Перепечатываю здесь отрывок из незаконченного романа, под названием "Первый большевик", об Оливере Кромвеле и Английской Революции, из сборника "Рассказы о героях".
...Тридцатого января, 1649 года, в Лондоне стояла холодная погода.
Лужицы на улицах похрустывали утренним ледком и смог от множества каминов, разожжённых с утра, делал улицы и прохожих на них, похожими на мрачные декорации с привидениями.
Часов после десяти взошло солнце, осветившее жалкие лачуги бедняков на южном берегу Темзы и стены дворцов в Вестминстере.
Толпы любопытных, несмотря на середину рабочей недели, потянулись в сторону Уайт-холла.
Выстроенный за одну ночь помост для казни Короля, назначенной на два часа, красовался посередине большого пространства, постепенно заполняемого людьми.
Ряды копейщиков, с длинными страшными пиками отделяла помост от толпы.
На площади стоял гул тысяч голосов, бегали и толклись под ногами крикливые дети а их отцы и матери, в ожидании великого события, стояли переминаясь с ноги на ногу...
Нехотя встал с постели и камердинер помог ему одеться. Умывшись и попив кофе, он подошёл к камину погрел зябнущие руки, сел в кресло и стал читать Библию, Евангелие от Матфея, главы в которых описывалась смерть Христа.
Отвлёкшись от чтения, Чарльз, долго и неподвижно смотрел на потрескивающий огонь, на язычки пламени, серо-оранжевые в свете наступившего дня.
Поёжившись от озноба, он приказал принести ему вторую теплую рубашку, не спеша одел её и наглухо застегнув камзол, вновь сел.
Охранник, приставленный к нему Полковником Томлинсоном, казалось совсем не мешал ему о чём - то сосредоточенно думать.
Точнее, Король не замечал его, погружённый в трагические переживания всего происходящего, возможно последнего дня жизни. Он ещё надеялся на помилование.
До последнего дня он верил, что Смутьяны не посмеют его казнить, что помощь и освобождение вот-вот наступят.
Ещё три дня назад, когда ему зачитали страшный приговор, Король ждал и надеялся, что верные ему люди спасут от смерти...
И только сегодня ночью, осознал, что жить ему осталось всего несколько часов.
Вместо страха, вдруг появилось равнодушие и беседуя с кардиналом Юксоном, своим духовником, он много говорил о судьбе невинно осуждённого Иисуса Христа, вспоминал тяготы походной жизни, предательство и эгоизм придворной челяди, передавал через кардинала советы и наставления семье, которая была в изгнании, в Голландии.
- Я сожалею, - говорил он Юксону - что буду умирать не видя родных, знакомых лиц. Задумавшись после длинной паузы, продолжил:
- Но все мы умрём, поменяв нашу земную жизнь, полную суеты и страданий на жизнь загробную, где нет ни политики, ни войн, ни предательств...
Юксон слушал и молча кивал головой, а его кардинальские одежды поблескивали серебром и золотом, когда огонь в камине вспыхивал ярче. Это почему-то беспокоило Короля и он невольно отводил глаза от румяного лица своего священника.
Помолчав какое-то время, Чарльз произнёс: "Я хочу побыть один" - и кардинал, тихо ступая удалился...
"Когда это началось? - спрашивал себя Король, уже в который раз.
- Почему это произошло со мной и в моей стране, Англии?".
Он вспомнил далёкую юность, своего наставника и друга, герцога Букингемского, который учил его фехтовать, стрелять из лука и мушкета, возил на большие охоты, далеко от Лондона, советовал, как выбирать стильную одежду и обувь, грациозно и с достоинством кланяться и принимать поклоны.
Его отец Джеймс, был равнодушен к этому и часто груб, а бедная матушка тиха и молчалива. Только герцог был добр, общителен, вежлив" красив, смел...
И вдруг все кончилось!
Герцога Букингемского убил какой-то полусумасшедший фанатик и так легко, весело начавшаяся юность, внезапно оборвалась.
С той поры он не любил посторонних людей, доверял только своим близким, народ презирал и считал его тёмным стадом животных далёких от искусства, заботящихся только о деньгах и благе собственного живота.
Парламент же всегда не любил, потому что тот мешал ему умно управлять страной, которая дана была ему в наследство от Бога...
Король долго не мог понять, как это сборище полу крестьян, полу солдат, полу торговцев может вмешиваться в королевские государственные дела, которые он не отделял от личных дел.
Когда они - Парламент - стали мешать в его начинаниях, Король их просто распустил по домам, считая Парламент неким предрассудком доставшимся ему в качестве неудачного наследства.
И это, была неприятная сторона жизни...
Но была и приятная: женитьба на красивой молодой женщине, потом дети, охота, искусство...
Красивые картины, много картин.
Художники, неловкие, но услужливые.
Наряды, на которые с восхищением смотрели женщины, и с завистью мужчины...
"Но когда-же неприятного в его жизни, стало больше чем приятного?" - спрашивал Король сам себя.
Он вспомнил стычки с Парламентом, собранным им из милости, после десятилетней паузы. А ведь мог бы и не собирать! Потом этот полусумасшедший Джон Пим, посмевший его, Короля, обвинить в расточительстве...
...То ли от возраста, то ли от возрастающей неприятной стороны жизни, Чарльз стал раздражителен и заболевал нервными расстройствами, которые тщательно скрывал от придворных и даже от близких.
"Дурная наследственность" - рассуждал он, вспоминая развратного и необузданного отца, который впадал в ярость от малейшего сопротивления его воле...
Потом Смутьяны из Парламента, подняли народ на войну и он несколько лет, вместо дворцов Лондона, жил в военных лагерях, в заштатном Оксфорде, а потом и просто в жалких лачугах, где скрывался от этих негодяев, временно одержавших над ним победу.
Чарльз презирал и Ферфакса и Эссекса, но особенно ненавидел этого выскочку из Кембриджа, Оливера Кромвеля, сектанта и врага не только королевской власти, но и католической церкви.
Когда же он, Король, увидел это носатое грубое лицо, коренастую фигуру, вызывающий взгляд, то понял, что перед ним враг и антипод.
Король тогда обозвал его Анабаптистом, и оказался прав.
Во время последней войны, Чарльз надеялся разбить армию Парламента и переманить на свою сторону их полководцев, а Кромвеля повесить.
И это ему почти удалось, но Кромвель разгадал планы, изгнал лорда Манчестера, разбил королевские войска при Нейсбай, и выследив, воспользовавшись предательством знати, захватил самого Короля и осудил на смерть, конечно не сам, но с помощью запуганных им судей...
Часы пробили двенадцать и во дворце Сент-Джеймс, в котором помещался пленный король, началась какая-то суета.
В спальню заглянул полковник Томлинсон, небрежно поклонился Королю, что-то прошептал на ухо часовому и ушел, стуча каблуками и звеня шпорами.
"Хам! - подумал Чарльз и оторвавшись от горестных воспоминаний, удалился в маленькую часовню в углу, за ширмой.
Встал на колени и глядя снизу вверх на фигуру Христа, на деревянном распятии напротив, стал молиться: "Господи! Прости мне мои прегрешения, мою усталость и моё равнодушие в прежние годы, когда я не находил времени среди занятий искусствами уединиться, и молиться тебе, Боже, прося благодати и благословения!..
Спаси и сохрани мою семью, жену и детей от происков врагов наших. Прости и моим врагам их грубость и неразвитость. Воистину, не ведают, что творят!.."
За ширмы вошёл кардинал Юксон и стал поодаль стараясь не мешать молитве Короля.
Вскоре однако раздалось лязганье шпор и полковник Томлинсон почти гаркнул, приказывая: - Через полчаса надо отправляться!
Король поднялся с колен и Юксон, стараясь отвлечь Короля, предложил:
- Может быть, вам государь надо подкрепиться?.. Дух силён, а плоть немощна - пробормотал он привычно, но Король согласился.
Подойдя к столу с закусками выпил немного вина и съел кусочек белого хлеба...
В коридоре затопал сапогами конвой...
Король в последний раз оглядел спальню, яркие огоньки углей в камине, блеск солнечного света отразившегося в оконном стекле...
"Пора - подумал он. - Да воздаст господь Смутьянам сполна! А мне даст силы перенести казнь, как перенёс её Он!"
Чарльз широко перекрестился и в сопровождении Юксона и своего старого слуги Нерберта, под аккомпанемент топанья сапог полуроты конвоя, твердо зашагал к выходу...
Ровно в два часа по полудни, Король Чарльз взошёл на эшафот в сопровождении кардинала Юксона, двух полковников распоряжающихся казнью и чуть отставших палачей в полумасках и кажется даже в париках.
Кардинал морщил лицо сдерживая рыдания и, не глядя на побледневшее лицо Короля, шевелил губами шепча молитвы.
Король невольно вздрогнул, когда толпа увидевшая его, тысячей голосов охнула и раздались крики: "Ведут! Ведут!".
Заплакали, запричитали сердобольные женщины. Кому-то в задних рядах сделалось плохо. Мужчины стояли молча, хмурые и мрачные. Наступила тишина и даже дети притихли. Один из полковников выступил вперёд и торопясь, невнятно прочёл приговор. "За измену... народа и Англии... казнить... через отсечение...
Народ вновь охнул: - О- о-о-х-х-х!
Кардинал подошёл и дал поцеловать Королю большой литой золотой, крест...
Палач и его помощник стояли рядом, широко расставив ноги и заложив сильные мускулистые руки за спину.
Когда полковник окончил читать приговор, помощник передал палачу чёрную повязку и тот подойдя к Королю сзади, ловко и быстро завязал ему глаза. Люди в толпе замерли. Палач, словно актёр на сцене, казалось упивался своей бесстрашной силой.
Взяв Короля под руку он подвёл его к плахе, помог встать на колени и поправил поудобнее голову...
Солнце пробившись сквозь белое облако, ярко озарило сцену казни и вновь скрылось... Палач молодецки повёл плечами, подбросил чуть вверх топор, примериваясь. Помощник палача подошёл к Королю со спины и чуть надавил двумя руками вперёд...
- Боже!!! Прости ме..." - успел шёпотом Король!
Палач, чуть привстав на носках, взметнул блеснувший под солнцем топор и с хаканьем опустил на шею...
Голова, полностью отрубленная, со стуком упала в корзину под плахой и через мгновение из шеи фонтаном хлынула кровь...
- А-а-х-х! - взвыла толпа и закричали в истерике женщины, кто-то упал в обморок, кого-то держали под руки.
Мужчины отворачивались стараясь не смотреть друг другу в глаза.
Палач бросив топор на помост, вынул из-за пояса красную тряпку, схватив за длинные волосы голову Короля, с открытыми ещё глазами, вытер капли крови с лица и волос и показывая её толпе, поводя рукой со страшной ношей то влево, то вправо, произнёс традиционную фразу хриплым и громким голосом: - Смотрите!!! Вот голова его!!!
Глухой вой страха и отчаяния пронёсся над площадью и солдаты, подгоняемые короткими злыми командами полковников, принялись вытеснять народ с площади...
...В этот день, уже под вечер в пабах Лондона было многолюдно и шумно.
Все обсуждали казнь Короля.
В пабе "Львиная голова", что на Холбоне, неподалёку от Друри Лейн, было тесно. Сидевшие в тёмном углу солдаты, приехавшие со своим ротным за провиантом для Армии Парламента, разместившейся временно в Сафрон Уолдене, милях в шестидесяти от столицы, разговаривали громко с вызовом поглядывая на компанию робких мастеровых, примостившихся в противоположном углу.
Горбоносый, тощий и высокий Билл, с большим шрамом через всю щеку громко говорил: - Я помню битву при Нейсбай. Рубка была настоящая и в начале нас потеснили.
- Джек, Гарри Трумен и Вилли были убиты или ранены, а потом затоптаны конями принца Руперта!
- Казалось, что пришла наша погибель...
Двери паба растворились и, сопровождаемые клубами холодного воздуха, в помещение вошли два констебля.
Потирая озябшие руки они осмотрелись, заметили группу солдат и насторожились.
Их возбуждённый вид, кажется напугал служителей порядка и потому, потоптавшись у порога, констебли снова вышли на улицу, проклиная про себя и службу и неспокойные времена, когда закон потерял силу, а на место закона пришла сила оружия...
Подбодренный "отступлением" сил правопорядка, Билли хлебнул ещё несколько больших глотков из кружки.
- Эх! Какие это были ребята! Дрались с приспешниками Короля, как звери.
- И тут, всем нашим показалось, что мы проиграли битву!..
Разгорячившись он стукнул кулаком по залитому элем столу.
- Но наш Старик, наш Генерал как всегда знал, что делать!
- Повернул всю конницу и ударил во фланг ихней пехоты.
Тощий победоносно оглядел товарищей, которые слышали эту историю много раз, а некоторые сами были участниками той битвы, и потому слушали невнимательно, разглядывали двух проституток у стойки, обмениваясь непристойными замечаниями. Робкие мастеровые тихонько оделись и незаметно ушли опасаясь скандала.
- И все - таки, благодаря Богу и нашему Оливеру, мы повернули Фортуну к себе передом и тут ей уже было не отвертеться - продолжил Тощий и захохотал и все солдаты, оценив шутку Билли, подхватили веселье, загоготали: - Ах Билли! Ах развратник! Да накажет тебя Бог!
- Если бы наш Старик тебя слышал, он бы наказал тебя. Все знают, что Генерал Кромвель Пуританин. Он бы приказал тебя оштрафовать!
Все ещё громче расхохотались.
- Он, Старик своих не выдаёт! - отбивался довольный Билл.
- Мы за это его и любим. Он за простых солдат горой стоит!
Так! Это так! - понеслось со всех сторон...
- Сегодня, Королю отрубили голову и это справедливо.
Тощий схватился за саблю и лицо его перекосила судорога.
- Пусть кто-нибудь мне возразит!
Он выхватил из ножен саблю а потом вновь вложил ее со стуком.
- Я верю в Господа Бога и знаю, что без его поддержки Парламент не победил бы Короля.
- Тут воля Божия - как говорит наш Старик.
- Король покусился на нашу свободу, захотел сделать нас своими рабами и убил многих наших товарищей. И мы вправе защищаясь убить его!
Сидящие за столом вскочили.
- Виват Кромвель! Виват Республика! - кричали они все вместе и в разнобой.
- Да славиться наш Господь! И да провалиться в преисподнюю Папизм и свора его прислужников. Теперь мы Свободны!!!
...Солдаты вывалились из паба около полуночи и поддерживая друг друга, горланя песни двинулись в сторону своего лондонского пристанища...
24.09.2004г. Лондон. Владимир Кабаков
Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal