Физический смысл вероятности и,
особенно, понятия малой вероятности,
в том числе, заключается и в том, что
мы живы.
Император Ликки,
Напутствие Советникам,
49-й день до покушения
- Пора, - сказал До.
Мы стояли на возвышении Ворот, и от серых каменных плит тянуло неизменной прохладой. А там, внизу, сколько хватало глаз, тянулась и тянулась зеленая живая равнина, и бесчисленные холмы продолжали мерно дышать и наслаждаться жизнью, еще не зная, что они обречены.
Прощай, Сетера, подумал я, прощай, но, по-крайней мере, это хотя бы должно быть быстро. И пусть, пусть это будет быстро - потому что так лучше.
- Подождите, - сказала Леди. - Я ч у в с т в у ю Ее.
- Да, - сказал я. - Я знал, что Она должна была быть здесь. Но я уже не надеялся.
- Поздно, - безнадежно сказал До. - Всегда слишком поздно.
- Кто знает, - сказала Леди. Ее голос из-под трансформ-маски звучал немного глухо, и еще - я не видел ее глаз. - Она может изменить многое. Очень многое.
- Хотелось бы надеяться, - сказал До. - Это все, что нам остается.
- Она где-то там, - сказала Леди. - Теперь я уверена. И она не одна.
- Терцено, - сказал я. - Они опять с ней. Как и всегда.
Зеленое море у наших ног.
Они о чем-то говорили между собой.
Потому что так было всегда.
До улыбнулся, но я видел, что эта улыбка далась ему нелегко. А потом губы его шевельнулись, и я услышал - или догадался - что он сказал:
- Есть вещи, которые н е л ь з я изменить.
Я стоял у входа в Главный Большой Зал Для Ежегодных Церемоний, который, кроме того, был и единственным выходом, и в руках у меня было боевое копье, в наконечник которого был встроен штурмовой излучатель, и Гнездо-Дворец было заполнено людьми, и люди продолжали и продолжали прибывать, и я должен быть видеть и слышать все, что происходит в Главном Зале.
"Есть вещи, которые нельзя изменить", - сказал тот, который для всех, кто пришел сюда, был всем и всем, и который имел все, и который еще недавно был мной, и в его сверкающих доспехах отразилось лицо его любимого Советника, и я предчувствовал, ч ь е это было лицо - простое и открытое.
Все Советники Императора были в Главном Зале - кроме двоих. Я знал, что они уже не придут, потому что один из них был мертв, а второй...второй сейчас был в с е м и в его доспехах отражалось лицо того, кого тот, который сейчас стоял у входа с боевым копьем в руках, еще совсем, совсем недавно считал своим другом - но он не знал об этом, и уже не узнает никогда, и это было еще хуже смерти, но для этого были свои причины.
Потому что еще совсем недавно Императором был я.
Людям с других звезд казалось, что могут существовать вещи, которые касаются меня, но о которых я не смогу узнать. Они не учли одного - если бы это было так, я бы никогда не стал Императором.
Я считал его своим другом, и, возможно, я не ошибся в нем, но совсем недавно я вдруг почувствовал, что за ним стоит кто-то еще. Я тщательно проверил все, что только можно было проверить, и, убедился в том, что в с е, что касается него, совершенно в своей логичности, кристально ясно и безукоризненно, и это могло говорить об одном, и только об одном.
Негласный Повелитель Пустоты.
Вечный Враг, достойный Великих.
Два дня и две ночи назад он попросил аудиенции - наедине. Я не отказал ему - потому что Разрушитель Души уже начал действовать. Мои ученые выполнили мой приказ, и они уже были мертвы - в игре с Эссейром нельзя было полагаться на случайности.
Я долго беседовал с ним о деталях последней кампании, и я видел перед собой лицо слуги и друга, и мне было жаль терять его навсегда, но Предначертание было нельзя изменить, и когда я, наконец, увидел, как он становится кем-то другим, кого я не знал, я хлопнул в ладони и в покои вошли два выбранных мной Советника и охрана.
"Что это значит, мой Император?" - спросил он, склонившись в церемониальном поклоне, и я восхитился им и его учителями, потому что передо мной уже стоял д р у г о й человек, и этот человек не был моим другом.
Он оценил обстановку и принял решение очень быстро, и я мог бы не заметить этой короткой паузы, если бы не знал о том, что она д о л ж н а быть. Он принял решение, и это решение было единственно возможным - для него. Но он еще продолжал меняться, и когда м о й мимикрион сделал свое дело до конца, его решение незаметно для него стало иным - м о и м решением, и он, не поднимая головы, прошептал: "Я повинуюсь, мой Император..."
Иногда время - странная вещь, и это тем более справедливо, когда имеешь дело с Тенью, и, особенно, когда эта Тень - Тень Великого Императора Ликки. Прошло всего лишь мгновение, и ничего, ничего не успело измениться, и на лице До все еще жила короткая вымученная улыбка, но я уже знал, что на самом деле случилось тогда с последним Императором Ликки.
А еще я знал, что Император Ликки жив.
- Она действительно там, - сказал До. - Я вижу ее.
Я опять был здесь, на обреченной Сетере, хотя, скорее всего, я все время был здесь - но кто, в конце концов, знает это наверняка? - и Тень Императора уже была у самого Заслона, готовая опять раствориться в нереальной для меня, но очень реальной для нее черноте, и вот, перед тем, как сделать последний шаг, Император остановился и что-то сказал мне, и на какое-то мгновение я стал тем, кем был тогда, и сладковатый приторный дым благовоний был везде и везде, и тяжелое церемониальное блюдо вырывалось из рук, но я продолжал держать его перед собой, и радость переполняла меня, потому что все знали, что по древней традиции присутствующие на Церемонии рабы на следующий день получат свободу, и я знал, что я буду делать с этой свободой, потому что я был еще совсем молод, и впереди была еще целая жизнь, а потом...потом я услышал какой-то странный, очень тонкий звук, и Император хотел что-то сказать, но из его горла вырвался только полный боли сдавленный всхрип, и все вокруг стало Тишиной, огромной и необъятной, и в этой Тишине чьи-то легкие удаляющиеся шаги казались сотрясающими все раскатами грома, а потом все вокруг содрогнулось от страшного, невероятного удара, и, казалось, зеркально гладкий каменный пол Церемониального Зала сейчас вздыбится и осядет вниз яростной бешеной волной - это, отблескивая позолотой и свежими краями длинного, непостижимо узкого разреза, упали доспехи Императора.
- Вот она, - сказал До. - Теперь вы видите, Май-э?
- Да, - сказал я, и мои слова унес куда-то вдаль внезапно налетевший, оттуда, с когда-то бесконечных холмов, ветер - ветер Разрушения. - Я вижу.
Она была там, у самого горизонта, где, неестественно и невозможно, сплошной, непроницаемой для взгляда стеной, у которой н а в с е г д а заканчивалась наша Великая Пустота и начиналось Великое Ничто, медленно и неуклонно двигалась Тьма.
Она была там, и еле различимые фигурки терцено обступили Ее плотным, идеально правильным кольцом, и ветер, который там был уже не ветром, а ревущей и бушующей бурей Распада, и который не знал и не мог знать, что такое пощада, неистово рвал на них одежду и волосы, и я, весь холодея изнутри, видел, как, словно ненастоящие, падают, но всегда поднимаются навстречу тому, от чего не было, не было спасения, крошечные фигурки, издалека так похожие на людей. И Она была там - там, где ничего не мог сделать даже Эссейр - и там, где была Она - мятежная и прекрасная Дева Забвения - стена Тьмы замедлила свое движение и, изогнувшись чудовищно огромной, слепящей - и беспредельно, абсолютно черной одновременно - дугой, остановилась.
Я не знаю, кто ты, подумал я, и, может быть, я уже не узнаю этого никогда, и мои мысли неслись быстро, очень быстро, и я еле успевал за ними, и это было странно, и м о е время снова замерло и остановилось, и я был здесь - и словно бы и не здесь, и я устал от всего этого...и я не знаю, кто ты, но ты ждала меня здесь...или это я ждал тебя?..и только один вопрос - сколько это сможет продолжаться?.. они не могут удерживать э т о вечно, потому что этого не может никто...кто же ты?..кто?..и я так и не знаю - почему?..и почему, почему именно я?..
...мне так холодно, Май...
...возможно, отдельные замкнутые равновесные области более устойчивы и могут некоторое время существовать в непосредственной близости от границы раздела, но это не решает задачу в целом и, скорее всего, общего решения уже просто нет и не может быть...
...но я бы очень хотел увидеть то, что будет п о с л е...
А потом, словно откуда-то издалека, я услышал чей-то отчаянный крик, и я не сразу осознал, что это кричит Леди, Наследная Леди Синны и Эссейра, и рядом с ней мелькнуло искаженное яростью лицо, которое я обычно помнил простым и открытым - лицо До, и я увидел, как серые камни вокруг нас и под нами стремительно покрываются густой сеткой трещин, и прохладная громада Ворот плавно теряет четкость очертаний, неумолимо превращаясь в то, что я называл Тьмой.
Зеленый бескрайний океан.
И нет жалости, нет прощения - ни для кого.
Изумрудные волны разбиваются о Ничто.
Она вернулась, Май, она вернулась.
Она ждет тебя, и чайки на теплом, ласковом берегу теперь кричат для нее.
Тебе тоже осталось совсем немного.
Если бы это было так просто, успел подумать я, если бы это было так просто, я бы не стал больше делать ничего, совсем ничего - и меня бы это устроило.
Тьма окружила нас почти со всех сторон, и все вокруг было заполнено взвешенной в воздухе каменной пылью и плотным треском рвущихся камней, и Ворот уже не было, не было совсем, и где-то там, вдалеке, крошечные фигурки снова и снова падали и, казалось, навсегда тонули в частых зеленых волнах, но потом они опять поднимались, занимая свои места в защитном кольце, над которым, совершенно заслоняя собой пронзительно чистое небо, нависло и выгнулось простирающееся в бесконечность Ничто.
А потом я вдруг почувствовал, что под ногами у меня нет ничего, совсем ничего, и обезображенный Тьмой горизонт наклонился и поплыл куда-то вверх, и я безвозвратно и безостановочно проваливался из Тьмы в Тьму, и мне уже показалось, что это все, все, все - спасения нет и не будет, и, когда я уже понял это окончательно, и уже не надеялся ни на кого и ни на что, меня подхватила чья-то живая, теплая и невероятно сильная рука.
Это была Леди Синны, и волосы ее развевались на ветру, и ее отливающий тусклым золотом силовых ячеек защитный костюм был порван, а трансформ-маска съехала набок. И я не увидел рядом с ней До.
Какое-то очень короткое время - миг, всего лишь миг - я беспомощно висел между Тьмой и Тьмой, и рука Леди оставалась единственным, что я видел, кроме заполнившей все непроницаемой черноты.
И когда совсем недалеко от меня, взрезая и расталкивая Тьму, бледно засияла трепещущая нечеткими внепространственными краями область Перехода, я все-таки успел понять что-то, что касалось Леди Синны и, наверное, в какой-то степени касалось и меня.
Когда-то она дышала кожей.
- Все это кажется мне немного странным, друг мой, - услышал я где-то совсем рядом.
Голос показался мне очень знакомым, и я открыл глаза.
Он стоял в нескольких шагах от меня - там, где разогревшаяся на солнце каменная плита обрывалась резким уступом - и смотрел вниз, а красные капли с его рук падали на горячий камень и расплывались яркими алыми пятнами.
Это, несомненно, была Сетера - но не та Сетера, которую я знал. Но, несмотря на то, что это было совершенно очевидно, я все-таки мог ошибаться, потому что...потому что - именно потому. Серые камни были обжигающе горячи, и я чувствовал их жар даже сквозь одежду, и, наверное, нужно было что-то делать.
Я перекатился со спины на живот, и, отгоняя от себя облака мельчайшей серебристой пыли - пыли Разрушения - встал на колени.
- Это было так медленно, мой друг, - сказал он, не оборачиваясь и продолжая смотреть вниз. - Эти корабли Фейерона просто невыносимы. Надеюсь, вам не придется этого узнать. - Я не видел его лица, но почувствовал, как он улыбнулся. - Зато я увидел звезды. И там хотя бы не было так жарко. Наверное, это действительно было очень долго. Они все спали, и они были словно мертвые, а те, кто не спал, действительно умерли.
Все правильно, подумал я, так и должно было быть. Дежурная часть экипажа редко доживала до конца полета - такова была часть платы Фейрона за регулярные и необычайно настойчивые попытки дальней экспансии. Но это было еще задолго до появления и Ворот, и Мира.
Значит, это Прошлое, подумал я, это действительно Прошлое, и в и без того непростую взаимосвязь причин и следствий добавилось еще одно значительно усложняющее все обстоятельство. С одной стороны, это было удивительно и странно, а с другой - я уже устал удивляться чему бы то ни было.
- Идите сюда, друг мой, - сказал он, по-прежнему смотря вниз. - Я думаю, что это вас заинтересует.
Возможно, подумал я, поднимаясь с колен, очень возможно, но, с другой стороны - зачем? Внезапно я почувствовал себя очень старым. Я был старше всего этого Прошлого - по определению - и я был чужим, совсем чужим здесь и сейчас - тоже по определению, и мне это не нравилось.
Алые пятна, становясь бурыми и незаметными, высыхали прямо на глазах, и я старался не наступать на них.
- Надеюсь, вы не боитесь высоты, друг мой? - спросил он. Каким-то образом он чувствовал, что я уже рядом.
--
Это было бы достаточно забавно, - сказал я и заглянул вниз.
Он был прав - то, что я увидел внизу, было непонятным и странным,
и это создавало легкое ощущение нереальности происходящего, что, впрочем, учитывая все то, что произошло - или не произошло? - перед этим, вполне могло оказаться правдой.
Она спала, и я уже видел это когда-то, и я знал, что должен буду увидеть это снова, и я знал, что я еще увижу себя в ее огромных фасетчатых глазах, и это - будет, но это будет потом, а сейчас она там, там, внизу, и, как оказалось, она целиком принадлежит этому Прошлому, в котором, по большому счету, не должно быть места для меня.
- Прекрасная Дама Сетеры, - сказал я. - Я никогда не верил, что она существует.
- Не лукавьте сами перед собой, мой друг, - сказал он. - Вы з н а л и о ней. Но это не столь важно сейчас...то есть совсем неважно. Важно другое. Она не существует. Она с у щ е с т в о в а л а.
Да, я знал о ней, подумал я. Конечно, я знал о ней, потому что тогда, когда все только начиналось, и рядом стоял До, и его бледное лицо казалось застывшей навсегда скорбной маской, и на окутанной легкой дымкой капсуле переливалась ярким живым светом эмблема Эссейра, и блеск ее слепил и резал глаза, но я смотрел и смотрел в бездонные лица идущих вниз Вечных и видел в них все.
Но я никому не говорил об этом.
- Это звучит несколько двусмысленно, - сказал я. - Если она с у щ е с т в о в а л а, то существуем ли мы?
- Возможно, - сказал он. - Известная мне Реальность такова, что это только возможно, и не более, чем возможно. Это все, что я могу сказать вам, друг мой.
А она была там, внизу, на своем холодном сверкающем синтизумрудном ложе, и возле нее толпились люди...да, наверное, когда-то на Сетере были люди...и ее невероятные фасетчатые глаза были закрыты, и я знал, что когда-нибудь и я буду там, возле нее, и тяжелый хрусталь ее век неуловимо дрогнет и поплывет вверх, и она, объективно существовавшая когда-то - вопреки всему и вопреки всем - увидит объективно несуществующего для нее меня.
- Она действительно прекрасна, - сказал он после небольшой - а, может быть, и нет?.. - паузы, и мне показалось, что голос его слегка дрогнул. - Но, к сожалению, даже красота не всегда абсолютна. Для кого-то она просто уродлива, и, хотя лично для меня это не всегда приятно, с этим ничего нельзя сделать.
- Но вы хотя бы пытались, - сказал я, и эта логически нечеткая конструкция моего собственного полувопроса-полуутверждения напомнила мне о Леди.
- Безусловно, друг мой, - мягко сказал он. Он по-прежнему смотрел вниз, и мне показалось, что там, внизу, что-то немного изменилось. - Но я не уверен в том, что все то, что я делал для этого, было правильным. - Он немного помедлил, и я догадался, что он хочет сказать, и он, без сомнения, увидел это на моем лице, но он все-таки сказал это. - Сын мой.
Я не стал говорить ему ничего, во-первых, потому, что это уже не имело никакого смысла, а во-вторых...во-вторых, потому что я думал о Леди, и я видел ее, да, видел, и она, казалось, снова стоит передо мной, и никакого понимания не было и не могло быть, и когда-то - когда?.. - это юное и одновременно бесконечно старое лицо дышало кожей, и вокруг опять и были, и не были никогда мой лес и мои горы.
И все повторялось, и Великая Пустота пока еще оставалась Великой Пустотой, и Прошлое неразличимо переплелось с Будущим и Настоящим, и, возможно, это и был тот единственно верный, естественный порядок вещей, и Леди, Наследная Леди Синны, о чем-то опять говорила и говорила со мной, и рядом с ней был кто-то еще, и я опять, опять не видел его лица.
Потому что на этот раз я уже знал, кто это.
Я знал это, но это знание так и не дало мне ничего...ничего из того, что я хотел бы иметь. Я догадывался, что это не случайно, и что, скорее всего, так и бывает обычно, и бывает почти что всегда - то, что кажется невероятно желанным откуда-то очень, очень издалека, при ближайшем рассмотрении достаточно легко может практически потерять какой-либо смысл.
Вокруг вдруг стало темно и холодно, и только что ярко, очень ярко светившего солнца не стало - совсем, совсем - и люди там, внизу, встревоженно засуетились и забегали, и только она не слышала ничего под своим прозрачным защитным куполом - потому что она была выше всего этого и вне всего этого, и потому что так было устроено все.
Это был корабль Фейерона, и он был совершенно реален и неописуемо огромен, и он совершенно заслонил собой небо, и тусклый безразличный блеск его отражающей брони, казалось, был повсюду, и вокруг его бесчисленных ячеистых экранных панелей, непрерывно отбирающих энергию из всего, что окружало их извне, один за одним возникали и исчезали холодные снежные вихри.
- Это становится совершенно невыносимым, друг мой, - сказал он. Волосы и брови его были в снегу, и теперь он походил на какого-то взъерошенного мохнатого белого зверька. - Вы не находите?
- При известных обстоятельствах я готов согласиться с вами, - сказал я. Что-то вокруг все-таки было не так, и я чувствовал это. - Но эти обстоятельства зависят от вас.
- Я не вполне согласен с вашей точкой зрения, друг мой, - сказал он, осторожно переступая с ноги на ногу. - Но я уважаю ее - насколько это возможно.
- Я понимаю, - сказал я. - Вы, как всегда, исчерпывающе точны.
Он не ответил мне ничего. По-моему, он был слегка растерян, но, взглянув немного вверх, туда, где неожиданно беззвучно парила бронированная громада корабля, это было можно легко понять и объяснить.
Странно, подумал я, снег еще не тает, а ведь эти плиты буквально только что были раскалены так, что чуть ли не дымились.
- Вам не холодно? - спросил я.
Он посмотрел на свои босые ноги.
- Вы знаете, друг мой... - почему-то замялся он. - Нет. Пока нет.
Снег все падал и падал, и снега становилось все больше, и сейчас в снегу уже было все его лицо, и он весь был в этом снегу - словно огромная снежная гусеница, и серые камни под снегом были уже совсем не видны.
Внизу уже не осталось никого, и защитный купол уже почти весь занесло снегом. Я видел, как с верхушки купола бледными синеватыми змейками сбегают вниз по свободному от снега пространству слабые редкие искры, но снега становилось все больше и больше, и скоро он должен был закрыть собой все.
- Ходите вы среди зрячих, но глаза ваши закрыты, - сказал он - и улыбнулся. - И не видите вы истинный свет. Но кто хочет видеть - видит.
- Все так просто, - сказал я.
- Да, друг мой. Бытие в конечном итоге стремится к простоте, потому что именно в простоте и заключено совершенство. Вы поймете это, я знаю.
- Не все истинное просто, - возразил я.
- В таком случае, я обоснованно могу сомневаться в его истинности, - убежденно сказал он, и я видел, что для него это - правда, и я в который раз позавидовал ему.
- Итак, все простое - истинно? - сказал я.
- Именно, друг мой. Например, вера многократно проще разума и, следовательно, в той же мере более истинна, и я знаю, что рано или поздно разум уступит место вере, хотя, конечно, на известном этапе он, безусловно, необходим. Например, как средство для постижения веры.
- И вы представляете веру без разума? - спросил я.
- Конечно. Вера как категория предельно самодостаточна и включает в себя все, что необходимо для ее существования. Вы согласны со мной?
- В какой-то степени, - сказал я. - Возможно, я пока еще слишком разумен для настоящей веры. Иногда я совершенно неуместно одержим сомнениями, а это, как мне кажется - один из косвенных признаков мышления.
- Вы знаете, иногда, когда становится особенно больно, и когда гвозди совсем уже плохи...ну, вы понимаете...я тоже начинаю сомневаться, - сказал он, и его запорошенное снегом лицо, казалось, потемнело. - Но это всегда проходит.
- Наверное, иногда вы бываете очень счастливы, - предположил я.
На какое-то время он задумался, а снег все падал и падал повсюду, и там, внизу, уже не было никого и ничего, а был один только снег и ничего, кроме снега.
- Думаю, да, мой друг, - наконец, сказал он. - Если мы говорим об одном и том же. Но я надеюсь на это.
- Я тоже, - сказал я. Одно я знал точно - иногда слова не стоят ничего.
Я вспомнил холодный хрусталь ее век, который закрывал ее невозможные, притягивающие к себе глаза. А еще я вспомнил, что, наверное - наверное?.. - все это еще впереди, и что это ее, Прекрасную Даму Сетеры, я видел тогда, когда еще только начинался Мир - мой Мир, и лица Вечных были далеки и одинаково бездонны, но тогда я вовсе не думал, что когда-нибудь это будет возможно, и что и она, и я будем рядом, совсем рядом, разделенные всего лишь неосязаемой и словно бы несуществующей разницей времен, и в том, что я видел именно это, должен был быть, и, наверное, был какой-то вполне конкретный, но недоступный мне смысл.
Стало еще темнее, и я уже с трудом различал его лицо, и снег все падал и падал, и, все-таки, что-то по-прежнему было не так, а потом там, наверху, что-то произошло, и беспощадно яркий луч света упал вниз четким правильным кругом, и мы были внутри этого круга, и тот, кто стоял рядом со мной, что-то сказал мне, но я не понял, я не смог понять его, и в руках у него каким-то образом оказался Знак, но не тот истертый тысячелетиями Знак, который под тоскливые крики чаек когда-то вынесло к моим ногам мое теплое и ласковое море, и этот Знак сиял невообразимо гладкой поверхностью сверкающего металла, на который был так похож сверхлегкий и сверхпрочный металл кораблей Фейерона, и в этой сияющей поверхности отражался и я, и тот, который стоял рядом со мной, и его отражение не было постоянным и неизменным, и это тоже что-то значило, и я вдруг понял, что именно до сих пор было не так, потому что снег, который падал мне на лицо и на руки не должен был быть таким теплым, и, наверное, это все-таки был не настоящий снег, и я не знал, как объяснить это хотя бы самому себе, потому что это было не мое Прошлое, и я, по-большому счету, был чужим, совсем чужим здесь, и как раз в этом-то не было ничего необычного.
Он стоял рядом со мной, и руках его был Знак, и этот Знак менял и его, и его лицо.
И я смотрел и смотрел на это меняющееся лицо, на которое все падал и падал этот странный теплый снег, и, казалось, это не кончится никогда, и когда, наконец, его лицо окончательно застыло и стало другим, совсем другим, я опустился на колени и склонил перед ним голову.
И я понял, что сейчас, и только сейчас я действительно счастлив.
А потом я сказал то, что я должен был сказать, и то, что, пожалуй, я очень, очень хотел сказать:
- Приказывай, мой Император.