Гоголева "Шинель" - это кладбище смыслов,
на котором никто не решился спраздновать "воскресение мертвых".
Слишком трогателен и запределен Акакий Акакиевич,
чтобы увидеть в нем "царственный" лик.
Ни ранний Розанов, идеалист и проныра,
ни хитроумный Набоков, разыгравший читателя "таинственным мстителем",
разгневанным духом, срывающим шинели с ночных прохожих,
не увидели в Башмачкине ничего, кроме "моралистики-мистики-игры".
Несколько зим назад, посмотрев матерьялы Норштейна
и удивясь убожливости замысла -
а представал Акакий Акакиевич все тем же "зародышем",
коий как только родился насильственно в мир,
так и помер, став не то душиком, не то укорливым,
плаксивым личиком, напоминающим людям
о той немудреной истине, что "жить на свете плёхо и одиноко" -
подумал я, что не худо бы, вникнув духом в "Шинель",
перечесть ее еще раз после детства.
И меня унесло. В результате родился текст
"Сны Акакия Акакиевича", где из обмолвок,
намеков, редких ремарок автора
на меня поплыли те самые "сны", и я их увидел:
"Так вполне могло быть".
Наверное, начать стоит именно с них
и уже потом подойти к главному озарению:
я вдруг увидел в образе Акакия Акакиевича
точный список самого Николая Второго.
И, если предсуществование душ, да и самого Оригена,
явственно об этом учившего,
предали отлучению на Пятом Вселенском Соборе,
то предузнание облика, характера и судьбы
имеющих родиться в будущем
исторических и прочих деятелей
писателями, художниками и поэтами
вроде бы, никто
и никогда анафеме не предавал...