец дача, внуки, инфаркт по дороге от дивана до туалета. Почётный венок от минобороны. Помним. Любим. Скорбим. И всё? Баста? Я ведь хотел себе необычной судьбы. Испытать то, о чём читал в самых интересных книгах. Шагнуть ещё дальше, за пределы писательской фантазии. И вот Я как раз шагаю туда, большими, семимильными шагами. Рассказать кому, покрутят у виска. А у самого поджилки по-прежнему трясутся. Всё-таки хочется и с Генкой повидаться и до внуков дожить. А может не так уж и плохо, если пожилая супруга принесёт тебе грелку под бочок? Поворчит себе под нос, мол, совсем ты меня, старый, загонял. Но всё ж любя. Ведь всяко же лучше, когда оно есть. Пусть и мещанское, вялое, тепло-хладное. Нежели, когда ты всё надеешься, горишь непонятной идеей, а за ней никакого великого смысла и нету вовсе. Это бескрайнее небо, которое всегда само по себе. Ау! Есть кто живой?! Да всё равно ему. Раз некому слышать, то некому и отвечать. А если всё же есть? А если это моя фантазия? А мечты о грелке на старости лет не фантазия? Убогая и беспомощная как сон слепой лошади. Соберись, тряпка! Сделай или сдохни! И то, и другое лучше, чем постоянное избегание неудобных вопросов. Предельных вопросов, от которых так хочется заткнуть уши и закрыть ладонями глаза. Разве не борьба с сомнениями до краёв переполняет нашу жизнь? Никто так не уверен в своей окончательной правоте как мертвец. Пусть даже он пока ещё двигается, дышит и извлекает ртом звуки. Не получится, единожды обретя веру, избежать испытаний на её прочность. Как не выйдет стать героем раз и навсегда. Это право приходится доказывать постоянно. Как это делает сейчас Герман и его ребята, отрезанные от мира в тесной пещере. От последней мысли мне стало невыносимо стыдно. Я вновь собрался с духом и твёрдо решил карабкаться до тех пор, пока мои пальцы сами не разомкнутся в бессильном параличе, а там уже неважно. Спасти их любой ценой. Сделать всё возможное. А надежда всегда есть. Не может её не быть. Ведь кто-то же скинул эту верёвку с неба

Мои мускулы работали в быстром и слаженном темпе, несмотря на растущую усталость. Я больше переживал о том, не выпадет ли меч из-под моего воротника. Но он сросся с моей спиной как второй позвоночник. В какой-то момент, я всей кожей ощутил перемены во внешней среде. Может дело было в понижении температуры, да и воздух стал какой-то уж очень прозрачный. Разреженный что ли Не может быть! Неужто я попал в стратосферу?. Меня снова подмывало посмотреть вниз. Я немного притормозил подъём, и, набравшись решимости, опустил взгляд. Там уже не было никаких ландшафтов. Лишь белая пенка облаков, напоминающая поверхность спокойного океана. Земля полностью исчезла из вида. Чтобы окончательно не испортить себе настроение, я не стал переводить взгляд наверх. Что ждало меня там? Космическая бездна? Вместо этого, я возобновил подъём, но спустя ещё пару минут моё темя неожиданно соприкоснулось с чем-то жёстким. Вот дела! Небесная твердь?! Прямо надо мной нависал огромный каменный выступ, вроде скального отрога, к которому как раз крепилась моя коварная, но, всё равно, спасительная верёвка. Такого поворота я не ожидал. Это была какая-то противоземля. Вывернутый наизнанку мир, по-своему отзеркаливающий то, что простиралось далеко внизу. Я подлез под этот выступ, ухватил его покрепче обеими руками, подтянулся, и, наконец, выбрался на твёрдую поверхность. В этот же момент всё перевернулось с ног на голову. Хотя, правильнее было бы сказать наоборот с головы на ноги. Произошло это буквально за долю секунды, но от такой внезапной перемены земли с небом у меня закружилась голова, и пришлось срочно ловить равновесие. Теперь я стоял на твёрдой, каменистой почве, из которой вертикально вверх торчал кусок верёвки, по которой я сюда забрался. Небо снова было высоко надо мной. Но на сей раз оно стало пепельно-серым, тяжёлым и непроницаемым. В его плотных недрах слышались приглушённые раскаты грома. Ух ты! - подумал я, - Стоило бы забрать эту верёвку с собой. Её конец был закреплён в проушине некоего подобия альпинистского скального крюка, вбитого в землю. Поэтому мне не составило труда отвязать её. Такое немыслимое чудо и так банально привязано. Мне как раз не хватало хорошего пояса для того, чтобы приторочить меч сбоку. Дважды обвязав себя вокруг талии волшебной верёвкой, я понял, что лучшей сбруи мне не найти. Меч держался в ней органично и благородно, нисколько не мешая ходьбе, да и извлекался почти без проблем. Я был готов продолжить путь. Впереди расстилалась скудная на растительность, унылая местность, пересечённая вдоль и поперёк покатыми, бурыми холмами. А метрах в ста за моей спиной зиял крутой обрыв. Ещё не видя самого бушующего моря, я буквально носом и кожей ощутил его присутствие. Оно неистово билось о высокий, скалистый берег. Ветер доносил до меня его солёный запах, вперемешку с мелкими брызгами. Отсветы молний метались за морским горизонтом. Когда-то я уже видел всё это. Герман был совсем рядом. Я начал всматриваться вглубь суши, стараясь отыскать самый высокий холм. Он был как раз на двенадцать часов от меня. На его вершине чернела едва различимая точка. Я поспешил туда. Лишь бы успеть.

Когда я добежал до подножия продуваемого всеми ветрами холма, меня настиг пронзительный крик орла, летящего на очередной пир со стороны моря. Мне оставалось лишь одолеть подъём. Но холм был чрезвычайно крут. Его склон встретил осыпающейся бурой грязью и сухостоем. Я цеплялся за редкие пучки ломкой травы, пытаясь не соскользнуть вниз. Птица же, несомненно, меня опередила. Я увидел её большую, чёрную тень, пронёсшуюся надо мной, когда прополз половину склона. Орёл издал победный клёкот. Он готовился приступить к привычному делу. Я поднажал из последних сил. Комья глины полетели в разные стороны, и я буквально вытолкал себя на вершину, задыхаясь от взрывных усилий, праведного гнева и предвкушения схватки.

Деревянный крест возвышался над плешью вершины как высокая корабельная мачта. Большая фигура Германа была привязана за раскинутые в стороны руки к его верхней перекладине. Он был без сознания, весь истерзан и едва дышал. Орёл уже вцепился своими когтями в его бок и, помогая себе крыльями, старался пристроиться поудобнее, чтобы начать экзекуцию.

- Оставь моего друга в покое, или тебе придётся иметь дело со мной! крикнул я, потрясая мечом. Орёл молниеносно перевёл свой взгляд туда, где смешной, усталый человечек в драном красном кимоно издавал непонятные звуки и вертел над головой сверкающей железной штуковиной. Я не сомневался в том, что он попытается напасть. Но орёл как будто бы получил явный сигнал о том, что его миссия кровожадного мучителя теперь закончена и пора улетать. Он издал короткий, пронзительный крик, и, сделав над крестом круг почёта, взял курс в сторону моря.

Вот то-то же, - сказал я, пряча меч обратно за пояс, и поспешил взобраться по столбу наверх, чтобы освободить Германа.

Мне не составило бы труда перерезать путы, впивающиеся в его руки, но Герман висел довольно высоко. Поэтому, закрепившись на горизонтальной перекладине верхом, я размотал свою волшебную верёвку, и обвязал его ею вокруг подмышек. Другой конец верёвки я скрутил вокруг перекладины, и только после этого аккуратно освободил его, одновременно удерживая от падения. Как я и предполагал, Герман был невероятно тяжёлым. Особенно, учитывая его бессознательное состояние. Мне с большим трудом удалось опустить полуживое тело на землю, балансируя на перекладине словно эквилибрист. Потом я спустился сам и осмотрел повреждения на его теле. Это было печальное зрелище. Его дыхание было совсем слабым. Пульс едва прощупывался. Всё было покрыто синяками и рваными ранами от орлиных когтей. Правда, я заметил, что многие из них уже зарубцевались. Видимо задумка его мучителей состояла в том, чтобы продлевать агонию жертвы как можно дольше. Чуть ли не бесконечно. Глаза его были прикрыты веками, а пересохшие губы неразборчиво шептали какие-то слова. Я попробовал прислушаться, но речь была совсем тихой и бессвязной. Он несколько раз упоминал какого-то дракона, которого нужно, во что бы то ни стало, остановить. Я подумал, что Герман имеет в виду жестокую птицу, которая доставила ему немало страданий. Он явно бредил, поэтому я не стал вникать и начал лихорадочно думать, как мне действовать дальше. Первым делом нужно было побороть последствия долгого обезвоживания. С вершины холма мне хорошо были видны окрестности. Нести его к морю было неразумно. Я искал хоть какое-то пресное озерцо или речушку. Увы, нигде до самого горизонта не было видно признаков открытой воды. Зато буквально через полмили от восточного спуска мой намётанный глаз моряка зацепился за какое-то подобие рукотворной дороги. Я присмотрелся. Так и есть. Узкая грунтовка петляла между холмами и вливалась в обширную равнину, начинающуюся поодаль от побережья. А раз здесь был более-менее наезженный тракт, то по нему наверняка можно было выйти к населённому пункту. Моей радости не было предела. Я представить себе не мог, кто обитает в этом неприветливом мирке. Может быть, существа опасные и негостеприимные. Однако, сам факт того, что он не абсолютно пуст уже внушал некоторые надежды.

Я снова подпоясался чудо-верёвкой, закрепил на ней меч и попытался взвалить Германа себе на плечи. Учитывая его вес и размеры, это было задачей не из лёгких. С третьей попытки я, наконец, забросил его на спину, полностью скрывшись под развесистой, долговязой фигурой, как муравей под майским жуком. Упади я с такой ношей во время спуска с холма, второй раз уже ни за что бы не встал. Но видимо кто-то там, наверху всё же благоволил мне. Мы кое-как спустились, а к вечеру вышли к дороге. Мои силы давно иссякли, но я даже и не думал останавливаться. Пережидать ночь на одном месте было бы непозволительной роскошью. За весь день небо так и не разродилось дождём, несмотря на хмурые тучи и постоянные раскаты грома. Жаль. Я так надеялся собрать хоть немного воды, чтобы напоить Германа. Он держался молодцом. Природа щедро одарила его запасом здоровья, хотя сознание всё никак не возвращалось к нему, а с уст слетал лишь редкий горячечный бред, на который я давно перестал обращать внимание. Мне было неведомо куда мы идём. Как заведённый, я просто переставлял свои ноги, стараясь поменьше думать. Грунтовка была узкой, пыльной и достаточно твёрдой. Я порядком стёр на ней свои многострадальные ступни, прежде чем приноровился. Мимо нас нестерпимо медленно проплывали лысые макушки холмов, а ветер гонял изредка попадающиеся клубни растения, напоминающего перекати-поле. Ни тебе деревьев, ни кустов. Какая-то совершенно бесплодная, забытая Богом земля. Что если здесь нет никого на сотни вёрст? Те не менее, надо было продолжать идти. Ночь наступала на нас со спины. С той стороны, где осталось море. Значит мы шли строго на запад. За весь день солнце так ни разу и не выглянуло из-за плотного одеяла туч, но слабый его отсвет маячил далеко впереди передо мной, как последний ориентир. Я надеялся, что он посветит хотя бы ещё немного, прежде чем наступит полная темнота. А там уже наощупь, чай не впервой.

Внезапно, я услышал, как кто-то настигает нас сзади. Сначала это был топот тяжёлых копыт. Затем я различил натужный скрип тележного колеса и фырчанье лошади, почти над самым ухом. Из-за нависающего надо мной Германа я не смог быстро развернуться и посмотреть, в чём дело. Поэтому инстинктивно принял левее, к обочине, уступая неожиданно появившемуся транспорту. В следующую секунду нас обогнала странного вида четырёхколёсная повозка, запряжённая парой гнедых коней. Она представляла из себя что-то среднее между арбой, кибиткой и дилижансом. С большими спицованными колёсами, облучком кучера спереди и пассажирской кабиной, наглухо обтянутой грубой тканью на прямоугольном каркасе. Мы с Германом утонули в поднятом ею облаке пыли. Я не успел разглядеть возницу, но что есть мочи закричал ему:

- Стойте! Стойте! Нам нужна помощь!

Не знаю, услышал ли он мой призыв, или сам по себе наш вид вызвал некоторое сострадание, а может какой-то иной интерес, но с облучка раскатился зычный гортанный звук, понукающий лошадей к остановке. Поводья натянулись, и повозка неохотно затормозила в паре десятков метров от нас, адски скрежеща деревянными ободами колёс. Я поспешил вперёд, на всякий случай нащупывая сбоку рукоять меча.

- Кто бы вы ни были, пожалуйста, не уезжайте. Мы не причиним вам вреда. Нам бы только добраться до ближайшей деревни.

С возничих козел спрыгнул высокий, статный человек в чёрной, широкополой шляпе и плаще. Я не сразу разглядел его из-за пыли и сумерек. Он держался уверенно и, я бы даже сказал, изящно. Оказавшись на земле, незнакомец смотрел на нас в упор без какого-либо удивления, страха или любопытства. Понимал ли он меня? Пожалуй да, так как вместо приветствия он крикнул:

- Занесло же тебя в такую даль, парень. Я и так вижу, что вреда ты причинить пока не способен. А вот выйдет ли толк из нашей встречи, посмотрим.

Его тон показался мне несколько насмешливым и высокомерным. Но выбирать попутчиков мне сейчас не приходилось. Судя по голосу, ему было уже прилично за тридцать. Интонации и поза выдавали человека бывалого, весьма бодрого и делового, знающего себе цену. Немного запутывал дело лёгкий акцент. То ли кавказский, то ли средиземноморский. Когда же я вгляделся получше, то заметил, что на нём надета тёмная, тканевая маска, видимо, от дорожной пыли, скрывающая всю нижнюю половину лица. На секунду мне показалось, что его глаза светятся в темноте, словно у кошки. У них был характерный, авантюрный прищур, и я тут же мысленно прилепил ему прозвище Кондотьер. Почему? Наверное, мне в тот момент показалось, что незнакомец не обременён как нормами общепринятой морали, так и, часто свойственной обычным людям, трусостью и лицемерием. Судя по всему, он верил лишь в собственную удачу и силу стального клинка, выпирающего из-под плаща. Это меня вполне устраивало.

- Ну что застыл на месте? Грузи своего приятеля под тент, а сам запрыгивай рядом со мной. Нам нужно убраться отсюда, пока совсем не стемнело.

Он расчехлил полог в задней части своей повозки, и я бережно уложил Германа на дощатый настил.

- У вас есть немного воды? поинтересовался я у нашего нового попутчика.

Вместо ответа он снял с пояса небольшую кожаную флягу и всучил мне её прямо в руки. Я вынул пробку и попробовал влить несколько унций в полуоткрытый рот Германа, придерживая его рукой под голову, чтобы не захлебнулся.

- Достаточно. прервал меня незнакомец. Мне не жалко воды, только если мы переборщим, это может его погубить. Эх и знатно потрепало твоего приятеля. Придётся ускориться, если не хотим потерять его окончательно.

Я вернул ему флягу и уложив голову Германа поудобней, поспешал занять указанное мне место на облучке, рядом с хозяином повозки. Кондотьер пустил коней вскачь, и вот мы уже рассекали ночную тьму холмистой прерии резвым аллюром.

29.

Я долго не решался поинтересоваться у нашего спасителя, куда же мы попали? Вместо этого, я молча вглядывался в проносящийся мимо ночной сумрак, не понимая, как ему удаётся так уверенно направлять коней в полной темноте. Для него этот мир наверняка был привычным местом обитания, и странные вопросы могли всё испортить. Тогда я начал издалека.

- Спасибо, что подобрали нас. Я уже было потерял всякую надежду.

Мой собеседник ничего не ответил. Он сосредоточенно правил повозкой, даже не обернувшись в мою сторону.

- Скажите, как я могу к вам обращаться? У вас ведь есть имя? Меня зовут Александр, а вас?

- Зачем тебе это, парень? сказал он, наконец, - Иной раз лучше не знать кто оказал тебе услугу. Чтобы потом не жалеть.

- Поверьте, я не пожалею о нашей встрече, - поспешил я заверить его.

- Уверен? скептически отозвался незнакомец. Твоему приятелю, видать, тоже довелось недавно столкнуться с вниманием со стороны весьма обходительных господ. Если выживет, спросим у него, не жалеет ли он об этой встрече.

- Моего друга распяли на кресте, сказал я, начиная сердиться, - Не уверен, что это хороший повод для шуток.

- Да уж какие там шутки. В здешних краях водится столько всякой сволочи, что удивительно, как вы вообще смогли уйти с холмов живьём.

- Мы не местные. К сожалению, не в курсе о ваших холмах. А что здесь происходит?

- С неба свалился, приятель?

- В каком-то смысле да, - признался я. Только не свалился, а вскарабкался. Впрочем, не важно. Мы оба издалека.

- Ах вот оно что. Давненько к нам издалека не заглядывали.

- Да мы и не по своей воле, вздохнул я.

- Конечно. Сюда по своей воле никто в здравом уме не полезет.

- Так что это за место такое? Какой век тут у вас вообще?

Незнакомец взял короткую паузу, и, словно пожалев мою неосведомлённость, ответил:

- Век всегда один, дружище Александр, - жестокий и кровожадный. Да и место действия всё то же. Декорации и названия меняются, а суть остаётся.

- Вы говорите загадками. Хотя, в последнее время со мной все так разговаривают. Ну хорошо. Давайте побеседуем более предметно. Куда вы планируете нас отвезти?

- Я ничего не планирую. отрезал хозяин повозки. В обстоятельствах, которые никогда не стоят на месте, это занятие бесполезное. Приходится всё время импровизировать. Вот, например, как сегодня. К полудню я ждал корабль, который должен был встать на рейде в Бухте обречённых. Нелегально, разумеется. Часть его груза принадлежала мне. И какой, скажи на милость, был толк планировать столь незамысловатую операцию, когда негаданно нагрянули таможенные ищейки. Они, видите ли, уже взяли капитана за мягкое место, ещё в нейтральных водах, и шли к нашему рандеву только затем, чтобы заполучить меня. Ха-ха! Как бы не так. Была адская рубка. А к обеду подоспел хорошенький шторм и разметал их жалкие фелюги о прибрежные скалы. Все, включая идиота капитана, пошли на корм рыбёшкам. А заодно и мой драгоценный груз.

- Сочувствую, - сказал я.

- Чушь собачья. отмахнулся он равнодушно, - Ничего тебе не жаль, парень. У тебя своих забот сейчас по горло, нежели горевать о моём грузе. Я тебе больше скажу: мне, по сути, самому на него плевать. Если я буду расстраиваться всякий раз, когда терплю подобные убытки, то долго здесь не протяну. Никогда ведь не знаешь, где потеряешь, а где обретёшь. Верно?

- Так вы, своего рода, контрабандист? спросил я, и тут же опешил от собственной наглости. Но мой спутник ничуть не смутился.

- Всего понемногу. Когда отвечаешь за целую прорву людей, приходится промышлять то тем, то другим. Я, знаешь ли, местный герцог. Потомственный владелец этого никчёмного клочка земли, доставшегося мне в наследство от предков-пиратов. Эти проходимцы в своё время облюбовали холмы, чтобы обезжиривать проплывающих мимо купцов и спокойно делить добычу подальше от глаз королевской стражи. Чую, славные были времена. Всё побережье находилось в руках разного рода жуликов и головорезов. Теперь всё немного иначе. От королевской власти уже никуда не укрыться. Бывшим разбойникам дали выбор: либо стать респектабельными джентльменами, и разбойничать в интересах государства, либо подставить шею под верёвку. Как думаешь, многие ли выбрали второе?

- Думаю, что нет. А как же вы?

- А что я? Когда кто-то предлагает мне выбирать, я точно знаю, что мы никогда не сможем договориться.

- А вы и правда, настоящий кондотьер - вырвалось у меня нечаянно.

- Кто? Первый раз слышу такое слово.

- Извините. Не хотел никоим образом вас задеть. В одной далёкой стране, Италии, в прошедшие уже времена так называли военных предводителей небольших местных общин. Они тоже не нравились государству и пускались в различные рискованные предприятия, отличаясь довольно своенравным характером. И, раз уж вы не упомянули своего настоящего имени, то я невольно начал звать вас так про себя.

Незнакомец расхохотался весело и беззаботно, как это умеют делать только очень сильные и прямолинейные люди.

- Ха-ха! Кондотьер, значит. Словечко мне по душе. Да и ребята эти, судя по твоим рассказам, совсем были не промах. Можешь звать меня так, раз тебе угодно.

- Тогда скажите, уважаемый Кондотьер, мне и правда очень интересно, почему вы пошли на столь опасное дело в одиночку? Можно же было взять с собой некоторое количество людей.

- О нет, дружище Александр, - запротестовал Кондотьер. Когда есть хоть малейший шанс справиться самому, я ни за что не потяну других за собой. Зачем мне ставить под удар людей, которые и так получат по праву лишь мизерную часть добычи. В таком случае, чем я буду отличаться от жалких прихвостней короля, которые давно перестали быть мужчинами, и всюду посылают вместо себя слуг, отсиживаясь в своих имениях с женщинами и шутами? Ну а самое главное так намного интереснее.

- Вы бы, наверное, легко сошлись с моим другом, который сейчас лежит позади нас. Он всегда поступал похожим образом.

- Что-что, а парень он крепкий, - согласился Кондотьер. Ну а вы чем с приятелем промышляете?

- А мы, пожалуй, по роду занятий ваша полная противоположность. ответил я, стараясь не насторожить собеседника сверх необходимого. Мы с ним военные моряки. Но вам не стоит беспокоится. Как я уже упоминал, прибыли мы очень издалека, и к вашему королю не имеем ни малейшего отношения. Наш флот уже давно не воюет с пиратами. Да и занят в основном скучной бытовой рутиной.

Кондотьер смерил меня скептичным взглядом, но лишь для острастки. Я понял, что про себя он уже давно расставил все точки над и.

- По вашему виду не скажешь, что вы измучаны одними лишь хлопотами по хозяйству. По крайней мере, впутываться в передряги вы ещё не разучились. Это хорошо. Что ж, парни. Вы оба мне по душе. Я отвезу вас в свой замок, и будь уверен, мой лекарь быстро поставит твоего приятеля на ноги. Нам всем нужно будет как следует отдохнуть. Съесть вдоволь мяса и выпить доброго красного вина. А там посмотрим. Глядишь, даже сыщем тех мерзавцев, что набрались наглости не спросясь распять человека на моей земле. Я с удовольствием отдам их в ваши руки.

Я поблагодарил Кондотьера за предложение. Выбора у меня не было. Конечно, не хотелось впутывать в наше дело посторонних. Тем более, незнакомца со столь противоречивой репутацией. Однако, необходимо было привести Германа в чувство и дать ему хоть немного восстановиться. Я возразил только против последнего пункта.

- Дело ваше, - пожал плечами Кондотьер, - Только когда они мне попадутся, всё равно, на всякий случай, придётся их повесить. Таковы мои правила.

Наша повозка ещё долго петляла в полной темноте, огибая пологие склоны, напоминающие спины спящих великанов. Потом местность стала более ровной, а дорога практически прямой. Кони побежали ещё веселее, почуяв простор и близость родного стойла. Вскоре впереди показались огоньки первой сторожевой башни. Часовые узнали хозяина и выпустили в небо две стрелы, зажжённые ярко-зелёным огнём. Им отсалютовали из второй башни, располагавшейся где-то за версту от первой. Когда мы миновали и её, перед собой я увидел огромный средневековый замок. Он был окружён высокими стенами и имел несколько больших, укреплённых цитаделей в центре, вокруг которых ютились крыши многочисленных жилых и хозяйственных построек. В темноте, освещаемой лишь несколькими жировыми фонарями, я не сразу заметил гигантский ров, опоясывающий территорию крепости. Мы неслись прямиком к его чернеющему провалу. Я посмотрел на кондотьера, но тот и не думал останавливаться. Наоборот, он азартно подстёгивал коней. Только в самый последний момент стало видно опускающиеся городские ворота, служащие по совместительству въездным мостом. Не успела громоздкая деревянная конструкция коснуться краем противоположной стороны рва, как мы уже на всех парах влетели на неё, начав притормаживать лишь перед самым въездом в город.

- Неплохая работа, парни! крикнул Кондотьер, приветствуя своих бойцов, гурьбой навалившихся на гигантскую лебёдку возле ворот, - Только в следующий раз нужно реагировать ещё быстрее!

- Будем стараться, гранд-мастер! взял под козырёк начальник местной стражи. Он был усат, чумаз, исполински высок и плечист, как гренадёр.

- Недавно пришлось сменить караул на въезде, - пояснил Кондотьер, - после крайней попытки королевских солдафонов приучить нас к спокойной жизни, ряды моих бойцов немного сократились. Но и те собаки получили сполна. Новые ребята не столь расторопны, зато видно, что стараются. Из них выйдет толк.

- Почему они называют вас гранд-мастером, - спросил я.

- Наверное просто признают, что я превосхожу их в нашем опасном ремесле, как ты думаешь? весело подмигнул Кондотьер. Мне бы весьма претило, возьмись они называть меня, скажем, Ваша светлость, или Ваше сиятельство, только за то, что я родился герцогом. За такое обращение здесь можно получить по морде.

Мы въехали в крепость, и кони перешли на шаг. Несмотря на поздний час, многие её обитатели не спали. Узнав о возвращении своего герцога, они выходили из многочисленных деревянных пристроек и радостно приветствовали нас. Мужчины, женщины, ребятня. Они были одеты весьма пёстро, красочно, разнообразно. Их настрой был поистине весёлым и беззаботным, как во время карнавала. Никогда бы не подумал, что на подобной стадии исторического развития у простых людей могла оказаться возможность столь ярко и со вкусом выражать свою индивидуальность. Я вспомнил серые толпы на улицах наших городов, и мне стало немного неловко за прогрессивное человечество, вырвавшееся из плена безликого, тёмного средневековья.

- Удивительно! сказал я, - Ваш город впечатляет. Здесь очень красивые и приветливые люди. А ещё они так рады вас видеть. Это дорогого стоит.

- Дружище Александр, ты верно ожидал увидеть тут разбойничий вертеп? рассмеялся Кондотьер. Конечно они рады. Ведь я не заставляю их каждый раз сгибать до земли спину, приветствуя меня. Они живут здесь и сейчас, берут себе ровно то, насколько у них хватает ума и смелости, а я им не мешаю этого делать. Вот и весь секрет.

Мы остановились возле входа в большой восьмиугольный донжон, имевший несколько пристроенных к нему флигелей. К нам тут же подбежали его многочисленные обитатели. Кто-то принялся распрягать лошадей. Один человек принёс большую бутыль с вином, а возле козел собралась группа привлекательных женщин и адъютантов, ожидающих распоряжений хозяина. Кондотьер приказал срочно привести лекаря и аккуратно вытащить Германа из кибитки. Я тоже поспешил помочь. Его состояние было неизменно. Он бредил пересохшими губами, и слуги немедленно принесли воды. Через минуту объявился доктор. Это был низенький, полный, щекастый человек в длинной ночной сорочке, исподних штанах и странной шляпе наподобие греческого петаса, с гибкими, загнутыми книзу полями. Он был не в меру суетлив и подвижен, но распоряжения отдавал уверенно и властно. Разогнав всех нас по сторонам, доктор внимательно осмотрел Германа. Он заглянул в его зрачки, нос, рот, уши и даже самые срамные места. Послушал дыхание, стук сердца, деловито пальпировал поджившие раны, и распорядился нести его в лазарет. Скоро нашлись импровизированные носилки. Четверо крепких ребят положили на них пациента и бодрой рысью понесли к одному из флигелей, едва поспевая за доктором. Я направился было за ними, но Кондотьер остановил меня.

- Не нужно, - сказал он, - Пусть лекарь делает своё дело. Во врачевании ран ему нет конкурентов ни здесь, ни во всём остальном королевстве. К тому же, он терпеть не может, когда ему мешают. Всё будет как надо, уж поверь. А тебе стоит отдохнуть и привести себя в порядок, пока мы подлечим твоего друга.

Кондотьер сделал кому-то знак рукой, и от толпы встречающих отделилась миловидная, юная девушка. Она была невысокая, миниатюрная, с широкими, но стройными бёдрами, спелой, налитой грудью и осиной талией, что вовсю подчёркивалось её, весьма вольным, местами чересчур открытым, местами слишком обтягивающим, платьем. Волосы красотки были чёрными как смоль и книзу завивались кудряшками. Выразительные карие глаза миндалевидной формой смотрели на меня покорно, но лукаво.

- Сабрина проводит тебя в гостевые покои и позаботится обо всём остальном. сказал Кондотьер, дружески хлопнув меня по плечу.

Мне было и впрямь неловко. Я прекрасно понимал, что к чему, но как типичный советский гражданин не мог позволить себе вот так запросто начать заводить себе богемные привычки. Видя мою заминку, хозяин замка поспешил меня ободрить:

- Не переживай, приятель. Ты мой гость, а значит можешь делать всё, что тебе заблагорассудится. Встретимся за ужином и там обмозгуем наши дальнейшие перспективы.

Кондотьер сразу же забыл про меня, устремившись теперь к своим помощникам, терпеливо ожидавшим его внимания. Пауза хоть и была неловкой, зато длилась недолго. Сабрина мягко, но настойчиво взяла мою руку и повлекла за собой в один из роскошных флигелей донжона. Её обволакивающей, кошачьей ауре было невозможно сопротивляться. Ещё пару часов назад я был вынужден отчаянно бороться за жизнь посреди бесплодной степи, а сейчас на меня свалились поистине королевские блага и привилегии. Мне следовало быть настороже.

Мы шли по длинному коридору, освещаемому тусклым светом факелов. Казематы бывшего пиратского замка были устроены сурово и аскетично, но с большим размахом. Сабрина привела меня к двустворчатой красной двери в самом конце галереи, служившей входом в большую, уютную опочивальню. Я хотел было поблагодарить её за то, что указала мне дорогу, а затем культурно спровадить. Но не тут-то было. Проворная девчонка быстро юркнула вслед за мной и затворила дверь на внутренний засов, не дав мне раскрыть рта. Она нежно положила мне на грудь свою маленькую, тёплую ладошку, хитро улыбнулась, и, прикусив нижнюю губу, попыталась раскрыть полы моей, уже отвердевшей от грязи и крови, куртки кимоно.

- Постой-постой, милая - попытался отшутится я, аккуратно убирая её руки. Ты, наверное, неправильно поняла просьбу своего герцога. Мне нужно было только показать дорогу. С остальным я справлюсь сам. Так что, спасибо тебе большое. Можешь идти.

Я попытался было открыть дверь, чтобы выпустить её, но Сабрина решительно остановила меня. Она приблизилась вплотную, схватила меня за руки и подняла свои полные обиды глаза.

- Нет, чужестранец. Это ты ничего не понял. Меня никто не заставляет оставаться с тобой наедине. Это моё собственное желание. Я сама попросила гранд-мастера об этом.

Её голос звучал с тем же странным акцентом, что и голос Кондотьера. Было в нём что-то притягательное, надрывное, витальное. Судя по всему, нация, к которой они принадлежали, отличалась повышенной страстностью и тягой к крайним проявлениям беспокойного эроса. Будь то война, лихое дело или любовь. Я сразу понял, что она не лжёт. Это озадачило меня ещё сильнее.

- Что ж, - сказал я, - Внимание такой красавицы будет лестно любому мужчине. Только я здесь совсем не для этого. У меня есть крайне важная цель, которая занимает сейчас все мои мысли, и не оставляет времени на досужие развлечения.

Это прекрасно, - томно прошептала Сабрина, пытаясь увлечь мне подальше от двери, в сторону огромной кровати, покрытой белоснежным балдахином. Ничто так не привлекает женщину, как мужчина, у которого есть цель. Но чтобы достичь её, даже самый устремлённый путник должен хоть иногда давать отдохновение своим неутомимым чреслам.

Её руки добрались до моего голого торса. Через эти лёгкие прикосновения я ощутил сколь велик потенциал её нежности и страсти. Неподражаемый запах её тела и волос немедленно вскружил мне голову. Такая пытка заставила бы вспотеть от волнения даже полено. Поэтому я вновь решительно отстранил её.

- Нет, Сабрина. Сейчас точно не время. Первым делом, мне хотелось бы привести себя в порядок.

Я указал ей на свою грязную одежду. Вид у меня был поистине не подходящий для романтического свидания.

Она весело расхохоталась и совсем по-детски протянула:

- Ну конечно Как я раньше не поняла. Тебя же нужно искупать. Это мы мигом устроим.

Она подбежала к дверям, открыла засов, и, высунувшись наружу, лихо свистнула в два пальца, как заправский хулиган. Не успел я опомниться, а в светлицу уже набежали весёлые, разгорячённые девчушки, одна другой краше. Заливисто смеясь, они подтаскивали деревянные бадейки с горячей водой, пушистые полотенца и лохматые мочала. Те, что были с вёдрами, начали наполнять большую, дубовую бочку, стоявшую поодаль от кровати, и служившую, вероятно, ванной. Остальные, во главе с Сабриной, набросились на меня гуртом и бескомпромиссно начали освобождать от одежды. Мне едва удалось отстоять свой меч. Верёвку я им тоже не отдал. Заставил положить на кровать, в зоне моей видимости. Зато всё остальное, вплоть до трусов, они просто растерзали на мне словно пираньи. Как и любой нормальный мужчина, я однажды задумывался о подобной ситуации. Из разряда: было бы здорово, но жаль, что так не бывает. Однако, лишь столкнувшись с этим в реальности, я понял, сколь нелепо искажаются наши мечты в момент их воплощения. Потом мы перешли к купанию. Вот уж не думал, что когда-нибудь так истоскуюсь по обычной горячей воде и мылу. Девушки работали задорно и слаженно, периодически отпуская мне недвусмысленные комплименты и стараясь ухватить за самые пикантные места. Когда меня, наконец, отмыли как принца на выданье, Сабрина напустила на себя ревнивый вид и разогнала притворно визжащих девок ударами скрученного полотенца по упругим ягодицам. Затворив за ними двери, она прилегла под балдахин на шёлковые простыни, приглашая меня составить ей компанию. Делать было нечего, и я решил сделать вид, что принимаю правила игры.

- Какой у тебя интересный меч, чужестранец, - сказала она игриво, - Я впервые вижу такую форму клинка. Кстати, как твоё имя?

- Александр. ответил я.

- Имя тоже необычное. Очень мужественное. Наверное, обозначает очень храброго воина. Ты приехал к нам из-за моря?

- Да. Пожалуй, даже из-за семи морей.

- Говорят, что за морем никогда не заходит солнце, а люди, из-за нехватки воды, вынуждены пить собственную мочу и сношаются с дикими лошадьми.

- Брешут. Я думаю, что всё это не более, чем древние предрассудки.

- Я тоже так думаю. И ты совсем не похож на человека, который мог бы делать столь дурные вещи. Кто ты у себя на родине? Тоже военный вождь, как наш герцог?

- Хм, разве что ещё совсем маленький вождь.

- Как это? У тебя меньше сотни клинков?

- У меня вовсе нет клинков. Правда, справедливости ради, если рассуждать чисто теоретически, я мог бы, пожалуй, уничтожить небольшой городок в течении одной минуты.

- Ого!!! и без того большие глаза Сабрины невероятно расширились, она восхищённо захлопала своими длинными ресницами, а её щеки раскраснелись. Ничего себе маленький вождь. С таким могуществом ты мог бы стать великим королём. Чего же ты ждёшь?

- Эй, полегче, Сабрина, - засмеялся я, - У нас за морем дела так давно не делаются. Всё гораздо сложнее и тоньше. Расскажи мне лучше о себе. Как ты оказалась здесь, в замке Кондотьера то есть герцога?

Это плохая история, - ответила Сабрина, заметно погрустнев, - Но если ты очень хочешь, то я, конечно, расскажу тебе.

Я утвердительно кивнул головой.

- Я выросла не в крепости. Далеко отсюда, в пустынной прерии, у самой границы с землями злого и жестокого барона Гаспандура, давнего врага нашего герцога. Мой клан был кочевым. Мы не подчинялись владельцам земель, лишь договаривались с ними о мире и войне. А ещё в нём когда-то были самые лучшие воины. Но несколько лет назад всё изменилось. Эта трусливая собака Гаспандур приехал заключить перемирие с нашими вождями. Торговля в тот момент всем казалась делом более выгодным, чем война. Он сумел втереться в доверие и опоить вождей одурманивающим зельем. Когда же мы оказались обезглавлены, войско этого мерзавца напало на нас из засады и истребило всех мужчин. А женщин и детей они решили угнать к себе в рабство. Наш герцог решил вступиться за нас. Он настиг колонну с пленниками уже на землях барона. Его шакалы были разбиты, а сам он позорно сбежал в свой замок. Мне тогда было около двенадцати. Я приглянулась гранд-мастеру, и он взял меня к себе в наложницы.

- Ничего себе, - удивился я, - Почему же ты сейчас со мной?

- Мой срок вышел чуть меньше года назад. Мне уже исполнилось шестнадцать, и я теперь свободная женщина. Всё это было необходимо, чтобы никто не обидел меня, пока я не повзрослею. Понимаешь? Он так заботится о женщинах, попавших в сложное положение. У герцога тысячи наложниц. Но ты не переживай. Он бывает далеко не со всеми. Только с некоторыми. Кто ему особенно по душе. И никого не неволит. Если тебя это смущает, то могу сказать тебе честно, что он никогда со мной не был. Со мной ещё никто не был. Ты будешь первый.

Я ощутил, как моё сердце провалилось в район печени, а желудок, наоборот, начал карабкаться вверх. Я не знал, что мне ей ответить. Она была невероятно соблазнительна. Но я также понимал, что моя минутная слабость может стоить ей поломанной судьбы, и ещё, бог весть каких неприятных последствий. Тем не менее, прямой отказ мог нанести ей тяжёлое оскорбление, а ответное заигрывание казалось мне проявлением ужасной низости и пошлости. Я собрался с мыслями, сел на кровати, и сказал:

- Видишь ли Сабрина. Ты действительно очень красивая и желанная девушка. И, может быть, в ваших краях это нормальная практика, только у нас принято немного иначе. Во-первых, для того, чтобы быть вместе, люди должны сперва полюбить друг друга. Хотя бы узнать получше. Особенно, если у них это впервые. Во-вторых, я старше тебя на добрый десяток лет. Это как-то в общем, не очень здорово.

- Но ведь гранд-мастер ещё старше. возразила она.

- Да. Но заметь, может потому он ни разу и не был с тобой. Мы недолго знакомы, но мне кажется ваш герцог весьма благородный человек. Поэтому он не пользуется чужой беспомощностью. И это правильно. Человеку чести свойственно ограничивать себя ради блага тех, кто более слаб. И потом, как ты себе представляешь то, что будет дальше? Я не смогу ни остаться здесь, ни вернуться позже, ни забрать тебя с собой. Ты будешь жалеть, отдав нечто сокровенное человеку мимолётному, случайному. А когда полюбишь кого-то по-настоящему будет уже поздно.

Она мне ничего не ответила. На её глазах выступили слёзы.

- Ты поймёшь меня. И очень скоро. Я уверен, что твоё счастье не за горами. А мне пора уходить. Мои друзья всё ещё в беде, и я не могу себе позволить наслаждаться жизнью пока им приходится туго.

Я хотел было встать, но она поймала меня за запястье.

- Постой. Я всё поняла. Это было слишком глупо с моей стороны. Извини за эту выходку. Просто побудь со мной ещё несколько минут. Приляг рядом. Я хочу ещё немного полюбоваться на прекрасного и могущественного чужестранца, которого больше никогда не увижу.

Мне пришлось уступить ей. Я положил голову на мягкую, шёлковую подушку и заглянул в её влажные глаза-миндалины, светящиеся неукротимым, коричневым огнём диких пустошей. Зря я сделал это. Усталость последних недель нежно огрела меня тяжёлым обухом. Тело стало ватным и нечувствительным. Голова мгновенно приросла к подушке. Я потихоньку поплыл всё дальше и дальше, не заметив, как свет погас, и крепко-крепко уснул.

30.

Когда я вновь открыл глаза, Сабрины уже не было рядом. Сколько времени прошло? Пять минут? Несколько часов? Вся ночь? Я никак не мог сообразить. В опочивальне не было окон. Лишь масляные лампы тлели по углам ровным тусклым светом. Мой меч и верёвка всё также лежали на краю кровати, что меня сразу успокоило. А на соседнем пуфике с резными ножками была аккуратно сложена одежда. Но уже не моё многострадальное кимоно. Это был роскошный, приталенный камзол. Тёмный, с золотистым отливом и длинными рукавами. Под ним я обнаружил белоснежную сорочку, синие, хлопчатобумажные штаны из денима, а рядом красовались щегольские, укороченные сафьяновые сапоги на толстом каблуке с подбоем. Негоже было продолжать расхаживать а-ля натюрель, поэтому я облачился в то, что было мне так ненавязчиво предложено. И когда они только успели снять с меня мерки? Одежда пришлась мне не то, что впору, а просто тютелька в тютельку. Я вновь подпоясался своей верёвкой и приторочил сбоку меч. В дальнем углу комнаты располагалось массивное трюмо. Я подошёл к нему, чтобы оценить свой внешний вид. Из зеркала на меня смотрел уже не младший офицер флота, а какой-то бородатый венецианский дож. Мне стало чуточку не по себе. В кутерьме моих последних приключений я значительно растерял остатки былой личины. Вместо неё уже успело собраться нечто новое, пугающее, но, вместе с тем, пожалуй, более зрелое и осмысленное. Я понял, что дело не только в бороде и странной одежде. Даже взгляд стал каким-то иным. Потусторонним что ли. Отец рассказывал, что всегда мог запросто отличить настоящего фронтовика от ряженного или тылового, даже не задавая ему наводящих вопросов. Всего лишь по глазам. Мне всегда казалось, что это лишь красивое преувеличение. Теперь смысл его слов стал для меня намного ближе.

Наскоро умывшись холодной водой из оставшейся после купания бадейки, я поспешил покинуть опочивальню, чтобы найти Кондотьера и узнать о состоянии Германа. В коридоре было тихо. Коптили обугленные факелы, а с мрачных каменных стен свисали выцветшие гобелены. Странно, вчера я совершенно не обратил на них внимания. Полотна в основном изображали разухабистых персонажей со свирепыми разбойничьими лицами, которым неизвестный мастер безуспешно пытался добавить черты благообразия, то усадив на породистого, тонконогого иноходца, то придав смиренную позу святого. Я без труда догадался, что это были те самые, приснопамятные предки Кондотьера, создавшие основу его благополучия и процветания единственным доступным для них способом. Не иначе, как ближе к финалу жизни, их всех начинало тянуть к материям более субтильным и вечным, что в итоге выплеснулось в виде небольшого музея, немного напоминающего кунсткамеру. Я с большим интересом осмотрел эту галерею типов Ломброзо, параллельно ища глазами гобелен, где мог быть изображён нынешний владелец имения. Увы, ничего похожего я не обнаружил. Зато картина, висящая самой последней в этом длинном ряду, заставила меня вздрогнуть. Она изображала полуразрушенный замок, со всех сторон окружённый несметным вражеским войском, ощетинившимся длинными копьями, как гигантский дикобраз. На останках низенькой башни, спина к спине, мужественно сдерживали натиск превосходящего врага двое израненных витязей. Один был похож на древнего скандинава. Рослый, громоздкий, длиннорукий, со светлыми, растрёпанными волосами и клочковатой, рыжей бородой. Он отбивался от наседающей конницы большим двуручным топором, искривив рот в яростной усмешке. Его напарник был чуть меньше габаритами и темнее волосом. Подпоясанный, как монах, простой толстой верёвкой, он, не менее рьяно, разил вражеских пехотинцев светящимся македонским мечом с рукояткой в виде львиной головы. Вот это номер!, подумал я. Кто мог так быстро соткать гобелен в нашу с Германом честь и вывесить его на стену? Загадки снова множились, и совсем не к душе. Я вышел из флигеля, чтобы отыскать лазарет. На улице была ночь, и я вздохнул с облегчением. Стало быть, проспал я не более нескольких часов. При входе стоял молодой, ушастый караульный с алебардой. При виде меня, он улыбнулся и уважительно козырнул, приложив два пальца к головному убору, отдалённо напоминающему треуголку.

- Не подскажешь ли, служивый, как мне найти ваш лазарет. обратился я к нему.

- Охотно, господин чужестранец, отозвался он, - Стоит только пройти по этой вот, правой дорожке, мимо зимнего сада, а там свернуть за угол арсенала. Прямо перед собой увидите отдельно стоящий флигель из серого камня с четырьмя колоннами. Там и будет вход в лазарет.

- Спасибо, дружище. Ты мне весьма помог. - сказал я, и поспешил было по указанному караульным направлению. Только он тотчас же спохватился и остановил меня.

- Я вынужден добавить, господин чужестранец.

- Что ещё?

- Если вы ищите вашего друга, то его там нет.

- Куда же он делся? Всё ли с ним в порядке?

- Можете быть совершенно спокойны. Он в полном порядке. После вашего приезда, он ещё целые сутки пролежал без сознания. А потом наш эскулап привёл-таки его в чувство, и он стал совсем как новенький. Это очень сильный человек. И настоящий воин. Мы все тут от него в несказанном восторге. Ещё пару дней они с гранд мастером ждали, когда вы вдоволь натешитесь с Сабриной, а сами коротали время в весёлых пирах и светских беседах, не смея вас побеспокоить. Но, видимо, она оказалась настолько хороша, что вы решились впервые выйти из опочивальни только сейчас, спустя целую неделю. Мы это очень понимаем. Никакого осуждения. Боже упаси. Напротив, вашей мужской силе можно лишь позавидовать.

Мне показалось, что либо я окончательно рехнулся, либо этот нелепый дневальный просто потешается надо мной. Я чуть было не набросился на него с кулаками.

- Да что ты такое городишь, безумец?! закричал я, - По-твоему, я тут неделю развлекался с девицей, забыв про своего друга?!

Караульный сильно смутился и потупил взгляд.

- Ну, почему же забыли. И вам было хорошо, и друг ваш времени даром не терял. Они с гранд-мастером тоже проводили досуг в компании женщин. А потом им наскучило и, третьего дня, оба изволили отбыть на охоту. Велели передать, что сегодня вечером как раз вернутся и закатят большую пирушку из подстреленной дичи. Тогда уж точно вас позовут, коли сами до той поры выйти не сподобитесь.

- Нет. Это какой-то сюрреализм. сказал я, бессильно опускаясь на каменную тумбу подле караульного. Я не мог поверить, что Герман, очухавшись, наконец, после стольких мытарств, банально отправится пьянствовать и кутить с девками, даже не потрудившись увидеться со мной. Неужели я продрых семь дней кряду? Или вправду так хорошо развлекался с Сабриной, что начисто забыл обо всём? Здесь явно что-то не срасталось. Нужно было разобраться как можно скорее.

- Извини меня, милейший, за то, что накричал. Ты, конечно, здесь не при делах. Это мне было бы неплохо помнить о том, чем я занимался накануне.

- Чего уж там, господин чужестранец. Было, да прошло. Я не обидчивый. солдат неловко пожал плечами и продолжил улыбаться, как ни в чём не бывало, - Кстати, вы можете прямо сейчас пойти в большой зал для приёмов. Там всё готово к предстоящему пиру. Ваш друг и гранд-мастер в первую очередь заявятся прямиком туда, когда прибудут с охоты. К гадалке не ходи. Пятьдесят шагов налево, и вы у цели. Длинное прямоугольное здание из жёлтого кирпича со слегка закоптившейся крышей. Не ошибётесь.

Я поблагодарил его за службу и направился к большому залу для приёмов. У меня не было настроения пировать, хотя в моём желудке уже давно квакали лягушки. Мне бы только увидеть Германа. Выяснить, почему он так легкомысленно ведёт себя. Привести его в чувство, а потом Поблагодарим Кондотьера за его радушие, но пора бы и честь знать. С ума можно сойти. Целая неделя вылетела в трубу.

На ступенях возле центрального входа меня уже поджидал седеющий, астенического типажа мужчина в нарядном, длиннополом сюртуке. Весьма утончённый и обходительный, он тут же взял меня в оборот, и провёл в большую, роскошную залу с высоченным потолком, где уже сервировались два длинных стола. Между ними было оставлено значительное свободное пространство. Вероятно, для танцев и прочих активных увеселений.

- Весьма приятно видеть вас, господин Александр. Я местный церемониймейстер. Мы, если честно, уже заждались. Проходите, прошу вас. Занимайте почётное место во главе стола. По правую руку от нашего гранд-мастера. Я распорядился нести аперитив. Они с вашим другом Германом скоро присоединятся к вам. Первый гонец уже вернулся в замок. Он сообщил, что охота прошла весьма успешно. Везут большое количество дичи и иного провианта. А пока можете насладиться приятной музыкой и обществом прекрасных женщин.

Он сделал знак сидящим в углу музыкантам. Капелла тут же заиграла тихую, ненавязчивую мелодию, состоящую из партий флейты, лютни и цимбал, с добавлением барабана. Затем, он жестом подозвал девушек, застенчиво хихикающих возле противоположной стены в ожидании приглашения. Я остановил его.

Это лишнее. Мне сейчас точно не до женского общества.

- А-а-а понимаю, - многозначительно протянул церемониймейстер и помахал дамам, чтобы те скрылись с глаз долой.

- Что-то я не вижу среди них Сабрины. Не знаете, где она?

- Гм, хм Я полагал, что она всё ещё у вас. Но, раз вы сами её ищете Наверняка сплетничает с подружками в женском крыле замка. Я прикажу немедленно привести.

- Нет-нет-нет - запротестовал я, - Благодарю вас. Мне никого и ничего больше не нужно. Я просто хотел бы посидеть здесь в одиночестве, послушать музыку и дождаться вашего гранд-мастера с моим другом.

- Как вам угодно, - ответил церемониймейстер с легким кивком головы. Если вам что-то понадобится, только хлопните в ладоши.

Музыка лилась в пустом пространстве гармонично и спокойно, навевая лирическое настроение. Пятеро слуг раскладывали приборы и тарелки с холодными закусками, расставляли глиняные кувшины с водой и красным вином, нарезали сыр и брынзу, вносили большие корзины с зеленью и румяными, ещё горячими лепёшками. Пиршество, действительно, намечалось знатное. На противоположной стороне залы я увидел гигантских размеров камин. Он был буквально во всю стену, и заканчивался наверху широченной трубой. Всё пространство вокруг него было черно от копоти, а внутри лежали здоровенные брёвна, из которых можно было бы при желании изготовить сруб. Мне подумалось о великанах, коротающих возле него долгие зимние вечера, и я сразу ощутил себя как в одной из сказок Андерсена.

Мне принесли вино и сыр. Я поблагодарил, но не притронулся. Слишком велико было моё напряжение, вызванное странными манипуляциями, которые, по всей видимости, пытался проворачивать с нами хозяин замка. А ведь мы были обязаны ему спасением. Да и в целом, он показался мне весьма честным человеком. Мне вспомнился бородатый анекдот о том, что не всякого, кто из передряги тебя вытащил, можно назвать другом. Да уж. А так хотелось верить. Но, в таком случае, настоящий ли я друг Герману? Может мне это только кажется? А что, если, всё время пытаясь его спасти, я делаю лишь хуже для него? Что, если теперь он, наконец-то, по-настоящему счастлив? Здесь и сейчас, с этим разбитным Кондотьером, который так похож на него самого. Счастлив не от стремления к высоким идеалам, которые я и сам то для себя сформулировать толком не могу, а от простого проживания грубых, элементарных радостей, свойственных его природе. Радости от смакования вкусной еды, кружащего голову вина, на всё согласных девок. От ещё более изысканного удовольствия опасностей дикой охоты, плечом к плечу с таким же азартным и рисковым партнёром, как он сам. Почему я хочу лишить его всего этого? Потому что, как собака на сене: и сам не беру, и другим не даю? А может просто ревную к человеку, в котором он действительно разглядел родственную душу, в отличие от меня? Что же теперь, оставить его здесь наслаждаться жизнью? Снова уходить одному в полную неизвестность, чтобы завершить свою странную и нелепую миссию по перемещению меча между измерениями? Чёрт подери, до чего сложно! Все смыслы снова перемешались как разноцветные стекляшки в калейдоскопе, образовав слепые, аляповатые пятна. Хорошо бы сперва понять, чего хочет от нас Кондотьер

Я налил себе стакан воды, но не успел осушить его, как за высокими входными дверьми всё пришло в движение. Загудело, заскрежетало. Раздался топот десятков пар обуви, радостные крики, звонкий девичий смех, мужицкий пьяный бас. Створки с треском распахнулись от мощного удара кованного сапога, а на пороге показался счастливый, гогочущий Герман. Он был одет в красивую белую рубаху с расхристанным воротом и закатанными по локоть рукавами. На ногах у него были надеты тяжёлые коричневые ботфорты из грубой кожи и стильные красные шаровары. Ни дать ни взять, Тарас Бульба. Я чуть не подавился водой. На каждом его плече сидело по распутной полуголой девице. Они самозабвенно визжали от удовольствия, поочерёдно запуская свои шаловливые руки то в его густые космы, то во вспотевшую рыжую бороду. С его спины свисала огромная медвежья шкура, которую едва успевали придерживать снизу уродливые, кривляющиеся карлики, исполняющие роли то ли пажей, то ли шутов. Вид у него был гротескный. И впечатляющий, и смешной одновременно. Следом за королём вечеринки в залу ввалилась разношёрстная толпа горожан. Они пели, плясали, передавали по кругу хмельное пойло, беззлобно отпускали сальные остроты и в целом куражились как могли. Мужчины тискали женщин, а женщины мужчин. Фуражиры закатывали бочки с вином, волокли тушки свежеубитых фазанов и зайцев, уток и перепелов. Затем настал черёд вепрей и гигантских волков, а под конец ввалились шестеро охотников, силящихся затащить внутрь тушу настоящего бизона, привязанную за ноги к длинному шесту. Когда весь этот паноптикум, наконец, просочился внутрь, я заметил, что Кондотьера среди них нет. Может это было и к лучшему. Я встал из-за стола и быстро направился к Герману, который только что спустил своих спутниц вниз, хлопнув каждую напоследок по вертлявой заднице.

- Эй, церемониймейстер! Как тебя там, каналья? Запаливай камин, да поживее! Мы поджарим нашего бизона прямо в нём. рыкнул он своим утробным басом, и толпа одобрительно загудела, подначивая и без того изрядно подогретое веселье.

Я стоял прямо напротив него, но Герман словно не замечал меня, всецело занятый развлечением толпы и страстным самолюбованием. Тогда я подошёл вплотную, резко взял его за отворот рубахи, слегка встряхнул и отчеканил прямо в лицо:

- Герман! Самовлюблённый ты дурак! Проснись, наконец!

Его глаза сверкнули бешенством. Он инстинктивно схватил мою руку и уже было занёс вторую для удара в челюсть, но, видать, и правда узнал меня в самый последний момент. Он захлопал глазами как провинившийся щенок. Улыбка, превратившаяся было в звериный оскал, сменилась маской недоумения, а потом снова улыбкой, ещё более радостной, чем прежняя. Он раскинул свои громадные ручищи в стороны, едва не зашибив пару подвыпивших гостей, и заключил меня в такие крепкие объятья, чьей силе мог бы позавидовать покойный медведь, шкура которого в этот момент тяжело упала на пол, накрыв собою троих карликов. Толпа снова взорвалась от смеха, а Герман рычал во всю свою лужёную глотку, тыкаясь мокрой головой в моё плечо:

- Санёк! Родной! Это ты?!!! Глазам не верю. Эй, люди! Все сюда! Смотрите, это Саня! Вам бы знать бездельникам, сколь мы с ним вдвоём хлебнули лиха! Такого никому не сдюжить. А он один стоит целой армии. Вот это да! Вот это, я понимаю подарок. Саня! Ээээгррр! Никуда теперь не отпущу! Братское ты сердце!

Его было не остановить. В излиянии своих телячьих нежностей Герман был подобен вдрызг упившемуся человеку. От него, конечно, вовсю разило вином, но непохоже было, что он набрался прямо-таки до состояния риз. Я дал ему возможность вдоволь облапать меня и высказать весь запас вполне искренних банальностей. Он смеялся, рыдал, лез целоваться, и в шутку грозил кому-то кулаком. Я тоже был несказанно рад его видеть, однако, это переходило все разумные границы. Народ собрался вокруг нас в большой живой круг. Они тоже радовались как дети, пьяной, бесшабашной радостью. Для них это была такая же часть представления, как и вся предыдущая оргия с бабами и охотничьими трофеями.

- Ну всё! Всё! Хорош! Завязывай уже, витязь в тигровой шкуре.

Я едва сумел отстранить его от себя. Герман стоял напротив, как сконфуженный малыш-переросток, нечаянно набедокуривший в чужой песочнице, и обиженно тёр свои раскрасневшиеся глаза здоровенными кулачищами.

- Ну что ты меня ругаешь, Санёк? Я же со всей душой. Ты не представляешь как мне было без тебя паршиво.

- Да, это невозможно себе представить, - сказал я ему сочувственно, - Но мы с тобой справились. Или почти справились. Ты помнишь что-нибудь?

- Я не хочу ничего помнить, Саня. Ну его к чёрту! Давай лучше веселиться. Смотри! он провёл рукой вокруг, указывая на публику, как это делают профессиональные артисты, Это всё мои друзья. Мои поклонники. Они классные. Весёлые. Смелые. Живут на кураже, одним днём. Так же, как и мы с тобой.

Толпа зааплодировала. Послышались возгласы: Отлично сказано!, Виват, Герман!, Мы любим тебя, Герман!, Хочу от тебя ребёнка!.

- Видишь? Они также полюбят и тебя. Уже любят. Будь уверен.

Толпа подобострастно загудела: Конечно любим тебя, Санёк!, Саня лучший!, Будь всегда с нами!.

- А какие тут девки М-м-м Сущие оторвы. И любятся взаправду. Как в первый и последний раз.

По ушам резанул счастливый девчачий визг, а вокруг запорхали бабочки воздушных поцелуев.

- Знаю, Герман. Уже плавали, - грустно усмехнулся я.

- Хочешь сказать, тебе не понравилось? Глядите-ка на него. расхохотался Герман. Неделю девку мочалил, а теперь сам нос воротит. Ладно, не беда. Выберешь себе любую другую. Хоть десять девок. Да хоть сто!

Как по команде раздались возгласы: Меня, Нет, меня, меня! Я здесь!, Пойдём со мной, красавчик, я такое умею вовек не пожалеешь!.

- Скажи-ка мне лучше, герой-любовник, как в твоей большой, лохматой голове могла возникнуть мысль о том, что я брошу раненого друга валяться без сознания на больничной койке, а сам предпочту беззаботно развлекаться в опочивальне с наложницей, ни разу не поинтересовавшись, что с ним? Ты бы так же поступил?

Герман явно смутился. Он не нашёл, что на это ответить и лишь скомкано пробубнил:

- Нет, наверное. Но я бы понял. Если девочка хорошая, то вообще без претензий.

Люди притихли. И не потому, что начали что-то соображать. Им просто не хватало драмы.

- Очнись, Герман. Я всё пытаюсь сказать тебе, что не по своей воле столько времени отсутствовал. Сам не знаю, что произошло. Я ведь даже пальцем её не тронул. Просто случайно уснул, а очнулся только через неделю. Ничего не помню. Зато ты, как я погляжу, за это время неплохо пообтесался в местном сообществе. Совсем своим стал. Друзей новых завёл. А о старых. О старых не хочешь вспомнить? О тех парнях из твоего взвода, которые остались дожидаться помощи в подводной пещере, после того как ты самонадеянно свалил на глубину, пообещав, что скоро всех спасёшь. А те, что остались с Хунгом? Ты уверен, что он хотя бы их вывел в безопасное место? Да что с тобой такое? Кто лишил тебя разума? Я понимаю, что ты страдал. Очень долго и страшно. И, конечно, ты полностью заслужил этот отдых со всеми его излишествами. Но должно же быть какое-то памятование о долге? О тех, кто доверил тебе свою жизнь и до последнего будет надеяться. А может они уже мертвы давно?

Герман выслушал меня до конца. Потом молча задрал свою голову наверх, обхватил её обеими руками, вцепившись себе в волосы, и так стоял минуты две, покачиваясь из стороны в сторону. Он лишь приглушённо мычал, закатив глаза к потолку. Потом так же тихо опустился на пол, и сказал мне обычным, спокойным голосом, уже не играя на публику:

- Саня Понимаешь Это очень тяжело. Это просто невозможно. Невозможно вспомнить. Из меня выжгли всё, что было до этого. Да, я знаю, что-то было. Не могло не быть. Я же не вчера родился. Но я не помню, что именно, кто именно. А самое страшное, что не хочу вспоминать. Ты скажешь, что я гад. Что я предатель. Огромный, никчёмный дебил. И ты будешь прав. Но я ничего не могу с этим поделать. Я много раз уже пробовал, но не могу. Это проклятое испытание Оно было как смерть. После него нет пути назад. Понимаешь? Это как пытаться провернуть фарш обратно через мясорубку. Нихрена не выйдет. Нет того Германа, который был раньше. Уж не знаю, хороший он был мужик или полное дерьмо. Любил его хоть кто-нибудь, али так, терпели от некуда деваться. Теперь уж всё равно. И я до усрачки рад, что у меня есть ты. Что я помню хотя бы тебя. Что есть вот это место, в котором я очнулся. Эти люди вокруг. Герцог, в конце концов. О, это великий человек. Кроме шуток. Ты его почти не знаешь. А он, между прочим, один стоит целого мира. Это и есть теперь весь мой мир. Санёк, только не отнимай его у меня. Я тебя умоляю. Без обид, но тебе и правда не понять каково это, когда забирают всё, включая воспоминания. И не надо тебе этого понимать. Не дай Бог.

Герман прикрыл ладонью глаза и тихо заплакал. По толпе пронёсся протяжный вздох. Зрители дождались кульминации. Кто-то не выдержал и зарыдал в голосину. В гулкой тишине послышались робкие хлопки. Потом ещё и ещё. В конце концов, зал разразился овацией, а оркестр заиграл пошлый, бравурный марш. Я уже не обращал на них ни малейшего внимания. Присев рядом с Германом я обнял его, притянув буйную белокурую голову к своей. Нет, я не стал плакать вместе с ним. Просто некоторое время сидел рядом, дожидаясь пока он успокоится. А потом я кое-что вспомнил, и наклонившись к его уху, сказал:

- Кстати, Герман. Я недавно видел Ромку. У него всё хорошо. Он в таком шикарном месте, что и мечтать не приходится. А ещё он просил передать, что не винит тебя ни в чём. Ты по-прежнему его лучший друг. Так и сказал. Представь себе.

Герман перестал хлюпать носом. Он прищурился, уставившись в одну точку, как если бы крепко задумался, а может у него даже возникло временное просветление.

Не может быть! прошептал он одними губами, глядя прямо перед собой, - Ты правда его видел?

Зуб даю. Как тебя сейчас.

- Мне кажется, я что-то припоминаю.

- Ну же, Герман. Давай, дорогой. Напряги извилины. Ты сможешь.

- Мне как будто чего-то не хватает для этого. Словно потерялась небольшая деталь в головоломке, и нужно только отыскать её. Поставить на место. Вот такая вот, малюсенькая совсем. Где она делась, паскуда?

Он так задумчиво и увлечённо жестикулировал, будто бы впрямь собирал головоломку или мозаику. Но из его больших, грубых пальцев всё время вываливался то один её мелкий кусочек, то другой. А он всё подбирал, и подбирал их с пола, пытаясь поставить на свои места. Я очень хотел ему помочь, но получалось только подбадривать.

- Именно! Именно, Герман. Самую малость. Я уверен, что ты мыслишь в правильном направлении. Ну же, смелее.

- Кажется, Шандар недавно объяснял мне это. Что бытие нужно рассматривать как головоломку, или как лабиринт. Точно уже не помню. Говорю же тебе, он невероятно умный мужик.

От удивления я потерял дар речи. А когда наконец-то снова смог напрячь свои голосовые связки, только и выдавил из себя с предательской хрипотцой:

- Хтоооо?

- Шандар, удивлённо повторил Герман, - Так зовут нашего герцога. Ты разве не знал?

31.

Вошедший в зал мужчина был необычайно красив. Подобных ему типажей я видел от силы пару раз, и то лишь во французском кино новой волны. Но только не в реальной жизни. Жгучий брюнет с глазами янтарного цвета, он тут же подчинил своей воле всё окружающее пространство исходящим от него ощущением нечеловеческой силы и тотальной внутренней свободы. На этот раз он был без плаща и шляпы, в одной чёрной рубашке, кожаных брюках и начищенных до блеска, остроносых сапогах. Лицо более не скрывала дорожная маска, и я смог по достоинству оценить мужественный профиль хозяина замка. Не зря я прозвал его Кондотьером. Он и правда походил на средиземноморца: испанца или итальянца. Со смуглой кожей оливкового оттенка, красивым римским носом, волевым подбородком и ярко выраженными скулами, обрамлёнными изящной линией короткой бороды. Вместе с тем, в разрезе его глаз было что-то восточное, азиатское. Лишь добавляющее загадочности и магнетизма. Как и белёсый шрам на правой щеке, заметив который, я не удержался напрашивающихся сравнений. Он тут же заполнил пространство своим присутствием, заставив толпу притихнуть и почтительно расступиться, давая ему дорогу. Всеобщее внимание переключилось на него.

- А вот и он, Саня. Мой дорогой друг Шандар. Лёгок на помине. Ты бы видел, как он ловко подрезает кабана и валит бизона. А уж когда мы с ним вышли на косолапого с одной рогатиной на двоих. Это было просто неописуемо

Герман моментально забыл о нашем разговоре, метнувшись к своему новому объекту обожания как верная гончая к любимому хозяину. Мне стало противно и обидно. Я вновь поймал себя на щемящем чувстве ревности.

- Оказывается, вы человек со множеством имён, - сказал я, стараясь не терять самообладания. Вы согласились, чтобы я называл вас Кондотьером. Здесь, в замке, вас величают герцогом или гранд-мастером. А на самом деле, ваше имя Шандар?

Он одним взглядом остановил Германа, уже собиравшегося было по привычке лезть к нему обниматься и указал пальцем на стоящий рядом стул. Герман плюхнулся на него как загипнотизированный, не проронив больше ни слова. Он и правда походил на его марионетку, и этот факт просто взрывал меня изнутри праведным гневом. Я еле-еле сдерживал себя. С одной стороны, чтобы не спасовать, с другой, чтобы первым не броситься в драку.

- Я ведь предупреждал тебя, дружище - начал было Шандар, но я грубо оборвал его фразу.

- Никакой я вам не дружище! Я с самого начала доверился вам. Искренне полагал, что вы человек чести. Но взамен вы обманом заманили нас в свои ловко расставленные силки. Подложили мне свою наложницу. С которой у нас, между прочим, ничего и в помине не было. А потом, каким-то образом, вывели меня из игры на целую неделю, чтобы задурманить голову моему наивному другу, воспользовавшись его неосознанным состоянием. Не вы ли, кстати, приложили руку к тому, чтобы он оказался распятым на кресте? Я кое-что знаю о вас. Знаю о вашем коварстве и могуществе. Но будьте уверены: хоть мы теперь и попали к вам в лапы, я вас ни капельки не боюсь. Я буду защищать и себя, и его. Пусть даже ценой собственной жизни.

По лицу Шандара проскользнула издевательская усмешка. Он театрально покачал головой из стороны в сторону и несколько раз похлопал в ладоши. Окружающие нас зрители подхватили аплодисменты. Один лишь Герман продолжал безынициативно сидеть на стуле, вперив взгляд в пустоту, как пациент дома скорби, обколотый галоперидолом.

- Браво. Браво. Правда, очень впечатляет. Какая блестящая обличительная речь! Но ведь и у меня есть право на защиту. Не так ли?

Я промолчал в знак согласия.

- Так вот, любезный мой не дружище. Не ты ли сам просил подобрать вас на пустынной дороге в то тёмное время, когда только волки-людоеды, да живодёры с кистенями выходят из своих дневных укрытий, чтобы рыскать по окрестным холмам в поисках жертвы? Подозреваю, что к утру от вас с приятелем остались бы только рожки да ножки. А кто отвёз вас в свой замок и предоставил лучшего лекаря, чтобы спасти умирающего друга? Тоже вероломный обманщик? Что ж, я принимаю твою благодарность. Но пойдём по пунктам обвинения дальше. Ты уличаешь меня в том, что я, по твоим словам, подложил тебе свою наложницу? Брось. Ты же в курсе, что она свободная женщина. Я говорил Сабрине: чужестранец не лучший выбор. Он в любой момент уедет к себе за море и разобьёт твоё сердце. Но она и слушать не стала. Влюбилась как кошка, едва увидев тебя на пороге. Что там уж было между вами, это не моё дело. Вот только вернулась она сама не своя. Буквально час назад слуги её из петли достали. Повезло, что вовремя. Я тебя сейчас не виню. Девчонка сама себе напридумывала бог весть чего. Хотя я её предупреждал. Ну а по поводу распятия твоего друга. Тут уж, не обессудь. Такого оскорбления мне давно не наносили. Мало того, что твоё обвинение голословно, так и с логикой оно совсем не дружит. Стал бы я спасать человека, которого сам подвесил на крест? Чистый абсурд. Или ты вдобавок обвинишь меня в том, что мы, в конце концов, слишком близко с ним сошлись? Что он привязался ко мне, потому что я отнёсся к нему по-человечески, как к равному? Может быть дело в том, что раньше он не испытывал ничего подобного? Как ты думаешь?

Я молчал. Мне нечем было возразить на аргументы Шандара. Всё выглядело разумно и логично. Я был уверен, что всё здесь построено на обмане, но не мог этого доказать.

- Молчишь? Ну я так и думал. Ответить тебе нечего. А когда у мужчины не остаётся средств, чтобы оправдать несправедливо нанесённое оскорбление, он смывает его собственной кровью. Будет дуэль. Если ты не струсил, конечно.

Зрители восторженно оживились. Дуэль, дуэль. Наконец-то снова дуэль, как давно не было. Вот уж будет веселье.

Я понял, что пропал. Моё представление о чести не допускало варианта с отказом, а шансов на победу не было никаких. Герман так и не вышел из своего ступора. Значит попрощаться с ним мне уже не придётся. Даст Бог, Шандар пожалеет бедолагу и оставит его при себе. Пусть и в роли забавной игрушки, но вроде ему самому такая жизнь теперь по душе. Главное достойно продержаться до конца и не обделаться.

- Я согласен. Пусть будет дуэль. Право, я не хотел вас обидеть. Но теперь не время для извинений. А трусом я никогда не был.

- Прекрасно! Выбор оружия за стороной ответчика. Будешь драться своим мечом, или можем пройти в арсенал?

- Я выбираю свой меч.

- В таком случае, и мне не придётся далеко ходить.

Шандар достал из ножен тонкий, обоюдоострый клинок, чуть короче моего, отдалённо напоминающий стилет.

- А у тебя весьма необычный меч, - сказал он, когда я извлёк свой из-за пояса. Великолепная работа оружейных мастеров. Он под стать великим королям.

- Я думаю, вы прекрасно осведомлены, что это за меч, и кому он принадлежал. Учтите, вы получите его только из моих мёртвых рук.

- Не знаю о чём ты, приятель, но звучит чертовски красиво. Начнём?

Я кивнул головой и слегка выставил клинок вперёд, приготовившись отражать атаку. Эх, жаль в школе я не записался в секцию фехтования. Ведь она была в нашем городе, и даже выпускала всесоюзных чемпионов.

Я не заметил, как он разорвал дистанцию. Ему на это понадобилось сотая доля секунды. Острие его стилета ненавязчиво подвинуло мой клинок в сторонку и больно кольнуло в самый краешек плеча.

- Ай - вырвалось у меня.

- Что такое? Неужели больно? спросил он с издёвкой. Это же только начало, соберись.

Он не стал добивать меня и отскочил назад, делая вид, что готовится отразить контратаку. Хотя мог бы и сразу покончить со всем. Ему просто нравилось играть в кошки-мышки. А иначе ему было неинтересно. Зато мне совершенно не хотелось доставлять такое удовольствие. Уж лучше быстрее умереть. Я сжал рукоять покрепче и кинулся на него просто наобум, нанося хаотичные рубящие удары. Лишь бы достать. Абсолютно не задумываясь о том, что в ответ может вонзится стальное жало. Он не парировал и не отходил назад. Шандар, казалось, врос в землю, легко уклоняясь от порхающего вокруг него лезвия. Оно проносилось над ним в считанных миллиметрах, а он даже бровью не вёл.

- Ну наконец-то. Хоть что-то. Давай, разозлись как следует. Будь мужиком!

Это было абсолютно бесполезно. Я выдохся и, перехватив меч уже двумя руками, продолжал отчаянно пытаться зарубить противника. За это время он мог заколоть меня уже десятки раз. Зачем он давал мне такую фору? Столь изощрённо издевался? Я уже начал мысленно умолять его, чтобы он наконец всадил в меня свой стилет. Прямо в сердце по самую рукоять. Лишь бы прекратить этот бессмысленный балаган.

Толпа, которая всё это время следила за нами затаив дыхание, видимо, уже начала скучать. Послышались отвлечённые разговоры, и Шандар решил немного разнообразить процесс. Когда я окончательно сдох, он выполнил такой красивый уширо-маваши мне в голову, что, летя в сторону накрытого пиршественного стола, я подумал: да, это лучшее каратэ, когда-либо виденное мной. Со стола полетели разбитые бутылки и корзины с хлебом. Народ визжал от восторга.

- Не ушибся, родной? спросил Шандар, участливо наклоняясь ко мне, лежащему среди разбитого стекла и красных винных пятен.

- Пошёл ты к чёрту! процедил я сквозь зубы, и нащупав под рукой меч, поспешил вскочить на ноги и отпрыгнуть в сторону.

- Ну-ну. Это лучше, чем ничего, - сказал он, указывая остриём своего стилета мне в грудь. Готов защищаться?

На этот раз его клинок быстро-быстро замелькал у меня перед лицом, нанося секущие удары. Я кое-как перекрывался мечом, и даже умудрился отразить пару попаданий, но острое как бритва лезвие стилета без труда распороло мне камзол и сорочку в нескольких местах. На одежде моментально выступила кровь. Жгучая боль пронзила мою грудь, но я мог и хотел продолжать сражаться. Надо рубить, рубить, рубить. Страшно выпучив глаза и оскалив зубы, я решился броситься в последнюю, самоубийственную атаку.

- А-А-А-А-А-А-А!!!!!!!

Я уже нечего перед собой не видел. Не слышал возгласов из толпы, издевательских острот Шандра, даже собственного голоса. Он, конечно же, снова легко уклонялся от всех моих отчаянных выпадов. Лишь в самом конце, очевидно, вдоволь натешившись, а то и пожалев меня, сделал лёгкое закручивающее движение лезвием стилета, и мой тяжёлый меч как пёрышко взлетел чуть ли не до самого потолка, а потом беспомощно упал на паркет, где-то далеко позади. Заточенное острие тут же упёрлось мне под кадык, неприятно поцарапав горло. Я уже никуда не мог деться.

- Ну что, друзья? Давайте, наконец, решим, что делать с нашим гостем. Он не оценил нашего радушия и предоставленных ему почестей. Оклеветал хозяина. Да, по сути, и всех вас. А когда согласился решить вопрос поединком, то, видимо, не рассчитал свои силы.

Убить!, Проткни его, Шандар!, Требуем смерти!, Смерть чужестранцу!, Однозначно, убить!.

- Что скажешь, Александр? Народ требует крови. Может быть, ты сам хочешь попросить о пощаде?

На мгновение я ощутил предательское шевеление звериного страха в самом низу своего живота. Но тут же задушил его без всякой жалости.

- Убей уже меня наконец. процедил я сквозь зубы, - Предоставь им такое удовольствие.

- Что ж. Тогда прощай, чужестранец. Несмотря на твою дерзость, ты мне нравился.

Время замедлилось, как в тот самый момент, когда я падал с книжного шкафа в далёком детстве. Проклятый книжный шкаф, подумал я. Если бы не он, ничего этого не случилось бы вовек. Я почувствовал, как плечо Шандара слегка напряглось, готовясь направить неминучую смерть через руку и стальной клинок к моему горлу. Что увижу я теперь? Вечную тьму, или

Но, первым делом, я услышал дикий, громогласный вопль:

- Сукин ты сын! Отойди от моего друга! Я сам прикончу тебя! А-а-г-ррр!!!

В нашу сторону нёсся разъярённый Герман. Глаза его были налиты кровью, как у бешеного быка. Каким чудом он пришёл в себя? Я думал, он сметёт на своём пути и Шандара и меня заодно. Но противник ловко отошёл в сторону, и в самый последний момент, поставил Герману еле заметную подножку. Он пролетел мимо как локомотив, окончательно разломав обеденный стол своей чугунной головой.

- Смотрите как славно, - прокомментировал Шандар, - Наш пациент снова здоров. Это ли не волшебство?

- Сейчас ты познакомишься с моим волшебством, колдун недоделанный! Герман стряхнул с головы листья салата и снова приготовился к драке, - Иди сюда, мать твою! Я тебе покажу, как издеваться над моим другом!

Он схватил со стола бутыль с вином и бросился к Шандару с твёрдым намерением размозжить ему череп. Я хотел было присоединиться, но тут же получил такой сильный тычок под дых, что, скрючившись, упал на пол, не в силах более шевельнуться. Через секунду рядом со мной рухнул, сложившийся пополам, Герман. Он держался за пах и совершенно по-собачьи скулил, выпучив и без того безумные глаза.

- Всё, концерт окончен. Прошу расходиться по домам. скомандовал Шандар своим людям, убирая стилет обратно в ножны.

Огромная толпа, безо всяких вопросов, безропотно потекла к выходу организованными ручейками. Через пару минут в помещении не осталось никого. Даже церемониймейстера и музыкантов. Только мы с Германом, беспомощно валяющиеся на полу в болевом шоке, и, как ни в чём не бывало спокойный, Шандар. Он неторопливо подошёл к столу, налил себе в кубок вина из уцелевшего графина, и сделал пару смачных глотков.

- Зря от вина отказался, Саш. Такого ты больше нигде в своей жизни не попробуешь. Герман знает о чём я говорю.

В ответ я смог только глухо замычать.

- А вы с ним хороши. Правда. Чертовски хороши. Драться, конечно, совсем не умеете. Но зато видно, что стараетесь. С вас даже может выйти толк.

- Да что вам от нас нужно? я наконец-то смог вздохнуть, но всё ещё лежал на полу, не в силах пошевелиться. Убейте уже меня наконец, только Германа не трогайте. Он вам не сделал ничего.

Шандар усмехнулся и отпил ещё вина.

- Может мне и пришлось бы убить тебя в случае иного расклада. Но я получил полную сатисфакцию от нашей дуэли, а ты прошёл необходимую проверку. И Герман тоже её прошёл. Мои поздравления.

- Иди ты знаешь куда, мужик! прорычал Герман, всё ещё держась за пах, Это было слишком подло. Ты ни хрена не джентльмен.

- Прости, друг. Иначе было невозможно до тебя достучаться. Итак, вы оба, готовы ли выслушать меня очень внимательно, или вам дать время вдоволь поканючить о своих болячках?

Мы с Германом сели рядышком на полу, продолжая откашливаться и потирать ушибленные места. Шандар стоял с кубком напротив нас, вальяжно облокотившись о край стола. Он терпеливо ждал.

- Мы хотим знать, что здесь происходит. твёрдо сказал я Мне до смерти надоели эти недомолвки и манипуляции. Как будто передо мной разыгрывают отвратительный цирк-шапито.

- Так вы ещё не поняли куда попали? Тугодумы вы мои. Этот мирок обычный смысловой пузырь. Коллективная иллюзия, порождённая вашим и моим сознанием. Разница лишь в том, что я его могу контролировать, а вы по-прежнему принимаете всерьёз, как эти бездушные персонажи, только что воздававшие вам почести, а потом с таким же азартом орущие убей его!. Это всё часть лабиринта, Саша. Та самая часть, где обитает злой и коварный Шандар, которым тебя уже наверняка успели застращать. А ты думал, что уже выбрался? Как бы не так, приятель.

- А разве не вы стоите за всем этим? Мастер Дунгвай говорил мне, что это вы организовали нам диверсию в затопленных катакомбах, распяли Германа, а когда мы попали к вам в руки, целую неделю строили козни, и в результате чуть не убили. Это всё из-за меча? Вам нужен меч?

Шандар расхохотался так, что из его кубка выплеснулось вино.

- Боже мой!!! Ха-ха-ха-ха ну я не могу ха-ха-ха-ха Кто говоришь тебе это сказал? Мастер Дунгвай? Нет, ну это наглость, ей богу ха-ха-ха-ха

- Не понимаю, отчего вам так смешно, - сказал я недоумённо. Да, сам мастер Дунгвай, когда я посещал его на райском острове.

- Ха-ха-ха-ха Саша, ты хочешь меня прикончить с помощью смеха, раз не вышло с помощью меча? Ха-ха-ха-ха

Герман смотрел то на него, то на меня, не понимая о чём вообще идёт речь.

- Нет, правда, вы такие славные ребята. Отчаянно храбрые, но при этом глупые и наивные. Ладно. Не ваша вина. Такова, видать, особенность человеческой истории, что в ней никогда концов не сыщешь, и всякий прохиндей коверкает её на свой лад. Придётся рассказать вам всё с самого начала. Так что предлагаю всё же налить себе красненького. Это поможет усвоению.

- Нет, благодарю, - ответил я.

- А я бы не отказался, - сказал Герман, поднимаясь с пола.

- О! Наш человек! воскликнул Шандар, наливая ему кубок. Садитесь поудобнее, мальчишки. Тут разговор не на одну бутылку.

32.

- Всё в этом мироздании, друзья мои, есть энергия, начал свой рассказ Шандар. Говоря проще - разного рода силы. Они древнее чем сама вселенная, и не постигаются с помощью разума. Бывают силы светлые, бывают тёмные. Светлые тяготеют к утончённости и свободе. Их питает вдохновенное творчество и любовь. Тёмные жаждут порабощения и контроля. Их пища ненависть и страх. В чистом виде ни того, ни другого в нашем мире не найти. Потому, что человек это перекрёсток сил. Каждую секунду на него влияют то те, то другие. И он сам каждую секунду воздаёт то тем, то другим. Эта борьба никогда не заканчивается. Именно поэтому любой праведник может легко превратится в тирана, а душегуб стать настоящим святым. Это вопрос постоянного выбора, который дан человеку и как наказание, и как привилегия. Когда люди впервые познали вкус насилия и страха, в стане тёмных сил родился маленький Дракон. Но он стал очень быстро подрастать, регулярно подкармливаемый плотной энергией человеческих страстей. Аппетит у него был зверский, ненасытный. Ему требовалось с каждым разом всё больше. Но он быстро смекнул как можно увеличивать количество еды. Дракон начал исподволь влиять на людей, чтобы им хотелось большего для себя. Больше жратвы, больше власти, больше удовольствий. А где есть потребность в большем, там множится страдание и страх - самая вкусная для него пища. Люди начали изводить себя самыми разнообразными желаниями, которым не было конца и края. Они страдали от невозможности их удовлетворить, тем самым подкармливая чудовище, а потом заставляли страдать других, чтобы заполучить желаемое. Страдания и страхи множились. Дракон рос и становился всё хитрее. Ему снова было мало тех воздаяний, которые регулярно подносили ему люди, разбросанные по изолированным друг от друга клочкам земли. Нужно было объединить их в едином порыве. Сделать огромное человеческое жертвоприношение. Да так, чтобы и после они начали происходить регулярно, без перебоев. И вот, на рубеже эпох Дракон нашёл себе подходящего протеже. В захолустной провинции на севере Греции, в семье местного правителя родился мальчик Саша. Он рос, а Дракон всё больше овладевал его разумом, пока в один прекрасный момент не явился к нему с заманчивым предложением. Зная сколь тщеславен его юный подопечный, эго которого уже было достаточно прогрето, Дракон предложил ему помочь завоевать весь мир. Нет, не в обмен на душу. Он и так получал от этой сделки столько пищи, сколько ему раньше и не снилось. От Александра ему нужна была лишь преданность до самого конца. А чтобы тот мог успешно действовать в этом мире, захватывая бескрайние территории, Дракон передал ему некий потусторонний артефакт - волшебный меч, противостоять которому не смог бы ни один земной правитель. И тут нужно озвучить один важный нюанс. В мире действует непреложный закон: если хочешь что-то получить, то обязательно заплатишь за это до или после. И чем большего ты желаешь, тем большим ты рискуешь. Это правило одинаково распространяется как на людей, так и на драконов, и вообще на всё, что только можно себе представить. Согласно этому закону, никакой дракон не может просто так взять и выдать волшебный меч понравившемуся парню, чтобы тот положил весь мир к его ногам. А потому, он был вынужден передать Александру единственный на всём белом свете клинок, которым только и можно убить самого Дракона. Про Кащея Бессмертного сказку в детстве читали? Ну вот, это что-то вроде иголки в яйце. Только размером побольше. Не заложи он за него свою шкуру, и никакого толку от этого куска железа бы не было. Мир с ним точно не завоюешь. Смекаете, чем пахнет? Рассказываю дальше. Дракон, конечно же, не был наивным глупцом, чтобы отдать людям такую штуковину насовсем. Он планировал аккуратно забрать меч у Александра, когда тот окончит всё что задумал. Он, кстати, взял с него такое обещание. Что происходило потом вы примерно помните из уроков истории. Александр добросовестно выполнил свою часть уговора пройдясь огнём и мечом по трём континентам. А это, на секундочку, горы трупов, боль, страх, слёзы, переселение народов и сплошные страдания. Дракон не успевал рот открывать, чтобы заглатывать такую вкуснятину. Со временем, Александр начал что-то подозревать. Он уже дошёл до Индии, пообщался с местными гуру, познакомился с братьями Акшаем и Риши, и понял, что бесконечная жажда завоеваний это вовсе не его сокровенное желание. Что он ничего не сможет унести с собой в могилу, а жизнь прошла в постоянном кормлении ненасытного Дракона, который ближе к финалу уже готовился сожрать на десерт его самого. Какова жизненная трагедия! Не так ли? А глупые людишки всё завидуют, всё восхищаются. Такой молодой, а столько успел. Ну да ладно, не будем о дураках. Александр предчувствовал свою скорую смерть, и напоследок решил Дракона обмануть. Уже будучи в Вавилоне, он тайно призвал Акшая и Риши к себе. Акшаю он передал меч, а Риши отправил в Александрию за тайным свитком. И строго на строго наказал братьям уходить на Восток, на свою родину. А может и ещё дальше, если понадобится. Он надеялся, что у них получится скрыть меч от всемогущего Дракона, и может быть, когда-нибудь у людей появится шанс победить это чудище. А свиток с именами должен был помочь найти героя, способного с ним сразиться. Вскоре Александр умер, а братья ушли за Гималаи со своими реликвиями. Дракон был в ярости. Он не получил меч обратно, а значит само его существование оказывалось под угрозой. Он пожалел, что так опрометчиво отдал свою смерть в руки людей. Правда горевал он недолго. Нужные ему процессы уже были запущены. Возникали и распадались империи, шли войны, усложнялись хозяйственные отношения. Люди сами с удовольствием загоняли себя в его беспощадные жернова, а он без труда перемалывал их в муку и питался всё лучше и лучше. Что же касается меча, то братья поступили более чем предусмотрительно. Они создали в джунглях страны Чам новое поселение, и соорудили под землёй таинственный лабиринт, внутри которого запечатали меч со свитком. Раньше умели строить лабиринты. Этому Риши научился у критян. Сделанный особым образом, он перестаёт существовать в земном измерении, и сам перемещается в душу человека, который вошёл внутрь. Но в том и прелесть лабиринта, что если душа подвластна влиянию тёмных сил, то человеку уже не выбраться из него. А значит, ни одна сволочь отправленная Драконом на поиски меча не сможет завладеть им и вернуть своему хозяину. Ловко придумано? Такое хранилище не взломаешь. Оно само знает, кому выдать лежащие в нём сокровища. Итак, братья заложили основу процветания своего города. Править им должен был совет из двенадцати лучших мужей. Им на откуп отдавались все вопросы, касающиеся благополучия населения и развития прилегающих территорий. Но что до лабиринта, то ради его охраны был создан военно-монашеский орден так называемых мастеров Дунгвай. То бишь мастеров, которые служат истине. Акшай был самым первым мастером. Он лично воспитал несколько преемников, и передал им уникальные познания в воинских искусствах, магии, поэзии, риторике, музыке и многом другом. Даже в любовных делах. Это были действительно сверхлюди. Они жили больше за гранью мира, нежели в человеческом обществе. Именно поэтому им доверили быть хранителями. Чары дракона не действовали на них. Будущих мастеров часто отбирали из простолюдинов. Здесь важен был аристократизм духа, нежели происхождение. Это жутко не нравилось городской знати, особенно совету двенадцати. При жизни братьев он состоял из более чем достойных членов. Но со временем, Дракон начал потихоньку брать своё. Как всегда, простым смертным захотелось большего. Возникла коррупция, борьба за власть, угнетение слабых и постепенное падение нравов. Совет начал всё сильнее расходиться во мнениях и враждовать с орденом мастеров, который всегда был немногочислен. И вот, спустя несколько столетий, из всего ордена хранителей остался лишь один мастер. Я считаю, что он и был самым последним. Совет двенадцати окончательно погряз в роскоши и разврате, совершенно забыв о том, ради чего Акшай и Риши создавали его. Как выяснилось позже, кое-кто из них уже вёл переговоры с Драконом, и вовсю продумывал как помочь ему вызволить меч из лабиринта. В эти годы упадка меня и угораздило родиться в бедной деревушке неподалёку. Родителей я не знал. Мне потом объяснили, что они были убиты разбойниками в лесу, а меня чуть позже нашли в корзине под кустом торговцы, везущие свежие овощи на городской рынок. Никто не хотел брать меня к себе. Все думали, что я не жилец, а если и протяну подольше, то лишний рот всё равно никому не был нужен. Только мастер Дунгвай выразил желание забрать меня. Он ещё не выбрал преемника, а когда мне стукнуло три года, понял, что из меня может что-то получиться, и мы приступили к тренировкам. К зрелому возрасту я неплохо поднаторел в воинском искусстве и других делах. Но мистика самого лабиринта всё ещё казалась мне какой-то абстракцией. Мастер готовил из меня хранителя, а я, на свою беду, по уши влюбился в дочь одного высокопоставленного члена совета. И что ещё хуже, она ответила мне взаимностью. Вот ведь чудак. Я решил открыться отцу своей избранницы, чтобы просить её руки. Меня, конечно, нельзя было выкинуть из его дома взашей как любого другого простолюдина. Но мне очень доходчиво намекнули на неподходящее происхождение. Я был готов убить их всех. И я мог это сделать без особых проблем. Но мастер нашёл нужные слова, чтобы меня успокоить. А на следующий день совет принял решение отослать меня с миссией в Рим. Противится было бесполезно. Священной обязанностью мастера Дунгвай испокон было путешествие на запад, по примеру Акшая и Риши. Мой наставник тоже в юности бывал в Европе. Я попрощался с ним, и как вышло, навсегда. Через считанные дни совет двенадцати отравил его, избавившись таким образом от мешавшего их планам хранителя. Насчёт меня они не волновались. В Риме правил безумный император Нерон и счёт смертям шёл на тысячи. Но мы, как ни странно, нашли с ним общий язык. Да, мне пришлось много убивать. Благо я умел это делать как никто другой. В конечном итоге, очередь дошла и до Нерона. Он сам попросил меня об этом одолжении потому, что ему до смерти надоело кормить Дракона, и я его прекрасно понимаю. Убийство, естественно, списали на какого-то секретаря. Гости с Востока не должны были светились в таких щекотливых делах. После этого я смог наконец-то вернуться домой. Эти вероломные скоты мне явно не обрадовались. Мы взаимно делали вид, что всё в порядке. Хотя я уже выяснил, кто причастен к смерти моего учителя, а они знали, что я буду мстить и тоже готовили западню. Моя бывшая возлюбленная вышла замуж за гадкого сынка богатого вельможи. Родственников и друзей у меня не было, а сограждане смотрели как на прокажённого. Они шептались за спиной, что мои руки по локоть в крови, хотя сами страстно мечтали подороже продаться дракону, только не знали, как достать нужные ему артефакты. Я понимал, что когда-нибудь они всё равно подберут ключи к тайне лабиринта, и решил действовать на опережение. Поздней ночью, когда весь город спал, я спустился ко входу. Стража не могла препятствовать мне как законному хранителю. Да и кто бы её спрашивал. Мне было известно, что нарушив все семь печатей и войдя в лабиринт с душой, отягощённой грехом и дурными помыслами, я навечно останусь в нём, а город погибнет. Что ж, всё сходилось. Я был убийцей, одержимым жаждой мщения. Мне хотелось уничтожить этот проклятый город, ставший прибежищем лицемерия и разврата, почище Рима. А ещё мне страшно опостылела наша земля, вовсю пожираемая Драконом. Вечные скитания в лабиринте казались мне спасением от лжи и пошлости, царящих среди людей. К тому же, здесь я мог по-прежнему выполнять свой долг хранителя, заповеданный мне последним мастером Дунгвай. Как вы знаете, в ту же ночь город погиб, а уцелевшие жители разбежались как крысы по соседним горам. Меня же швыряло по лабиринту из одного мира другой. Я изведал и ад, и рай, и срединные пространства. Я сам создавал тысячи маленьких мирков, вроде того, в котором мы сейчас беседуем. Играл в них роли королей и нищих, мудрецов и безумцев, воинов и негоциантов, бретёров и поэтов. Было интересно, пока не надоедало. А потом вроде бы снова ничего. Конечно, лабиринт не допустил меня к комнате со свитком и мечом. Но я никогда и не желал этого. Напротив, готов был убить любого, кто встретится мне на пути, стремясь овладеть священными реликвиями. Я был превосходно осведомлён о том, что происходило на земле все эти века. Информация являлась мне в откровениях, как это бывает у земных провидцев в вещих снах. Мне поведали о том, что учёные расщепили атом. Я видел сам взрыв и понял, что Дракон набрал максимальную силу, какую только мог стяжать. Манипуляции с ядерной энергией открыли прямой портал между землёй и нижними мирами, обиталищем Дракона. Теперь он может собственной персоной явиться в мир людей в виде человека, или целой команды злодеев. Если раньше приходилось изощряться и манипулировать отдельными правителями и военачальниками, от которых зависели земные дела, то новые технологии открыли возможность личного присутствия. А с его способностями и ресурсами не составит труда добиться любого положения в подлунном мире. Так как Дракон бессмертен и неуязвим, его власть будет вечной. Единственное, что угрожает этим планам - вон та штуковина, лежащая сейчас под дальним столиком. Не у тебя ли она выпала, Саша? Да, ситуация в мире сложная. Но не спешите паниковать. Силы света тоже не дремлют и кое-что могут. Держать меч в лабиринте имело смысл пока Дракон обитал лишь в своём измерении. Он, конечно, всегда сильно пакостил, но сохранялся хоть какой-то паритет сил на земле. Несмотря на все потрясения и спады, в любую эпоху находились герои и мученики, люди, бескорыстно создающие гениальные творения, и без памяти влюблённые. Но, с тех пор как ему открыли доступ в человеческое измерение, шансы на то, что со временем останется хоть горстка праведников, или просто людей мыслящих, хоть что-то чувствующих, кроме позывов собственной похоти, уменьшаются с каждым днём. Он вознамерился пожирать не только человеческие страхи и страдания, но и сами души. Скажет: А-ам, был человек и нет человека. Хотя вроде бы вот оно, тело, продолжает ходить и выполнять привычные процедуры. А человека уже нет. Поэтому было принято решение меч из лабиринта забрать, и предать его герою, который Дракона прикончит, а планета вздохнёт с облегчением. Ну хорошо, отдать то не проблема. Но кому? Как найти того, кто сможет это сделать? Не умелого махальщика мечом. Этим дракона не удивишь. А человека с истиной в сердце. Которого этот монстр не совратит. Ну не в церкви же, в самом деле, такого искать. А где тогда? Здесь нужен был кандидат с тонкой душевной организацией. Но чтобы и телом был крепок, и характером не размазня. Сами понимаете, много званных, да мало избранных. И тут мне вспомнилось старое пророчество. О нём ещё мой мастер говорил. Да и вообще по городу такая легенда ходила. Дескать, пройдут тысячи лет, и из страны севера явятся двое молодых военачальников с двенадцатью воинами, как когда-то Риши с Акшаем. Им суждено забрать меч из лабиринта и победить дракона. В мои времена в это уже никто особо не верил. Народ посмеивался, а власти боялись, что кто-то их любимого дракона действительно убьёт. Это ж немыслимо, чтобы все вокруг по-честному жить начали, без страхов и страданий. В общем, пока с севера спасители не пришили, надо было передать кому-то свиток, с помощью которого героя можно отыскать, когда он попадёт в лабиринт и затеряется среди миров, и направить по верной дороге. А кому? Ясное дело самому нетерпеливому. Нашёлся такой парень, как раз недалеко проживал. Он был далёким потомком одного из членов совета двенадцати. Высокомерная, напыщенная аристократия, растерявшая за две тысячи лет даже свой былой лоск. Тьфу. Но почему-то они мнили себя наследниками традиции Дунгвай. Представьте себе, какая наглость. Учитывая, что последний представитель этой традиции был подло отравлен их предками. Справедливости ради, они кое-что всё же могли. Бандитов каких-нибудь необученных разогнать, убить кулаком глупого быка или на ярмарке выступить с акробатическими этюдами. Это был их предел. Зато им самим казалось, что они великие мастера. Так вот. Было решено передать свиток этому потомку. Тем более, что он вдруг загорелся желанием попасть в лабиринт. Не ради благой цели, а сам не ведая зачем. Наверное, гормоны играли. Но к чему парня винить. Кто обучал его? Он понятия не имел куда лезет. Ходил, бродил по лабиринту несколько дней, чуть с голоду и тоски не помер. Я ему уже этот свиток почти на блюдечке поднёс, а он с перепугу достал ножик и драться кинулся. Пришлось слегка полоснуть его по щеке. Тем более, что по традиции мастера своим ученикам шрам на лице оставляли. Приобщил его немного к нашим обычаям, а он убежал, забыв поблагодарить. Но, прежде чем свиток отдать, мы его, конечно же, развернули и прочли нужное нам имя Александр. Это было символично. Саша должен был родиться уже совсем скоро. Однако, на носу была Вторая мировая. Светлым силам пришлось серьёзно потрудиться, чтобы его отец не погиб, а после окончания войны выучился и стал аж профессором филологии. Так маленький Саша приобщился к чтению и превратился в человека тонко чувствующего, умного и любознательного. Привыкшего задавать себе непростые вопросы и искать на них ответы. А чтобы он не остался обычным интеллигентным хлюпиком, и его хотя бы потянуло в сторону далёких стран Востока, в шкаф подкинули небольшую зелёную книжечку, у которой нет автора. Дальше вы и без меня знаете. Судьба вела вас за руку, вплоть до этого момента. Непростое испытание, выпавшее на долю Германа, и скитания Александра по опасным мирам, это не козни злого Шандара. Таков закон лабиринта вашей души. Вы либо очищаетесь в нём до конца, либо остаётесь навечно в смысловом пузыре, где персонажи не подозревают, что они только говорящие куклы. Когда я впервые встретил вас у холмов, то сразу понял, что из обоих выйдет толк. Правда, мне пришлось организовать вам последние экзамены, не без этого. Но вы прошли их с большим мужеством. Устоять перед искушением роковой красотки, до последнего сражаться за друга и не бояться умереть за свои идеалы дорого стоит. Выпьем же за это!

33.

Когда Шандар окончил свой рассказ, мне самому захотелось выпить. И вовсе не от радости за выдержанный нами с Германом экзамен, а из-за чувства огромной тяжести, гигантской ответственности, что вновь придавила мои плечи бетонной плитой. Шандар явно не был ангелом, но я понял, что сейчас он вполне с нами честен. Да и прежде ни разу не солгал. Всё, что я считал кознями и обманом с его стороны, оказалось проекцией моих собственных тревог. Спасти грешный мир от всепожирающего Дракона. Надо же. Такая честь, и кому она выпала? Ничтожному человечку, который за последние дни десятки раз пропахивал носом землю. Герой, ничего не скажешь. Ещё не сумел выручить тех, кому обещал помочь, а уже пора планету спасать.

- Послушайте, я рад, что мы смогли наконец разобраться в происходящем, - начал я, - Но мы потеряли на это столько времени. Мы должны были вернуться к себе гораздо раньше. Теперь наши друзья, скорее всего, погибли, и этого я никогда не смогу вам простить, несмотря на великую честь, которую вы нам оказали.

Шандар усмехнулся и поставил пустой кубок на стол.

- Ну почему же, - сказал он, - учитывая, что этот мир лишь некая мыслеформа, существующая внутри твоего сознания, то и время здесь течёт по-другому. Там, куда вы хотите вернуться, за эту неделю прошло от силы пару минут. Я хоть и не гуманист, но совсем не идиот, чтобы отнять у вас шанс спасти друзей. Как можно потом противостоять Дракону с таким грузом вины? Ни в коем случае. Ты только недавно очистился от её остатков с помощью Каролины, а уж о Германе я и вовсе молчу. Он уплатил за всё авансом.

- Теперь я тоже всё помню, - сказал Герман, допив своё вино. Хорошо здесь с вами, но мне надо срочно вытаскивать Евсеева и двух других обалдуев. Как мы выберемся отсюда?

- Как это обычно в жизни и происходит: через смерть. сказал Шандар будничным тоном. Он отломил кусочек лепёшки, положил на неё сверху ломтик сыра, веточку зелени, и принялся с аппетитом смаковать свой бутерброд.

Мы с Германом удивлённо посмотрели на него, потом друг на друга, а потом снова на Шандара с немым вопросом в глазах. Он не торопился отвечать. Сперва прожевал хлеб с сыром, а потом, вытерев губы белоснежной салфеткой, сказал:

- Более того. Смерть должна быть героической. С оружием в руках. Как у настоящих воинов. Иначе не считается.

Он лукаво улыбнулся и подмигнул нам обоим.

- Что вы предлагаете? Заколоть нас как свиней прямо здесь?

- Фу, Саша. Ну как можно? В этом как раз таки нет ничего героического. Ни для вас, ни для меня. Предлагаю погибнуть достойно. Защищая город от вторжения превосходящих сил противника, вероломно напавшего на нас без объявления войны. Представляете какие здесь о вас сложат песни? Горожане будут помнить этот подвиг вечно. Они воздвигнут вам памятники, а Сабрина даже назовёт своего первенца в честь тебя, Саша. У них вообще скоро появится мода на два мужских имени. Угадайте каких?

- Я обеими руками за! тут же воодушевился Герман. Нам нужно поскорее убираться отсюда, а о такой смерти как нам предлагает дорогой друг Шандар, я всю свою жизнь мечтал. У меня уже руки чешутся. Когда эти гады на нас нападут?

- Так уже вовсю идёт штурм крепости. Разве вы не слышите? сказал Шандар, нарочно приложив ладонь к уху.

И действительно: за входными дверями были отчётливо слышны крики людей, топот множества бегущих ног и равномерные гулкие удары, сотрясающие землю.

- Катапультами работают, - спокойно прокомментировал Шандар. Сейчас снесут оборону на внешнем периметре и примутся за ворота. Им главное форсировать ров, но это они уже недурно научились делать в прежние разы. Так что времени на раскачку у нас немного. Нужно ещё успеть заглянуть в арсенал, чтобы вооружить Германа. Тебе, Саша, предлагаю наконец забрать меч из-под стола и сражаться им. Только так ты сможешь унести его из этого мира в свой. Главное не выпускай из рук, пока всё не закончится. Ну что, друзья? Признайтесь, есть мандраж?

- А как же, - ответил я, - Не каждый день выпадает шанс быть почётно изрубленным на куски.

- Я возбуждён как никогда! воскликнул Герман, - Если это можно считать за мандраж, то я весь трепещу от предвкушения словно пионер на первом свидании.

- Прекрасно. Тогда не будем тянуть резину. За мной, идущие на смерть! Пусть она у вас будет красивой.

В этот момент двери распахнулись и на пороге показался задыхающийся от волнения усатый гренадёр, которого я уже видел на въезде в город. Его глаза были выпучены, усы торчали как антенны в разные стороны, а лицо были ещё более чумазым и потным. В руке он держал обнажённую саблю.

- Гранд-мастер! Гранд-мастер! затараторил начальник караула, - Паршивые шакалы короля засыпали ров прямо перед воротами, и теперь ломают их своим гигантским тараном. Они вот-вот всё разнесут и войдут в крепость. Их там тысячи. Десятки тысяч. Если не сотни. Нам конец. На это раз точно.

- Без паники, солдат. урезонил его Шандар, похлопав по плечу как ни в чём не бывало. Всегда отбивались, и теперь зададим им жару. Тем более, что с нами два великих воина из далёкой страны севера. Каждый из них стоит целой армии. А уж вдвоём Прикажи караулу временно отступить и занять оборону в первом донжоне вместе с основными силами гарнизона. Воротам всё равно не уцелеть, а тебе следует беречь людей. Мы присоединимся к вам после визита в арсенал, и выбьем этих собак к чёртовой матери. А потом продолжим наш весёлый пир.

Мне показалось, что после слов Шандара начальнику караула значительно полегчало. Он лихо взял под козырёк и убежал выполнять распоряжение.

- Умеете вы, товарищ Шандар, взаимодействовать с личным составом, - сказал Герман со всем уважением, - Этот солдатик аж в лице изменился.

- Опыт, Герман. Первые двести лет и мне было непросто работать с людьми. А потом приноровился и всё пошло как по накатанной. У тебя ещё всё впереди.

Мы вышли на улицу. Повсюду в панике носились гражданские. Они спешно покидали свои жилища, расположенные в деревянных пристройках крепости, и стекались в сторону укреплённой цитадели в её центре, неся с собой наиболее ценный скарб. Я увидел, как в ночном небе над нами показался летящий снаряд. Это был огромный, обтёсанный камень, или ядро. Я толком не успел разобрать. Он был запущен из-за внешней стены и летел прямиком в нашу сторону. Я поспешил обратить на это внимание своих спутников, но Шандар равнодушно отмахнулся:

Это не наш, - сказал он.

Через считанные мгновения снаряд приземлился буквально в паре десятков метров, прямёхонько в один из деревянных амбаров, который тут же с грохотом разлетелся в щепки. В городе творился адский кавардак, хотя в него даже не вошли вражеские штурмовики. Всё вокруг бахало, ухало, трещало. Где-то загорелись деревянные перекрытия. Группа служивых тут же бросилась на борьбу с огнём. Им активно помогало население. Вскоре горожанам удалось организовать живую цепь по передаче вёдер с водой, и пожар начал постепенно сдавать.

Тем временем, мы добрались до арсенала. Входная дверь была открыта. Бойцы гарнизона успели разобрать оружие, но у нас всё ещё оставался богатый выбор. Мечи, сабли, копья, арбалеты, луки, шпаги, алебарды, полеармы и булавы, а также различные виды кольчуг и доспехов. Мне сложно было определить исторический период, которому соответствовал весь этот набор амуниции. Скорее здесь было смешение всех эпох, сменившихся на земле до изобретения огнестрела. Герман побежал выбирать себе что-то подходящее, а я, пользуясь заминкой, решил, наконец, спросить о том, что волновало меня не меньше, чем предстоящая битва.

- Скажите, мастер Шандар. А что будет потом, когда мы вернёмся к себе? Когда мне предстоит столкнуться с Драконом? И как я узнаю его? Если я правильно понял, Дракон это метафора. Он же не будет трёхголовым монстром с крыльями?

- Всё верно, ответил Шандар. В вашем мире крылья и головы ему не нужны. В его распоряжении будет много чего другого, пострашнее зубов и когтей. В этом то вся сложность. Нам неизвестно, когда он нападёт, и как это будет выглядеть. Но он постарается найти тебя первым. Будь всегда начеку, не теряй бдительность. Возможно, он нападёт сразу, как только ты вернёшься. А может тебе придётся ещё очень долго выжидать. Всю жизнь готовится, но так и не дождаться развязки. Стать земным хранителем меча, чтобы передать его другому герою. Как бы оно не вышло, не позволяй Дракону соблазнить тебя. Это его главное оружие. Оно погубило немало воинов, считавшихся непобедимыми. Этот натиск тебе придётся сдерживать каждую минуту. А вот какой ценой достанется окончательная победа? Об этом не знает никто.

Из недр арсенала вернулся довольный Герман. Он сиял от радости, словно ребёнок, которому разрешили бесплатно забрать из детского мира самую желанную для него игрушку. В своих ручищах он любовно сжимал огромный двуручный топор с широкими симметричными лезвиями по обеим сторонам.

- Я не сомневался, что ты выберешь именно его, - сказал я.

- Эта штука ведь тоже переместиться со мной после моей смерти? Да же, Шандар? с надеждой в голосе спросил Герман.

- Прости, друг. В отличие от меча Александра, он совсем не волшебный. Топор останется здесь.

Герман заметно приуныл.

- Но мы его торжественно сожжём вместе с твоим телом, когда будем хоронить вас. Я обещаю. подытожил Шандар.

- Ну хотя бы так, - пробубнил Герман, разочаровано забрасывая топор на плечо.

Мы снова вышли на улицу. Враг приближался. Я чувствовал это по вибрации окружающего воздуха.

- Слушайте боевую задачу, - скомандовал Шандар, - Выдвигайтесь на первую линию обороны напротив городских ворот. Там есть небольшое каменное укрепление, перекрывающее проход внутрь крепости. Затаитесь там до самого падения врат. Не поднимайте головы, пока первые колонны врага не подойдут к вам на расстояние хотя бы десятка шагов. Если вас успеют расстрелять арбалетчики, ваша гибель уже не будет столь эпичной. Ну а когда они окажутся совсем рядом, можно рубиться не стесняясь. Я, тем временем, организую перегруппировку своих сил и встречу неприятеля уже после того, как вы падёте смертью храбрых. Помни, Саша. Ни в коем случае не выпускай меч из рук. Он должен уйти отсюда вместе с тобой. Иначе, всё будет без толку.

- Прощайте, мастер Шандар, - сказал я, - Простите, что думал о вас плохо. Вы оказали нам неоценимую услугу, и я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы оправдать доверие. Обещаю вам.

- Как бы там ни было, это была самая интересная неделя в моей жизни, - присоединился ко мне Герман. Я буду скучать по нашим приключениям на охоте. Да и вообще по всему этому весёлому мирку. Ей богу, я б тут жил.

- Проваливайте уже, - горько усмехнулся Шандар, - Думаете моя душа столь черна, что ей совсем неведома сентиментальность? Не разбивайте окончательно моё злобное сердце своим долгим прощанием.

Он поднял вверх открытую ладонь, и тут же скрылся в узком извилистом переулке, ведущем к главному донджону.

Мы побежали к воротам. Моё сердце бешено стучало. Это был не столько страх, сколько предвкушение драки. Адреналин начинал зашкаливать. Я посмотрел на Германа, и мне показалось что на его губах от возбуждения начинает вспениваться слюна.

- Знаешь, Герман, ты сейчас похож на берсерка. сказал я.

- А ты на этого, как его там? Тёзку своего. Чей меч с собой носишь. Гляди, Саня. Он у тебя светится что ли?

Я взглянул на меч и действительно, он испускал мягкое, голубоватое свечение.

- И правда, - сказал я, - Всё как на том гобелене.

- На чём?

- Да уже не важно.

Мы добежали до укрепления, о котором говорил Шандар и нырнули за каменную кладку его передней стены. Она была в половину моего роста, и представляла из себя груду камней, сложенных в подобие небольшого люнета. Ворота были ещё не взяты, но по ним работало какое-то очень мощное таранное орудие. Тяжёлые доски натужно трещали так, что вместе с ними сотрясались каменные стены, но всё никак не хотели поддаваться врагу. Наконец, огромная болванка пробила первую дыру и сквозь неё начали проникать первые пехотинцы. Они были вооружены короткими мечами и арбалетами. Поверх одежды на них были надеты лёгкие кожаные доспехи. Воины прочесали периметр у самих ворот, и, убедившись в том, что силы осаждённых отступили к центру крепости, начали быстро продвигаться внутрь. Полностью открыть ворота изнутри у них возможности не было, так те опускались вниз. Поэтому, запуская первую штурмовую группу, они взяли паузу, а потом таранная машина заработала вновь. Очевидно, вторым эшелоном стояли тяжеловооруженные бойцы и конница. Требовалось полностью выбить упрямые ворота, чтобы дать им дорогу. Это было нам на руку. Не чуя подвоха, штурмовики рассредоточились, и быстрым шагом направились в нашу сторону, очевидно решив, что гарнизон и население все до единого укрылись в цитаделях.

- Сколько шагов, Герман? шёпотом спросил я.

- Не знаю, уже близко. Предлагаю резать первого голубчика, который сунется за ограду, а там уже можно демаскироваться. Главное не попасть под арбалетчиков. А то всё веселье можно пропустить.

- Замётано, - ответил я. Мой пульс снова преодолел все допустимые отметки. Ожидание боя, виделось мне куда мучительнее самого действа. Так оно и оказалось. Как только я заметил первого разведчика, неосмотрительно сунувшего голову за каменное ограждение, мой меч, будто и без моих усилий, наполовину вошёл в его череп, разрубив лёгкий, конусообразный шлем. После этого я больше ни секунды не чувствовал никакого напряжения. Только плотный ритм завязавшегося боя.

- Красава, Санёк! Только не жадничай. Следующий точно мой.

Герман выскочил из-за ограды и принялся крушить оторопевших штурмовиков. Они явно не были готовы к тому, что из-за кучки камней внезапно появится викинг с топором.

- Сюда, сукины дети!!! кричал он в боевом экстазе, - У меня тут для всех припасено!!!

К тому моменту как враг пришёл в себя, Герман успел ухлопать троих. Двое арбалетчиков уже прицелились в него с безопасного расстояния. Но я был уже тут как тут. Подскочив к ним с тыла, я рубанул ближайшего по шее. Он упал, фонтанируя кровью, а я уже разил второго прямо по перекошенному от ужаса лицу. Оставшиеся враги со всех ног устремились к нам. Они сразу же взяли нас в кольцо. Поэтому мы с Германом инстинктивно встали друг к другу спиной и приготовились встретить всех разом. Враги попытались врубиться с наскока. Увы, меч парил в моей руке словно пёрышко. Я уже не был столь беспомощен, как в схватке с двойником или Шандаром. Четверо из нападавших тут же упали замертво. Герман не отставал. Его топор настигал врагов на длинной дистанции, и те, кому повезло уцелеть после захлебнувшейся атаки, в панике отбегали назад, пытаясь зарядить арбалеты, висящие за спиной.

- Эгей, мужики! Ну куда же вы?! весело улюлюкал Герман. Он уже весь был в чужой крови, а задора в нём только прибавлялось.

Мы преследовали оставшихся арбалетчиков и беспощадно изрубили их всех прежде чем кто-то успел сделать первый выстрел.

- Неплохая работа. сказал я. Переводя дух. Я от себя такой прыти не ожидал.

- Я тоже, - признался он. Это лучшее, что со мной до сих пор случалось. Если так и дальше пойдёт, то мы с тобой никогда домой не вернёмся.

- Типун тебе на язык. Опять я вижу в тебе эту безответственность.

- Молчу-молчу, - сдался Герман, - Просто что-то скучно становится. Похоже кавалерия, как всегда, запаздывает.

В этот момент ворота, как по заказу, рухнули и в образовавшуюся пустоту ринулась лёгкая конница, ощетинившаяся копьями и кривыми саблями. Следом топали пехотинцы, закованные в тяжёлые доспехи, неся наперевес двуручные мечи.

Это уже поинтереснее, - отметил Герман, - Айда обратно в укрытие!

Не успели мы скрыться за стеной, как над нашими головами пронеслось множество стрел и пара метательных копий.

- Чёрт! И не высунуться. сказал я.

- Подождём пока подойдут.

Конница быстро достигла нашего укрытия. Над своей головой я услышал фырканье лошади, а затем увидел руку, занесшую длинное копьё. Топор Германа настиг всадника быстрее, чем тот успел ударить. Мы снова выскочили наружу, обходя врага с левого фланга. На небольшой площадке перед нами было уже столпотворение из лошадей, всадников и ковыляющей следом тяжёлой пехоты в латах. Десятки копий тут же оказались направлены на нас.

- Ну держитесь, гады! прорычал Герман, беря топор на изготовку.

- Оптимистично. Но, полагаю, что финал близок. прокомментировал я.

Всадники двинули коней вперёд, и нам волей-неволей пришлось медленно отступать, пятясь к укреплению. Копья уже маячили перед нами, а достать наездников мы никак не могли. Положение становилось отчаянным, как вдруг, откуда ни возьмись, на конников посыпался град стрел, метко пронзая одного всадника за другим. В их рядах возникло смятение. Они начали гроздьями падать на землю. Стрелы ранили нескольких лошадей, и те принялись отчаянно скакать и брыкаться, вызывая ещё большую давку и панику среди врага. Я посмотрел наверх и увидел, что на крепостных стенах появилось множество лучников. Они сидели в каких-то специально обустроенных, еле заметных нишах, и без проблем расстреливали конницу, которая была для них вся как на ладони.

- Ай да Шандар! Вот же ж хитрюга! выразил своё восхищение Герман, - Саня, ты видел? Он заставил этих идиотов думать, что гарнизон давно покинул стены. А теперь расстреливает их всех разом, как мишени в тире.

- Чего же мы ждём? Вперёд! скомандовал я.

Герман не заставил просить его дважды. Он первым бросился крушить растерявшихся кавалеристов, пока они не восстановили боевой порядок. Я врубился следом, без оглядки орудуя сверкающим как холодное пламя мечом. Я бил всадников по ногам и куда только мог дотянуться, стаскивал их с лошадей, ломал копья. Кто-то успел достать меня саблей. Но её удар прошёлся вскользь, несильно задев моё плечо. Следом по щеке полоснуло острие копья. Пошла кровь, но я лишь растёр её рукавом и продолжал активно нападать. Герман и вовсе вошёл в раж. Он неистовствовал вовсю, громогласно хохотал и выкрикивал обидные слова в сторону солдат противника. Из-под его секиры только и успевали вылетать головы, конечности, да кровавые брызги. Вскоре всё было кончено. Оставшиеся в живых наездники предпочли позорно умчать с поля боя, скрывшись за рядами тяжеловооруженных латников. Мы с Германом стояли посреди кровавого месива переводя дух. Я заметил, что на нём была не только чужая кровь, как и на мне. Неприятель успел изрядно нас потрепать, что в угаре баталии совершенно не имело значения. Мы были готовы встречать новую волну нападающих. Послышался стук боевого барабана, мерно отбивающего тяжёлый, монотонный ритм. Латники сомкнули ряды и выстроившись фалангой медленно двинулись в нашу сторону. Лучники на стенах уже не могли ничем нам помочь. Мы снова отошли к укреплению и приготовились встречать противника. Солдаты неумолимо приближались. Шагов за десять они начали перегруппировываться, совершая фланговый манёвр со взятием нас в клещи. Они были похожи на группировку бронетехники, наступающую открытым фронтом. Того и гляди раскатают по мостовой.

- Посмотрим, как эта штука открывает консервы, - сказал Герман, делая широкий замах топором.

Первая голова в шлеме с закрытым забралом тут же улетела в офсайд.

- Универсальный инструмент, - подытожил он. Но я не успел оценить шутку. На меня самого уже замахивался мечом следующий пехотинец. Понимая, что мой меч не столь расположен к пробиванию доспехов, я воткнул его прямо в щель забрала. Раздался жуткий вопль, и противник рухнул под ноги своих товарищей, заставив двоих споткнуться. Они выглядели грозно, но по факту оказались весьма неуклюжи. Следующего я встретил ударом ноги. Он неловко повалился на спину, не в силах самостоятельно подняться.

- Давай, Саня, покажи им каратэ, - крикнул Герман, продолжая распечатывать броненосцев своим противотанковым топором.

Мне понравилась эта идея. Нужно было только быстро передвигаться, уворачиваясь от тяжёлых мечей, и наносить акцентированные удары ногами поверх центра тяжести противника. Вскоре, я довольно успешно обвалил их строй, а Герман орудовал, прикрывая меня с тыла. Ещё через несколько минут, те из пехотинцев, что ещё стояли на ногах, начали спешно разворачиваться, и комично улепётывать, бряцая бесполезным железом. Их братья по оружию остались беспомощно лежать на поле боя, не в силах подняться.

- И что?! Всё что ли? Это и есть хвалёная королевская армия? Ну я так не играю. расхохотался Герман.

- Полагаю, это не все. сказал я, указывая на арку ворот. Там уже успело собраться колоссальное войско. Впереди были тяжёлые всадники на конях, закованных в броню. Они сразу нацелили на нас свои копья и пустились в галоп.

- Не смей погибнуть первым крикнул Герман, - Я себе этого не прощу.

- В таком случае тебе недолго придётся винить себя, - ответил я ему. И, подумав, добавил Интересно, мы и правда умрём понарошку, или Шандар нас слишком обнадёжил?

Вот сейчас и узнаем сказал Герман, изготовившись принять удар.

Всадники моментально снесли нас с ног. Я лежал на спине и больше ничего не мог разобрать. Надо мной вздымались копыта, трещали копья, ржали кони. Германа тоже поглотила эта живая пучина, и я его больше не видел под огромной массой людей и животных. Меня несколько раз проткнули копьём, но ничего кроме ощущения тряски и переворачивания из стороны в сторону, как в гигантской центрифуге, я не почувствовал. Главное было удержать меч. Я впился в его рукоятку с такой силой, что мне казалось она сломается в мой ладони. Не знаю каким чудом, но где-то вдалеке, меж лошадиных копыт и солдатских ног я умудрился разглядеть Шандара. Он скакал навстречу вражескому войску на лихом вороном коне, обнажив длинную, кривую саблю. А за ним мощным клином наступали его бойцы, распевая удалую победную песню. Как красиво. Папахи только не хватает. - подумал я, и умер со спокойной душой.

34.

Где я побывал прежде, чем всё вернулось на привычные круги? Да, пожалуй, нигде. Там была только необыкновенная лёгкость. Ощущение тотальной свободы от всего. В ней не было привкуса удовольствия, видов райских кущ, или какой-то иной услады для ума. Разве что чувство возврата домой. Туда, где от тебя больше ничего ждут. Да и тебе самому больше ничего не нужно. Увы, это продлилось недолго. Вскоре я ощутил резкие, неприятные толчки, будто бы меня начали утрамбовывать в тесный, каменный мешок. Они сопровождались чувством тяжести и дискомфорта, разливающимся сквозь всё моё естество, подобно ядовитой ртути. Я противился всеми фибрами души. Призывал оставить меня в покое. Но пути назад уже не было. Я вернулся в свой привычный мир, куда так яростно стремился попасть все эти дни, но даже представить не мог, что в самый последний момент мне не захочется.

Я лежал лицом вниз в сумраке пещеры. На мне всё ещё был надет комплект для погружений, а тяжёлый кислородный баллон неприятно придавливал сверху. Повернув голову направо, в темноте я смог разглядеть Германа. Он распластался на спине, и мотал из стороны в сторону головой, издавая нечленораздельные, рычащие звуки, будто бы всё ещё не вышел из боя. Стало быть, у нас всё получилось. Мы переместились, как нам и обещал Шандар. Вернулись в свой исходный мир, где уже накопилось столько незавершённых дел. Стоп! А где же меч?! - эта мысль обожгла моё сознание сильнее, чем встряска второго рождения. Я начал лихорадочно шарить рукой подле себя. Неужели не удержал?! Не справился с такой простой и крайне ответственно задачей?! Меня уже успел прошибить холодный пот, но буквально в следующую же секунду пальцы с облегчением почувствовали знакомый рельеф рукояти. Боже мой! Это ведь всё взаправду! - подумал я Ведь в это никто не поверит. Да и никто не должен об этом узнать.

Я перевернулся, освободился от баллона и ласт. Рядом со мной лежал мой фонарь, но его батарея, очевидно, была полностью разряжена. Тогда я нащупал фонарик Германа, нажал кнопку включения, и, хвала вьетнамским пещерным духам, он всё ещё работал. Его тусклый свет с непривычки сразу резанул мне по глазам. Мы были в огромном гроте. Прямо перед нами застыла водная гладь небольшого озерца, уходящего, по всей вероятности, в те затерянные глубины, из которых мы каким-то чудом выбрались. А прямо напротив, вдалеке, едва-едва пробивалась тонюсенькая полоска света. Где-то там, за изгибами коридора находился выход наружу.

- Ну какого хрена? послышалось вдруг недовольное ворчание. Какого лешего ты светишь мне в глаза?

Герман слегка приподнялся, прикрывая лицо, словно разбуженный от сладкого сна. Он помотал головой, приводя себя в чувство и продолжил:

- Саня. Мне тут такое привиделось. Это невозможно передать словами. Я уж и правда поверил, что всё происходит на самом деле А где мы, вообще?

- Боюсь, что ничего тебе не привиделось, Герман, - сказал я, и продемонстрировал ему меч.

- Чего?! Так это всё правда?! Всамделишний меч Македонского?! Я так и знал. Какое везение! Я испытал всё это наяву! радовался он, но вскоре поймал себя на новом потоке мыслей - Погоди-ка. А где все? Где мой взвод? Мы что, ещё никого не спасли?

Я отрицательно покачал головой.

- Нам нужно торопиться. Чего ж мы тут торчим?! Саня, где мой баллон? Я пойду за ними. Жди меня здесь. И дай сюда фонарик. Мне он будет нужнее.

- Ну уж нет, приятель, - сказал я, убирая фонарик за спину, - Я не позволю тебе совершить эту глупость во второй раз. Забыл, чем всё однажды кончилось? Или тебе доставило удовольствие висеть на кресте? Ты ведь даже не знаешь, куда собираешься плыть.

- Ты прав - сказал он, немного отрезвев. Я бы не хотел даже вспоминать об этом. Но что ты предлагаешь делать?

- Смотри, - сказал я, указывая в сторону выхода из грота, - Видишь, там пробивается узкая полоска света. И ветерок весьма ненавязчиво сквозит оттуда. Это выход на поверхность. Мы просто выйдем из этой грёбаной пещеры и поищем Хунга с остальной командой. Они же остались рядом с тем входом, через который мы в первый раз заходили в катакомбы. Наверняка это где-то неподалёку. Мы объясним, где искать парней и воспользуемся их оборудованием для эвакуации.

- Ловко, - признался Герман, - Чего ж ты раньше молчал?

- Ты же не даёшь слова вставить, - посетовал я, - Э-эх, ничего тебя не меняет. Ни огонь, ни вода, ни медные трубы.

- Ладно-ладно. Зато ты у нас великий мудрец. Хватай уже Кащееву смерть, и айда на выход. Времени у нас, как всегда, в обрез.

Но не успели мы ступить и шага, как нам навстречу устремился луч мощного прожектора. Потом второй, третий. Они сразу же ослепили нас, вынудив Германа снова выдать громкую нецензурную отповедь в адрес незваных гостей. Однако, как только мы пригляделись, его сердитое недоумение сменилось бурным восторгом.

- Мы нашли их. Они здесь. послышался голос, который, судя по всему, принадлежал нашему калмыку Темиру.

- Ваня, дывысь, вони обидва тут! а это, уже совершенно точно, был Митрик.

Герман сразу бросился встречать своих подопечных, а я, сообразив, что матросы могут заметить у меня меч, и это вызовет массу ненужных вопросов, быстро спрятал его под своим кислородным баллоном.

Пещеру заполонили галдящие бойцы с фонарями.

- Где Хунг? Где все остальные? Докладывайте, как есть! Герман носился между ними, то радостно обнимая, то тряся за грудки.

- Всё в порядке, товарищ старший лейтенант. Потерь нет. отрапортовал Вано, - Когда вы убыли искать Евсеева, полковник Хунг засёк ровно тридцать минут, а потом они со своими помощниками взяли дополнительный воздух и пошли за вами следом. Им пришлось открывать какой-то хитрый шлюзовой механизм, но они на удивление быстро справились и дальше метрах в двухстах нашли троих наших потеряшек в одном из воздушных карманов. Только вас с ними уже не было. Они рассказали, что вы не стали ждать и поплыли вперёд искать другой выход. Потом вьетнамцы всех оттуда вытащили, а сами спетляли по тропе в гору. Что-то лопотали нам по-французски. Но у нас никто не понимает по-ихнему. Одно слово только знакомое эвакуасьён. Похоже, что вызывать эвакуацию для нас собрались. Тогда мы прождали ещё целый час, и решили сами прочесать высоту. Вдруг где-то есть ещё проходы. А оно и правда: вы оба с противоположной стороны горы выплыли. Это просто чудо, товарищ старший лейтенант.

Мне показалось, что старшина еле сдержал скупую слезу.

- А где Евсеев? Что с ним? не отставал от него Герман.

- Так вон он, у выхода сидит. На солнышке греется. Мы его не стали с собой в грот тащить. Насиделся уже в темноте, бедолага. Он вообще теперь какой-то блаженный стал. Сам-то вроде в полном порядке, как огурчик, но головой видать того Повредился будто бы слегка. Можете пойти посмотреть своими глазами.

Мы вышли на свежий воздух. Солнце сияло во всю мощь. Пели птицы, зеленели джунгли на склонах горы и в самой долине под нами. Мне не верилось, что я вернулся в привычный мир. Однако, отчего-то он мне не показался более настоящим, чем те, в которых мне теперь довелось побывать. Даже напротив, было именно здесь что-то киношное, местами мультяшное, чего я раньше в упор не замечал. И, похоже, я был такой не один. На большом, мохнатом валуне, возвышающемся над обрывом, сидел улыбающийся матрос Евсеев. Рядом с ним, по бокам, находились двое сослуживцев с весьма озабоченными лицами. Я догадался, что они приготовились ловить Евсеева, если тому внезапно захочется сигануть вниз. Однако, тот даже и не думал вытворять глупости. Уж я-то его наверняка понимал. Я подошёл к нему и сказал:

- Привет Толик. Как ты?

Он повернулся ко мне и одарил неземной улыбкой. Его глаза светились бесконечной любовью ко всему сущему на свете.

- Всё хорошо, товарищ старший лейтенант. Этот мир мне теперь абсолютно понятен. В нём всё так просто устроено. Как на детской картинке. Разве можно воспринимать такое всерьёз? Волноваться о чём-то, переживать, делать очень важный вид? Знаете, ведь человеку здесь совсем ничего не нужно, кроме солнечного тепла и любви.

- Сами видите, товарищ старший лейтенант, - наклонился к моему уху второй старшина Николай, - Его с тех пор так и не отпустило. А когда мы с ним поднимались сюда, это было настоящее мучение. Он постоянно напоминал, чтобы мы аккуратней ступали на траву. Там, видите ли, живые букашки ползают. А потом и вовсе принялся червячков хлебными крошками кормить. Наверняка последствия гипоксии. Бедный Евсеев. Теперь комиссуют с белым билетом. Ну куда его такого потом возьмут? Хорошо если в себя придёт вовремя.

- Не знаю, Коля, - задумчиво сказал я, - Может быть Евсеев как раз-таки, наконец, пришёл в себя? Может это нам так кажется, что белый билет знак отверженных. А на самом деле это удостоверение просветлённых? Как знать, как знать.

Я похлопал недоумевающего старшину по плечу, и отошёл в сторонку, чтобы не развивать тему. Ведь, насколько я теперь понимал, каждому из нас отпущен индивидуальный срок, чтобы прийти в себя.

Герман снова был в привычной роли отца-командира. Он трижды пересчитывал своих бойцов, заставлял их строиться, проверять снаряжение и в очередной раз докладывать одно и то же. По всему было видно, что он ужасно по ним соскучился.

В какой-то момент, мы услышали шум вдалеке, а затем увидели на горизонте приближающиеся вертушки. Их было три. Вероятно, инструктору Хунгу удалось передать наши координаты, и теперь вьетнамские ВВС спешили к нам на помощь. Виталик сбегал за ракетницей, которая была припасена в его вещмешке, и мы подали сигнал. Вскоре, вертолётам удалось приземлиться на нескольких подходящих для этого площадках. Первыми делом мы загрузили Евсеева. Потом распределили по бортам всех остальных. В том числе нашу амуницию. Я постарался запрятать меч в своём вещмешке так, чтобы его никто случайно не обнаружил, и запихал Евсееву под спину, чтобы тому было удобнее сидеть.

- Нет только Хунга и помощников. прокричал я сквозь шум работающих двигателей, - Странно, почему они сами не вышли к точке эвакуации?

- Понятия не имею, - ответил Герман. Они всегда вели себя странно.

Я попытался было объясниться с вьетнамскими пилотами, то по-английски, то по-французски. Но вышло не очень.

- Хунг! - кричал я им. We should wait for the colonel Hoong! C'est votre officier, c'est lui qui a appel l'vacuation!

Однако, военные непонимающе мотали головами и жестами показывали на часы, мол пора улетать.

- Саня, тут ничего не попишешь, - крикнул Герман, - Они тоже не могут долго ждать. Если бы Хунгу было нужно, он бы уже давно был здесь. Нам пора лететь.

- Да знаю я, сам знаю.

Мне было немного грустно оттого, что инструктор Хунг не пришёл попрощаться. В тот момент я всё ещё надеялся, что встречу его чуть позже на базе.

Однако, чуда не случилось. Вместо него, в Камрани нас встречала целая делегация. К нашему прибытию туда уже слетелись представители вьетнамского генштаба и военной разведки из Ханоя и Хошимина, а также наш военный атташе и прикомандированные к нему офицеры из разведуправления. В качестве представителя от комитета, в ногах у спецов крутился выздоровевший майор-особист, а от флота выступал первый помощник капитана. Увидев столь одиозное сборище возле вертолётной площадки, Герман только и успел присвистнуть:

- Ну, Саня Похоже мы крепко влипли. Такие персонажи не станут приезжать на вручение почётных вымпелов за проведённые учения.

- Что бы ни случилось, ни слова про меч, Герман. И про всё остальное тоже. предупредил я.

- Что ты, Саня, я в этом плане могила. Будем озвучивать только то, что мои солдатики знают. А видели они немного. Только эти шакалы тут не спроста собрались. Ох как не спроста.

И действительно. Не успели мы с Германом сойти с вертолёта, как без лишних прелюдий были арестованы военной полицией и помещены на местную гауптвахту. Матросов с вещами отпустили на корабль, но под строгим запретом покидать кубрик. Я весьма предусмотрительно успел всучить свой вещмешок Евсееву, наказав ему хранить мои пожитки у себя, покуда не вернусь. Он только мило улыбнулся, и пообещал, что всё сделает как я велел. К счастью, матросов шмонать сразу не стали, а вот нас с Германом досмотрели с пристрастием. Спустя пару часов началось дознание. Нас опрашивали то порознь, то вместе, не давая понять за что нас задержали. Когда ближе к ночи терпение у следователей иссякло, они начали подводить к сути дела. Оказалось, что учения на самом деле должен был вести полковник Чанг. Причём никто не планировал покидать территорию базы. Все тренировочные полигоны для пловцов находились на ней. Но в день начала учений полковник сильно задержался по пути из Хошимина в Камрань. Его автомобиль совсем некстати заглох в дороге, и водитель в течении четырёх часов всё никак не мог завестись. Когда же он, наконец, прибыл на КПП, часовые долго недоумевали, так как полковник Чанг уже давно заехал на территорию с двумя помощниками и успел убыть с бойцами дружественной державы на двух катерах в неизвестном направлении. К тому моменту, когда выяснилось, что целое иностранное подразделение самовольно укатило в вояж по чужой стране, на уши подняли всех, кого только могли. Капитан божился, что верно огласил имя полковника, хотя я чётко слышал, как он произнёс: Хунг. А особист, стыдливо умолчав про внезапно свалившуюся на его голову болезнь, уверял, что заподозрил неладное с самого начала, и побежал на корабль исключительно чтобы доложить об этом капитану, так как молодые офицеры его слушать не стали.

- Ах ты ж гнида усатая! выругался Герман, когда нас обоих привели на очную ставку, и майор, изо всех сил стараясь выслужиться, принялся нас топить. Похоже, что вместе с поносом из тебя вышли остатки офицерской чести!

Майор не на шутку обиделся.

Вот видите! Вот видите, товарищ полковник? взвился он, подобострастно обращаясь к одному из офицеров разведуправления, ведущему допрос, - Этот старший лейтенант Шефлер тот ещё ренегат. Он ненавидит субординацию. Презирает всё, что свято для советского человека. В течении всего перехода до Камрани он систематически нарушал устав, начиная с отращивания этой неряшливой бороды, заканчивая чтением похабных иностранных журналов и публичным декламированием мерзких белогвардейских стишков на палубе. Я неоднократно ставил ему на вид все эти проступки, порочащие честь советского офицера, а он только смеялся мне в лицо. Ещё бы, ведь его отец занимает довольно высокий пост в Министерстве обороны. Но сколь верёвочке не виться, исход всегда один. Не удивлюсь, что такой человек рано или поздно будет завербован иностранной разведкой, если этого уже не случилось, учитывая произошедшее. Моё мнение: таким не место в рядах Советской Армии.

Майор и сам сообразил, что наговорил лишнего, но Германа было уже не остановить. Одним прыжком он оказался возле особиста и дал ему такой увесистый подзатыльник, что фуражка улетела в дальний угол кабинета.

Конвойные еле усадили буяна на место и застегнули на его запястьях наручники.

- Вы знаете, что подписываете себе трибунал? спокойным тоном поинтересовался полковник из разведуправления. Он был невысокий, весьма щуплый, абсолютно лысый, с идеально выбритым, совершенно непримечательным, казённым лицом и маленькими, глубоко посаженными, тёмными глазками, по выражению которых совершенно невозможно было что-либо понять о его настрое. Такие типы обычно никуда не торопились, предпочитая то слегка придушить жертву, как удав, то снова отпустить подышать. И так до полного отчаяния.

- Подумаешь, - фыркнул себе под нос Герман, - Офицерская честь дороже этой ерунды. Пусть спасибо скажет, что времена уже не те. А то чапалахом бы не отделался.

- Я зафиксирую свои побои, Шефлер! И на этот раз отец тебе не поможет. начал было особист, но полковник сам сделал ему знак рукой, чтобы тот помолчал.

- Давайте подытожим то, к чему мы в данный момент пришли, - начал он, - Вы оба утверждаете, что были введены в заблуждение неустановленными гражданами Вьетнама, один из которых представился полковником Хунгом, ответственным за проведение учений?

- Он не просил называть себя полковником. Просто инструктором Хунгом. уточнил я.

- Ну хорошо, отметим. Итак, полагая, что учения пройдут вне территории базы флота, вы вместе с вверенным вам подразделением на двух лодках направились вдоль побережья к северу, а затем, приблизительно через 150-200 километров, высадившись на неизвестном вам участке берега, продолжили путь пешком через лесной массив, и спустя сутки перехода форсировали реку. После чего, через горное ущелье вышли к долине, где располагались руины весьма крупного древнего города. Всё верно?

- Так точно. сказал я.

Герман кивнул в ответ.

- Товарищи офицеры, я вынужден вас огорчить. После подробных консультаций с местными военными, нами точно установлено, что никаких остатков древних сооружений в данном квадрате никогда не было. Тем более такого масштаба, о котором вы нам рассказываете. Район прекрасно картографирован. Кроме гор и джунглей там нет абсолютно ничего примечательного.

- Я не знаю, что тогда вам ещё сообщить, товарищ полковник. сказал Герман. Рассказываю, как есть. Нас там было четырнадцать человек, помимо этих неустановленных вьетнамцев, и все видели одно и то же.

Это мы знаем. Матросов уже опросили. Тем и уникален ваш случай. Напрашиваются только два вывода: либо все четырнадцать человек находятся в безупречно отработанном сговоре, либо у вас была коллективная галлюцинация. Что первое, что второе маловероятно.

В этот момент в комнату допросов постучали, и в дверь вошли несколько вьетнамцев: двое в штатском и один в военной форме. Они принесли какие-то бумаги, и штатские принялись что-то вполголоса объяснять полковнику через переводчика. Я обратил внимание на военного. Он был уже не молод. Судя по всему, старший офицер в отставке. В его лице я заметил нечто знакомое. Неуловимый отпечаток потустороннего, присущий людям, которые продолжительное время взаимодействовали со смертью. После долгих уточнений с вьетнамцами и своими коллегами, полковник разведуправления крепко задумался. Некоторое время он просто сидел молча, сложив миниатюрные ладони лодочкой перед своим лицом. Потом снова взглянул на бумаги, которые были положены ему на стол, закурил очередную сигарету, и вновь обратиться к нам с Германом.

- Да уж. Я не знаю, как тут можно дальше работать. начал он, Вот, полюбуйтесь.

Полковник протянул нам конверт с тремя фотографиями. Я взял их так, чтобы было видно Герману. Это были простые чёрно-белые фото, которые обычно вклеивают в личные дела военнослужащих. На них были изображены инструктор Хунг, и его помощники. Только в парадных мундирах и немного моложе. Сомнений не было никаких.

- Узнаёте этих людей? устало спросил полковник разведки.

- Так точно, - ответил я. Это наши вьетнамские инструктора.

- Подтверждаю, - буркнул Герман.

- Этого-то я и боялся.

- А что так, товарищ полковник? удивился Герман.

- Да ничего Ничего Ничего хорошего. Имя этого человека действительно Хунг. Диверсант-разведчик высочайшего класса. Когда-то воевал на стороне Вьетминя, а ещё раньше у чёрных тигров. Всё, как вы рассказали. Один в один. Вуй и Чунг его младшие офицеры. Они действительно вместе служили в Управлении спецопераций, в подразделении боевых пловцов спецназа Дак-Конг. Есть только один нюанс, который у меня теперь в голове не укладывается. Как вы умудрились провести с ними последнюю неделю, если все трое погибли ещё в семьдесят втором году?! А?! Как, я вас спрашиваю?!

Полковник аж хлопнул ладонью по столу.

- Нет, это просто нонсенс горько усмехнулся он после некоторой паузы. Эти товарищи в штатском из местной госбезопасности. А военный представитель Дак-Конга. Уже в отставке. Он был непосредственным командиром Хунга. Более того, сам видел, как все трое погибли при исполнении. Подорвались на фугасе к северо-западу от Хюэ, во вовремя неудачной диверсионной высадки. Он лично хоронил всех троих и высказывал соболезнования родным. У Хунга, правда, никого не было. Но уже не важно. Факт остаётся фактом. Чертовщина какая-то, ей-богу.

Иностранцы в штатском попрощались с полковником и поспешили на выход. Только пожилой военный немного задержался. Он подошёл к нам с Германом, и уважительно приложил руку к козырьку своей фуражки, отдавая воинское приветствие. Мы встали, и на прощание ветеран спецназа крепко пожал мне руку.

- Пардоньте, товарищ офицер, поручкаться с вами не смогу, - сказал Герман, у которого руки были застёгнуты сзади наручниками. Судя по всему, ваш Хунг был отличный мужик. Земля ему пухом.

Вьетнамец по-отечески обвёл нас взглядом, и мне на мгновение показалось, что его глазами на меня в последний раз посмотрел инструктор Хунг. После этого все трое вышли из помещения, а мне стало немного не по себе.

Это был последний серьёзный допрос. Вскоре нас освободили с губы и перевели на борт под домашний арест. Мы продолжали тоннами изводить бумагу, отписывая бесчисленные рапорта и объяснения, но международный скандал не был выгоден ни нашему командованию, ни вьетнамской стороне. Тем более, что корабль заканчивал стоянку и должен был возвращаться на базу во Владивосток вместе со всем экипажем. Меня освободили от исполнения служебных обязанностей, и я досиживал весь обратный переход в своей каюте как обычный пассажир. Пару раз мы случайно пересекались на камбузе с Генкой, но он смущённо делал вид, что меня не заметил. Я понимал его. Он не хотел наживать себе лишних проблем. Ему нужно было служить дальше, тихо и спокойно. Моя же дальнейшая судьба на флоте была предрешена. Дело обошлось без трибунала, но вопрос о нашем с Германом увольнении из Вооружённых сил поставили ребром. По возвращении в Союз, мы с ним ещё несколько дней жили в одной располаге и ходили давать показания в военную прокуратуру. Но там против нас не накопали ничего нового, и дело спустили на тормозах. Герман успокаивал меня, что его отец поможет нам обоим решить вопрос с дальнейшим прохождением службы, но я уже принял для себя окончательно решение. Через пару дней он со своими бойцами уехал в далёкий Мурманск. Мы попрощались так трогательно, будто уже предчувствовали, что больше никогда не встретимся. Хотя и обещали регулярно ездить друг к другу в гости и писать письма. В итоге, нам было суждено лишь переписываться. Меня уволили за дискредитацию звания советского офицера, и я вздохнул с облегчением. Статья была волчьим билетом, но теперь я впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему свободным. Впоследствии, из писем Германа я узнал, что отец всё же помог ему не вылететь с должности. Но служба перестала приносить командиру пловцов былую радость. Другие офицеры смотрели на него странно и насторожено, а командировки, как по мановению волшебной палочки, прекратились. Через год он подал рапорт в Афганистан и присоединился к десантной разведроте. Он мне ничего не писал пока был за речкой. Да и я был занят многочисленными переездами. То работал с бичами на магаданских приисках, то нелегально выходил в море с бригадами браконьеров. Нужно было как-то зарабатывать себе на хлеб и помогать родителям. Отца к тому времени уже выгнали из института, и даже отобрали нашу шикарную квартиру в центре. Теперь он жил с мамой в деревне, откуда сам был родом. Я не жаловался на судьбу. Моя жизнь продолжала быть интересной, хотя и не простой, пока однажды, в один из приездов на большую землю, я не познакомился с твоей мамой. Так я нашёл свою тихую гавань в её родном городке, где ты впоследствии родился и вырос. Я устроился киномехаником в местный кинотеатр и открыл секцию каратэ, которая стала для меня главной отдушиной на все последующие годы. Дальше ты и сам всё помнишь.

Герман написал мне уже после вывода войск. Война прошлась по нему тяжёлым катком. Как я и предполагал, он всё никак не мог простить себе напрасных смертей тех молодых ребят, которыми командовал на войне. Хотя в этом и не было его вины. Напротив, благодаря его самоотверженности и удаче многие смогли остаться в живых. Он снова и снова распинал себя на этом кресте, а я в очередной раз пытался снять его оттуда. Теперь только своими письмами. Когда он вернулся в Союз, то со злостью швырнул своё удостоверение личности офицера и полученные им награды прямо в лицо начальнику штаба армии, и навсегда ушёл со службы, не оформив ни корочки ветерана боевых действий, ни каких-либо, положенных ему, льгот. Насколько я знаю из его последнего письма, он планировал уехать на Алтай, в старинное, старообрядческое село, затерянное в горах, откуда вышли его предки по материнской линии. Я не запомнил толком название. Оно оказалось очень характерным. То ли Затеряевское, то ли Заблудное Уже не суть важно. Тем более, что жить он собирался не в самом селе, а обосноваться на хуторе в его окрестностях, подобно отшельнику. Жаль, что мне уже не придётся его навестить. За все эти годы я не нашёл для себя лучшего друга. И он тоже.

Да, совсем забыл. Ты спросишь: куда делся меч Александра Македонского? Знаешь, а ведь матрос Евсеев оказался парень не промах. Не знаю каким таким образом он понял, что меч нужно достать из моей сумки и перепрятать, но я не зря доверил свой вещмешок именно ему. Толик успел незаметно заныкать клинок за одной из переборок в кубрике, а уже минут через десять сатрапы пришли за моими вещами, и он их с чистой совестью им отдал. Я был готов расцеловать его, когда мы с Германом вернулись на корабль.

- Да я всё понимаю, товарищ старший лейтенант, - улыбался он, - Вам эта вещь очень нужна. Как я мог её кому-то отдать?

Я знал, что матрос Евсеев был в полном порядке. В куда более полном, чем все окружающие. Тем не менее, нам ещё предстояло провезти клинок через границу с Союзом. Я знал, что таможенный досмотр имел массу огрех. Многие умудрялись протащить весьма габаритные товары, рискуя получить срок за контрабанду. На корабле всегда было невероятное количество мест, куда можно было при желании запрятать целого слона. Никто никогда не заглядывал в каждый закуток и отсек. И всё же, я сильно волновался. Когда же после захода во Владивосток на борт поднялись странные люди в штатском, моё напряжение достигло своего апогея. Они справились у первого помощника, где можно найти меня, и начали с места в карьер.

- Александр Петрович, предлагаем вам добровольно сдать то, что вы везёте из Социалистической Республики Вьетнам. сказал один из них, предъявив удостоверение офицера госбезопасности. Он был такой же въедливый и невзрачный, как тот контрразведчик, что допрашивал нас в Камрани. Разве только в плечах покрепче, да чуть более лощёный. Его коллеги выглядели примерно так же, и совсем не вызывали доверия.

- Не понимаю о чём вы, - ответил я, - Из Вьетнама едут только мои личные вещи и казённое имущество. Меня и так уже несколько раз досматривали перед выходом из последнего порта.

- Всё вы понимаете, товарищ старший лейтенант, - усмехнулся гэбист. Речь идёт о культурном наследии иностранного государства. За его вывоз вам грозит очень серьёзный срок. Но, если вы сдадите вещь добровольно, то мы обойдёмся без какого-либо протокола. Вы сможете спокойно сойти на берег. Конечно, из рядов Вооружённых сил вас в любом случае уволят по отрицательной статье. Но, хотя бы сможете остаться на свободе. Это куда лучше, чем остаток жизни гнить в тюрьме.

- И всё же, я решительно не понимаю, о какой вещи вы тут говорите. - сказал я, постаравшись сделать как можно более равнодушный вид. Но внутри меня уже всего трясло.

- Меч! закричал, не выдержав, его напарник в сером костюме, который до этого молча стоял радом, нервно крутясь на месте будто на шарнирах, - Куда дел меч, скотина такая?! Мы всё про тебя знаем. Контрабанду везёшь!

- Тихо-тихо спокойно проговорил первый. Всё он понимает. Сейчас товарищ моряк ещё немного пораскинет мозгами и выдаст нам контрабанду добровольно. А потом поедет на берег отдыхать и подписывать обходной лист. В противном случае, мы сами всё отыщем и ему придётся ехать уже прямиком на севера лес валить до самой своей старости. Как думаете, Александр Петрович? Какой вариант лучше? Вам выбирать.

Я хотел было открыть рот, чтобы продолжить строить из себя дурака, но в дело вмешался Герман.

- Товарищи офицеры, - начал он, - Разрешите обратиться. Я прошу прощения, что встреваю в ваш разговор. Но считаю своим долгом помочь товарищу облегчить свою участь.

Внимание чекистов сразу переключилось на него.

- Мы, конечно, специально никакие штуки из дружественной страны не забирали. Но каким-то очень странным образом Ума не приложу откуда, на борту оказался необычный клинок, иностранного производства. Ни у кого из наших такого с собой не было, честное слово. И я решил его, от греха подальше, не трогать, а положить до времени в безопасное место, чтобы потом сдать в Союзе ответственным за такие дела специалистам. А вы и тут как тут, сами пожаловали. Боже упаси кому-то из нас связываться с нелегальной перевозкой исторических ценностей. Мы в курсе, чем это грозит.

Вот и славно, товарищ офицер, - обрадовался главный чекист. А вам, Александр Петрович, стоило бы поучиться у вашего сослуживца ответственности и дисциплине. Что ж, пойдёмте, передадите найденный экспонат в надёжные руки, а мы, так уж и быть, постараемся решить вопрос с назревающим международным скандалом как можно более деликатно, не прибегая к крайним мерам.

Внутри меня всё оборвалось. Я не понимал, с чего вдруг Герман, с которым мы прошли огонь и воду, вот так запросто решился на подлое предательство? Неужели и правда испугался этих клоунов в штатском с их дурацкой ловлей на понт? Я стоял не в силах пошевелиться или что-то возразить, а Герман уже завёл их в кубрик и полез шарить рукой за переборку.

35.

На этом моменте записи отца обрывались. Сергей не сразу понял, что продолжения не будет. Он вновь перелистал страницы, чтобы проверить, не затерялся ли где-то вырванный листок с окончанием дневника, но, увы, так ничего и не нашёл. Это было совсем на него непохоже. Не мог отец вот так запросто прервать своё послание, даже не попрощавшись. Вероятно, у него были на то очень веские причины. В конце концов, он писал это в колонии, где в любой момент могло произойти всё что угодно. Но удивительнее всего было, конечно же, не это. Сама история была просто нереальной. Не в том положении находился отец, чтобы от нечего делать сесть сочинять сказку для взрослого сына. А вдруг он в тюрьме повредился рассудком от большого стресса и отчаяния? Ну уж нет, это было исключено. Сергей не сомневался в крепости его психики, а судя по стилю повествования, записки были написаны человеком, который вовсе не был сломлен, а напротив, хотел донести до него нечто крайне важное, и не жалел для этого средств художественного выражения. Все эти вьетнамские мастера боевых искусств, мечи, драконы, лабиринты иных миров Может быть всё это лишь изящная метафора, подводящая к некоей, вполне конкретной, сути, о которой нельзя было рассказать по-другому? Голова Сергея гудела от усталости, хронического недосыпа и массы вопросов, которые никак не поддавались аналитическому препарированию.

В окно уже постучало холодное зимнее утро. Керосинка погасла, в печке тлели последние дрова. Сергей поймал себя на мысли о том, что сегодня впервые за последние четверть века провёл всю ночь за чтением. Когда бы он мог себе такое позволить в своей прежней жизни? Он больше не сомневался, что с ней покончено навсегда. Ещё вчера его рука инстинктивно лезла в карман, чтобы проверить сообщения в смартфоне. А теперь, он будто бы и забыл о существовании такого устройства. Да и какой толк был от него в этой глуши? Надо было подумать о том, как жить дальше. Возвращаться в Москву не хотелось. Это бы означало начать подстраиваться под изменившиеся обстоятельства и пытаться войти в ту же реку, только теперь в статусе однажды проигравшего. Нужны были качественные изменения. Но какие? Остаться жить в заброшенной деревне, как дауншифтер? А почему нет? На какое-то время можно было бы отдохнуть от стольких лет крысиных бегов. Сделать ремонт в доме деда. Помочь дяде Вениамину с его хозяйством. Читать многочисленные книги, ходить в лес, и никуда больше не торопиться. В конце концов, кое-какие деньги на его личном счету ещё оставались. С лихвой бы хватило на несколько лет беззаботной жизни на природе. Ретрит своего рода. Живёт же как-то дядя Вениамин, и этот Герман, папин друг, о существовании которого Сергей раньше и не подозревал. Хм Герман. Как-то странно всё у них закончилось. Если верить этой сказочной истории, то он вероломно предал отца. Запорол ту миссию, ради которой они оба претерпели столько мучений. Испугался за себя, или за друга? Кто теперь разберёт. Только, судя по всему, отец на него совсем не обиделся. Ведь распрощались они лучшими друзьями, а потом вели переписку, и мечтали когда-нибудь встретиться. Бред какой-то. Уже ни у кого не спросишь. Хотя почему же? Сергея осенила странная мысль, которую он сперва прогнал из головы как сущую глупость, а потом рассмотрел её вблизи, и понял, что в этом, всё же, что-то есть. Что если найти этого Германа? Ему сейчас, должно быть, где-то под семьдесят. Уже старик, но не глубокий. Даже чуть моложе дяди Вениамина. Вполне вероятно, что всё ещё жив. В записках отца упоминалось Алтайское село. Сергей вернулся на нужную страницу. Вот оно: То ли Затеряевское, то ли Заблудное. Рука Сергея опять полезла за мобильником. Можно было быстро загуглить локацию, но интернет, как назло, не ловил. Зато на полке нашёлся атлас. Палец заскользил по карте нужного региона. Новосибирск - Бийск - Горно-Алтайск Где же это затерянное, утраченное Наконец, глаз выцепил забавное название Заплутаево. Нарочно не придумаешь. Что если поехать к нему прямо сейчас? Добраться до райцентра, сесть на поезд. Да, придётся снова пилить до Москвы, но не задерживаться там ни одной лишней минуты. Пулей в Домодедово. Самолётом до Горно-Алтайска, а там автотранспортом до этого маленького села. Спросить у кого-нибудь из местных Германа Шефлера. Наверняка все знают друг друга. А если уже умер? А вдруг переехал ещё куда-то? Обидно будет проделать столь неблизкий путь перед самым новым годом ради очередного призрака из прошлого. Даже если он найдётся, что сказать ему? О чём спросить? Показать последние фантазии отца, записанные на дешёвой, пожелтевшей бумаге, и увидеть, как пожилой ветеран Афгана покрутит пальцем у виска? А вдруг ему, наоборот, будет приятно получить последнюю весточку от давно умершего друга? Нет, решено. Нужно ехать. Отец явно что-то не договорил. И лучшего момента выяснить, что именно, уже не представится. Но сперва нужно было немного поспать и зайти попрощаться со стариком.

- А я думал, праздник вместе отметим, - разочарованно протянул дядя Вениамин, когда Сергей пожаловал к нему после обеда.

- Простите меня, - повинился Сергей, - Просто не привык откладывать дела в долгий ящик. В папиных записях открылись кое-какие обстоятельства, о которых я даже не мог подозревать. Мне нужно срочно расставить все точки над и, иначе я не успокоюсь.

- Ну, дело твоё, Серёж. Я-то совсем не в обиде. Вернёшься когда-нибудь?

- Конечно. И совсем-совсем скоро. Обещаю. А пока, - Сергей вытащил своё портмоне и извлёк из него внушительную стопку купюр, Вот вам в качестве новогоднего подарка. Порадуйте себя чем-нибудь. А когда вернусь, то ещё и Рождество вместе отметим.

Дядя Вениамин тут же запротестовал:

- Ты что, Серёжа? А ну убери! Тебе теперь самому деньги нужны. А мне куда их тратить? Вон, автолавка только пару раз на неделе заезжает. Была бы у меня своя старуха, быстро б нашлось применение. А так

Но благодетель был неумолим. Он чуть ли не насильно запихал купюры в руки старика. Тот растрогался и заплакал. Сергей приобнял его и сказал:

- Дядь Вениамин, по большому счёту у меня кроме вас теперь и нет никого. Мне важно, чтобы вы ни в чём не нуждались. А этого добра пока хватает. К Рождеству вернусь ещё с подарками.

- Да ну, какие подарки? замахал руками старик - Сам главное приезжай. С меня праздничный ужин.

- А вот это отличное предложение. весело подмигнул Сергей.

Они попрощались, и он направился к трассе. Сергею долго пришлось стоять возле обочины, переминаясь от холода с ноги на ногу, пока его не подобрал попутный водитель на сто тридцатом ЗиЛе. Он даже не подозревал, что такие автомобили до сих пор колесят по дорогам страны. Когда добрались до ж/д вокзала, уже успело стемнеть. Терминал был безлюден. Поезд на Москву ожидался проездом примерно через два часа. Он купил себе купейный билет и решил скоротать время в привокзальной столовой. Там тоже было пусто. До наступления нового года оставались считанные часы, и весь народ заблаговременно разъехался кто куда, чтобы не встречать праздник в пути. Везёт же кому-то, - подумал Сергей, - Все люди как люди: кто с друзьями, кто с семьёй. А я теперь сам по себе. Болтаюсь промеж грёз и фантазий. И всё же, это был его осознанный выбор. Он уже не представлял себя, встречающим новый год вместе с вызывающе дорого одетой Лизой в пафосном московском ресторане, окружённым компанией напыщенных лицемеров, которые до смерти боятся случайно обнажить свою истинную сущность.

Официантка - молодая, игривая брюнетка с весьма выразительными глазами, принесла плохо подогретую котлету по-киевски и разваренные макароны. Как ни странно, но блюдо показалось Сергею чрезвычайно вкусным. Он даже с аппетитом умял два заветренных кусочка чёрного хлеба, и принялся смаковать горький растворимый кофе из пакетика, когда в столовую зашли ещё двое. Это были молодые мужчины возрастом до тридцати лет, не более. Вид у них был как у местных таксистов: помятый, но с претензией на некую крутизну. Они подошли к стойке, и принялись непринуждённо беседовать с официанткой как старые знакомые. Судя по их развязному поведению, оба были уже крепко подшофе. Сергей не обращал особого внимания, до тех пор, пока разговор не перешёл на повышенные тона, а затем, один из парней попытался схватить девушку за воротник рабочей рубашки. Та вырвалась, и с криками Мужчина, помогите!, бросилась в его сторону. Она шустро прошмыгнула за спину Сергея, и, уже выглядывая из-за его широких плеч, крикнула в адрес поддатых парней:

- Отвалите от меня, козлы, пока по рогам не получили!

Сергей не был готов к такому резкому повороту событий. В его планы точно не входило давать кому-то по рогам в дешёвой провинциальной забегаловке. Парни развернулись и медленно пошли в его сторону, попутно оценивая габариты и масть вероятного противника. Они оба были чуть ниже его ростом. Крепенькие, как обычные работяги, но совсем не спортивных кондиций. И хотя вид на себя напустили приблатнённый, он сразу понял, что к этому специфическому миру они совсем не принадлежат. Отец успел приучить Сергея к регулярным занятиям каратэ. Вплоть до окончания училища, он не бросал тренировок, имел неплохой опыт уличных драк, и до сих пор мог как следует двинуть зарвавшемуся наглецу так, чтобы тот потерял всякое желание продолжать нарываться. Но как человек разумный, Сергей старался до последнего избегать физического контакта. Ведь никогда не известно, чем может закончится даже самый пустяковый конфликт.

- Отойди в сторону, дядя, это моя баба. Я сам с ней разберусь. процедил тот, что пытался схватить официантку за рубашку. Его тонкие, сальные волосы слегка спадали на лоб, но на голове уже поблёскивала отчётливая проплешина. Тонкие, злые губы нервно подрагивали, и мутные, белёсые глазки бегали из стороны в сторону. Его приятель был больше похож на цыгана. Жилистый и чернявый, он пока просто стоял молча, засунув руку в карман куртки, с понтом, что у него при себе есть нечто опасное.

- Мужчина, не верьте ему! крикнула девушка Это мой бывший. Мы с ним даже не были женаты. Пару месяцев встречались и то полгода назад, а он всё никак не успокоится. Нигде прохода не даёт.

Сергею это было абсолютно не нужно. Встревать в разборки бывших всегда виделось делом неблагодарным. Потом помирятся и ещё заяву на тебя вместе накатают. Но и оставить всё как есть он не мог.

- Я никуда не отойду, - уверенно сказал он, стараясь смотреть главному зачинщику прямо в переносицу, не уводя взгляд в сторону. Девушка попросила защиты, и она её получит. Остальное меня не касается.

Цыган нагло ухмыльнулся, а нервный бывший ещё больше начал заводиться:

- Да ты кто такой?! Ты уверен, что вывезешь?! Тебя здесь даже искать никто не будет!

- А это вы зря, молодой человек, - спокойно продолжал Сергей, - Времена сейчас не те. Всех, кого надо, найдут в два счёта. Хотите рискнуть, тогда вперёд. Заберёте девчонку только перешагнув через мой остывающий труп. Если сможете, конечно.

В этот момент заводила попытался сделать ложный выпад в сторону Сергея, но тот продолжал как ни в чём не бывало стоять на месте, не отводя взгляда.

- Смотри-ка, не боится. сказал он приятелю, стараясь придать своему тону весёлую непринуждённость. Но Сергей заметил, что хулиган заметно стушевался. Взять незнакомца дешёвым трюком у него не получилось. Значит можно было потихоньку переходить в наступление.

- Кого здесь бояться? будто бы зевая ответил Сергей. При вокзале одна шелупонь ползает. Ну так мы начнём, или будешь продолжать на месте дёргаться как паралитик?

Оппонент попытался было вякнуть ещё что-то оскорбительное, но было видно, что запала у него поубавилось. Приятель слегка приобнял его за плечи, и сказал вполголоса, но, чтобы слышно было всем:

- Ладно, Валерон, не кипишуй. Пошли пока по пиву шлифанём. Ещё заглянем сюда. Она никуда не денется. А этого Встретим чуть позже, потележим-побазарим. Всё как положено, внатуре.

Валерон сделал вид, что другу удалось его уболтать. На самом деле, он и сам уже не знал, как выкручиваться из неудобной ситуации. Противник был весьма крепким по виду, и совсем не жидким внутри. А того гляди и вовсе мог оказаться кем-то серьёзным. Мало ли таких проездом. Он уже не раз получал за то, что вовремя не успевал распознать на кого по дурости катит бочку. Поэтому был хоть и агрессивен, но труслив, как сварливый уличный пёс, успевший принять немало тяжёлых ударов сапогом на свои впалые бока.

Когда пьяные ушли, официантка выпорхнула из-за спины Сергея и принялась рассыпаться в благодарностях и комплиментах:

Вот спасибо! Выручили так выручили. Да вы просто настоящий мужчина! Таких уже нигде не встретишь. Этот козлина Валерик не только меня одну достал. Весь посёлок от него стонет. Угораздило же связаться с ним. Если бы не вы, не знаю, что б я тут одна делала.

Сергей спокойно выслушал её щебетания и посмотрел на часы. Скоро должен был подойти поезд.

Это, конечно, не моё дело, - сказал он, - Но вам лучше было бы вызвать полицию. А перед этим закрыть кафе на ключ. Они вполне могут вернуться, когда я уеду.

- Ой, я вас умоляю. Какая тут полиция? Наших линейщиков днём с огнём не сыщешь. Только когда поезда из Средней Азии проезжают они тут как тут. А теперь и вовсе набухались всей сменой у себя в отделе и носа не показывают. Новый год, как-никак. А вы, кстати, куда едете?

- Пока в Москву, - Сергей немного опешил от вопроса.

- А можно с вами?

Это ещё зачем?

Девушка продолжала удивлять его своей непосредственностью.

- Не хочу больше здесь оставаться, - призналась она. Я не местная. Занесло в своё время по чистой случайности. Столько времени терпела, сама не понимаю зачем. А сегодня и повод подходящий нашёлся.

Вот так всё бросите? И кафе тоже?

- Да мы всё равно закрываемся через час. Завтра утром сменщица придёт. Я ей деньги и записку в кассе оставлю. Здесь с работой напряжёнка, быстро найдут замену.

- Что ж, это вам решать. Я и сам недавно кардинально поменял свою жизнь. Так что могу только пожелать вам удачи.

- Как интересно. Расскажете?

- Не вижу в этом необходимости. Простите, но мне уже пора ехать. Всего вам доброго. И спасибо за ужин!

Сергей быстро направился к выходу, пока официантка не огорошила его чем-нибудь ещё. Его уже начали напрягать странные жители районного центра.

К платформе подошёл скорый поезд. Сергей показал билет и паспорт, загрузился в пустой вагон.

- Вы у нас тут один поедете, как король, - звонко пропела весёлая проводница. В новогоднюю ночь совсем мало пассажиров.

Это радует, - ответил он. У меня как раз по плану хорошенько выспаться.

Но воплотиться этим планам было не суждено. Минут через десять после отправления поезда, когда Сергей уже было собирался раздеться до трусов и лечь спать, дверь купе без стука открылась и на пороге показалась та самая официантка из кафе. Она была слегка запыхавшаяся, чёрные волосы рассыпались по плечам длинными, упругими завитками, а на лице сияла довольная улыбка. В руках она держала маленькую, но плотно набитую спортивную сумку.

- О! Приветики! Я знала, что ты здесь. затараторила она, ворвавшись в купе как лёгкий порыв ветра. Она захлопнула за собой дверь и повернула щеколду замка.

- А мы уже с вами на ты? изумился Сергей.

- Знаю-знаю. Это не очень-то вежливо, но я терпеть не могу всех этих ненужных реверансов, типа, будьте так любезны, шершеляфам, не изволите ли сильвупле К чему всё это? Тем более, после того, что между нами было.

- А разве между нами что-то было?!

- Ой! Ну я не это имела в виду, - смутилась она и, слегка покраснев, зашлась совершенно детским, непосредственным смехом. Ты же меня спас от этих кретинов. Теперь мы с тобой не совсем чужие люди. Разве нет?

- Ага, спас на свою голову, - усмехнулся Сергей, - А что вы то есть ты Что ты делаешь в моём купе?

- Как это что? Еду вместе с тобой в Москву.

- Погоди-ка, милый ребёнок. Я не против того, чтобы ты ехала куда тебе вздумается. Только у нас почти весь поезд пустой. Почему именно в моём купе?

О-о, это просто, - она как бы невзначай взмахнула рукой, и принялась разбирать свою сумку, - У меня в кассе подружка работает. Я у неё спросила на какое место она продала билет тому красивому мужчине, и попросила выбить мне рядом. Вот посмотри, если не веришь. Всё законно.

Она протянула Сергею свою маршрутную квитанцию. Место действительно было указано в том же купе, что и у него.

- Лихо ты придумала, - оценил он. И что дальше?

- А дальше, мы будем отмечать новый год. она достала из сумки бутылку шампанского и протянула её Сергею. Ну чего сидишь без дела? Открывай уже. Пять минут осталось.

Она также достала из сумки пару кружек, какие-то бутерброды, завёрнутые в целлофан, мандарины, бананы, банку шпрот.

- Позаимствовала в кафе напоследок. Думаю, они не обеднеют. пояснила она. Ну что? За знакомство?

Сергей как раз открыл шампанское и начал разливать.

- Впервые вижу такую бойкую девушку, - признался он, - Ну давай за знакомство. Меня зовут Сергей.

- Очень приятно. Сабрина.

От удивления он чуть не выронил свою кружку.

- Как?! переспросил он с таким выражением лица, что девушка немного сконфузилась.

- Сабрина, - тихо повторила она, - Ты чего, первый раз такое имя слышишь? Я знаю, оно редкое. Но не прям уж настолько.

- Гм. В том то и дело, что не первый Надо же, какая ирония судьбы

- Твою бывшую тоже звали Сабриной? девушка ревниво насупила бровь.

- Да нет, не мою. рассмеялся Сергей. Не бери в голову. Просто у меня теперь в жизни происходит много странного. Всё никак привыкнуть не могу.

Она и правда была похожа на Сабрину из записок отца. Невысокая, миловидная, с выпирающими формами и глазами-миндалинами карего оттенка. А главное такая же темпераментная и непосредственная, словно выросла не в постсоветской России, а в диких пустошах у границы владений герцога Шандара. Тем временем, стрелка на часах Сергея достигла отметки двенадцать.

- Ну а теперь, с новым годом! Ура! воскликнула Сабрина, поднимая новый тост, - Получается, что мы с тобой знакомы аж с прошлого года. А ты всё как не в своей тарелке. Ты, кстати, надеюсь, не женат? Кольца вроде нет.

- Ну как - замялся Сергей.

- Говори как есть, - снова нахмурилась Сабрина, - Я не хочу, чтобы по приезду меня на перроне встретила твоя ревнивая мегера.

- Да нет у меня больше мегеры. Развестись, правда, ещё официально не успел.

- Ага! Вот все вы так говорите. Потом выясняется. Ну-ка, в глаза мне посмотри.

Сергей не успевал опомниться от предыдущей наглости, как на него тут же вываливалась другая, ещё более вопиющая. Однако, он совсем не чувствовал возмущения. Напротив, девушка лишь начинала нравится ему всё сильнее. Он заглянул ей в глаза, испугавшись в самый последний момент, что после этого впадёт в долгое забытье. Они и правда были очень красивые, глубокие, бескомпромиссные.

- Ага, ага. Поняла.

- Что такое? спросил Сергей.

- Поняла, что ты мне не врёшь. С женой у тебя и правда уже всё закончилось. Ну и тварина она была, судя по всему.

- А вот палку попрошу не перегибать. возмутился он.

- Зато как есть. Она ещё хапнет горя со своим новым хахалем. Будь уверен. Надо же, такого мужика предать.

- Откуда ты это знаешь?

- Что, угадала? Расслабься. Просто я ведьма. Мне многое видно наперёд.

- Да ну? скептически отмахнулся Сергей. - Почему же тогда со своей жизнью не можешь до сих пор разобраться?

Она грустно вздохнула, налила себе ещё немного шампанского, и осушила не чокаясь.

- Потому, что любовь зла. Вроде бы понимаешь к чему всё идёт, но сделать с собой ничего не можешь. Пока оно само не отпустит окончательно. У тебя разве не так всё было?

- Пожалуй. - согласился Сергей. Все эти годы он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что Лиза просто использовала его, но будто бы старался этого не замечать.

Вот то-то же. Я не такая уж простая девчонка, какой тебе кажусь. А ты поверишь, если я тебе открою, что принадлежу к древнему шаманскому роду?

- Я теперь уже ничему не удивлюсь, - признался он.

- И правильно. У нас на Алтае много таких.

Сергей как раз отпил шампанского и после последних слов Сабрины оно попало ему не в то горло. Он зашёлся сильнейшим кашлем, да так, что та до жути перепугалась. Она в панике подбежала к нему и начала хлопать ладошкой по спине.

- Серёжа, с тобой всё хорошо? Да что же это такое?! Это я во всём виновата. Наговорила тебе лишнего.

- Нет-нет, всё в порядке, - ответил Сергей, постепенно приходя в себя, - Просто уже чересчур много совпадений.

- Каких ещё совпадений?

- Как тебе сказать, Сабрина - ему не хотелось посвящать постороннюю девушку в свои дела, но и молчать, будто бы набрал в рот воды, он тоже не мог. Я ведь как раз еду на Алтай.

Сабрина всплеснула от радости руками.

- Чего же ты молчал? А то всё в Москву собирался. Важничал.

- Так не было у нас ещё об этом разговора. С Москвы и полечу.

Значит летим на Алтай? Как здорово!

- Снова мы? Тебе же в Москву надо было.

- Глупенький. Так и не понял, что мне туда же, куда тебе?

Сергей не привык, чтобы с ним так обходились, но поймал себя на ощущении, что ему нравится и эта дерзкая фамильярность. Ни от кого другого он бы её не потерпел. Но из уст Сабрины все слова выходили ничуть не обидными.

- Скажи Сабрина, ну зачем я тебе? Ну заступился за постороннюю девушку, прогнал хулиганов. Любой нормальный мужик сделал бы на моём месте то же самое. Это же не значит, что теперь надо за ним бежать на край света? Тем более, что я уже не тот обеспеченный папик, которым был совсем недавно. В данный момент я, можно сказать, бомж. Не пропаду конечно. Но и содержать молоденьких девочек у меня нет ни возможности, ни желания. А то зачем я еду на Алтай, вообще вызовет смех у любого встречного-поперечного. Но уж как есть. Такова моя нынешняя цель.

Сабрина терпеливо выслушала и начала отвечать по пунктам, загибая тонкие пальчики:

- Ну во-первых, любой да не всякий. За то время, пока я работала официанткой, насмотрелась стольких мужиков Мама дорогая. Никто никогда ни за кого не вступался. В основном, одни трусливые жлобы попадались. Как шары зальют, все герои. А как что случись по правде, прикидываются декоративным растением. Во-вторых, кто-кто, а папик мне точно не нужен. Спасибо, что предупредил. Встреть я тебя чуть пораньше, может мне и самой не захотелось бы с тобой знакомится. И уж подавно, куда-то ехать. Ну а в-третьих, никто так не привлекает женщину, как мужчина, у которого есть цель. И если каждый встречный посчитает её смешной, то чуйка мне подсказывает, что она у тебя не как у всех, а значит действительно чего-то да стоит. Вот у Валерки этого, как думаешь, какая цель?

- Понятия не имею, - ответил Сергей, - По роже получить, наверное.

- И это тоже, конечно. Но в основном, выпить, поесть шашлыка, посмотреть футбол, да в онлайн-казино и на ставках играть до последнего рубля. Всё разбогатеть мечтает. Но не так, чтобы работать долго и упорно, а темку какую-нибудь ненапряжную разок провернуть, и жить потом припеваючи. Да у нас большая часть населения такими целями живёт. И никто не смеётся. Всё у них серьёзно.

- Да уж - задумался Сергей, - Видимо я совсем отстал от жизни простого народа. Только ведь и у богатых буратин всё примерно так же. Возможностей больше, а направление мыслей практически не отличается.

Значит летим? оживилась Сабрина.

- Я уже понял, что от тебя никуда не денешься. - усмехнулся он, - Придётся бронировать два билета до Горно-Алтайска. Знаешь село с названием Заплутаево?

- Конечно. Как-то раз даже проезжала мимо.

А я-то думал, кто мне сможет подсказать дорогу, да ещё в такое время?

- Теперь предоставь эти заботы профессионалу. Мы с тобой точно не зря пересеклись. А я так вообще не верю в случайности. Может быть, и мне два года назад пришлось оказаться в этой глухомани только ради нашей сегодняшней встречи. Ты сам-то, кстати, что здесь забыл? С виду такой холёненький, интеллигентный. Сюда даже в командировки такие не едут.

Сергей немного задумался, и взяв со стола мандарин, принялся неспеша очищать его от кожуры.

Ну, как сказать? Это родина моих предков. Да и сам я в детстве часто тут лето проводил. Когда буквально на днях у меня случились большие перемены, я не придумал ничего лучшего, чем приехать сюда. Сам не знаю зачем мне это было нужно. Ведь я вполне мог снять себе квартиру или гостиницу. А то и вовсе улететь куда-нибудь на приличный курорт, чтобы забыться и прийти в себя. Только ноги сами понесли меня в эту сторону. Чем это можно объяснить? Ведь у меня здесь даже не осталось родственников. Но похоже, что путь я проделал не зря. Как будто бы именно в этом месте лежала подсказка. Ключик от моей судьбы, свернувшей однажды не в ту сторону. Подумать только. Ведь всё это время я жил не свою жизнь. Но мне самому казалось, что дела идут как надо, всем на зависть. Что все должны стремится к одному - к большему. Не останавливаться на достигнутом, потому что терять время это непозволительная роскошь. Потому, что конкуренты моментально разорвут тебя на куски. Потому, что нужно соответствовать каким-то высоким стандартам. А стоит немного отпустить, оступиться, и твои друзья и партнёры тут же перестанут воспринимать тебя всерьёз. А твоя любимая женщина начнёт задумываться о том, что ты ей больше не соответствуешь. Это было какое-то королевство кривых зеркал, в котором сам здравый смысл вывернут наизнанку. Но пока ты внутри этой комнаты смеха, твоё отражение тебе даже нравится, кажется очень серьёзным и важным. Ты до смерти боишься, что не удержишься и тебя выбросит на периферию. Туда, где миллионы несчастных, ослеплённых мечтами о чужом успехе, с нетерпением ждут, когда для кого-нибудь из них освободится вожделенное место в этом дьявольском цирке. Мне даже и вспомнить-то особо нечего за последние двадцать лет. Всё было словно на бегу, и работа, и отдых. Знаешь, я ведь только позавчера впервые почувствовал себя свободным. Будто бы отмотал долгий срок в тюрьме, и теперь мне непонятно, как жить в мире, где я отсутствовал большую часть времени. Только мне даже не важно, как сложится эта жизнь. Главное больше никогда не возвращаться.

Сабрина сидела напротив, трогательно уперев подбородок в своё хрупкое, изящное запястье. Она слушала с неподдельным вниманием, и Сергею показалось, что до сегодняшней ночи все его предыдущие собеседники лишь делали вид, что им интересно.

- А знаешь, Серёжа, - сказала она, наконец, - У нас на Алтае есть одна народная легенда. Её теперь и не знает почти никто. Разве только самые древние старухи. А я в детстве случайно подслушала и запомнила суть. В ней говорилось о том, что, сотворив мироздание из пустоты, и вдохнув свою творческую искру в самых разнообразных существ, Великий Изначальный Дух расселил их по множеству уникальных, неисчерпаемых миров, которые практически никогда не пересекаются между собой, а сам отправился отдыхать. Но не во всякую тварь попала эта искра, и тем более, не в каждой сумела прорасти и воспламениться. Осталось множество духов, людей и богов, начисто лишённых её, или добровольно отказавшихся быть сопричастными своему Творцу. И вот однажды, некая могущественная сущность, не имеющая, однако, в себе искры Великого Духа, решила создать собственный мирок, куда попадали бы создания помельче, и оставались в нём навечно, в качестве рабов. Но поскольку истинным творческим началом сама эта сущность не обладала, то и мирок получился так себе. Вроде бы всё в нём подчинено строгим логическим законам, выверено до мельчайших деталей, но совершенно нет настоящей любви и свободы, истинного творчества и справедливости. А если и возникают какие-либо проявления возвышенного, то лишь благодаря пойманным в ловушку существам, наделённым искрой Великого Духа. Распознав таковых, остальной мирок сразу старается их унизить и втоптать в грязь. Внушить им, что они какие-то неправильные, а то и вовсе уничтожить, чтобы не мешали приносить жертвы его хозяину. Ведь эта бездушная сущность питается невежеством и страхами своих узников. И те, кто сами не имеют искры Великого Духа, мучаются в этом мирке наведённого морока исступлённо, с мазохистским наслаждением. Им даже нравится то, как всё устроено. Они мечтают лишь о том, чтобы подняться на ступень повыше, и, подобно своему господину, заиметь собственных рабов. Лишь те редкие души, что несут в себе искру Творца, страдают в этом мире по-настоящему. Они догадываются, что всё в нём устроено не так, как должно быть. Только доказать этого никому не могут, да и сами постоянно испытывают сомнения. Мне кажется, Серёжа, ты мучался всё это время потому, что в тебе тоже есть эта искра. К счастью, ты, наконец, понял, что не с тобой было что-то не в порядке, а с окружающим тебя мороком, и освободился от прежних иллюзий. А теперь и вовсе в твоей жизни появилась я. В общем, держись рядом, парень. Тогда точно не пропадёшь.

Она громко рассмеялась, и добавила:

- Сказка, конечно. Народный фольклор. Но заставляет задуматься, не правда ли?

- Сказка ложь, да в ней намёк - задумчиво произнёс Сергей. Как по мне, то все настоящие легенды говорят об одном и том же. Просто разными словами.

- Тогда предлагаю ещё выпить. За народное творчество!

Сабрина достала новую бутылку шампанского и какие-то конфеты на развес. Сергей быстро захмелел, а празднование нового года пошло бойко и весело. Попутчица оказалась девушкой разносторонней. Могла артистично рассказать кучу смешных анекдотов на грани фола, знала множество страшных историй про русалок, леших и горных духов, а под конец добила его алтайским горловым пением. Он старался не отставать: цитировал Вергилия на латыни, безуспешно пытался петь голосом Кипелова и объяснять Сабрине основы аэродинамики и управления истребителем. На какой-то миг ему показалось, что он снова вернулся в студенческие времена, и теперь, наконец, сможет прожить свою жизнь так, как и мечтал с самого начала, минуя эти страшные годы душевной пустоты и бессмысленной суеты, проведённые в окружении чужих людей, в служении чуждым ему целям. Главное было по дурости снова не начать влюбляться. Но Сергей уже начал подозревать, что спохватился об этом слишком поздно.

36.

Москва была заснежена и пуста. Единственный день в году, когда Сергею по-настоящему нравился этот город. Они проехали две станции на метро, сели в экспресс до аэропорта. После долгой, бессонной ночи, наполненной лёгким, непринуждённым общением и излиянием душ, оба молчали. Однако, любому постороннему человеку было заметно, что их диалог продолжается. Только без слов. Уже сидя в кресле взлетающего самолёта, он подумал о том, как порой причудливо складывается головоломка судьбы, без прямого вмешательства самого человека. Ведь и отца когда-то повела в дальнюю дорогу всего лишь невзрачная зелёная книжка, чудом завалявшаяся в библиотеке солидной, фундаментальной литературы, по сравнению с которой её жанр являлся лишь дешёвой беллетристикой. Знал бы он, чем всё для него закончится, когда открывал первую страницу. Да и закончилось ли? Прошло более полувека. Давным-давно не было той страны, в которой взволнованный подросток при тусклом свете лампы впитывал в себя странный текст с пожелтевших страниц. Мир вокруг сотни раз изменился до неузнаваемости. Сами люди успели эволюционировать, превратившись то ли в придаток к смартфону, то ли в живое воплощение модных трендов. И вот уже взрослый сын того впечатлительного мальчишки, успевший прожить полжизни, как ему казалось, правильно и рационально, отправляется сам не зная куда и зачем, влекомый то ли своим любопытством, то ли сублимированным в жажду перемещения отчаянием. Но Сергей теперь знал наверняка, что за, казалось бы, случайными событиями зачастую стоит нечто более значительное, заметное лишь на отдалённой дистанции.

Аэропорт Горно-Алтайска оказался довольно маленьким, но уютным. Сергей хотел было по привычке сразу заказать такси на стойке информации, но Сабрина его остановила.

- Ты что?! Знаешь сколько они с тебя сейчас слупят за дорогу до Заплутаево? Астрономические деньги!

Он пытался было протестовать. Объяснял, что денег им вполне хватит, но девушка не слушала. Она схватила его за руку и потащила на выход. Ловко отбившись от набросившихся частников, Сабрина привела Сергея к небольшому пятачку, на котором дежурили бомбилы рангом пониже. Она деловито переговорила с одним, потом с другим, и через пять минут оба сидели на заднем сиденье какого-то потёртого корейского кроссовера.

- Ну вот. Теперь стоимость ниже раза в три. ликовала она.

Сергей вспомнил как вела себя в таких ситуациях Лиза. Она бы точно не пожалела его денег на собственный комфорт. Все вопросы, касающиеся перемещения, питания и обслуживания её драгоценного тела должны были решаться кем-то другим, и желательно до того, как они возникнут.

Все три часа, что они мчали по заснеженному тракту, Сабрина проспала, уткнувшись в плечо Сергея. Он старался лишний раз не шевелиться, чтобы не потревожить. Думал о друге отца. Жив ли ещё? Поймёт ли кто к нему пожаловал?

Такси остановилось в центре села, возле магазина. Успело стемнеть. Вокруг было пусто.

- Вам точно в этот посёлок? спросил водитель.

- Да, а что? удивился вопросу Сергей.

- Да так, на всякий пожарный, уточнить. Здесь люди своеобразные живут. Вы на них совсем не похожи.

- И в чём же особенность?

- Ну как сказать? На религии сильно повёрнуты. С бородами до пупа и своими порядками. Чужие здесь особо не шастают.

- Мы как раз ищем кого-то подобного, - сказал Сергей, - Вы нас не подождёте минут пятнадцать? Я бы поинтересовался у местных, где живёт этот человек. Вдруг его здесь и нет уже? Тогда придётся возвращаться в город.

- Без проблем, ответил таксист, - Жду сколько потребуется.

Сергей с Сабриной зашли в магазин. Это был маленький, одноэтажный сельпо со скудным ассортиментом товаров. За прилавком стояла женщина неопределённого возраста, волосы которой были полностью убраны под платок, а длинное, закрытое платье в пол больше напоминало монашеское одеяние. Неподалёку, у развала с хозтоварами, перебирал скобяные изделия поджарый, шустрый дедок с длинной седой бородой и слегка выпученными глазами. Он был одет в какую-то крестьянскую униформу девятнадцатого века: из-под мохнатого тулупа с рыжей оторочкой свисала длиннополая домотканая рубашка и брюки типа галифе, а на ногах были обуты кирзовые сапоги.

- Доброго здоровья! громко сказал Сергей, обращаясь к присутствующим. Ему показалось, что именно эта формула вежливости будет здесь наиболее уместной. Не подскажете, мы ищем дальнего родственника. Он уже человек в годах. Герман Шефлер. Может слышали? Поселился тут ещё в начале девяностых.

Продавщица слегка изменилась в лице, но ничего не ответила. Она начала вовсю коситься на старика, словно ей не по статусу было отвечать на подобные вопросы. Тот медленно отложил в сторону гвозди и подошёл к Сергею.

- А с какой целью интересуешься, мил человек? спросил он, подойдя максимально близко к собеседнику, и настырно сверля его взглядом снизу вверх.

- Я же говорю, родственники мы. Дальние. Приехали проведать. Очень давно не виделись. Так вы подскажете, где найти?

- Глянь-ка, Серафима, - сказал дед, обращаясь теперь к продавщице, - У этого Тришки окаянного, оказывается, родственники есть. А мы-то думали, он прямо из геенны огненной вышел. Каиново племя! Нехристь, прости Господи.

Дед недовольно затопал ногами и на всякий случай трижды плюнул через левое плечо.

- А вы точно имеете в виду человека по имени Герман Шефлер? Он вообще-то из старообрядцев.

- Кто?! Этот поганец?! Предал он веру Христову. Давным-давно Сатане поклонился. Уж не знаю, когда успел. Может ещё в Афгане своём головой поехал. Живёт всю жизнь как сыч, на самом отшибе за околицей, в круглой избе бесовской. И занимается там колдовством да чернокнижием.

- Всё верно, - сказал Сергей, - Он служил в Афганистане. Так как нам его найти?

- А оно вам надо? усмехнулся дед. Этот бугай ужо не счесть сколько лет живых людей не видал. Сперва с ружья стреляет, а потом спрашивает, кто идёт. Ему и не разобрать теперь родственники вы, али кто чужой. И спросу с него никакого. Кто токмо не приезжал поначалу, от участкового до военных. Никто угомонить не может. Прошу, мол, отнестись с пониманием. Воевал человек. Постревматический синдром, ети его за ногу. Им-то, конечно, хорошо его тут держать, от города подальше, покуда сам не помрёт. Геморроя меньше. А что мы от него всей общиной горя хапнули за эти года, на то всем до причинного места.

Сергей немного растерялся. Если у Германа и в самом деле были серьёзные проблемы с головой, то конструктивный разговор мог вовсе не состояться. К тому же, дед явно не собирался указывать дорогу. Он ходил вокруг да около, надеясь, что чужакам это надоест, и они сами свалят подобру-поздорову. Тогда в беседу вмешалась Сабрина. Она учтиво взяла старичка под локоток и тут же защебетала ему на ухо своей бархатной птичьей трелью, устоять перед которой было просто невозможно:

- Мужчина, поймите нас правильно. Мы правда его родственники, и не можем вот так запросто оставить нашего душевнобольного дядю Германа встречать старость в нужде и одиночестве, посреди сибирской тайги. К сожалению, раньше нам не позволяли обстоятельства. Но теперь, мы готовы забрать его отсюда и подыскать специализированную клинику с хорошим уходом и всем необходимым лечением. Он этого вполне заслужил. И ваши добрые односельчане тоже.

Она хитро подмигнула деду, и тот заметно воодушевился.

- Ну что ж вы сразу не сказали? Дядю вашего давно надо было спасать. Душу свою он, правда, окончательно потерял. Но тело, определённо, нуждается в перемещении в соответствующее учреждение. Поезжайте до конца улицы. Она тут одна через весь посёлок. Как за околицу выйдете, с километр ещё по тракту, а опосля грунтовка справа пойдёт. Нонче зимник, но не езженный. Главное, не проскочить. Там уже пропетлять недалече. Возле пригорка небольшая речка течёт, и изба безуглая на её бережке белеется, как у каких-нибудь индейцев. Серафима, забыл, как такие дома называются? Где всё не по-людски?

- Юрта. сурово отозвалась продавщица, крестясь и морща брови.

- Во-во. Сами подумайте, разве добрый христианин станет жить в такой избе, как последний язычник? По всему видно, что вы ребята хорошие. Сердобольные. Только поосторожнее там. Дядька ваш совсем уж не в себе. Лучше кричите заранее кто идёт. И к земле пригибайтесь. Авось узнает. Вот радости-то будет.

Продавщица нарочно закашлялась, давая деду понять, что часть выданной им информации была лишней.

- Благодарю вас, - сказал Сергей, - Мы постараемся быть предельно аккуратными.

Они с Сабриной вышли из магазина, и прежде, чем дверь закрылась, успели услышать ехидный шёпот за спиной:

- Видать у нехристя в городе кой-чего осталось Иначе бы вжисть не прискакали, родственнички.

Таксист всё ещё ждал у магазина. Сергей попросил довезти их до поворота на зимник и рассчитался за поездку.

- Если не сложится, наберите мои цифры. Отвезу вас обратно. сказал водитель на прощание.

- Ну что, готова к рискованному приключению? спросил Сергей, когда автомобиль развернулся в сторону посёлка. Ты, кстати, не обязана идти туда со мной. Уверен, что дед многое наговаривает, но

Он не успел закончить мысль. Сабрина молча взяла его за руку и потянула в сторону виднеющегося вдалеке пригорка. Когда они прошли ещё метров пятьсот, то впереди увидели излучину маленькой речушки. В её округлой впадине стояла большая белая юрта, как у кочевых народов Центральной Азии. Из отверстия в куполе шёл едва заметный дымок. Значит хозяин был дома. С передней стороны жилища росли красивые сосны, а на другом берегу виднелись горы.

- Как красиво, - сказала Сабрина, - Часто в изгибах рек образуются аномальные зоны. В них любят селится шаманы и колдуны. Ну или просто смелые, непохожие на других люди. Можем теперь позвать друга твоего папы. Забора у него нет, поэтому кто знает, где начинается его частная территория?

- Да, необычное место, - согласился Сергей, - А что, и правда будем кричать? Как-то глупо всё это

- Эгегегегегегей!!! во всю мочь закричала Сабрина, приложив ладошки рупором ко рту, - Дядя Гермаааан!!! Ауууу!!! Мы пришли с миром!!!

Сергей немного замялся.

- Ну что же ты? Помогай. Одну меня он может не услышать.

- Всё равно, как-то глупо Эээхеееей!!! Хозяин!!! Герман Шефлер!!! Есть кто дома?! Мы приехали издалека! Нам нужно поговорить!

- Ну вот, а ты стеснялся.

Они подходили всё ближе, не переставая выкрикивать имя хозяина юрты. Но никто не торопился выходить.

- Собаки вроде нет, - заключила Сабрина, - Иначе бы нас давно уже съели. А вот хозяин мог вполне услышать и выйти. Как-то странно всё это.

Они сделали ещё несколько шагов в направлении жилища, и Сергей почувствовал, как его правую лодыжку хлёстко стянула крепкая петля. Менее чем через секунду он уже болтался вниз головой, подвешенный к одной из высоких сосен, охраняющих подходы к юрте. В следующий миг он услышал, как от неожиданности взвизгнула Сабрина и также взлетела над землёй, повиснув вверх тормашками неподалёку. Он успел испугаться только за неё. Зря потащил за собой девчонку. Теперь они оба были во власти человека, устроившего эти коварные ловушки. В этот момент огромная волосатая рука откинула полог юрты и наружу показался плечистый гигант с длинной, окладистой бородой. В другой руке он держал охотничье ружьё, казавшееся в сравнении с его габаритами детской игрушкой. По запискам отца Сергей представлял себе дядю Германа довольно крупным мужчиной, но вживую тот впечатлял ещё сильнее. Он не походил на семидесятилетнего старика. Разве что седина выдавала возраст. В остальном, это была живая, энергичная машина убийства. Он был одет весьма странно. На плечах не сходилась красная гавайская рубаха с коротким рукавом, полностью расстёгнутая, обнажающая голое тело. На ногах рваные джинсы и сильно истёртые армейские берцы. Судя по всему, ему было совсем не холодно в таком виде. Он неспеша прошёлся мимо беспомощно висящих незваных гостей. Оценил их внешний вид, и, не заостряя больше внимания на девушке, присел на корточки напротив Сергея.

- Ну рассказывай, солдатик. Откуда ты такой взялся? Вид у тебя нездешний. И пальто дорогое. Неужто в конторе так хорошо довольствие подняли?

Он расхохотался, и закинул ружьё на плечо. Не так уж оно ему было нужно в складывающихся обстоятельствах.

- Меня зовут Сергей. Я сын Александра Журовича. Помните такого? Вы служили вместе. Он был офицером флота. затараторил было Сергей, но Герман его остановил.

- Ну-ну, не надрывайся, приятель. Я много с кем служил. Всех и не упомнить. А легенду тебе стоило придумать поубедительней.

Это правда! закричала Сабрина, - Серёжа самый честный человек, которого я когда-либо встречала.

- О-оо, ничего себе! уважительно закивал Герман, - Обычно они присылали одних мужиков. По пояс деревянных и одинаковых до тошноты. А тут, оказывается, у них появилась живая женщина. Да ещё по уши влюблённая Тебе повезло, солдатик.

- Я вам не солдатик! огрызнулся Сергей, - И вообще, понятия не имею какую контору вы нам приписываете. Я ищу лучшего друга своего отца. И хоть лично его никогда не встречал, но судя по записям, которые папа оставил, это был настоящий офицер и герой. Жаль, что он, по всей видимости, уже умер. Простите за беспокойство. Со мной вы можете делать всё что угодно, а вот девушку я требую отпустить.

Вот как?! Хм Достойно. Необычно. Я уже почти поверил. Только зачем я мог понадобится сыну бывшего сослуживца? Нет, что-то в вашей истории не сходится. Прощайте.

Герман вскинул ружьё и прицелился в голову Сергея. Сабрина истошно завизжала, но тот не обратил внимания.

- Отпустите девушку. спокойно произнёс Сергей. Моя жизнь взамен на её.

- Твоя жизнь и так в моих руках, - пожал плечами Герман, - А женщин я не убиваю. Так что всё нормально. Кстати, что это у тебя за котлы такие жирные на руке?

Он покосился на задравшийся рукав пальто Сергея. Из-под него выглядывали огромные часы с кучей стрелочек и циферблатов.

Это часы отца, - равнодушно сказал Сергей, - Он подарил мне их ещё в детстве. А до этого хранил как память о своих морских приключениях.

Старик изменился в лице, будто вспомнил нечто важное. Он медленно опустил ружьё, прислонил его к ближайшему дереву, и взял лежавший неподалёку топор. Затем молча подошёл к какому-то хитроумному механизму с натянутыми противовесами, и одним ударом разрубил упругие верёвки. Пленники тут же попадали в снег. Не успел Сергей опомниться, как огромные ручищи подхватили его словно пушинку и стиснули в крепких объятиях.

- А ведь не соврал! Неужели правда?! Сашкин сын! Сынок! Родной ты мой!!!

Сергей не знал, как ему реагировать на столь резкую перемену настроения. Сабрина лежала в сугробе, и тоже непонимающе хлопала ресницами.

Это ж ведь мои часы были! От чёрного князя Боргезе. Я их Саньку подарил, когда мы с ним прощались во Владике. Он столько раз меня спасал! Эх! Да, откуда вам знать Если бы не твой отец Такие истории на земле больше не случаются. А это кто, сынок? Твоя жена?

- Представьте себе, да. уверенно отчеканила Сабрина, не дав ответить Сергею, и тут же была захвачена в широченные объятия старика.

- Вы уж не обессудьте. В последнее время ко мне часто стали топтунов подсылать. Устал с ними бороться.

- И вы вот так запросто застрелили бы меня? поморщился Сергей.

- Ты что, сынок? Я, по-твоему, похож на идиота?! Так, попугал бы, да и отпустил. Голышом до машины. Кроме девушки, конечно. Предыдущие двое у меня так и бежали спринт. Колокольный звон стоял на всю округу.

- А зачем они к вам ходят? удивился Сергей.

- Да есть свои причины, - отмахнулся Герман, - Пойдёмте уже внутрь. Замёрзли, перепугались. Буду вас волшебным чаем отпаивать.

Герман откинул полог юрты пропуская гостей вперёд. Сергей ожидал увидеть внутри некий беспорядок, часто присущий людям, живущим долгие годы в самоизоляции, тем более, без женской руки в доме. Однако, внутреннее убранство этого оригинального жилища привело его в полный восторг. Здесь было тепло, светло и уютно. Пол был застелен пушистым войлоком, а на стенах висели красивые репродукции картин, загадочные талисманы, карты местностей, образцы холодного оружия и шкуры хищных животных. В самой середине помещения стояла массивная чугунная буржуйка с длинной трубой, выведенной через крышу. Она топилась высушенными кизяками и поленцами, аккуратно сложенными горочкой. Мебели было немного, но сделана она была довольно оригинально. Будто бы из деревянных паллет, креативно сколоченных в широкую кровать, письменный стол и книжный шкаф. Также из паллет была сделана большая перегородка, отделявшая просторное жилое помещение от других отсеков юрты, очевидно выполняющих роль хозблока. На письменно столе лежала открытая книга. Сергей пригляделся, и увидел, что это было старое Евангелие, изданное, по всей видимости, ещё в Российской Империи.

- Садитесь прямо на полу, - пригласил хозяин, - Так удобнее всего.

Он достал небольшой, чёрный от копоти чайничек, забросил в него по щепотке различных трав, висящих сухими пучками на стене, и поставил кипятиться на огонь.

- Как вы меня здесь нашли?

- Мы спросили в посёлке. В местном сельпо. Там был такой странный дедушка в овчинном тулупе и молчаливая женщина в платке. Они оказались не очень-то любезны, когда узнали к кому мы приехали. сказал Сергей.

Герман сперва расхохотался, а потом, немного посерьёзнев, сказал:

- Чёртовы сектанты. Когда я приехал сюда после этой проклятой войны, деревня была полностью заброшенной. Никаких старообрядцев, и даже их духа здесь не осталось. Но для меня это было не столь важно. Я всё равно собирался жить один, как отшельник. А через несколько лет припёрлись эти. Они тогда ещё сами молодые были. Хотя Ионыч и в те года походил на ощипанного филина. Зенки навыкате, в бороде капуста, рваные треники пузырятся на коленках. Срамота какая-то. Зато лидер общины. Сам ко мне первый пожаловал. Очень был важный. Собрался меня Закону Божьему учить. Чтобы я к их стаду извращенцев примкнул.

- А вы? томно спросила Сабрина, глядя на Германа с неподдельным интересом и восхищением, и Сергей тут же почувствовал неприятный укол ревности.

- А что я, дочка? рассмеялся Герман, - Надавал ему пинков под тощий зад и спустил с крыльца так, что он потом без остановки драпал до самого посёлка. У меня с такими разговор всегда короткий. Они именем Христа прикрываются только чтобы своих баб, да детей кошмарить. Таким бы, по-хорошему, в камере под шконкой сидеть за педофилию, или в дурке по стенам козявки размазывать. А они общинами рулят. Но всё бы ничего, я сам к ним лезть не собирался. Колхоз дело добровольное. Только повадилась ко мне его попадья, или как там у них это называется, тайком хаживать. Оно и понятно, с таким видным муженьком хоть к медведю в лес убегай. Я уж её и так, и эдак. В смысле, спровадить всякий раз пытался. В дверь гоню, а она тут же в окно залезает. Терзай меня на части!, кричит, Я вся как в адском в огне пылаю. В общем, пришлось её насильно в посёлок волочить и отдавать мужу под замок. Они там, конечно, все глаза потупили, но обиду затаили. Ничего не утверждаю на сто процентов, только через некоторое время у меня изба погорела, пока я на охоте был. Еле успел всё ценное повытаскивать. Пришёл к ним в посёлок, построил всех в шеренгу, провёл быстрое дознание. Было больно и унизительно, но никто не признался. Ну что ты с ними будешь делать? Плюнул да сварганил себе юрту. Местные алтайцы идею подсказали. Теперь вот мне никакая изба даром не нужна. А как здесь спится М-м-м Сегодня оцените.

Герман забрал чайник с огня и разлил настой по пиалам. Из небольшого сундучка извлёк брикеты с мёдом и сладости, сделанные, по всей видимости, из сахарного сиропа и муки. Сергей с Сабриной сидели на полу по-турецки и отхлёбывали чай. Он показался им очень необычным. Напиток то бодрил, то расслаблял, то делал реальность слегка размытой, сказочной.

- Чай у вас и правда волшебный, - сказал Сергей. Кстати, мы как раз приехали к вам по поводу волшебства.

Он открыл свою сумку и достал оттуда сшитые тетради с записями отца.

Вот, взгляните. Это папа прислал из тюрьмы. К сожалению, его дневники попали ко мне лишь несколько дней назад. Там он подробно описывает события, которые происходили в период вашей с ним службы во Вьетнаме. Но помимо обычной информации, здесь очень много как вам сказать?

- Странного. подсказал Герман.

- Не то слово. Он порой такие фантастические коллизии описывает, что я даже не знаю, чему верить.

- Если это написал твой отец, то можешь верить каждому слову. безапелляционно констатировал хозяин.

- Да, это несомненно его почерк и стиль повествования. Но ведь Здесь столько всего нереального. Вот, возьмите, почитайте сами.

Герман снисходительно улыбнулся.

- Да мне не нужно этого читать. Я и так хорошо помню, что там было. Уверен, что Саня ещё смягчил некоторые детали, чтобы не травмировать твою детскую психику.

Значит он был в здравом уме И ничего не придумывал - повторил сам для себя Сергей. Но зачем он передал мне это послание? Ведь он его так и не закончил, по каким-то причинам.

- На чём же он остановился?

Сергей засмущался, как бы не желая подводить к теме вероятного предательства. Но он приехал выяснить всё до конца, и лучшего момента, чем сейчас для этого не могло предоставится.

- Понимаете Как вам сказать Отец описывал как вы собирались сойти на берег по возвращении в Союз. На борт поднялись сотрудники КГБ и потребовали выдать им то, что вы привезли. Отец до последнего отнекивался, а вы Вы, вероятно, не хотели, чтобы он сел в тюрьму, и пообещали им отдать эту вещь. Больше ничего в дневниках не было.

У Германа сперва полезли на лоб глаза. Он едва не пролил чай из своей пиалы, а потом внезапно, как гром среди ясного неба разразился диким хохотом.

- Ха-ха-ха-ха!!! О-хо-хо-хо!!! Ну, Санёк!!! Вот ведь жук! Не мог обойтись напоследок без этих выкрутасов.

Его просто прорвало от безудержного веселья. Сергей и Сабрина терпеливо ждали, когда гигант закончит смеяться. Тогда он вытер испарину со лба и продолжил.

- Извините меня, дети. Когда я вспоминаю Саню, то либо смеюсь, либо плачу. За всю жизнь не было человека, более дорогого моему сердцу. А повидал я немало людей. Я ведь так хотел погибнуть первым. Быть вечно молодым героем, которого остальные бы вспоминали с улыбкой на устах. Потусторонние силы любят подшутить над нами. Я до сих пор не могу разобраться добрые они или злые, справедливые или коварные. Одно только понял наверняка. Главное их отличие своеобразное чувство юмора. Поэтому всю свою жизнь я вынужден хоронить друзей. Саню, пацанов за речкой. Даже многих ребят из того моего взвода пловцов уже нет на свете. А я всё продолжаю коптить небо. Ходить по остывшей земле в ожидании одинокой, старческой смерти, в которой уже не будет ничего примечательного и полезного для других.

Герман ударил кулаком об пол так сильно, что Сергею с Сабриной показалось будто произошло небольшое землетрясение.

- Я разговариваю с ними чуть ли не каждую ночь. С твоим отцом больше всех. А ещё с Евсеевым, Вано, Темиром, Шандаром. Даже с Хунгом, хоть мы с ним и не ладили. Они меня подбадривают, говорят, чтобы я держался. Что у меня осталась важная миссия. И никто другой не сможет её закончить. Что вот-вот будет смена.

Он пытался сдерживать слёзы, но они предательски проступали возле его морщинистых глаз, и пропадали в огромных, сбитых кулачищах.

- Так вот, про ту вещицу, из-за которой весь сыр-бор, - сказал он успокоившись. У меня тогда служил один хлопец с Западной Украины. Митяем мы его все называли. Хотя имя у него было, на самом деле, немножко другое. Да и не важно теперь. Он был с нами в том походе. Перед заходом в Камрань мы около недели стояли в Малайзии. И этот ходок умудрился местную девку охмурить. А та подарила ему на память красивый кинжал. Малайский крис, кажется. Я чуть позже об этом узнал, и немножко бойца пожурил. А крис у него забрал. Спрятал потом в кубрике за переборкой, чтобы, вернувшись в Союз, уже по ситуации действовать. Нашли бы погранцы этот свинорез у него в вещах и пиши пропало. Затаскали бы. А так, я может и смог бы вынести для него по-тихому. Но всё сложилось иначе. Когда комитетчики, поднявшиеся на борт, начали Саню продавливать, я понял, что нужно срочно разыграть для них цирк. Главное с уверенной рожей. Да и батя твой не подкачал. Он ведь и правда сперва решил, что я его подставляю. Лицо у него было такое, будто убить меня хочет. Только вместо того, что они искали, я отдал им крис своего матросика. Я не был до конца уверен в том, что это проканает. Их старший долго вертел клинок в руке. Даже порезался ненароком, рукожоп несчастный. Потом удовлетворённо зачмокал, сказал, что артефакт конфискует, а с нас мол, как и обещал, спросу не будет, так как добровольно пошли на сотрудничество. Они видать и сами толком не знали как должна выглядеть та вещица, ради которой их отправили встречать корабль. В те годы Дракон ещё не был до такой степени всесильным, вездесущим. Он действовал через большую цепочку посредников. Военных, в основном, а потому, как правило, недалёких. Дал задание генералу в Москве конфисковать прибывший из Вьетнама меч. А пока фабула приказа дошла до подчинённых на Дальнем Востоке, уже никто особо не понимал, что за меч такой, и как должен выглядеть. Когда они ушли, Саня меня чуть не расцеловал от радости. А нужный меч мы забрали и по-тихому вынесли на берег.

- Неужели это всё правда? Сергею до сих пор не верилось.

- Конечно правда, - деловито пропела Сабрина, разливая новую порцию чая по пиалам. Я хоть и не знаю о чём там у вас разговор, дела мужские, но дядя Герман говорит очень искренне. Уж я-то людей вижу.

- Спасибо, дочка, - улыбнулся Герман. Я сам бы не поверил, не испытай всё на собственной шкуре.

- А что же было потом? Куда делся этот меч? не унимался Сергей.

Герман, приложил палец к губам, чтобы тот говорил потише.

- Сие есть тайна великая, - сказал он, напустив на себя вид сказочного волшебника. Мы знали, что от нас не отстанут. Наверняка, наш обман быстро открылся, и с тех самых пор мы попали под постоянное наблюдение. Особенно твой отец. Нам пришлось припрятать клинок понадёжнее, так как мотаться с ним по всей стране было делом рискованным. Я вернулся на базу в Мурманске, а Саня уволился с флота и колесил по шабашкам. Дело было даже не в том, что ему хотелось заработать. Просто заметал следы. Спустя несколько лет он, конечно, устал от такой жизни, остепенился, сына красавца родил, смог заняться любимым делом. Я к этому моменту уже давно воевал за речкой. Меня им было трудно достать. А вот за Саней пришли в начале девяностых. Состряпали на коленке обвинение, как это часто бывает, и закрыли в зону. Там на него давить было сподручнее. Но, насколько я знаю, он ни разу не проболтался. Ни обо мне, ни о мече, ни о том, что происходило во Вьетнаме. Каким чудом ему удалось передать тебе это послание, одному Богу известно. И, видимо вскоре, менты, продавшиеся Дракону, решили от него окончательно избавиться. Под видом бунта в колонии. Дальше ты и сам знаешь. Что касается меня, то после войны я перебрался сюда. Ощущения на душе были очень поганые, но я удержался и не запил. Нашёл себя в единении с природой. Много читал, пока из всех книг не оставил одно только Евангелие. В нём каждый раз открывается что-то новое. Сколько не перечитывай. Но я теперь с большим уважением отношусь к любой другой традиции. Наши местные алтайцы напоминают мне Хунга с помощниками. Тоже верят в духов. Разговаривают с камнями и деревьями. Я сперва смотрел на них подозрительно, пока не познакомился поближе. Они и научили меня как совершать выходы в миры ушедших. Оказалось всё так просто. И в то же время, совсем недоступно тому, кто не готов видеть и слышать. Хотя наш мир в последнее время так нестабилен и размыт. Граница между измерениями становится совсем тонкой, прозрачной, и можно видеть слышать Вот оно уже здесь Разве не чувствуете?

Сергей ощутил, как перед его глазами потихоньку поплыли стены юрты. Он обратил на это внимание ещё раньше, но эффект списывал на волшебный чай дяди Германа и собственную усталость. Теперь же всё вокруг начало медленно расплываться, рассеиваться как лёгкая, прозрачная дымка. Огромный старик, сидящий напротив него в расстёгнутой красной рубахе, превратился сперва в улыбающегося Будду. Затем его лик стал похожим на Христа. Сергей посмотрел на Сабрину, и, судя по её озадаченному, но крайне возбуждённому виду, она наблюдала похожие метаморфозы. Вдруг, и её отчётливый профиль начал странно меняться. Лицо приобрело кошачьи черты, обросло чёрной шерстью, а одежда превратилось в подобие той, что носили высшие сословия в Древнем Египте. Теперь перед Сергеем сидела богиня Бастет собственной персоной. Её глаза сверкали как два коричневых алмаза, шкура переливалась чернотой эбенового дерева, а через всё её сильное, грациозное тело проходили волны неземного, божественного тока.

- Не бойся, - сказала она, не произнеся ни звука.

Сергей и не успел испугаться. Он был полностью поглощён этим зрелищем. Зачарован им так, что моментально забыл о том, кто он, где он, и с чего всё началось.

Она взяла его за руку и повела к широкой кровати, что стояла прямо рядом с буржуйкой. Только Сергей уже не видел ни печки, ни постельного убранства, ни каких-либо иных вещей, которыми была обставлено жилище. Она уложила его на спину и возлегла рядом.

- А теперь, смотри.

Он устремил взгляд вверх, туда, где в круглом отверстии потолка зиял ночной небесный свод, полный звёзд и планет. Его сознание сразу же понеслось в эту тёмную бездну. Мимо с головокружительной скорость пролетали планеты Солнечной системы. Издалека они казались весьма негостеприимными. Потом каждая из них трансформировалась в образ того или иного древнего бога. Вершители судеб сердито смотрели на Сергея, грозились ужасными карами, потрясая в его сторону кто мечом, кто трезубцем. Но когда он приближался достаточно близко, сразу становились дружелюбными, и весело подмигивали ему, уступая дорогу. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь Пролетев мимо семи небесных светил, Сергей увидел далеко впереди гигантское Чёрное Солнце. По его краям полыхал тоненький протуберанец света, а всё остальное было ослепительной, холодной тьмой, бездонным нечто. Сергей уже не испытывал страха. Он раскинул руки, будто бы пытаясь объять необъятное, и вскоре растворился в нём без остатка.

ЭПИЛОГ

Сергей проснулся от холода. Дрова в печи полностью прогорели. Через отверстие в потолке в юрту пробивался алый свет раннего утра. Он всё ещё лежал на широкой, удобной кровати, а рядом с ним, по-кошачьи укутавшись в звериные шкуры, сладко посапывала Сабрина. Её одежда валялась разбросанной по всему полу. Как и вещи Сергея. Ему стало ужасно неловко перед хозяином. Но самого Германа, как ни странно, поблизости не было. Он всё не мог вспомнить чем закончился вчерашний вечер. Тот поил их волшебным чаем, рассказывал удивительные истории, а потом Совершенно вылетело из головы. Не могли же они начать делать всякое непотребство при нём

Он не стал будить Сабрину. Нашёл на полу свои джинсы, майку, свитер. Оделся и вышел на улицу. Там было морозно и свежо. Сергей ощутил невероятный прилив энергии. Он как будто снова был на каникулах в деревне, и дядя Вениамин уже пошёл копать червей для рыбалки. А впереди ещё прорва времени. Да чего уж там - целая вечность беззаботной неизвестности. Спустившись к реке, он зачерпнул студёной водицы и умыл лицо. Как же здорово! И воздух совсем другой. Горный, чистый. Хоть пей его как воду из родника. Он вернулся в юрту и осторожно заглянул за перегородку. Хозяина не было и там. Куда же он всё-таки ушёл в такую рань? А ведь прав был старик, когда сказал, что ему понравится просыпаться в юрте. Сергей присел на краешек кровати рядом с Сабриной и осмотрелся по сторонам. Вчера вечером обстановка воспринималась несколько иначе. Может быть, свет совсем по-другому падал? Его взгляд зацепился за письменный столик. На нём по-прежнему лежало раскрытое Евангелие, но рядом с книгой теперь было что-то ещё. Довольно громоздкое, источающее тусклый, голубоватый свет, как месяц в зимнюю ночь. Он подошёл, чтобы посмотреть поближе и не поверил своим глазам. Это был тот самый клинок, о котором он читал в записках отца. Странной формы лезвие, инкрустированная рубинами рукоять в виде головы льва на теле змея. От него действительно исходило лёгкое свечение, которое было невозможно чем-либо объяснить. Он протянул к нему руки, взял со стола, взвесил на своих ладонях, как бы сомневаясь, что он материален. Но меч и правда был тяжёлым, холодным, суровым. На страницах Евангелия белел аккуратно оторванный кусочек бумаги. Сергей сперва решил, что это записка от Германа, но на нём не было никаких надписей. Листик просто лежал под одной из строк Священного Писания, как бы подчёркивая определённую фразу. Сергей прочёл:

Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч (От Матфея 10:34)

В этот момент проснулась Сабрина. Она лениво потянулась в постели и сказала, глядя на Сергея:

- А тебе идёт. Выглядишь ты с ним очень, очень брутально.

- Да уж, - ответил он, - Скорее я должен выглядеть обеспокоенно. Всё оказалось чистой правдой.

- Ну а ты как думал? Мы с дядей Германом всё пытались до тебя достучаться, но ты был глух как тетерев. Теперь поверил?

- Пожалуй. Только не могу взять в толк, куда подевался он сам?

- Он теперь не вернётся. уверенно сказала Сабрина.

- Как это? Откуда ты знаешь?

- По нему видно было, что он устал нести эту ношу. Самое время передать её молодым. Я думаю, он уже с теми, за кем вчера так трогательно скучал. В краю вечной охоты.

- И что же делать дальше? растерянно пробормотал Сергей.

- Понятия не имею. Как я могу решать за мужчину? Ты теперь хранитель меча, и похоже это превращается в вашу семейную традицию. А я знаю только то, что буду делать сама. Сначала схожу умоюсь, а после поищу какой-нибудь вкусный кофе. Хоть молотый, хоть в зёрнах, не важно. В сундучке дяди Германа наверняка найдётся нечто подобное.

- Знаешь, Сабрина, - сказал Сергей, держа меч прямо перед собой. Сильнее всего ведь пугает не то, что на свете больше не осталось тех славных стражей лабиринта. Хотя это тоже очень прискорбный факт. Меня больше тревожит, что мастер Дунгвай теперь я.

1. Мир как воля и представление

2. Здравия желаю, товарищ полковник! Учебный взвод прибыл для получения дальнейших указаний!

3. Автомат подводный специальный

4. Парацельс